Колледж Бидз, Кембридж

Июнь 2007 года

Единственная ветка лилий, оставшаяся после свадьбы, стояла в комнате Кита, на низком столе из ясеня.

Благодаря мастерству архитектора тюдоровских времен примерно половина комнаты нависала над рекой Кем. Окна с трех сторон впускали внутрь яркое летнее солнце, внизу катила свои зеленые воды река. В открытое окно вливался запах почти неподвижной воды, который смешивался с мимолетными ароматами цветов, принесенных друзьями по случаю возвращению Кита домой из больницы и расставленных по всей комнате.

Поскольку они были его друзьями, им хватило такта не присутствовать при том, как он вернулся, с помощью Стеллы выбрался из машины «скорой помощи», опираясь на две палки, и поднялся вместе с ней по лестнице в большое, светлое пространство, которое называл своим домом.

Кит стоял, слегка покачиваясь, около стола с цветами, но смотрел на реку, текущую внизу; движение серо-зеленой воды было еле заметно, а мерцающий над ней воздух и диковинная игра света на стекле создавали впечатление, будто та часть комнаты, что выступала над рекой, становилась больше и парила, «подвешенная между небом и водой», как и задумали архитекторы времен Тюдоров.

Кит повернулся вокруг своей оси, глядя на небо, тонкие полоски облаков и опаленную солнцем траву Мидсаммер-Коммон; река, заполненная туристами в плоскодонных яликах и студентами, празднующими сдачу экзаменов; идеальная лужайка Ланкастерского двора с ее оградой и бронзовой статуей Эдуарда III, Плантагенета, чей сын основал колледж Бидз в порыве сыновней благодарности по случаю победы отца над французами в Креси, в 1346 году.

Стелла наблюдала за тем, как Кит вернулся в комнату и в свою жизнь и вспоминал о том, кем он был и кем стал. Его палки замерли и остановились.

Он встретился с ней глазами, каре-зелеными, беспокойными, наполненными новыми чувствами, которых она не понимала.

— Я помню лилии, — сказал он.

— Кит…

Она не могла сдвинуться с места, и по спине у нее пробежал холодок. С того самого момента, как она встретилась с ним в больничной палате, он держался холодно, казался далеким и совсем не таким, каким она его знала.

Сейчас она видела, как он собирается с силами, чтобы сказать что-то заготовленное заранее, то, чего она слышать не хочет.

Его лицо походило на маску клоуна — одна сторона неподвижная, сплошной зеленый синяк, другая — живая и очень бледная. Он заставил себя улыбнуться этой половиной.

— Ты должна от меня уйти. Сейчас, пока у тебя есть только хорошие воспоминания.

Его чудесный, глубокий голос прервался и словно пролился через край, он услышал это и поморщился. Он смотрел ей в глаза и не отводил взгляда.

— Не нужно… — Стелла заплакала, хотя обещала себе не делать этого. — Я от тебя не уйду. Ты не можешь меня заставить.

— Я могу тебя попросить. Ради нас обоих.

— Зачем ты так? Ты женился на мне меньше месяца назад. Я вышла за тебя замуж. Сейчас не время сдаваться.

Он нахмурился и покачал головой. Его руки, державшие палки, дрожали. Ей хотелось подойти к нему, подхватить его, найти ему стул, привезти электрическое кресло-каталку, подготовить для него, чтобы он мог сидеть на нем и спать, и почувствовать себя дома, и больше ни о чем не беспокоиться. Она не могла сделать ничего этого до тех пор, пока они не договорятся о будущем, в которое оба смогут поверить.

Тело не слушалось его так, как ему того хотелось. Он приподнял здоровое плечо.

— Я не хочу быть с тобой таким, какой я сейчас. От меня мало что осталось.

— Господи, Кит…

Стелла вытерла лицо тыльной стороной ладони и попыталась отыскать в кармане шортов бумажный платок.

Бесспорно, он изменился и больше не был таким, как прежде. Однако дела обстояли не так плохо, как говорили врачи после первого обследования. То, что он вообще мог ходить, являлось чудом современной медицины и доказательством терапевтической ценности внутривенных инъекций дексаметазона, дозами, достаточными, чтобы утопить слона. Так ей сказал врач-консультант в йоркширской больнице и в более сдержанных выражениях невропатологи в Адденбруксе в Кембридже, которые сделали ядерно-магнитный резонанс и компьютерную томографию и пришли к выводу, что либо им прислали не те пленки, либо боги пещер оказались исключительно благосклонны к доктору Кристиану О'Коннору, позволив ему так быстро и практически без потерь выйти из комы.

Однако они были не в состоянии совершить еще одно чудо и вернуть ей его таким, каким он был прежде. Они отправили его домой лишь наполовину здоровым, мужчину, который мог неожиданно заснуть, улыбался половиной лица, не мог полностью управлять своей левой ногой и только частично владел левой рукой. Они отпустили его с палками, инвалидным креслом и списком упражнений, составленным физиотерапевтом, таким длинным, что он занял бы все его свободное время и, возможно, ускорил бы излечение. Они считали, что со временем он сможет отказаться от одной из палок.

