Метаморфоза: рассказы, новеллы

Слемзин Александр

 

АЛЕКСАНДР СЛЕМЗИН

МЕТАМОРФОЗА

Рассказы. Новеллы

Иллюстрации Анны Ходыревской

Произведение публикуется в авторской редакции

© Александр Слемзин, 2014

© Иллюстрации. Анна Ходыревская, 2014

© Издание, оформление. Animedia Company, 2014

Slemzin, Aleksandr: Metamorfoza (Rasskazy, novelly),

1 vyd. Praha, Animedia Company, 2014

ISBN 978-80-7499-037-3 (online : epub)

 

Оглавление

Перекресток

Музыкальная шкатулка

Тётя Шура

Метаморфоза

Эликсир любви

Философское открытие

Шаровая молния

Двойник Цезаря

Высшая ошибка

Национальная черта

 

Перекресток

Зима в тот год в Европе выдалась невероятно холодная и снежная. Я имею привычку ездить по местам, где редко ступала нога туриста, и занесло меня в какую-то австрийскую глубинку рядом со Швейцарией. Взбираясь на своем автомобиле по горам, оказался я вечером в горной расщелине, где стояло два небольших дома, один из которых был маленьким горным отелем. Называлось всё это хозяйство «Die Kreuzung», что-то типа «Перекресток».

Подъехав к отелю, уставший от езды по горным перевалам, я имел лишь два желания: поесть и поспать. Второе было серьезнее и, положившись на Волю Божью, я вступил в этот австрийский микромир, затерянный в Альпах. Именно здесь я стал невольным свидетелем пересечения человеческих судеб.

Но тогда об этом и не подозревал.

Меня встретил седой и кругленький австриец, лет шестидесяти, который говорил и по-чешски. Что оказалось для меня большой удачей, так как, не имея предрасположенности к изучению языков, из иноземных освоил лишь чешский.

Хозяина отеля звали Ян, и знание чешского объяснилось очень просто: его мать была чешских кровей. Выглядел он очень импозантно. Красно-зеленая жилетка сидела на его животике как влитая. Но самое большое своеобразие его внешности придавали какие-то сюрреалистические седые бакенбарды и картуз. Такое я видел лишь на фото девятнадцатого века. При этом австриец не был каким-то музейным героем, а выглядел весьма современно. Создавалось внутреннее ощущение, что просто путешествуешь во времени.

Австриец разместил меня в отеле из четырех номеров. Комната была под стать хозяину обставлена антикварной мебелью, которая при этом была очень удобна и функциональна.

Ян приготовил мне какие-то очень вкусные колбаски с перчиками. Хлеб он научился печь у одного проезжавшего болгарина. Отведав этих яств и от души поблагодарив сердечного австрийца, я упал в постель и провалился в сон. Во сне отдаленно слышал какой-то шум, но сил открыть глаза и вслушаться не было.

Разбудил меня солнечный луч, гуляющий по моему лицу. Двухнедельные пурга и снегопады, похоже, закончились. С первого этажа из столовой доносились какие-то невероятно вкусные запахи. Я умылся и очень быстро спустился вниз.

Австриец видимо имел призвание кормить людей. Какие-то чудо булочки-пампушки таяли в моем рту с невероятной скоростью, что очень радовало радушного хозяина, он улыбался, от чего его бакенбарды ходили ходуном по всему лицу. Туда-сюда.

После завтрака он сообщил мне две новости. Ночью в отеле появилась еще одна постоялица – молодая женщина, тоже русская. И вторая новость была более серьезной, в нескольких местах с гор сошел снег, и дороги к отелю блокированы, самое малое на неделю.

Хозяин предложил съездить на его машине к перевалу, где сошла одна из лавин. Мы сели на какое-то подобие нашей «Нивы», но более проходимое и комфортабельное. Оказалось, что ночной привал станет моим временным домом не на одну ночь.

Ян рассказал, что чрезвычайные службы уже приступили к расчистке завалов. Такое, он помнит, было лет сорок назад, когда он был еще молодым.

Сверкая неподдельным радушием, австриец успокаивал меня, пока мы ехали ко второму перевалу, который тоже оказался погребен под тысячами тонн снега, что провианту у него хватит на год жизни вдали от мира. А денег возьмет лишь половину… Либо, если выяснится у страховой компании, что он получит компенсацию за чрезвычайное происшествие, то в этом случае он с нас, меня и моей соседки, не возьмет ни евро. Так, неспешно беседуя, мы вернулись в отель.

Хозяин растопил в столовой небольшой камин. И, уютно устроившись в плетеное кресло качалку, я погрузился в чтение, радуясь в душе такому вынужденному затворничеству. Неожиданно появилась возможность вдоволь заняться литературой, благо книги с собой были. Меня радовало это горное местечко, где можно спокойно написать несколько рассказов. Замыслов в голове бродило множество. Идеальней варианта и придумать невозможно. Так, читая «Идиота», незаметно для себя я задремал.

Очнулся от дрёмы по причине чьего-то незримого присутствия. Крутанув головой, встретился взглядом с молодой женщиной, которая сидела за столом и тихо пила чай. Через две минуты появился хозяин, который сразу же начал предлагать гостье разные свои кулинарные изыски. Говорили они по-немецки. Женщина как-то достойно от всего отказалась, взяв что-то из вежливости.

Они еще долго говорили, хозяин кивал на меня, указывал рукою в небо. Из чего я понял, что он рассказывает о происшедшем. По лицу такой же вынужденной пленницы пробежала тень расстройства. Но было видно, что она умеет держать себя в руках.

Хозяин еще успокаивающе что-то говорил гостье, и потом быстро ушел по переходу, который соединял его дом с отелем. Возможно, готовить нам обед.

Вынужденная пленница налила себе еще чаю и тоже села в кресло-качалку.

Я подкинул в камин еще три полена, и огонь, радуясь, начал их облизывать.

Мы сидели у камина и вели очень неспешную беседу. Спешить действительно было некуда. Соседка рассказала, что сюда заехала случайно, так как у нее отказал навигатор. Во дворе стоял ее «Мини-Купер». Она ехала на самую важную в жизни, по ее признанию, встречу, которой, видимо свыше, было не суждено состояться...

Печаль набегала на её глаза, и тоска чувствовалась в её словах.

Мы осторожно рассказывали каждый о себе. Так всегда начинаются вынужденные знакомства, в поездах и отелях. Люди как бы прощупывают друг друга. Женщина, узнав, что я – писатель, проявила живой интерес, что отвлекло ее от печальных мыслей.

Я незаметно разглядывал соседку. Домашним в ее одежде были лишь белые уютные тапочки. Ее облик был каким-то изысканным и своеобразным. Ничего из привычно-дорогого с брендами не присутствовало в одежде. Очень тонкий вкус были в кофточке и юбке. Она была брюнеткой с каре-зелеными глазами. Фигура не тоненькая, но и не полная, всё в меру. Голос у нее был несколько высоковат, но это гармонировало со всем остальным . Чувствовался в ней при этом пустом и светском разговоре сильный логичный ум. Лет ей было где-то за тридцать, но свежа, и держит себя в форме. Звали её – Вера.

Была она предпринимателем, но углубляться в разговоре в сферу её бизнеса я не стал. Понял лишь, что её бизнес имеет интеллектуальное направление, и этого моему любопытству было достаточно. Жила она в Вене.

Посидев у камина часа два, мы решили погулять по горной расщелине, которую нам оставила в распоряжение разыгравшаяся стихия. Было очень интересно смотреть на эти два добротных дома, которые начинал строить возможно прадед хозяина. Камни были подогнаны с невиданной тщательностью, и от них веяло столетиями. Затворниками мы оказались в красивейшем месте. Описать словами мощь и великолепие Альп никому не удалось из писателей. Все веяло покоем, несуетностью и в душу незримо снизошло умиротворение.

Вера заметно успокоилась и смирилась со случайностью, которая отняла у нее возможность самой важной в жизни встречи.

Вдоволь налюбовавшись снежными вершинами, мы вернулись в отель, где вовсю ползли вкуснейшие запахи готового обеда. Хозяин, переходя с чешского на немецкий, рассказывал нам об особенностях кухни разных европейских народов. Обогащая рассказ очень живой мимикой. Его бакенбарды бегали по лицу как-то особенно быстро. Ах, какой был обед. Редко где так размеренно и смакуя, удавалось поесть. Вера совсем успокоилась.

Так мы коротали время, сидя у камина, лениво рассказывая друг другу каждый о своей жизни. День пролетел незаметно, и время подкралось к ужину. Это стало очевидно по оживлению хозяина, который вдруг появился с подносом, на котором стояло три вида пива. Он живописал достоинства его домашнего напитка, попробовав который люди неизменно возвращаются в его отель. И как-то искусно переключался с немецкого на чешский. Я, благодаря очень давнему общению с одним мудрецом, не пил много лет даже пива. Вера, как оказалось, всегда довольствовалась бокалом вина. Но австриец был столь убедителен и так печально смотрел, когда мы стойко отказывались, что наши сердца дрогнули.

Ох, если и есть на свете напиток – Пиво, то оно было именно здесь. Какой это был вкус, восточный мудрец напрочь вылетел из моей памяти. Мы наслаждались пивом и покоем, который снисходил с гор, которые были видны в окно гостиной. Оказывается, выпить пива можно очень много. У Веры совсем исчезло чувство печали. Она очень как-то по-детски веселилась, приговаривая: «Я никогда не была такой пьяной, никогда».

Добавил «масла в огонь» хозяин, вынырнувший из своего перехода с чем-то невероятным на двух блюдах. Оказалось, что это бараньи ребрышки, запеченные каким-то опять же ведомым лишь ему способом и красивый салат. Тут рухнуло второе табу Веры – не ужинать.

А Ян, узрев в нас открытые русские души, начал уговаривать нас принять для аппетита по рюмочке какого-то шнапса, сваренного на травах его отцом. Уговорил.

Выпили. Ребрышки таяли во рту не хуже булочек. Выпили вместе с хозяином еще по рюмочке. Было умиротворенно хорошо. Хотелось петь. И запели какой-то австрийский гимн. Пел даже я, не имевший музыкального слуха. Точнее, пытался подпевать. Потом выпили еще по рюмочке и повторили. Вера два раза воздержалась, так как была уже «хорошенькая». Еще попробовали какие-то копчености.

Хозяин в чувствах подарил мне какую-то местную шляпу с пером. Выпили еще, и не раз. Закончилось все тем, что, распевая во всю глотку Катюшу, австриец довел нас «тепленьких» до своих номеров. Дальше, как говорится, был занавес. Если бы в эту ночь на отель сошла бы лавина, то я бы не услышал.

А утро опять порадовало солнышком и, как ни странно, отсутствием тяжелого похмелья. Было легкое недомогание, которое искушенный в таких делах хозяин вмиг вылечил каким-то настоем трав за завтраком. Ох, я понял, что если жить здесь, то без животика как у Яна не обойдешься. Факт.