Они не могли сказать, будет ли он нормально ходить или бегать и вернется ли на его лицо прежняя настоящая улыбка, которую сейчас заменила жесткая неподвижность, сковавшая всю левую половину его тела.

Кроме того, они не знали, вспомнит ли он о храме земли, каменном черепе, прячущемся в скорлупе из белой извести, о том, как он пробирался вдоль уступа, освещая себе путь двумя фонариками, а потом упал с него, о том, что все эти события заставили детектива-инспектора Флеминга снова открыть дело о покушении на убийство. В тот момент он едва помнил подробности собственной свадьбы.

«Я помню лилии».

По-настоящему живыми оставались только его глаза. Стелла никогда не могла до конца разобраться в их выражении, но в них всегда присутствовало ясное, отточенное чувство юмора, которое и привлекло ее в его жизнь. Теперь же они были от нее закрыты; она посмотрела на него и не смогла понять, о чем он думает и что чувствует.

— Ты знаешь, что я прав, — тихо проговорил он.

— Нет.

В отчаянии она потянулась к рюкзаку, который положила под стол. У нее были совсем другие планы.

Одной рукой она развязала его, достала и положила на стол осыпающийся белый камень, который был целью жизни Кита, хоть и невзрачный, даже отталкивающий с виду, сбрасывавший хлопья белой перхоти на голый деревянный пол.

Она ничего не почувствовала, никакого послания; голубая молния, обжигавшая ее сознание, не вспыхнула, и она не уловила вновь рожденную и одновременно древнюю незащищенность, тронувшую ее так сильно около Гейпинг-Гилл. Камень оставался в рюкзаке три недели, невидимый и неслышимый. Она не могла заставить себя взглянуть на него. На самом деле ничего не изменилось, она по-прежнему не хотела на него смотреть.

— Я его не выбросила, — сказала она.

— Очевидно.

Его лицо превратилось в неподвижную маску и на мгновение стало симметричным.

— Пожалуй, мне лучше сесть.

Кит покачнулся, опираясь на палки, выругался и, с трудом передвигая ноги, побрел к инвалидному креслу.

Стелла хотела, чтобы он с радостью принимал ее помощь. Он мирился с ней, но не скрывал своего неудовольствия, хотя и позволил ей довести себя до кресла и устроить там так, как ее научили в больнице. Кит не спорил, когда она положила каменный череп ему на колени, а потом долго смотрел на артефакт в холодном молчании.

Когда она уже решила, что напряжение прикончит их обоих, он поднял голову и в сопровождении стонов и скрипа новых колес подъехал на кресле к окну, где мог смотреть на воду.

Стол из ясеня остался между ними; их свадебный подарок друг другу, купленный в другом веке и другими людьми. Она присела на его край.

— Если ты его так сильно ненавидишь, мы можем выбросить его в реку прямо сейчас.

— А это гарантирует нашу безопасность?

— Дело только в этом? В нашей безопасности? Мне кажется, все гораздо сложнее.

Он резко развернул свое кресло.

— Кто-то пытался убить меня из-за него, Стелла. Куда еще сложнее?

— Так выброси его.

Они уже и раньше ссорились по этому поводу. Переход от ледяного холода к внезапному резкому раздражению был новым в нем, неожиданным и пугающим.

Стелла обнаружила, что сжимает руки, и заставила себя опустить их.

— Тони Буклесс сказал мне, чтобы я это сделала, — проговорила она. — Я пыталась, но не смогла.

— Но ты заставила его поверить, что сделала это. И меня тоже.

— Получается, что кроме всего остального я еще и врунья. — Она повернулась к нему, не скрывая своей обиды. — Я думала, ты будешь рад. Решила сделать тебе сюрприз, когда ты вернешься домой. Ты собираешься бросить меня из-за этого? В этом все дело?

Она не могла усидеть на месте, повернулась к нему и принялась расхаживать вдоль окна, наблюдая за студентами, игравшими в мяч на Коммон, мечтая вернуться назад и сделать все иначе. Она трижды прошла двенадцать шагов, прежде чем он заговорил, и его голос прозвучал так тихо, что его почти заглушал шум, доносившийся снаружи.

— Ты плохо умеешь врать. Тони не поверил, что ты его выбросила. Он считает, что ты влюблена в камень. Очевидно, он способен делать такое с людьми. И поэтому они умирают.

Звук его голоса, а не произнесенные слова заставил ее замереть на месте; он прозвучал тихо и хрипло, она никогда такого не слышала. Стелла повернулась. Его глаза покраснели, но он заставил себя посмотреть на нее.

— Ты плачешь?

— Пытаюсь не плакать.

— О господи, Кит…

Ей пришлось приподнять его из кресла, чтобы как следует обнять, В этом долгом, безмолвном мгновении было больше близости, чем за три недели, прошедшие после несчастного случая. Недостаточно, но уже кое-что.