Радушный хозяин кормил нас какими-то слойками, у которых тоже была своя история, и её хозяин поведал, жонглируя двумя языками. После чего я твердо решил взяться за немецкий. За пять лет выучу, может быть.

После завтрака, выкурив три сигареты, я предложил соседке погулять. Перед прогулкой, Вера твердо попросила хозяина не искушать её более вкусными излишествами, так как должна соблюдать режим. Ян, грустно подняв брови домиком и играя бакенбардами, со смиренным видом принял её слова как приговор. Грусть-печаль опустилась на хозяина. Но он стоически и понимающе кивал головой. Сказав, что её просьба – Закон. Я же от ужина не дурак отказываться. На что хозяин отреагировал радостнейшей улыбкой.

Мы гуляли у самого подножия какой-то черной с белыми прожилками скалы, вдали сверкали белые вершины. Воздух был полон каких-то мельчайших частиц, сверкающих на солнце. Такой чистый воздух можно встретить, наверное, лишь здесь. Он, кажется, пропитан вечностью и неуловимым скальным запахом.

Нам с Верой казалось, что мы здесь уже давно. Какие-то барьеры в разговорах исчезли, мы говорили обо всем глубоко и серьезно. Жизненные познания соседки были широки, но несколько идеалистичны. Что женщине не вредит, зачем ей знать жизнь в её подлинной глубине. Мы чувствовали себя как давние-давние друзья. Так иногда складываются обстоятельства, что мгновенно возникает сильное чувство дружбы, которое также непредсказуемо, как и любовь.

Именно о любви пошел наш разговор. Отчего на ее лицо набежала легкая печаль. Она задумалась, разговаривая немножко невпопад, а потом спросила:

— Можно с тобою посоветоваться по одному самому главному моему вопросу, я сейчас на очень сложном перепутье и не знаю, правильно ли я поступаю?

Я ответил: «Разумеется…»

Мы вернулись в отель, переоделись и устроились в кресла-качалки в гостиной, где уютно потрескивал камин. Вера удобно усевшись в кресле и глядя на огонь начала свой рассказ:

— В моей жизни было двое важных мужчин, повлиявших на меня и на мою жизнь. Первый встретился мне, когда мне было двадцать, и пять лет я следовала за ним, как за стеной, как это ни банально звучит. Он многому меня научил в жизни и многому в бизнесе. Сам он был деловым и целеустремленным, спокойно и без лишних слов решал любые вопросы. Я чувствовала его мужскую силу на уровне энергетики, и это давало мне уверенность и спокойствие. Я не жила с этим мужчиной, мы только встречались, общались и работали вместе...

Второго я знала и интуитивно избегала много лет, но случай свел нас несколько лет тому назад. Именно тогда я чувствовала, что судьба готовит мне новую встречу, и была к этому готова. В этот раз возникли интерес, потом влюбленность. На момент нашей встречи он был занят очень серьезным бизнесом. Владел отдельной отраслью промышленности в Сибири. Это были девяностые. Время жесткое, и он был жесток в нем. Три весенних месяца – месяцы встреч, романтики, разговоров и предложение уехать в Лондон. Я начала паковать потихоньку чемоданы с ощущением, что грядут перемены, что я готова начать новое, не только в личной жизни, но и в делах. Чувствовала, что готова заняться какой-то серьезной работой.

Но планам не суждено было сбыться. В девяностых все легко создавалось и так же молниеносно рушилось, унося жизни людей. Ему удалось скрыться. Я осталась в неведении: жив ли он вообще?

Лето было полно слез и потери смысла жизни. Все рухнуло...

Но нужно было как-то жить и выживать... Меркантильных интересов я не имела, в чем он меня потом и упрекал, что не воспользовалась его возможностями...

Я вспомнила идею одной знакомой. И загорелась: «идея – видение – матрица», детали прорисовались быстро. Энергия во мне закипела, и я начала воплощать в жизнь задуманное. Так и родилось моё Дело.

Это и помогло мне тогда выжить и морально, и материально...

Позже он говорил мне: «Не могла ты остаться простой девушкой ?»...Не могла, видимо, так было угодно Богу. Вначале мне был дан мужчина сильный, за которым я следовала... А потом мне нужно было стать самой сильной и самой выстроить свой путь... Многим позже он высказывал мне: «Ты не следовала за мной !» Но он никуда и не звал. Идти было некуда, поэтому я выстроила свой путь и пошла. Спустя два года, он приехал, все еще скрываясь... Тогда у него была очень серьезная и тяжелая ситуация. В один миг потерять всё, заведено дело, следствие…. Все прекратили позже. Очень ему было тяжело. Я всячески пыталась его поддержать, как могла. Выходил он из этого состояния тяжело и долго. Как он сказал: «Ты разрушила мой бизнес. Твой маленький лучик света проник через панцирь в мою душу, и я дал слабину. Не удержался на самом верху». По высшему смыслу, так и произошло. Но он благодарен этому. Он был загнан, и был рабом бизнеса. Убил свою душу….

Потом шел следующий период – период огранки его души и смягчения всех выросших шипов. Это была его внутренняя работа, духовный поиск и рост Последние годы он занимался философией. Мы жили как бы параллельно. Переехали несколько лет назад не в Лондон, а сюда в Австрию в Вену. Конечно, я ждала, что он, восстановившись, станет заниматься делом. Не важно, каким.. Для мужчины главное – состояться в деле. Но эта материя больше его всерьез не интересовала. Он искал разные идеи.

Что-то пытался делать. Я пыталась помогать. Каждый раз надеясь и веря, что всё получится. Но всё заканчивалось, не начавшись. Не брался он всерьез за дело, чтоб основательно. Первые годы я понимала, что ему нужно время прийти в себя. Затем терпеливо ждала. А сейчас устала. Мне не нужны от мужчины деньги. Всем необходимым я уже давно сама себя обеспечиваю. Свою нематериальную заинтересованность я ему уже доказала. На это тоже ушли годы. Все это время ему было важно принципиально, что я принимаю его таким, какой он есть. И я это делала. Я и сейчас ни в чем его не упрекаю. Понимаю его. И принимаю... Но! Вопрос: «Как кого?»

Этот вопрос возникал у нас периодически. Мы неоднократно расставались, сохраняя близкие отношения. Оба поняли, что когда мы на расстоянии, то вопросов друг к другу нет. Каждый уважает путь каждого, свободу другого. Но для семьи этого недостаточно. Семья- это еще единый дом, который тоже должен быть. Семья – это общая ответственность за детей. Семья – это общие усилия. В моем же случае будет только то, что я сама смогу сделать. Да, многие годы много времени отдавала бизнесу и растила Дело как ребенка. А ребеночка родить не решилась. А случайно, как бывает, не произошло. И как планировать ребенка, когда твой мужчина периодически уходит в поиски. Как друг, я к нему с пониманием.. А как женщина – с неуверенностью...

Вот так, если в общем и хронологически, не углубляясь в нюансы и детали, эта ситуация складывалась годы. Все откуда-то берет свое начало и имеет свой конец. В этот раз я приняла решение – уйти. Уйти, по-настоящему. Он это понимает. Всегда мы расставались, «не расставаясь», а сейчас другая ситуация...

Я еду в Цюрих. К другому мужчине. Я с ним еще не встречалась вживую и видела только в скайпе. Но мы с первой минуты поняли друг друга. И даже молчали с ним на одной ноте, просто глядя друг на друга. Это другого порядка человек. Человек Дела! Для него оно на первом месте. Я устала быть сильной.

Долго вообще не смотрела на других мужчин, но вот я открылась миру. И мне дан выбор. Как ты считаешь? Как я должна поступить?»

По её лицу бежали слезы, и выглядела она потерянной. Я не знал, что ответить этой не понимающей саму себя женщине. Помолчав минут десять, я сказал очень спокойно:

— Знаешь, Вера, дать какой-либо совет в этой ситуации невозможно, могу лишь с уверенностью сказать, что твое сердце поможет тебе сделать выбор.

— Спасибо тебе, Друг…. Наверное, никакой совет мне и не нужен. Время и Бог всё расставят по своим местам. Но я еду в Цюрих, давай-ка попьем чайку.

Мы так же бесподобно провели день и вечер. Наш хозяин вкусно нас кормил, но стойко не предлагал Вере излишеств. От ужина она отказалась и была грустна. Потом очень рано ушла к себе.

Утро было опять солнечным. Проснулся я поздно. Хозяин сообщил мне радостную весть, что со стороны Швейцарии расчистили дорогу, и Вера уехала, оставив мне письмо. Еще он, играя бакенбардами, сообщил мне, что страховая компания ответила, и ему заплатят кругленькую сумму. Австриец стал настойчиво предлагать мне остаться хотя бы на несколько дней. С отъездом Веры возникла какая-то непонятная пустота в душе. Я не стал заставлять себя долго уговаривать и согласился. Яна эта новость неподдельно обрадовала и он, как-то игриво притопывая, умчался творить свои кулинарные шедевры.

Письмо Веры было очень коротким: «Спасибо, дорогой Друг, что ты встретился на моем пути. Я что-то поняла, но Что – не знаю. Давай постараемся не потеряться в этом огромном мире». В письме была визитка.

Два дня я читал и писал. Наслаждаясь окружающим пространством. Вера всё не уходила из моей памяти. Может, её искренность и печаль так тронули, не знаю.

Хозяин все удивлял своим кулинарным искусством. Нежданные австрийские каникулы явно удались.

Я сидел на лавочке во дворе и курил. К отелю подъехал какой-то маленький Фиат. Австриец побежал встречать гостя.

Рядом с хозяином, что-то объяснявшим по-немецки, по двору шел высокий мужчина без шапки, погруженный в свои мысли. Мы поздоровались, кивнув друг другу, и я посмотрел в его серо-голубые глаза. От этого взгляда мороз пошел по коже, и захотелось бежать куда-нибудь. Я не знаю, что было в этом взгляде: боль, сила, скорбь? Тяжелый взгляд, хотя это было мгновение лишь. Казалось, его глаза проникают в самые заветные уголки души. Было неприятно и одновременно томительно интересно. Да, непросто так этот мужчина оказался здесь. Совсем непросто. И в этом я оказался прав.

Мужчина пошел с австрийцем обустраиваться в отель, а я продолжал сидеть, созерцая альпийский закат. Чуть замерзнув, пошел в гостиную к камину.

Подкинул два полена. Пытался поймать мысль и ощущение, которые остались от короткого контакта с новым соседом. Фантазия рисовала разные варианты и характеристики этого человека. Самое близкое, что пришло в голову – какой-то гибрид героев Достоевского, сошедший с книжных страниц. Так сидел я, глядя на огонь, размышляя о предстоящем знакомстве с этим загадочным человеком.