Сквозь больничный дух пробивался его такой знакомый, привычный запах, который она любила. Она расстегнула его рубашку, прижалась носом к мягкой коже у него на груди и заговорила, обращаясь к его плоти, костям и сердцу:

— Когда Тони тебе сказал?

— Вчера вечером. Он вернулся, когда ты ушла домой. Он погладил ее по волосам, она сделала новую стрижку перед его возвращением домой, короче, чем раньше; меньше пальца на макушке. Он взъерошил их и поцеловал ее, и она почувствовала лишь половину его рта, которая действовала как нужно.

— Я обещал ему убедить тебя уничтожить камень, — сказал Кит.

— Кит, я…

— Я знаю, это было глупо, нужно было сначала поговорить с тобой. Но я не хочу, чтобы ты умерла, Стелла. Я слишком многого лишился, гоняясь за собственной мечтой. Я не хочу потерять еще и тебя. Мне этого не вынести.

Она подняла голову от его груди.

— Почему ты должен меня потерять?

— Потому что Седрик Оуэн написал свои строки не только из любви к поэзии, это наставление и предупреждение.

Он закрыл глаза и по памяти процитировал:

— «Найди меня и живи, потому что я твоя надежда в конце времен. Прижми меня к себе, как ты прижал бы свое дитя. Слушай меня, как стал бы слушать свою любовь. Верь мне, как своему богу — кем бы он ни был».

Он открыл глаза, сине-серые и прозрачные.

— «Прижми меня к себе, как ты прижал бы свое дитя. Слушай меня, как стал бы слушать свою любовь». Ты именно так поступаешь?

Она ничего не ответила; впрочем, в этом не было необходимости: Кит по-прежнему отлично ее понимал, даже не смотря на то, что она перестала понимать его. Он взял ее за руки, притянул к себе и прижал к груди, так что она видела только его глаза, широко раскрытые и серьезные.

— Стелла, каждый, кто когда-либо брал в руки этот камень, кого он не оставлял равнодушным, умирал. Я бы тоже умер, если бы в пещере не оказалось воды. Тебе грозит еще более серьезная опасность, потому что ты его полюбила.

Сильнее прижав ее к себе, он провел кончиком пальца по одному ее уху, потом по другому, и по ее спине пробежал обжигающий огонь, который проник в самую глубину ее существа.

В три прошедшие недели она отдала бы все, чтобы почувствовать это, сейчас же схватила его за запястье и сжала.

— Кит, послушай меня. Людей убивает не камень. Убивают люди, чтобы завладеть им или уничтожить его.

— Ты так думаешь?

Его рука неподвижно лежала в ее руке.

— Я не знаю. Возможно и то и другое. В пещере охотник за сокровищами хотел уничтожить камень, а не тебя. Я так считаю. — У нее все плыло перед глазами. Она посмотрела в окно и увидела пятна разных оттенков зеленого цвета. — Только полиция нам не верит. Они свели все к несчастному случаю. А спасатели думают, что мы парочка туристов, которые заблудились в новой пещере.

Кит нервно рассмеялся.

— Так что тот, кто это сделал, все еще на нас охотится. Он совершенно точно знает, кто мы такие, зато нам вообще ничего о нем не известно. Господи, я все испортил, верно?

— Ты не…

— Испортил. Из-за меня все случилось. Моя дурацкая мечта, мое стремление найти камень, моя идея свадебного подарка. Прошу тебя, давай не будем спорить. Если хочешь и дальше идти этой дорогой, можешь взять на себя ответственность с нынешнего момента, а до того она моя. Договорились?

— Договорились.

— Спасибо.

Он неуклюже развернул Стеллу, и теперь оба смотрели в окно, а потом Кит прижал ее к груди.

Внизу студент в соломенной шляпе катал в лодке группу туристов. Хвастаясь своей ловкостью, он греб одной рукой, а в другой держал полный бокал шампанского. До них долетели голоса американцев, восхищавшихся Речной комнатой, когда они проплывали под ней.

Они мгновение молчали, и Стелла окунулась в тепло произнесенных им слов, за которые могла ухватиться.

«Я слишком многого лишился, гоняясь за собственной мечтой. Я не хочу потерять еще и тебя. Мне этого не вынести».

Она немного откинула голову назад, ровно настолько, чтобы видеть его, а он увидел ее.

— В пещере, когда мы нашли камень, ты сказал, что мы должны следовать за тем, что говорит нам сердце, куда бы оно нас ни привело. Это и есть главное. А вовсе не камень.

Он ничего не сказал, только положил подбородок ей на макушку, продолжая смотреть в окно. Лодка проплыла мимо, и чужие голоса стихли. Чувствуя, как холод сковывает все у нее внутри, Стелла проговорила:

— Если ты останешься здесь, а я уеду, чтобы побольше узнать про череп, это не будет означать, что я тебя не люблю. И что ты меня теряешь. Ты же ведь знаешь это, знаешь?

— Знаю. И хочу, чтобы ты тоже знала, что, если я поеду с тобой, это не будет означать, что дело в камне. — В его голосе прозвучала искорка веселья и что-то еще, но ей пришлось напрячься, чтобы это услышать. Он поцеловал ее в макушку. — Ты очень храбрая женщина. Кстати, я говорил, что люблю тебя?

— После пещеры ни разу.

Стелла прижималась щекой к его груди, чувствуя, как бьется его сердце. Она подняла голову, и Кит медленно, не слишком точно наклонился, чтобы ее поцеловать.

Вскоре после этого его сморил сон, хотя он всего лишь ее поцеловал. Он лежал в своем кресле, и его лицо стало во сне похожим на лицо ребенка. Стелла сидела, скрестив ноги, на голом дубовом полу, смотрела на реку и пыталась ни о чем не думать. Каменный череп лежал на низком столе из ясеня между ними; ничем не примечательный, скучный кусок известняка, который мог быть человеческим черепом.

А мог быть и обычным камнем, который достали из богатого известью подземного озера.

В ее сознании больше никого не было, оно принадлежало только ей одной; смутное присутствие мысли или ощущения, покинувшее ее около пропасти в Йоркшире, превратилось в воспоминание, но даже и оно постепенно таяло, и она временами думала, что это всего лишь игра ее воображения, разбуженного страхом перед пещерой.

Она подвинула камень так, что на него падало яркое летнее солнце, а тени казались особенно четкими и резкими. Ветерок принес запах реки, лениво катящей свои воды, беспечное кряканье уток и уверенный голос молодого гида, проводящего экскурсию для группы ученых, которые гостили в университете.

—.. Речные комнаты, как будто подвешенные над рекой, являются уникальным примером достижений архитектуры эпохи Тюдоров, их строительство оплачено по распоряжению в завещании доктора Седрика Оуэна, самого крупного благотворителя и автора дневников Оуэна. В прошлом комнаты одно время занимал драматург и шпион Кристофер Марлоу, а также, по слухам, короля Карла Первого прятали здесь в течение восьми ночей в последний период Гражданской войны. Отсюда мы пройдем к маленькому камню у внешних ворот в большой двор, которым отмечено место, где Седрик Оуэн умер в день Рождества тысяча пятьсот восемьдесят восьмого года. Его похоронили в общей могиле где-то поблизости от ям, куда сбрасывали тела больных чумой, но перед смертью он…

Голос смешался с обычными звуками летнего дня. Стелла поставила локти на колени, а подбородок пристроила на сплетенные пальцы и опустила голову так, что ее глаза оказались на одном уровне с глазами черепа.

«Перед смертью Седрик Оуэн спрятал тебя в таком месте, где время и вода могли хранить твой секрет вечно. Но кто-то так сильно хотел, чтобы мы тебя нашли, что они воспользовались его манускриптами, в которые вставили свое шифрованное послание. «То, что ты ищешь, скрыто под белой водой». Зачем они это сделали?»

«Зачем?»

Кит первым задал этот вопрос, когда проанализировал дневники и обнаружил, что они написаны двумя разными людьми. Тогда впервые почти за целый год знакомства она видела его невероятно взволнованным, он расхаживал около огромного окна и без конца запускал руки в волосы.

«Почему? Все, что нам известно про Седрика Оуэна, говорит о том, что он был хорошим, благородным человеком. Он так тщательно все спланировал; спрятал деньги и дневники и отправил письмо адвокату с распоряжением вскрыть его через сто лет после его смерти, чтобы корона не могла конфисковать его состояние. Он оставил указания, чтобы дневники были доступны общественности в любое время, велел «оберегать их от всевозможных бед и предоставлять каждому, кто захочет их увидеть для личных и академических целей». Он знал, как они повысят статус колледжа. И если они фальшивка, на это должна быть причина».

В тот день шел дождь, и над Кемом висел туман. Речная комната балансировала над рекой, окутанной серо-зеленым сиянием, под гипнотический стук капель дождя по воде.

Внезапно, под влиянием даже не оформившейся до конца мысли, Стелла сказала:

— В тексте должно быть спрятано что-то еще. Ты криптограф. У тебя ведь весь текст записан на диск. Почему бы тебе не сопоставить ряды и не посмотреть, что из этого получится?

Он промчался по комнате и поцеловал ее в лоб; сухое тепло его губ оставалось с ней еще долгое время после того, как стих смеющийся голос с ирландским акцентом.

— Я говорил тебе, что ты гений?

Стелла была знакома с ним уже год и половину этого времени любила его, но лишь совсем недавно начала понимать человека, прячущегося за голосом, и ум в его глазах. Она предложила Киту помочь с поисками, чтобы получше его узнать, и, конечно, из любопытства, которое вызывал у нее текст.

Она была астрономом и плохо знала историю, но как раз недавно сдала свою письменную работу и теперь ждала, когда ее вызовут на устный экзамен. Времени у нее было не слишком много, но за прошедшие недели она узнала про английскую историю больше, чем на уроках в школе, которые слушала не очень внимательно, и обнаружила, что ей это нравится. Пока Кит сражался с колонками цифр, Стелла взяла отпечатанные оригинальные тексты и научилась разбирать трудные, переплетающиеся между собой буквы.