Мои размышления прервал голос, раздавшийся за спиной, от которого я вздрогнул:

— Как она себя чувствовала?

— Кто?

— Вера….

— М…. хорошо…..наверное….

Я растерялся и не знал, что ответить. Такое случается лишь в дешевых драмах, которые я не пишу. Разные потоки мыслей о Вере и об этом мужчине соединились как две реки в одну и побежали далее вместе. Мужчина сел в качалку и молча уставился в огонь. Смотрел на языки пламени каким-то окаменевшим и не моргающим взглядом. Ощущение дискомфорта вернулось ко мне, хотя ни малейших оснований для этого не было. Боковым зрением я смотрел на нового соседа. Чуть сутулый, шатен, прибалтийский или ярко-выраженный европейский тип лица, такими шаблонными словоформами я описывал себе его, разглядывая исподволь, одет просто и без изысков в черный костюм, по которому не определишь социальный статус…

— Да расслабьтесь Вы, – опять неожиданно, что я вновь вздрогнул, сказал сосед, – я знаю, что находясь в таком состоянии иногда могу погружать, сам того не желая, окружающих людей в чувство дискомфорта, а иногда и паники. Не затем я здесь. Меня Андреем зовут.

Мы обменялись рукопожатием, я назвал себя. И новый знакомый опять погрузился в молчание. Сколько длилось оно – не знаю. Я пытался сконцентрировать свои мысли, но они как-то разбегались, прыгая от Веры к Андрею, как теннисный шарик.

— Вера уехала познать разочарование, но это её право и её выбор, – вновь заговорил Андрей, – не говорить с вами она не могла, потому что такие места, как этот отель – это её места. А вы хороший человек. Из мыслящих. Я вам тоже расскажу, но не много. Самую суть, чтоб картина была более полной. Когда-нибудь мы поговорим о жизни, обо всем, но не сейчас, в другой раз. Мы встретимся, я знаю….

И он опять замолчал. Прибежал хозяин, суетясь и предлагая что-то, но я как–то коротко и ёмко попросил не мешать. Почувствовав ситуацию, австриец исчез.

— Я ехал догнать её и отговорить, – продолжал сосед, – но завтра вернусь обратно и не буду этого делать. Значит, так предписано тому быть…. Я не всегда еще могу понять. Это… Обычно-человеческого во мне мало осталось. Конечно, как все люди, могу испытывать эмоции: радоваться, грустить, ревновать, особенно впадать в гнев, быть веселым и грустным. Но самая большая задача, которую человек может осуществить в жизни – это победить себя. Во многом я победил.

У меня мироощущение как у маленькой клетки большого единого организма -большого мироздания. А другое восприятие – обычное, человеческое. Как-то сосуществуют два в одном. Сюда я несся как оскорбленный мужчина, а сейчас уже воспринимаю всё как философ, наверное. Дурацкое это слово – «философ», сродни «придурку»….

Андрей опять замолчал, неотрывно глядя в огонь. А я пытался осмыслить сказанное им, и соединить в одно целое двух таких разных людей. Не соединялось.

Историю нашу вы знаете, – еще тише продолжал сосед, – пусть будет свободна как птица от разных форматов отношений, и от меня в том числе, ей это сейчас нужно. Да, правильно думаете, странная мы пара: идеалист и максималист. Но так предначертано. Для меня Семья – это соединение двух душ в вечности. А жизнь – это всего лишь участок пути. Она такая разная, наша жизнь, порой с неожиданными зигзагами и поворотами. Неизвестно, что ждет впереди.

Мы очень долго мучили друг друга, ломали, переделывали под себя, под свои цели. Но здесь я сумел одолеть себя и принял Веру такую, какая она есть. Даже сейчас, ушедшую к другому мужчине. Ждал от неё того же. Она очень заботливо относилась ко мне, но в душе ждала, терпеливо ждала, когда я дам ей то, чего она ждет от меня. А я не давал, хотя мог. Есть препятствие высшего порядка. Либо «в печали и радости, либо никак»….

Вот такое, блин, «кольцо мёбуса». А пойти на соглашение, не решив Главного – это конформизм. Как бы брачный контракт. Ты делаешь Дело – я твоя жена. Не могу. Только по высшему порядку: я – твой мужчина до гробовой доски, в любой ситуации, и ты – моя. И никак иначе. Всё остальное потом. А не наоборот. Так было всегда…

Хотя Вера – самый чистый и хороший человек, каких я более не встречал в своей непростой жизни. Но вот это главное препятствие не дало нам стать единым целым – семьей. Вот так могут заблудиться двое умных и мыслящих людей.

Но есть и другой малый закон жизни: если женщине не дать того, чего она хочет, то она сама это возьмет. Пусть…. Важен итог этого всего, а он еще далеко впереди.

Пусть будет так, как будет... С Богом…

Андрей встал и ушел к себе в номер. А я еще долго не мог прийти в себя от услышанного. Глубина, с которой он всё это говорил, вызывала оторопь, по спине ползли мурашки. Я пытался понять его голос, тембр. Но как описать гортанное пение шамана. Так же и в этом случае. Говорил не он, говорила его душа. Какие боль и надлом! И это в Европе, которая привыкла к легкости восприятия и отношений. Истинно русские, однако.

В эту ночь спалось плохо, лезли мысли о суетности бытия, о бессмысленности человеческих усилий в этой жизни. Андрей разбудил во мне, сам того не желая, целый пласт мыслей. Очень глубоких мыслей. Пришлось выпить снотворное и кое-как уснуть.

Утром я встал поздно, соседа уже не было. Болела голова, не радовал уже и австриец со своими деликатесами, и альпийские виды. Дорогу со стороны Австрии тоже уже очистили. И я собрался следующим утром в путь. Из головы не выходили Андрей и Вера. Они были оба со мною, в моих мыслях, в моей душе.

Тягуче прошел день.

Когда взошло солнце, я собрался в путь. Австриец был неподдельно печален. Прощаясь, обнял меня, что для европейца редкое явление. Упаковал мне с собою пива и каких-то вкусностей. Я обещал вернуться в его «Перекресток». А ведь действительно, перекресток человеческих судеб.

Вернулся в Прагу, жизнь пошла своим чередом. Воспоминания об отеле и странной паре как-то сгладились, точнее, утратили свою сочность. Вера писала, иногда звонила. Два раза мы встречались, когда она бывала в Праге. Андрей писал очень редко и звонил еще реже. Но любое письмо заставляло задуматься о чем-то очень серьезно.

Съездив в Цюрих, Вера не разочаровалась, но и не очаровалась новым мужчиной. Но по мере развития отношений он всё более импонировал ей, пришла влюбленность. Она рассказывала: «Он очень обстоятельный, русский по происхождению, не жил в России, но бывает там часто по делам. Занимается финансированием в алмазной отрасли. У него два дома: один под Цюрихом, другой в Майами. Любит горы, альпинист, очень сдержан в поведении, но всегда внимателен к женщине».

Прошло где-то с полгода, и Вера сообщила мне, что переезжает из Вены в Цюрих. Будет пытаться строить свою новую жизнь. Об Андрее она как-то деликатно умалчивала, сказав только, что он переехал из Вены в Варшаву.

Андрей в беседе по скайпу сказал, что вынужден заняться делами. Появились задачи высшего порядка. И теперь он половину времени будет находиться в России.

Медленно бежала река времени. Общение с Верой становилось всё реже. Но в те редкие моменты, что мы беседовали, глядя друг на друга в монитор, я стал замечать некоторую появившуюся печаль в глазах. Она рассказывала, что мужчина хотел бы, чтоб она оставила свой бизнес и занималась только семьей, благо материальных вопросов никаких нет. Но представить Веру, при всей моей писательской фантазии, сидящей мирно у семейного очага, я не мог. Мужчина же настоятельно требовал этого. Корректно, но настойчиво. Пока им удавалось находить компромисс, благо они были вместе всюду и в России.

Андрей ушел в дела, общение с ним стало очень редким. Коротко сказал мне, что развивает какую-то финансовую сеть на девять городов, которая может работать в любых политических и государственных условиях. Лишь в Северной Корее не сможет. Доделав эту систему, уйдет вообще из дел и будет заниматься далее Познанием жизни и идти к Богу. Что это значило, я не стал спрашивать.

Позже Вера стала звонить чаще, говоря, что ей не хватает настоящего и глубокого человеческого общения. Мужчина занят делами, в свободное время, также обходителен и внимателен, но не желает вести смысловые разговоры. Жизнь приобрела какой-то технологический оттенок. Пока спасает общение, которое она получает в России. Бизнес оставлять она не собирается. Мужчина её тоже устраивает. Всё в целом сложилось.

Прошло года два, может быть чуть больше. Всё шло своим чередом. Конфликт Веры с мужчиной приобрел некоторую остроту, так как она не могла обмануть свою команду в бизнесе, которая верила в нее как в лидера. Мужчина же хотел гарантированного семейного счастья.

Андрей отстроил свою финансовую сеть и занялся настоящим «делом», по его словам, вернулся в Сибирь, ушел совсем от людей и живет где-то в тайге один. Рядом у него настоящий верный друг – пёс. Совсем уж редко выходит на связь, лишь когда бывает в «цивилизации».

Так бы возможно и шло наше знакомство в вялотекущем режиме, но судьба иногда закладывает неожиданные повороты, которых мы никак не ожидаем.

Появились кое-какие дела в Москве, и я вынужден был ехать в этот неприветливый город. Вера тоже сообщала, что будет в это время там, и хотелось бы встретиться. Очень уж утомила её благополучная Швейцария. Но встреча у нас произошла очень необычная.

В один из дней я сидел у компьютера, как раз в сети появился Андрей. Но раздался телефонный звонок от Веры, что бывало очень редко. Обычно общались в скайпе. Очень взволнованным голосом она сообщила, что её мужчину увезли какие-то очень серьезные люди, которые готовы на всё. Он заключил какой-то алмазный контракт, что-то не срослось, и начались проблемы. Большие проблемы. Люди хотят очень много денег. Чувствовалось, что Вера держит себя в руках, но это дается ей с трудом. Я сказал, что перезвоню ей.

Тут же стал набирать в скайпе Андрея. Дозвонился быстро и изложил, что знал о происшедшем. Он спокойно выслушал и сказал: «Ничего не предпринимайте, ничего! Ждите меня.» Записал мой адрес и телефон, попросил выяснить телефон и адрес Веры и сбросить ему.

На следующий день события развивались очень стремительно. Вера попросила приехать к ней, так как очень тяжело находиться одной в такой ситуации. Я приехал в какой-то небольшой уютный отель на Чистых прудах. Мы сидели и строили версии, что может быть.