Несколько недель спустя после бесконечных — и бесплодных — попыток провести нумерационный анализ, когда ей каждую ночь, стоило закрыть глаза, снился неразборчивый почерк человека, жившего в Елизаветинскую эпоху, Стелла увидела на последних страницах последнего дневника пятна и ошибки, которые не являлись, как все считали, результатом того, что дневник писался на борту корабля, а были сознательной попыткой скрыть известный стенографический шифр.

Ей потребовалось менее двух часов, чтобы его перевести, еще час она провела в библиотеке, где нашла записи современных переводов шифрованных записей Джона Ди.

«То, что ты ищешь, скрыто под белой водой».

Стелла нашла текст, который они искали. Кит сумел в нем разобраться и понял, что он указывает дорогу к утерянному живому камню Седрика Оуэна. Кит, который много дней подряд изучал биографию сэра Седрика Оуэна, догадался, где искать места, о которых говорится в зашифрованных записях. Он исследовал карты и ранние геодезические отчеты, именно он рассматривал карты в Интернете, пока у него глаза не начали вылезать из орбит. Кит все организовал и взял на себя ответственность теперь, когда за ними по пятам шла смерть.

Но в белую воду нырнула Стелла, и она отыскала там уродливый кусок белого известняка, Стелла полюбила его, и Стелла пыталась отыскать ответы на вопросы, мучившие ее по ночам и омрачавшие дни. Она, не понимая, что происходит, смотрела на камень.

— Я что-то пропустила?

Ноутбук Кита лежал под низким столом из ясеня; хранилище всего архива Седрика Оуэна плюс сотни файлов неудавшихся расшифровок и один — с успешной. Она вывела его на экран и перешла к строфе, которую Кит вспомнил.

«Я твоя надежда в конце времен. Прижми меня к себе, как ты прижал бы свое дитя. Слушай меня, как стал бы слушать свою любовь. Верь мне, как своему богу — кем бы он ни был.

Следуй по указанной тебе дороге и будь со мной в назначенное время и в назначенном месте. И сделай то, что предсказали хранители ночи. А после этого следуй велению своего сердца и моего, потому что они едины.

Не подведи меня, ибо это будет означать, что ты подвел себя самого и все ждущие миры».

Она принялась грызть кончик ручки.

— Я прижимала тебя к себе, как прижимала бы дитя. И слушаю тебя во всем. Я готова тебе поверить, если ты дашь мне то, во что я должна верить. И я не бросила тебя в Гейпинг-Гилл, а это должно означать, что между нами возникли определенные отношения. Я готова идти по дороге, на которой ты мне покажешь что-нибудь полез…

В этот момент в ее сознании не вспыхнул голубой свет, но ее пронзила неожиданная мысль.

— Стелла Коди, ты идиотка. И к тому же слепая.

Она вскочила на ноги и помчалась к письменному столу, стоящему в углу, туда, где Кит с патологической аккуратностью хранил все свои бумаги, а значит, она могла найти то, что надо, если знала, что ей требуется.

Сейчас она совершенно точно знала это; она вытащила коробку с отпечатанными копиями первых трех дневников, блокнот и новую ручку и отнесла все к окну, остановившись лишь на мгновение, чтобы поцеловать тыльную сторону руки Кита.

— Если я когда-нибудь снова решу сказать тебе, что ты настоящая задница, напомни мне о том, что сейчас произошло.

Она произнесла это тихо, и он не проснулся, впрочем, он проспал почти целый день, пока она сидела, обложившись горами бумаг, изучала картинки на мониторе компьютера и задавала себе вопрос, который не приходил ей в голову раньше, постепенно подбираясь к ответу.

— Привет. Кто-нибудь есть дома?

Солнце клонилось к западу, и его янтарный свет проливался на реку. Ветерок стал холоднее и больше не пах так сильно водой. Гид и его подопечные давно ушли. Утки уплыли вверх по реке, где их подкармливали туристы, отдыхавшие в череде кафе и баров у моста Магдалены. Стелла сидела, скрестив ноги, грызла кончик ручки и в мягком вечернем свете делала записи в большом блокноте.

— Меня тут не ждут?

В дверях появился приземистый мужчина, и сквозняк разбросал бумаги.

— Гордон? Конечно ждут, входите…

Профессор Гордон Фрейзер, бакалавр, магистр, член Геологического общества, член Королевского общества и основной претендент на пост ректора колледжа Бидз в том маловероятном случае, если бы Тони Буклесс когда-либо отказался от него, был геологом и специализировался на осадочных породах, а еще спелеологом с мировым именем.

Это был невысокий плотный мужчина с морковного цвета бородой и выступающими канатами сухожилий на предплечьях. Волосы обрамляли его голову шапкой роскошных завитков, на зависть всем женщинам мира. Одет он был в футболку Клуба спелеологов и скалолазов Кембриджа, со списком своих первых спусков на груди, который мог бы показаться невероятным, если бы Стелла не принимала участия в последнем и не знала, что все остальное чистая правда.

В его речи ясно слышался акцент жителя северо-западной Шотландии, и рассказывали, будто он носит килт, хотя сама Стелла видела его в шотландском одеянии только один раз, три недели назад, когда Гордон Гном выступал в роли второго свидетеля на их свадьбе.

Сейчас он смущенно замер на пороге с букетом фрезий в руках и заглядывал в дверь. Каменный череп оказался вне поля его зрения, и Стелла, прежде чем встать, быстро накрыла камень своим рюкзаком.

— Извините, я увлеклась дневниками. Давайте сделаю нам кофе, а потом попробуем разбудить Кита. Он расстроится, если не повидает вас.

— Кит не спит, — откликнулся Кит со своего кресла, стоящего у окна.

Он произнес это, слегка растягивая слова, так что было непонятно, проснулся он три часа назад или еще находится в полудреме. Колеса, работающие на батарейках, начали со стоном поворачиваться, и он пожал своим здоровым плечом.

— Извини, — ответил он на ее немой вопрос. — Я должен был бы признаться раньше. Но это было такое удовольствие — наблюдать за тем, как ты работаешь.

Его чуть отстраненный взгляд встретился с ее взглядом и сказал ей яснее слов, что ему тоже необходимо побыть одному, просто посидеть и подумать; что какая-то часть его существа хочет оставаться закрытой от всех и он просит у нее за это прощения.

— Мне нужно в туалет, — весело проговорил он. — Если ты сделаешь кофе, я буду готов к тому моменту, когда он сварится, и ты сможешь показать, что тебе удалось найти в дневниках Оуэна.

Кухня пристроилась в углу комнаты, остатки планировки времен Тюдоров, когда архитекторы не видели причин защищать спальню и кабинет от тепла, идущего от плиты.

Когда он ушел, Стелла не спеша занялась приготовлением кофе, поручив Гордону молоть зерна, пока сама кипятила молоко в кастрюльке с толстым дном. Они разговаривали о пещерах, которые оба знали, и ни словом не обмолвились о несчастном случае. Они уже все обсудили у постели Кита за те три недели, что предшествовали его возвращению домой.

За это время другие спелеологи прошли их маршрутом в обе стороны и составили карту; в Интернете появились фотографии храма земли с его великолепными люстрами из влажных камней. Антропологи уже изучали настенные рисунки, давали им имена, классифицировали, разгадывали их тайны.

Кресло Кита со скрипом катилось из спальни и расположенного за ней туалета. Он переодел футболку и смочил водой волосы, но они все равно торчали в разные стороны и стали скорее каштановыми, чем золотыми. Она заметила все это, как заметила бы месяц назад, но совершенно с другим чувством.

— Итак? — Он пристроился у трехстворчатого окна и подвинул ногой низкий столик. — Ты провела целых три часа, без помех изучая дневники Седрика Оуэна. Что тебе удалось найти?

Стелла оказалась не готова к такому вопросу. Ее академическая выучка требовала продолжить исследования, собрать результаты, возможно, разгадать тайну.

Они терпеливо ждали; двое из троих мужчин, которым она доверяла больше всех остальных в мире.

— Мне очень не хочется это говорить, — сказала она. — И я не уверена, что смогу посмотреть Тони Буклессу в глаза, но он тоже должен здесь присутствовать.

Зная, что она ему соврала, Тони все равно подтвердил, что она получит стипендию для написания диссертации через неделю после возвращения домой. Теперь укоры совести не оставляли Стеллу в покое.

— Он застрял на заседании в Старых Школах,— сказал Гордон. — И освободится только после «официального ужина». — Он обхватил толстыми пальцами кружку с кофе, которую ему дала Стелла, и кивнул головой на записи. — Я наблюдал за тобой в окно со стороны Джезус-Грин. Ты была погружена во что-то такое, что, судя по всему, не дотерпит до окончания ужина. — А потом, когда она не ответила, добавил: — Что тебе удалось найти, девочка?

Стелла поболтала кофе в чашке, посмотрела на Кита и постаралась забыть про Тони Буклесса.

— Я нашла в дневниках еще одну разгадку. «По указанной дороге».

Это следовало сказать под пение фанфар и мерцание вспышек. А вместо этого ее слова сопровождались криками селезней, гоняющихся за уткой, и тонким жалобным плачем ребенка, заблудившегося на берегу.

А еще Кит широко улыбался той стороной лица, которая могла улыбаться.

— Вот почему томов тридцать два, а не всего один. Ты настоящая умница. Я всегда считал, что двоим людям совершенно незачем было тратить столько сил, чтобы оставить нам всего один листок с весьма жалким стихотворением. И что там говорится?

— Я не знаю. Иероглифы какие-то. Я провела полдня в Интернете, пытаясь понять, что это такое. Смотри…

Она сложила свои записи в стопку и устроила их на столе.

— Похоже на стенографию; на каждой странице около полудюжины пометок, которые выглядят так, будто у того, кто писал, просто соскользнуло перо, только вот эти лучше спрятаны, а кончики более витиеваты. Это есть во всех дневниках. Видишь, вот здесь, внизу страницы.