Прошло часа три и в номер вошли по виду очень суровые и хорошо одетые люди вместе с Вериным мужчиной, который стал объяснять необходимость, чтобы она вместо него осталась с ними. Он поедет в Швейцарию и будет решать вопрос. Выглядел он неважно и просяще смотрел на своих повелителей. Вера смотрела на него и хлопала глазами, не веря происходящему. Мужчина нес какую-то оправдательную чушь. Всё происходило как в дешевом детективе. Но это была Россия – непредсказуемая страна.

Вера как-то подтянулась и сгруппировалась, но побледнела. Сказала, что пусть так и будет. Она верит, что всё в итоге будет хорошо. И взяв свою сумочку пошла с людьми.

Я же остался один в номере с ее мужчиной. Меня он и не замечал вовсе, быстро начал собирать вещи и бросил себе под нос: «Пусть сама выпутывается, в жопу их и Веру, и Россию…».

Я вышел в коридор, мысль у меня работала быстро, я понимал, что наношу ей удар в самое сердце, но речь шла о её жизни. Я сбросил ей СМС-ку, что сказал дословно её мужчина. В ответ получил: «Ничего не предпринимай».

Я вернулся в номер, но мужчина чуть не сшиб меня в дверях. Когда я спросил его, куда он бежит, то в ответ получил: «Да, пошли вы все….»

Ситуация была патовая. Чтоб как-то всё обдумать, я вернулся в съемную квартиру, включил компьютер и сидел, тупо пялясь в монитор. В голову ничего не приходило. В ментов, которые способны решать такие вопросы, я не верил.

Через час раздался звонок в дверь, на пороге стоял бородатый Андрей, который рявкнул: «Ну, что стоишь, быстро... поедешь со мной» Я стал рассказывать ему о Вере, но он обрубил: «Знаю, опоздал, но всё к лучшему».

У подъезда стояли два Мерседеса.

Мы сели в машину на заднее сиденье, на переднем ехал солидный лысый мужчина с легкой бородой. Через полчаса мы подъехали к какому-то красивому двухэтажному дому, возле которого стояли те суровые люди. Лысый мужчина, Андрей и еще двое человек из другого Мерседеса медленно подошли к ним. За руку не здоровались, и чуть погодя из особняка вышел маленький такой толстячок. Разговаривали на расстоянии двух метров. Прошло полчаса, лысый мужчина махнул толстяку рукой вверх, как бы «Адью».

Андрей подошел к автомобилю открыл дверь, улыбаясь, сказал: «Все позади, мой друг-чеченец помог всё решить, дождись Веру и отвези её в отель, я позже приеду», я кивнул головой, а он ушел и сел во второй Мерседес, который тут же рванул с места.

Через пятнадцать минут подъехала серебристая Ауди-6. Какой-то непомерно накачанный юноша открыл дверь и галантно подал руку. Из авто вышла Вера, отказавшись от предлагаемой руки. Она была бледна и собрана.

Я выскочил из Мерседеса, и на её лице мелькнуло подобие улыбки. Верзила протянул Вере пакет, она молча его взяла. Мы сели в машину и поехали по темнеющим уже улицам. Мы возвращались в обычную жизнь, по улицам шли люди, спеша к своим квартирам. Вокруг всё было мирно и суетно.

Минут пять она молчала, а потом спросила, что сказал её мужчина. Я повторил дословно. Она еще раз переспросила. Затем достала из пакета свою сумочку, из неё телефон, в который ткнула изящным ноготком. Сигнал долго не шел, потом все-таки последовал ответ. Вера лишь спросила: «Что делать?» И даже я услышал ответ: «Выпутывайся сама, как знаешь, прощай». И раздался отбой. Её рука безвольно упала. По щеке бежала одна слезинка.

Мы приехали в отель, водитель открыл дверь и помог Вере выйти. Мы с ней зашли в отель, говорить не хотелось. Я старался не смотреть ей в глаза.

Поднявшись на второй этаж в номер, я упал в кресло и сидел, осмысливая происшедшее. Вера сидела в другом кресле, и я коротко рассказал ей, как развивались события. Она не задала ни одного вопроса.

Через минут пять, как я закончил свой блиц-рассказ, дверь в номер открылась, и вошел Андрей. Они минуты две молчали и, улыбаясь, смотрели друг на друга, ничего не говоря. А потом бросились друг к другу. И тут Вера расплакалась. У него глаза тоже покрылись поволокой. Андрей гладил её по голове и всё повторял «Всё будет хорошо, моя девочка, всё будет хорошо, всё позади, и перекресток позади, мы теперь всегда будем вместе. Всегда и в этой жизни, и после….»

У меня тоже набежали слезы, и я вышел в коридор, чтоб не смущать их.

Из Москвы Вера с Андреем улетели в Сибирь в его таежное имение, надолго ли – не знаю. Мы договорились встретиться в отеле «Die Kreuzung» ровно через месяц.

Как потом узнал, её швейцарский мужчина решил из Москвы ехать поездом, но в Цюрихе на вокзале его встречали суровые люди. Что было с ним дальше – я не знаю…

 

Музыкальная шкатулка

Послав страдания на голову мою,

Послав отчаяние душе моей правдивой,

Пошли мне Веру, – я о ней спою,

И дай мне силы, чтобы стать счастливым.

Константин Никольский

Поезд Москва – Владивосток медленно набирал скорость. Мелькнул, исчезая вдали, Ярославский вокзал. В СВ-вагоне колеса стучали как-то мягче и тише, чем в обычном. Я присел на удобный диванчик. Столица измотала, и вагонный покой казался наградой. Я был один в двухместном купе, что меня несколько расстроило. Дорога дальняя. Ладно, займусь давно откладываемым чтением. Только я это подумал, дверь в купе отворилась и в проеме возник очень хорошо одетый мужчина моих лет с дорогим, модным кейсом в руках.

«Юрий», – сказал он, протягивая руку.

Я назвал себя в ответ. Попутчик, закрыв дверь, быстро переоделся в уютный спортивный костюм. И, лениво созерцая мелькающие за окном станции, мы начали перебрасываться фразами и мыслями. Разговор шел медленно, размеренно, как выливаемый из кастрюли густой кисель. Так бывает всегда в дальних поездах, когда время замедляет свой бег и реальность уходит на дальний план. Мерно стучат колеса, успокаивая бег мысли и суету, в которой мы несемся, сломя голову, неизвестно откуда и неизвестно куда.

Общих тем нашлось для разговора множество. Будучи писателем, я не оставил предпринимательское поприще, а Юрий не мог быть никем иным, кроме как бизнесменом. Ибо сам вагон предполагал таких пассажиров. Но было видно, что мы предприниматели одного «подвида», я называю эту категорию делового сословия «думающими». Разговор крутился вокруг недальновидной политики государства и трудностях избранного нами, делового, пути в России. Под этот извечный вагонный разговор незаметно наступил вечер.

Сосед спросил меня и о писательском ремесле. Я рассказал о своём небольшом опыте, он очень внимательно слушал, а потом попросил что-нибудь почитать. Я дал ему пачку листов с рассказами, которые пишу для будущей своей книги, и стал укладываться спать. Время подошло уже к полуночи. Попутчик же включил свет над своей полкою-диваном и погрузился в чтение моих рассказов.

Утро порадовало солнечной осенней погодою с легкими облаками–перьями, небрежно раскиданными чьей-то рукою по всему небу. Тронутая увяданьем листва мелькавших за окном деревьев радовала глаз многообразием красок. В душу проникало чувство радостного томления, которое бывает только осенью. Столичная суетливость исчезла и хотелось медленно плыть вместе с облаками. Я поделился своими мыслями с соседом, и он согласился с таким простым и приятным ощущением.

Потом мы вкусно позавтракали и вновь стали лениво беседовать. Вдруг его голос стал серьёзен, попутчик устремил в меня уже твердый взгляд карих глаз. И заговорил, не останавливаясь:

— Знаешь, прочитал вчера твои рассказы, тронуло меня. В них жизнь, а не театр.

Я начал благодарить, но Юрий махнул рукой:

— Не перебивай, слушай, я расскажу тебе свою историю. Настоящую. Это произошло со мной не так уж давно. Событие изменило всю мою жизнь. Точнее, изменило восприятие всего окружающего. А жизнь осталась примерно той же. Мы жалуемся обычно на что-то: на событие, на поступок, на ситуацию. Но эти вещи нейтральны, поверь. Всё происходит у нас внутри, а любое событие не имеет обычно ни характера, ни вкуса. Но это я понял недавно.

Итак, вначале жизнь моя складывалась обыденно. Свой трудовой стаж после вуза я начал с простого сотрудника – тихо, спокойно, незамысловато. Мне ставили задачи, я их решал, набирался опыта как специалист. И вдруг, через четыре месяца, меня повышают, назначая начальником группы. Таким образом, в подчинении у меня оказалось четыре человека разного возраста. Для молодого специалиста это карьерный скачок о-го-го какой. Я взлетел выше своих сверстников! Но не зазнался, засучил рукава и начал работать.

Руководство группой оказалось сложной задачкой. Каждый день начинался, как подготовка к бою. Я защищался от нападения более опытных подчинённых, через силу доносил приказы, задачи, мы вежливо и с завидным постоянством конфликтовали, но результат выдавали.

В таком режиме я руководил группой полгода. Результаты меня уже не очень интересовали, внутреннее напряжение нарастало с такой силой и скоростью, что с трудом заставлял себя по утрам идти на работу. Подчинённые всё чаще показывали зубы, я чувствовал себя беспомощным волчонком в стае матёрых. Сил на защиту оставалось всё меньше. И я ничего лучшего не придумал, чтобы восстановить силы, заболел.

За эти полгода управления группой незаметно растаяли отношения с девушкой, да и с друзьями встречался нечасто, спорт забросил. Время на всё это было, а вот сил не хватало. Вечерами отлёживался, как раненный зверь, перед телевизором. Заметил это только во время болезни. Провалялся дома пару недель, и с настроением чернее тучи отправился в офис.

На пороге меня встретила радостная весть в образе Надюши-секретарши – меня снова повысили. Она вся светилась, сообщая мне новость, а я, как Штирлиц, подумал, « это конец». Но оказалось – это начало новой истории. Мне дали в управление отдел побольше, известный в компании как очень миролюбивый и эффективный. Это было сообщество трудоголиков во главе с моим будущим заместителем. Два года успешного руководства этим отделом заставили забыть предыдущий опыт, как страшный сон. Я расценивал первую свою неудачу в управлении как случайность. Теперь уже считал себя успешным руководителем, не придавая должного значения тому, что в основном отделом управляет мой зам. Жил в этой иллюзии много лет. На волне успеха понял, что уже вырос из компании, и создал свой бизнес.

Делом занялся с друзьями. Жизнь забила ключом, аж дух захватывало. Я вернулся к спорту, прыжкам с парашютом. Мы так здорово стартовали в бизнесе, что все достаточно быстро освоились как предприниматели, и мирно отделились друг от друга. Этот процесс разделения был лёгким и безболезненным. Каждого ждал свой успех.