Она взяла первый попавшийся ей том и провела пальцем под строкой.

«21 августа 1573 года. Имаджио, сыну Диего. По поводу: 2 пары дичи: 2д».

— Если посмотреть внимательно, под цифрой «три» в обозначении года, потом под «с» в слове «сыну», а также «р» в «пары» можно заметить завитки и линии. Если их скопировать через бумагу… — Она положила листок тонкой копирки поверх страницы и перенесла на нее значки, которые обнаружила. — А потом сделать то же самое со следующей строкой…

«22 августа 1573 года. Отцу Кальдерону. По поводу: комната на двоих, а именно для меня и дона Фернандеса».

Стелла говорила и одновременно находила значки, которые копировала.

— Это последняя запись на странице. Но пока ничего не понятно.

— Какая-то ерунда. — Кит взял страницу и, держа ее на вытянутой руке, нахмурился. — Здесь нет ничего похожего на стенографию или шифр.

Он уже окончательно проснулся, и слова звучали более четко.

— Потому что это не стенографическая запись. — Стелла забрала у него страничку и взяла три другие. — Мы имеем дело с составным текстом. Если мы объединим страницы группами по четыре, а потом посмотрим на точки в нижних левых углах… — Она высунула кончик языка и принялась раскладывать страницы. — Возникает магия человеческой коммуникации. Видите?

Когда она соединила четыре листка переводной бумаги, возникли диковинные извивающиеся символы, фигурки людей и животных с вытаращенными глазами и раскрытыми ртами, солнца и деревья, луны и свернувшиеся кольцами змеи и ягуары — все едва различимые.

— Боже праведный!

Стелла не часто видела, как Гордон теряет дар речи, и была довольна.

— Во всех дневниках, с первого до последнего, имеются значки и точки для совмещения. Я не понимаю, почему мы не заметили их раньше.

— Мы не искали, — проговорил Кит. — А теперь обратили на них внимание. По крайней мере, ты обратила. — Он наклонился вперед и начал перебирать бумаги, лежащие на низком кофейном столике. — Хотя лично меня все это сбивает с толку настолько, что я не вижу очевидных вещей. Ничего. Гордон, который умнее меня, да еще его мозги не превратились в бесполезную пыль, вне всякого сомнения, добьется успеха там, где я терплю поражение. Гордон?

Он довольно ловко подтолкнул к потрясенному шотландцу четыре странички текста, и тот принялся их изучать, каждую в отдельности.

— Может быть. А может, и нет. — Гордон вернул странички Стелле. — Можешь мне еще раз показать?

Она взяла другие четыре страницы, с другими значками, которые казались ей четкими и ясными. Толстым фломастером она быстро провела линии на каждой странице, а потом соединила их, получив в результате изображение фигур.

— Они расположены блоками двенадцать на двенадцать, — сказала она. — Я сканировала их и проверила в Интернете. Мне кажется, это значки майя. Может быть, они ольмекские, но ведь Седрик Оуэн прожил в землях майя тридцать два года, так что, думаю, я права.

— А ты можешь их прочитать? — спросил Гордон.

— Вы шутите? Ни единого шанса. Наверное, я могла бы научиться, но потребуются годы. Нам нужен специалист в этой области.

— И их, как я полагаю, считанные единицы, а в Англии еще меньше, особенно таких, кто не станет поднимать шум на весь мир прежде, чем мы будем к этому готовы. — Кит смотрел на нее таким знакомым ей взглядом. — Но тебе удалось найти человека, который в состоянии нам помочь?

— Может быть, — ухмыльнувшись, ответила Стелла. — Я ввела в Google запрос на «череп» и «майя» и получила полмиллиона дурацких рассуждений насчет конца света. Тогда я добавила в запрос «Седрик Оуэн», и ответ занял две страницы. Все, что там написано, имеет непосредственное отношение к профессору Урсуле Уокер из Института изучения цивилизации майя, являющегося частью Оксфордского университета. Это потрясающая женщина; институт базируется в Оксфордшире, в ее доме, который представляет собой сельский особняк времен Тюдоров. Ее семья владела этими землями со времен Вильгельма Завоевателя. Кстати, дневники Оуэна найдены именно там. Так что можно сказать, что у нее к ним фамильный интерес. Она бакалавр первого класса по антропологии…

— Степень она получила в Бидзе?

— Разумеется, а затем, если сведения в Google точны, после окончания университета она четыре года писала подробную биографию Седрика Оуэна — с Тони Буклессом.

Гордон с силой треснул себя по голове.

— То-то я подумал, что мне знакомо это имя.

— Вот именно. Но она не особенно болталась у всех на виду, и ее забыли. Они с Тони получили свои степени, а дальше их пути разошлись; он пошел служить в армию и стал военным историком; а она — действующим антропологом. Судя по тому, что я про нее узнала, она потратила гораздо больше, чем мы, времени на поиски камня-черепа и попытки понять, что он такое и какую роль играет. Единственная проблема состоит в том, что по ходу дела она переняла образ жизни туземцев.