В общем, мой успех меня не покинул, но после первой эйфории мои силы опять оказались на исходе. Я поднимаюсь в небо на самолёте, но прыжок не совершаю – испытываю вселенскую усталость старика, а мне всего сорок лет. Мирный процесс заработка денег постепенно превращался в «вечный бой» с сотрудниками.

Знаешь, такое чувство, будто меня убивали каждый день по несколько раз разные люди из моей же компании. Тарас Бульба наоборот: «Меня убивает то, что я породил». Люди достали.

Перед сном, в мрачном настроении, я пытался представить, как они отдыхают после рабочего дня. И мне пришёл в голову ужасный образ, что каждый из них по вечерам точит свой невидимый клинок, которым воспользуется утром в офисе. Прекрасные люди, великолепные специалисты, с завидной лёгкостью порождают конфликты, плетут клубок интриг между собой. Из кабинетов, порой, можно услышать оскорбления, после которых мне кто-нибудь бежит со слезами, кричит, требует. Ненавижу домогательства с просьбами о продвижении в должности, повышении зарплат. Всё происходит на повышенных тонах, со слезами и угрозами уйти.

Когда всё это превратилось в базар и бардак? Каким образом хорошее начинание измотало мне нервы? Военные действия внутри компании приняли катастрофический масштаб. Каждый пытался «порулить» и рассказать мне, как нужно управлять. С завидной регулярностью мне объясняли, кто у нас сволочь, и что я ещё большая сволочь потому, что держу таких сволочей, да ещё плачу им бешеную зарплату.

В один прекрасный день секретарь с нескрываемой усмешкой сообщила мне, что уже уборщица рвётся ко мне на приём выяснять со мной отношения, хочет рассказать, как всё нужно поправить. И я понял, что больше не могу! Сил нет. Я превращаюсь во Фреди Крюгера, мечтающего со всеми расквитаться. Сделать что-нибудь, чтобы не подходили близко.

Дошел до точки? Нет! Я её перешёл. Я был как бультерьер, у которого наливаются глаза кровью при виде людей. Ненависть уже плескалась в моих глазах. И ржавым гвоздём в башке сидит первый опыт управления. Понимаю, что всё началось ещё тогда. Но последующий успех вскружил мне голову, и теперь моя компания в сто пятьдесят человек выкручивает мне руки и ломает кости.

В этот костёр масло подлила моя любимая. Бывшая. Она мне измотала все нервы. А была таким лёгким мотыльком вначале. Любой наш нормальный разговор превращался в пытку для меня. Она всегда рисовалась золотцем, а я был князем, которого зря отмыли от грязи и пустили в высший свет. Я не оправдал надежд, во всём виноват. Каких надежд? В чём виноват? Не понимаю. Одни обвинения, ничего конкретного.

Представляешь, на работе напряг, сплошные гладиаторские бои. Приходишь домой, а там следующий этап. Никаких передышек, бейся. В общем, война везде. Я прикладывал огромные усилия, чтобы всем жилось мирно. Но ничего не получилось. Все, как белены объелись, наглеют, качают права, требуют.

С любимой мы уже не любимые. Не заметил, как жизнь стала состоять только из её проблем, а мои исчезли, испарились. Из мотылька она превратилась в прокатный станок. Я стал ходячей виной, приносящей деньги на её нужды. Объяснял, просил, терпел. Всё бесполезно. Не выдержал, собрал вещи, ушёл. Сбежал с поля боя любви. А бизнес так не бросишь. Романтика любви и бизнеса разбились, как только кончилось моё терпение. Вот такой жертвой собственного бизнеса и любви я был.

Если бы кто сказал, что так будет со мной? Никогда в жизни я бы не поверил! Я же крепкий, боевой парень, уважающий себя. Меня «на слабо» не возьмёшь. Только вот прыжки с парашютом мелочь по сравнению с человеческими отношениями.

В таком состоянии два с половиной года назад я и вылетел в Москву, решать очередные вопросы своей компании. Поселился без претензий в Измайлово, всё равно ничего не радует, хоть Метрополь, хоть Измайлово: всё едино. Куда-то ездил, что-то решал, а внутри было чувство, что дальше так жить нельзя и что-то должно произойти. И произошло. Но очень уж неожиданно.

Кто-то из удесятерившихся в числе знакомых позвонил и попросил съездить в больницу к монаху Даниилу, чтоб тот помолился за кого-то. Отказать сложно, так как звонивший был как нужным человеком. Я сказал, что постараюсь. В общем, решил вежливо избавиться от просьбы. Звонивший сказал, что сбросит мне телефон этого Даниила, смс-кою. Кто звонил, теперь уже не могу вспомнить.

А потом позвонили из компании и опять началось. После двух часов разговоров не хотелось ничего. Даже жить не хотелось. Совсем. Страшные мысли лезли в голову. И тут я вспомнил про этого монаха Даниила. Нашёл сообщение, позвонил. Он сказал, что служит в Храме при больнице святителя Алексия на Ленинском проспекте. Объяснил, как туда пройти. Как меня туда ноги донесли, не знаю. Шёл с надеждою, всё-таки лекари душ человеческих. Наслышан был, хотя лично не общался со священниками никогда.

Даниил оказался моим ровесником, высоким красивым монахом с пронзительно-синими глазами. Вечерняя служба закончилась, и он провёл меня в какое-то небольшое храмовое помещение. Я передал невесть от кого просьбу к нему. И тут меня прорвало. Я рассказал ему все, что тебе сейчас, на одном дыхании. Время куда-то исчезло. Мы сидели с ним без света, давно уже было темно. Я видел только его профиль, мерцающий от отблесков уличной рекламы. Высказав всё, я ждал, как пустыня после долгих лет засухи ждёт дождя, каких-то слов утешения, которые дадут мне покой. Как в фильмах видел. Но монах молчал. Долго молчал.

А потом сказал, что проводит меня. И напоследок, у дверей, добавил, что всё решится в ближайшие дни. Еще произнес: «До встречи…и Ангела-Хранителя тебе». Тут у меня вообще все гайки с резьбы слетели. До какой ещё встречи? Тоже мне, душевный лекарь нашёлся.

Зашёл я с досады в первый попавшийся ресторанчик, заказал стакан водки, и залпом её выпил. Не берет меня. Сижу. Повторил. Сколько пил – не помню. И как отрубился – тоже не помню.

Очнулся я медленно. Осматриваюсь. И не могу ничего понять. Ты же знаешь, что такое русское похмелье. Стены поют. Оглядываюсь. Странная, словно кожаная, комната. Даже пол мягкий. Ни дверей, ни окон. На мне одежда тоже мягкая и пушистая. А похмелье ужасное.

Тяжело встал, подошёл к стене, поднялась заслонка. Там вода в пластмассовом стаканчике. Взял, выпил. Поставил обратно. Закрылась. Протянул руку – опять открылась и воды полный стакан. Мистика какая-то. Или шпионский фильм дешёвый. Видел по телевизору такие звуконепроницаемые камеры мягкие. В них звук по кругу ходит, и от этого звука сходят с ума. Называется: «музыкальная шкатулка». Но одно дело фильм, а другое – жизнь. Не буду рассказывать о похмелье, сколько болел – не знаю. Нет ни дня, ни ночи. Осмотрелся в своем новом обиталище. Всё так продумано, что даже если захочешь руки на себя наложить, не получится при всей изобретательности.

Когда прошло похмелье, начал мучить вопрос, куда угодил я. Но никаких контактов с внешним миром не представилось. Я орал, песни пел, чего только не делал. Кормили также из-за заслонки. И унитаз там очень продуманный. Я и самоубийство имитировать пытался. Думал, прибегут. Как бы одеждой казенной удавиться пытаюсь. Навидались, видимо, они всяких. Всё продумано.

Примерно дня три суета в душе была. Но время исчезло. А потом разом пришло смирение и апатия. Начал прокручивать, как кинопленку, свою жизнь. Делать-то нечего, только думать. Теперь я понимаю, почему подвижники уходят от людей. Не побоюсь громких слов, разговор с Богом происходит напрямую. Не сразу. У меня тоже открылся канал с Высшим. Такое понимание пришло. Всего. Себя, людей, ошибок. И согласие. Я не знал: где я, что со мной будет, сколько времени я здесь. Но смирение, именно, смирение, что всё в руках высших, то есть Божьих. Такие сильные чувства я переживал. Такую гармонию. Ты не представляешь, какое чувство душевного полёта можно пережить в «одиночке». В этой «музыкальной шкатулке».

Я увидел всё искривление своего восприятия жизни. Всё, что мы создаем, – это всё плод нашего восприятия, и мысли нашей. Поверь мне, можно понять, что такое Счастье, находясь в одиночке. А можно быть несчастным во дворце. Такое вот ощущение полноты жизни ко мне пришло, что с ума сойти можно. Наверное, и сходят в таких местах. Если к Богу мысль не устремишь. Такие истины познать можно, ни в каких мудрых книгах не прочтешь. В нас самих всё сокрыто. Там много всего. А мы ищем ответы вовне. Всё внутри и свыше. Остальное – мишура наносная.

Не знаю, сколько я провел времени в общении с самим собой и Богом, но было какое-то понимание, что Та жизнь закончилась. А что впереди – неизвестно. Ах, да, там душ над унитазом так хитро вмонтирован. Продуманно. Но это к слову. Так вот, впереди полная неизвестность в абсолюте. Вначале были какие-то надеждинки, что откроется дверь и всё станет ясно. Понимаешь лишь, что попал куда-то по серьёзному. Но не открылась дверь. И надежда растаяла, как снег. Только к Господу устремиться можно.

Закончилось всё так же неожиданно, как и началось. Я уснул, а проснулся от холода на лавке в парке недалеко от Октябрьской. Напротив меня сидел Даниил. Ох, много у меня к нему вопросов было. Не буду рассказывать, это очень сокровенное. И его, и моё. Он знал, что со мной произойдет. Есть дар у него предвидеть события. Осечка у спецслужб со мною вышла. С кем-то перепутали. Девятнадцать дней я там был. Но эти службы объяснять ничего не привыкли. Я им очень благодарен за эту ошибку. Меня бы не было уже, если бы не они, это факт.

Потом я неделю еще жил в больнице у Даниила при Храме, он меня там окрестил. И многое помог понять уже в практической жизненной плоскости. Теперь он – мой духовный отец.

Когда вернулся домой, то как-то играючи просто навел порядок в фирме. Бизнес – это всего лишь бизнес, а не смысл жизни. Смысл в другом: осознать, что ты Человек и идешь к Тому, кто тебя сотворил. И пить эту жизнь по глоточку, смакуя и радуясь каждому дню. А если дан свыше талант делать дело, то для чего-то, а не просто так, чтоб хорошо и сытно жить. Не понимаем мы в суете таких простых вещей.

Мне сейчас многого не нужно. Минимум комфорта я себе позволяю. Бизнес даёт возможность. Отыскиваю сирот талантливых, устраиваю их жизнь. Много ещё чего человеческого с Даниилом делаем. Но об этом, если хочешь, отдельный разговор.

Ты, если хочешь, напиши мою историю. Может, кому поможет зажечь Свет внутри себя, а не искать его вовне и в умных книгах. Потому что не найдут. В нас самих всего сполна. И ад, и рай у нас в самих себе.

А поезд шёл, постукивая колесами...

 

Тётя Шура

В Праге стояла поздняя осень. Сквер возле дома погрузился в легкую дымку. Несмотря на всеобщую европейскую благоустроенность, кое-где топились печи и камины, натягивая на старый город легкий дымок, который, перемешиваясь с запахом пива, и создает этот неповторимый пражский аромат.

Ко всему этому очарованию я уже привык. Былая российская обостренность чувств несколько притупилась. Отсутствие резких жизненных поворотов притупляет шестое «кожное» чувство, свойственное общности людей, которая зовется российским народом.

Жизнь, пройдя через трудности и препятствия, как говорится, состоялась. И ежедневная прогулка у Вышеграда возле дома стала уже привычкой. Да, именно здесь когда-то и началась Прага. Несмотря на устроенную и неспешную жизнь, чувство любования и созерцания окружающего мира я не утратил.

Прогулка подошла к концу, постояв еще на травке в сквере напротив дома, вкушая эту дымку и осень, всеобщие размеренность и покой, исходящие от всего: от людей, птиц, домов, я направился к подъезду. Он единственный в доме. Здесь все дома такие. Стоят, примыкая друг к другу, образуя очень длинный разноцветный дом с башенками на крайних домах.

Открыв ключом дверь подъезда, медленно поднимаюсь на свой пятый этаж. Лестница сверкает своей обыденной чистотой. Где-то выше слышны чьи-то старческие шаги. В нашем доме половина жителей – старики. Мирно и тихо доживают свой век.

Иду медленно и размеренно, но все же догоняю старушку. Мой взгляд упирается в синие несуразные штаны с полосами влаги сверху вниз. В нос бьет резкий запах застоявшейся мочи, а в глаза бросается замызганная одежда обмочившейся женщины и общий дух давно немытого тела. Редкие для Европы запахи.

Обгоняю быстренько чью-то странную гостью и стрелой влетаю в свою квартиру. Вспышка молнии, и уютная квартирка уходит из реальности. Перед глазами мокрые штаны и в носу запах мочи. Я медленно начинаю погружаться в какие-то воспоминания. Бывают они простые и поверхностные, а бывают погружения в какое-то иное измерение, когда уходишь во что-то былое и вновь проживаешь прожитое, переосмысливая одни и те же события, которые уж не изменить. Но чувствуешь всё это по-новому, ведь с каждым годом меняется отношение к любому предмету.

Пражская реальность ушла, и я погрузился в своё детство, кожа моя стала «гусиной». Сибирь. Мне стало душно, ведь на улице жаркое лето. В семидесятые лето здесь было жарким, а зимы очень холодными.

Жили мы с матерью в маленьком провинциальном городке, который расположился вдоль быстрой и холодной реки Енисей. Это был даже не город, а большое, такое вытянувшееся вдоль реки поселение людей. Расхристанная пыльно-серая «архитектура» домов и сараев была отличительной чертой этого места. Но было детство, и всего этого я не замечал. Главная радость – это речка, которую на лето перегораживали плотиной, и она разливалась, давая детворе возможность целыми днями купаться и загорать. И было «Счатье» – как писали тогда в спаме, который с завидным упорством раскладывали по всем почтовым ящикам юные представительницы другой таинственной части человечества – девчонки. «Перепиши сто раз и будет тебе Счастье»…. А счастье и так было, везде и всюду, и каждый день. Ведь детство…

Мы купались в теплой как молоко реке, лежали на зеленом травянистом берегу или на другом – песочном. Жгли костер и бегали за лимонадом. Почему–то он был невероятно желтым и вкусным.

Я жил далеко от речки. Мы собирались в небольшую стайку и шли, собирая попадавшихся по пути пацанов, купаться. Рядом с нашей мальчишеской целью – речкой жили мои двоюродные братья: Серега и Вовка. Серега был старше лет на пять, потому абсолютно неинтересен. А Вовка был мой одногодка. Отец Вовки давно умер, это и был мой дядька. Кто он был, почему умер? Эти вопросы в девять-десять лет мало интересуют.

Вовка был большеголовый крепкий такой парнишка, очень упрямый и добрый. Учились мы в одной школе, но он почему-то на год-два младше. Пацан с вовкиной улицы рассказывал, что он тоже раньше учился по два года в одном классе. А потом его перевели в самую лучшую школу по нашим представлениям, где за год можно закончить два класса, и домой ничего не задают. Школа-мечта. Став повзрослее, мы поменяли свое отношение к чудо-школе, покручивая у виска. А тогда… За год два класса – фантастика!

Вовкин дом был последним на нашем пути к цели. Мы забегали за Вовкой и вот она – речка. Жил он в «щитовушке». Это такие очень временные по замыслу дома, которые строились на две-четыре квартиры из досок снаружи и внутри, а между досок всё засыпалось опилками. Строились дома на год-два для временного сибирского люда, который почему-то оседал. Дома обживались, обрастая всякими пристройками-надстройками, создавая неповторимую советско-сибирскую «архитектуру». Со временем «щитовушки» хорошо просыхали, и были изумительным топливом для пожаров, когда выгорали целые кварталы.

Жил Вовка с братом в такой однокомнатной «щитовушке» со своей матерью – тетей Шурой. О ней и поведу речь, ведь именно к ней и унесла меня волна своевольной памяти из пражской квартиры.

Тетя Шура была женщиной неопределенного возраста, лицо которой было абсолютно всё покрыто морщинами, и такими глубокими, что лицо, казалось, состоит из какой-то рвано-мятой бумаги. Громадный нос крючком и какие-то белесые, бесцветные глаза. На лице зиял рот, где торчали два кривых чёрных зуба и периодически изрыгалось какое-то подобие речи. Какие были у тети Шуры волосы – не помню, так как всегда на ней был какой-то головной убор. Зимой – мужская дешевая цигейковая шапка, летом – какая-то аляповатая кепка. Страшнее женщины я в своей жизни не видел. Если было на земле воплощение Бабы Яги – это тетя Шура, со скрипучим, гавкающим голосом. Актер Георгий Милляр со своей Ягой просто умер бы со стыда от сравнения.

Одета она всегда была в мужскую спецовку, чаще почему-то синюю, и мужские кирзовые сапоги. Маленькая, сухонькая уродка в шапке набекрень была всегда пьяна. Невозможно представить её трезвой. Но тетя Шура работала, умудряясь как-то прокормить двух сыновей и бича-сожителя Валеру. Работала она ассинезатором, или, как мы, пацаны, говорили – говночисткой, на машине-«пчёлке» с бочкой и большим шлангом, которым отсасывают дерьмо в септиках – побочный результат человеческой деятельности. Потом всё это дело отвозилось на какое-нибудь болото и выливалось.

Относилась тетя Шура к работе серьезно и ответственно, вставая в четыре-пять утра и уезжая на своей «служебной» машине. Каждый день, несмотря на непрерывную ежедневную пьянку.

Работа эта была неприемлема даже для бичей, которыми наш город кишел. Но Шура изо дня в день выходила на эту службу, и так из года в год.

В итоге она и хромой дядя Яша-«говночист» стали символами городка. Яша чистил деревянные общественные сортиры. Так и помнится его согбенная и пришлепывающая одной ногой фигурка с лопатой и кайлом (топор, приваренный к железному лому), бредущая в морозном тумане. Почему-то Яша встречался лишь зимой. Был, правда, еще один символ, более знаменитый, Федя-дурачок, забава для всех пацанов, так как умел петь пацанам всякие веселые замысловатые частушки.

Тетю Шуру же все пацаны боялись, хотя она никого не обижала, точнее, она никого не замечала. Ни сыновей, ни соседей. Уходила на заре и приходила уже пьяная, бросив на стол булку хлеба и еще что-то типа мойвы. Приносила с работы обязательно «вермута» или другой радости. Все это они распивали с Валерой-сожителем. После чего начинали переругиваться. Иногда бич бил Шуру. Но синяки на лице-морщине не могли появиться.

Так шли день за днем. Тик-так, тик-так…

Я рос, и с годами личность тети Шуры стала восприниматься еще более зловеще. Фамилия была у неё какая-то странная – Кордас. Выросла она где-то на Ангаре. Несмотря на моё очень живое воображение представить её молодой девушкой я не смог, как ни пытался. Хотя не могла же она такой родиться. Но фантазия оказывалась бессильной.

Когда уже лет этак в четырнадцать в мою голову стали закрадываться первые философские вопросы, я задумался: «Какие мысли у тети Шуры ?» Спросив её об этом, получил в лоб каким-то неповторимо-непроизносимым матом, после чего оставил эти попытки понять.

Были ли у Шуры какие-то чувства и эмоции? Наверное, были, но пьяные. Она с «чувством» отреагировала на поступок старшего сына, которого достал бич Валера, и сынок всадил ему ножницы в живот. Тетя Шура посадила сынка на четыре года, которые стали лишь первыми годами в череде отсиженных. Больше сынка никто не видел. Видимо, жизнь по ту сторону оказалась лучше, чем на свободе.

Вовка тоже пошел сначала по этой части, но «карьера» его не удалась, и его «опустили». Выйдя на свободу, Вовка умер. Умер своей смертью от какого-то сердечного приступа.

Тетя Шура тоже умерла, когда и как – не знаю.

Очень рано я начал самостоятельную жизнь, уехав в пятнадцать лет в Ленинград. Только там в этом в красивейшем месте – творении рук человеческих, любуясь на архитектурные шедевры, смог понять весь ужас «щитовушек» моего детства.

Много позже, глядя из окна машины, проезжая по детским местам, нашел в сохранившихся «щитовушках» и падающих заборах гармонию и красоту. Именно так.

Зачем и для чего этот рассказ?

Изредка всплывая в памяти, тетя Шура оставляла в голове одни и те же вопросы: «Для чего ты пришла на свет? Какую миссию ты исполняла?»

Ответов у меня не было.

Пройдя свой непростой и замысловатый жизненный путь, достигая вершин человеческой пирамиды и падая вниз, вновь взбираясь, я пытался осознать этот мир и понять не только явный, но и тайный смысл жизни любого человека. Многое мне удалось понять.