— Каких туземцев? — спросил Кит, закатив глаза.

— Всех, какие только есть. Назови каких-нибудь и получишь положительный ответ. Как я понимаю, она проводит по меньшей мере половину жизни в экспедициях. Вот, посмотри…

Стелла подняла крышку ноутбука и повернула экран так, чтобы оба его видели. На них смотрела женщина за шестьдесят с суровыми глазами и обветренной загорелой кожей. У нее за спиной виднелись густые зеленые заросли.

Гордон повернул к себе экран, чтобы получше рассмотреть картинку.

— Больше похоже на джунгли.

— Это ее последняя экспедиция на Юкатан в июне две тысячи пятого, — пояснила Стелла. — К сожалению, я не смогла найти фотографию две тысячи шестого года, который она провела среди ледяных просторов арктической тундры, где напивалась до потери сознания оленьей мочой в компании с саамами.

— Стелла!

Впервые с тех пор, как они побывали в пещере, Стелла увидела, что Кит смеется, и у нее немного полегчало на душе.

— Кстати, это широко известная практика в современной культурологической антропологии, — с непроницаемым лицом заявила она. — Олени поедают грибы, вызывающие галлюцинации, и их моча имеет высокое октановое число. Пастухи едят желтый снег, а потом их шаманы что-то там делают, чтобы все были счастливы. — Она не выдержала и широко улыбнулась. — А что еще делать, когда в сутках тридцать секунд светлого времени, а средняя температура воздуха такова, что котов не нужно кастрировать, у них яйца сами отваливаются.

— Может, стоит сидеть дома в безопасности и тепле, как это делаем все мы? — тихо проговорил Гордон.

Стелла рассмеялась, ее смех получился довольно глупым и беззаботным, но ей было все равно.

— Будучи человеком, который в одиночку забрался на вершину Гризпейнт-Чимни, вы не имеете никакого права рассуждать о том, что нужно сидеть дома в тепле и безопасности, Гордон Фрейзер.

— Справедливое замечание. — Ухмыляясь, он принялся покусывать большой палец. — Итак, если в настоящий момент она не находится под воздействием этого уникального горячительного напитка, она сможет разобраться в новом шифре?

— Думаю, да. Я послала ей электронное сообщение. Мы получили приглашение навестить ее завтра. В институте проводится конференция, но к вечеру она закончится.

«Мы». Стелла наблюдала за Китом, когда это говорила; несмотря на то что он смеялся, она по-прежнему не понимала его. Он заметил ее взгляд и криво улыбнулся. Потом очень осторожно потянулся через стол и сорвал цветок с ветки белых лилий.

Она сидела совершенно неподвижно, а Кит медленно объехал стол и засунул цветок ей за ухо. Положив руку ей на плечо, он сказал:

— «Следуй по указанной тебе дороге и будь со мной в назначенное время и в назначенном месте». Вместе и без страха. Мы уже прошли большой путь. А вообще мы хотим быть «в назначенное время и в назначенном месте»?

«Вместе и без страха». Ей захотелось завопить от радости.

— Только сначала нужно понять, что это такое, — откликнулась она. — Вот почему мы навестим Урсулу Уокер.

— Зная, что кто-то будет идти за нами по пятам?

— Нам уже известно, что нужно соблюдать осторожность. А камень нас предупредит, если нам будет угрожать настоящая опасность. Придется в это верить.

Она еще ни разу не упоминала о камне в присутствии других людей, и Кит удивленно взглянул на нее.

— Итак… мы можем показать Гордону, что у нас есть?

— Не вижу причин этого не делать. — Стелла решила бросить пробный шар в сторону Гордона. — Гордон, думаю, мы можем вам кое-что показать.

На мгновение воцарилась тишина, и Гордону хватило здравого смысла ничего не говорить, а Стелла приготовилась к протестующим воплям камня — но они так и не зазвучали.

Более того, где-то в далекой голубизне летнего вечера шевельнулось узнавание; осознание, пробуждение и слабые, неуверенные эманации любви.

— О… какая чудесная штука.

Гордон сел на пол напротив Стеллы, касаясь ее колен своими коленями, но не дотрагиваясь до камня. Она протянула каменный череп к нему, словно показывала новорожденного ребенка, а потом принялась медленно поворачивать, чтобы он смог рассмотреть артефакт со всех сторон. Она не позволила ему прикоснуться к камню; новая связь была слишком хрупкой для этого. Он и не пытался, лишь сидел, подсунув под себя руки, и смотрел на камень с безмолвным благоговением.

— Вы могли бы его очистить? — спросила Стелла. — Можете снять налет извести и не повредить камень, чтобы он снова стал таким, каким его видел Седрик Оуэн?

Гордон бросил на нее взгляд из-под бровей, похожих на гусениц.

— Мы можем попробовать. Однако ты должна понимать, что после этого его будет труднее прятать, зато он станет очень красивым.

Он посмотрел на часы, потом на солнце, затем на обоих супругов и наконец — только на Стеллу.

— Мы с тобой можем прямо сейчас пойти в лабораторию, все уже ушли.