Но непонятое вернулось через обмочившуюся старуху, которая вернула меня в воспоминание о тете Шуре. «Так зачем же ты была на свете и для чего, тетя Шура?» И нет ответов…

Что ж, положимся на высшую силу, на то, что она скажет. Открываю в компьютере квартирный телефонный справочник Красноярска. Тыкаю наугад на какой-то телефон и звоню через скайп….

«Але, здравствуйте, Шура у телефона….» – ответил молодой женский голос.

«Э ??.....................Здравствуйте. Знаете, Шура, я звоню вам из Праги, и у меня очень необычная и странная просьба…. Пожалуйста, не пытайте меня, зачем это и для чего. Если сможете – то сделайте, для вас это не будет сложно. Пожалуйста… Возьмите любую первую попавшуюся книгу и прочитайте мне первую фразу сверху на девятнадцатой странице.

Сможете?» – убедительно выстреливаю пулеметной очередью неведомой Шуре.

В ответ слышу какие-то звуки, потом шуршание страниц. И….

«Бабочка взмахнула крыльями, и мир изменился…» – слышу женский голос…

 

Метаморфоза

Мощно строили в советскую эпоху. Музейный комплекс навис над могучей сибирской рекой подобно гигантскому мавзолею. Тот же стиль. Гигантское здание висело над набережной как неправильная, искаженная сознанием архитектора пирамида. Теперь таких музеев не строят. Их не строят вообще.

В девяностые в этом здании кипела жизнь. Музей был одним из центров культурной жизни областного сибирского города. Здесь соединялось и прошлое, и настоящее, и были попытки футуристов заглянуть в будущее.

Несмотря на то, что снаружи вид музея вызывал оторопь и придавливал своей мощью, внутри было очень уютно, тепло и необычно. Загадочные музейные закутки удивляли буйной фантазией оформителей. Руководил музеем очень прогрессивный и демократичный директор Михаил Палыч, который позволял воплощать в жизнь самые необычные выставочные фантазии.

Оттого здесь трудилось много творческой молодежи. Бурлило это творческое сообщество обычно в музейном кафе. Очень уютном, оформленном гобеленами ручной работы. Заведовала этим хозяйством обаятельная Мария, которая творила кулинарные чудеса. Любили это место и многие далекие от культуры люди.

Сергея занесло сюда случайно. Партнеры предложили отметить здесь выгодный контракт. Отобедали солидно и со вкусом. Сергей Сергеевич, так теперь его все величали, место это запомнил. Очень оно ему понравилось.

Жил он в небольшом провинциальном патриархальном городке, и в областном городе бывал лишь наездами. После ряда личных жизненных трагедий он бросил свое призвание художника и подался в бизнес. Хотя художником был талантливым. Забросив мольберт в дальний угол, Сергей покупал и продавал, создавал новые предприятия. Творчески подходил к деловой материи, и за короткий срок стал видным бизнесменом не только в своем городке, в областном городе его тоже уважали и старались завязать с ним дела.

Но переезжать в центр он не собирался, так как несказанно любил свой маленький деревянный городок. Года четыре назад, отучившись и обустроившись в Москве, Сергей вдруг бросил всё и вернулся на родину. Неожиданно как-то женился. Трудясь на художественном поприще, умел очень хорошо зарабатывать, не отказываясь оформлять квартиры состоятельных граждан, сочетая высокое живописное искусство с ремеслом. Родилась дочка. Всё шло хорошо.

Тряхнуло как раз в год путча. Произошли трагедии с близкими Сергею людьми. Он сделал для них очень многое, влез в огромные долги. Не до творчества стало. Вот и вынужден был заняться делами. Долги все отдал. Личная ситуация стабилизировалась, но Сергей уже вкусил возможностей, которые дает предпринимательство. Верил свято в новое будущее России, пытаясь его создавать.

Приехав в очередной раз в областной центр и решив множество вопросов, молодой предприниматель решил немножко расслабиться. Любил Сергей Сергеевич выпить красиво, со вкусом и чувством. В деловых кругах этим не злоупотреблял, а вне этого, с друзьями детства, художниками, позволял себе. За что творческий люд очень любил его. Ибо по большей части, художники – народ бедный. А Сережка – свой парень…

Дав указание водителю своего новенького «Форда-Скорпио», который тогда смотрелся на улицах дорого и солидно, Сергей Сергеевич подкатил к музейному комплексу. Была ранняя зима, шел пушистый сибирский снег.

Бизнесмен в дорогой дубленке и модной норковой шапке поднимался как-то торжественно по бессчетным ступенькам музея. Войдя в здание, разделся в гардеробе и медленно прошествовал по холлу в сторону кафе.

Выглядел Сергей Сергеевич очень солидно. Дорогой черный костюм и моднейший тогда цветастый галстук при высоком росте создавали образ человека мистического. Умные серые глаза смотрели на собеседника внимательно, проникая в глубины души.

Темные волосы зачесаны назад. Сергей всегда исповедовал свой собственный стиль в прическе, в одежде. И в нем всё было как-то нестандартно. Своеобразным человеком был Сергей Сергеевич.

Войдя в кафе, в котором в этот час было пустовато, бизнесмен выбрал угловой столик. Хозяйка кафе, вкусно рассказывая о кулинарных достоинствах своей кухни, уговорила предпринимателя уставить весь стол яствами, а завершением этого натюрморта стал старинный штоф с хорошей водкой, который аж запотел от предвкушения, что его содержимое отведает истинный эстет и ценитель. Сергей Сергеевич был очень голоден.

Налив в хрустальную рюмку холодной водки, бизнесмен запрокинул её в себя, крякнув от удовольствия. А потом начал пробовать каждое блюдо, медленно смакуя. Обед-ужин проходил под хорошую классическую музыку в современной обработке. Предприниматель разглядывал гобелены. Он раздумывал о том, что неплохо было б когда-нибудь украсить такими свой дом.

Выпив еще пару рюмочек, заскучал. Душа просила компании, а здесь он никого не знал. И предприниматель вышел прогуляться по холлу.

В центре холла в окружении стильно одетых девиц стоял молодой кудрявый мужчина, который вещал о тенденциях развития современного искусства. Сергей незаметно и тихо подошел к занятной компании. Кудрявый уверенно заявлял:

«Положим под стекло говно! Если зрителю это будет интересно, то это тоже искусство. Как бы это парадоксально вам не казалось. Классическое искусство медленно умирает. Современное искусство – это парадокс! И оно докажет своё право на жизнь, оттеснив слащавую живопись».

Сергей, отдавший живописи много лет, вздрогнул от таких слов и втянулся в дискуссию. Кудрявый оказался директором центра современного искусства, и звали его Вадимом. Вся компания галдела от столкновения двух мировоззрений на искусство.

И незаметно перекочевала за стол к Сергею. Заказали для девиц вина, которые трудились здесь искусствоведами и экскурсоводами.

Сергей Сергеевич и Вадим употребили водочки. Дискуссия продолжалась, потом перешла в анекдоты. Компания веселилась. Заглянувший в кафе директор музея даже бровью не повел, рабочий день подошел к концу. А какой же музей без богемы.

Потом попросили хозяйку кафе поставить танцевальную музыку, и Сергей Сергеевич пригласил соседку по столу – Ксюшу, которая, грациозно положив изящные ручки на плечи предпринимателя, танцевала с ним медленный танец. Она смотрела на него карими глазами как-то доверчиво и преданно. Тоненькая, курносенькая и такая наивная тронула размягченное водочкой сердце бизнесмена.

Сергей Сергеевич решил гульнуть серьезно. Взяв Ксюшу за тонкую кисть руки, вернулся к столу. Позвал хозяйку, заказал еще водки, вина и самых разных вкусностей. Но одного стола не хватило, и придвинули второй. Выпивали, смеялись и танцевали. Сергею было хорошо. В своей родной среде. А Ксюша была посланной небом музой.

Сколько длилось застолье – Сергее Сергеевич не запомнил. Проснулся он от холода и заорал во всю глотку от ужаса. На него в темноте смотрел настоящий живой индеец. Весь в перьях.

На крик сбежались какие-то тетки в зеленой военной форме, которые оказались военизированной охраной музея, и Ксюша с хозяйкой кафе. Включили свет, со смехом успокаивали пьяного предпринимателя, что индеец лишь имитация. Стоял хохот.

Бывший художник с отключавшимся от водки сознанием решил просто с часик назад погулять по музею и заблудился, ибо залов в нем было не счесть. И уснул.

Компания погуляла еще и разбрелась. Ксюша ходила по музею и искала Сергея. Пока не раздался этот крик.

Сергей Сергеевич расплатился за обильный ужин, расцеловавшись с хозяйкой кафе, и пригласил Ксюшу, смотрящую на него снизу вверх невинными глазами, погулять по набережной.

Они гуляли, и пушистый белый снег продолжал падать. Целовались и падали со смехом в сугробы. Долго не могли расстаться. Замерзли и залезли в теплый Форд. Водитель с интересом наблюдал за шефом, таким он его не видел еще.

Довезли Ксюшу домой. Очень долго прощались и не могли расстаться. Но расстались все-таки. И Сергей Сергеевич уехал в свой любимый городок с деревянными купеческими домиками.

Сергей Сергеевич ушел в дела. Бывал два-три раза в областном городе, но в музей не заезжал. Крепился. Хотя думал о Ксюше каждый день. Ах, какая она тонкая, духовная. Ох, эти глаза, полные наивности и восторженности.

Жена же у предпринимателя была обычная без каких-либо талантов. Но верная и надежная, какими бывают лишь российские женщины. Сергей Сергеевич её уважал и ценил. Может быть даже любил, но не восторженно, а повседневно и пресно. А дочку любил без памяти.

Выбора перед бизнесменом не стояло. К семейной жизни он относился обстоятельно. Семья – это святое. А отношения и любовь – это другое. Поэтому и душевных мук не испытывал. Разные это материи.

Но в очередной раз, колеся по вечернему областному городу, оголодал и решил позволить себе ужин в приятном обществе.

В музейном кафе было несколько человек. В этот день проходила какая-то научная конференция. Разговоры за столами шли в основном о будущем науки. Это не вызвало интереса у Сергея Сергеевича, и он перестал прислушиваться. А заказал водочки в штофе и осетрину, запеченную в фольге. Принял стопочку, и на Сергея Сергеевича опустилась легкая благодать. Он разглядывал гобелены, удивляясь искусству мастера, сотворившего такое. Гобелены были плетеными. Предприниматель погрузился в размышления о том, что неплохо было бы организовать собратьев-художников в художественное предприятие.

Но его размышления прервала появившаяся напротив Ксюша с подругой. Сергей аж вздрогнул от неожиданности, что вызвало бурный восторг и смех. Ксюша вся светилась от радости встречи, глядя на предпринимателя своими карими глазами, в которых светилась какое-то неведомое еще ему чувство. Хотя за годы учебы и жизни в Москве повидал он многое.

Сергей Сергеевич быстрым распоряжением хозяйке кафе расширил возможности своего стола, на котором вмиг появилось хорошее французское вино и десерты. Попросил пересесть Ксюшу рядом с ним. Гладил её изящную руку. Заглядывал в её бездонные глаза.

Изредка и незаметно целовал в ушко. Прическа у неё была короткая, современная с падающей на лоб прядью. Кофточка на ней была с декольте, куда предприниматель изредка нырял взглядом, но деликатно отводил глаза, опасаясь быть замеченным.

Ужин удался. Сергей Сергеевич наливал себе холодной водки и с чувством закусывал груздями в сметане и осетриной. Время летело незаметно. Говорили об искусстве и о тонких духовных философских материях, так как к столу присел еще философ Гобский. У него в музее был магазин эзотерической литературы. Было интересно.

Предприниматель разок пытался ввернуть в разговор что-то о деловой жизни, но это не вызвало ни малейшего интереса. Публика за столом была возвышенной, вопрос денег её мало интересовал.

— Отсутствие всяких принципов, – важно вещал Гобский, покручивая в пространстве вилкой с груздем и чуть не обрызгав разлетающейся сметаной девушек и дорогой серый костюм Сергея Сергеевича, – вот мой главный принцип жизни !…

— То есть, если я завалю твою жену на этом столе принародно и трахну, то это не нарушит твоих принципов, философ? – спросил бизнесмен.

— Фу, какой ты, бизнесмен, грубый человек. Если бы я не отвергал насилие как таковое, то дал бы тебе в рожу, – ответил Гобский.

— Ну, так отвергать насилие – это опять же – принцип?

— Не понимаешь ты, Сергей, философских сентенций, не понимаешь, режешь грубо и по-деловому, а я фигурально излагаю…

— Да, где уж нам, мы бабло куем, а не философствуем, – ответил Сергей Сергеевич.

Так и ужинали, перебирая философские принципы, тему будущего страны и переходя на анекдоты. Философ и бизнесмен пили водку, девушки вино. Хозяйка кафе предупредила, что скоро кафе закрывается. Выпили еще по одной. Философ Гобский попрощался и, очень сильно покачиваясь, пошел из кафе, напевая: «Хаара, Кришна, хара, хара…….»

Пока Сергей прицеловывал Ксюшу, незаметно исчезла подруга.

У Сергея Сергеевича сознание плыло от водки, ему было хорошо. Он заплатил за ужин, и, взявшись за ксюшину руку и покачиваясь, пошел с ней куда-то. Они поблудили по бесчисленным залам музея и очутились в каком-то кабинете, где стояли три простых канцелярских стола, шкаф и вешалка, где висела шубка Ксюши.

Сергей Сергеевич, весь вечер крепившийся, чтоб не схватить Ксюшу в объятия, в кабинете не сдержался. Он обнял её, осыпал поцелуями шею, рукою лаская грудь. Бизнесмена было не остановить. Он гладил Ксюшу уже всюду. Она же, томно вздыхая, причитала:

— Какой ты, напористый, Сережа, какой неугомонный, что же ты со мною делаешь, я улетаю….

— Ксюша, я хочу тебя, ты такая нежная, тонкая, возвышенная. Но я хочу тебя здесь и сейчас, не останавливай меня….

— Сереженька, это невозможно, мы в кабинете, ой, что же ты делаешь, ой, я не могу, остановись, пожалуйста, это нехорошо… Ой, не останавливайся… Ну, милый, ну не нужно… Я не могу больше…

Бизнесмен положил Ксюшу на стол и, сняв с неё мешавшие ему колготки, взял её сзади с каким-то мужицким напором и силой. Хотя в близости всегда был нежен и ласков. Ксюша стонала и подвывала :

— Ой, милый, какой ты зверь, ну не нужно…. Не останавливайся, не останавливайся….. Ооооо, какой ты зверь….Ааааа……

Они достигли чувственных высот вместе. Сергей заревел звериным рыком, Ксюша издав протяжный воющий стон. Он в бессилии упал на неё. В дверь постучали: «Потише пожалуйста, это охрана, музей всё-таки…»

После этого они еще долго гуляли по набережной. Ксюша рассказала приходящему в нормальное состояние Сергею Сергеевичу о себе, что она закончила художественное училище, но бросила рисовать. Замужем за талантливым художником, у них дочь, которую воспитывает бабушка, а Ксюша забирает ее на выходные. Живут с мужем в съемной квартире, но он потерял к ней всякий сексуальный интерес. Ушел без остатка в искусство. А ей, тонкой и духовной натуре, без этого тяжело. Ведь это Эрос – высокое искусство физической любви. Даже повидавшему в Москве всяких чувственных утех Сергею было интересно слушать такой чувственный и нежный рассказ, исстрадавшейся без близости двадцатилетней девушки.

Он довез её до дома. Опять долго не мог отпустить, но отпустил. И в нежной дреме покатил по ночной сибирской трассе с елями и соснами, заваленными снегом, отчего в свете фар ночных машин всё казалось инопланетным пейзажем.

Машина несла Сергея Сергеевича в его любимый городок к жене и дочери.

У Сергея Сергеевича начались большие неприятности. Он попал в поле зрения криминала, платить дань не захотел, а долго отбивался, но отбился, заручившись поддержкой очень влиятельного человека, который имел вес и в криминальных кругах. Только бизнесмен вздохнул с облегчением, собираясь навестить Ксюшу и любимое кафе, как на него лавиной наехала налоговая полиция. Эти не были такими сговорчивыми, как братва, и обложили бизнесмена со всех сторон. За полгода весь бизнес Сергея Сергеевича рухнул. Рухнула и вера в светлое будущее любимой страны и будущее дочери. Сергей Сергеевич ушел в длительный запой. Но водка лишь на миг отгоняла тяжкие мысли. Пил он долгих четыре месяца. За это время без скандалов и сцен ушла жена.

Проснувшись одним ранним утром, Сергей Сергеевич сказал себе: «Хватит» и автостопом уехал в областной центр. Поселился у приятеля- художника в общежитии института искусств. Перебивался разными посредническими мелкими сделками. Хватало на китайскую лапшу, иногда на большее. Но не до жиру было. Деловые партнеры руки протягивали при встрече, но не жали с чувством как ранее. Сергей тогда увидел оборотную силу денег. Теперь его называли опять просто: «Сергей», без отчества. Продажна человечья природа.

В музей бизнесмен заходить боялся, кому он нужен – нищий-то. Занялся вечерами компьютерной графикой, приятель обучал его. Потихоньку боль и разочарование от жизненного падения стали отступать. Но денег по-прежнему не было.

На улице стояло жаркое сибирское лето. Сергей прогуливался по набережной, глядя на летающих чаек и реку, но обходя музей стороной и глядя на него с тоской и печалью. Но вдруг кто-то закрыл сзади его глаза нежными ладошками, что они нежные он почувствовал всем своим шестым чувством. Сердце упало в пятки. Сергей взял руки и повернулся к хозяйке этих рук.

Перед ним стояла сверкающая счастьем Ксюша. Она обняла Сергея, глаза у нее были мокрые. Она причитала: « Ну где же ты был, я тебя так ждала, так ждала…»

Они пошли в музейное кафе, которое вынесло свои столики на уличную террасу. Денег у Сергея было только на сок и кофе. И он боялся, что и на это может не хватить.

С трудом и кратко он рассказал Ксюше о своей жизненной драме. Но она сияла радостью, как радуга после дождя, заверяя Сергея, что деньги ей не важны, а важен он. Он пытался в это верить, но не удавалось.

После этого Сергей и Ксюша стали встречаться. Редко. Либо целуясь на улице, либо у ксюшиной подруги. Близость была такой же сумасшедшей. Ксюша не знала в этом вопросе никаких запретов. Рассказывала о своем муже-художнике Артуре, который стал ей совсем чужой. Денег совсем не дает. Сергей смотрел на неё с любопытством, так как впервые слышал от нее рассуждения о материальной стороне жизни. Но больше в её словах по-прежнему было возвышенных слов.

Однажды Ксюша сообщила, что её матери дали путевку в санаторий, но поедет она, Ксюша. Если бы Сергей смог к ней приехать туда, то было бы очень хорошо им вдвоем. Там красивые холмы, заросшие березами, и отдыхают одни пенсионеры.

У Сергея в этом момент не было денег даже на лапшу. Ксюша уехала в санаторий. Но тут ему удалась редкая мелкая сделка. Подумав, он тут же рванул на автовокзал и поехал в санаторий.

Место действительно было красивое, магнетическое своей нетронутостью и березовыми рощами. Стояли чудесные дни бабьего лета, Ксюша и Сергей гуляли, шурша листвою. Березы были всюду. Потом запирались в номере и под громкое музыкальное сопровождение из свежих альбомов «ДДТ» и «Агаты Кристи» занимались любовью. Сергей не знал усталости. Ксюша открыла ему все виды плотских утех. Свободной она была в этом вопросе. Полторы недели пролетели в один миг.

Он уехал раньше. Бросился в дела, деньги кончились. Вечерами осваивал компьютерную графику. Изредка они встречались. Ксюша однажды сообщила, что её матери дали квартиру. Как-то еще работало остаточно советское распределение. Он эту новость пропустил мимо ушей.

Сергей всерьез стал изучать вопросы эмиграции, в будущее этой страны и своё будущее здесь он более не верил. Месяца через три Ксюша повезла Сергея в новую квартиру, которая она очень художественно обставила и оформила. Они предались любви на большой белой кровати. Они лежали уставшие, и Ксюша спросила:

— Сережа, ты меня любишь?

— Наверное, да… Не знаю, но хочу тебя, это точно.

— Давай быть вместе, квартира есть…

— Вряд ли, у меня другие мысли и планы…

В мыслях Сергей знал, что не хочет соединять свою жизнь с Ксюшей, что-то непонятное в душе не давало ему сделать этот шаг. Так и забылся этот разговор. Точнее -ушел куда-то. Они изредка встречались. Так же бурно и со страстью соединяясь в клубок тел и чувств.

Однажды Сергей сидел в каком-то закутке музея и увидел Ксюшу, идущую с каким-то высоким сутулым мужчиной. Они что-то искали глазами, места уединенного им хотелось. И встали где-то рядом в таком же закоулке. Сергей был в двусмысленной ситуации, опасаясь быть обнаруженным, он сидел и не знал что делать.

Ксюша на повышенных тонах говорила с мужчиной о деньгах. Сергей понял, что это муж Артур. Говорили они минут пятнадцать. Бывший бизнесмен слушал нечаянно подслушанный диалог и не мог поверить, что говорит его возлюбленная. Слишком уж твердой была ее речь. Но, поговорив, они ушли.

Это разговор оставил какое-то недоумение, но Сергей не придал ему значения. Мало ли какими мы бываем.

В тот же день они встретились, опять утонули в страсти и не могли расстаться. Ксюша была очень нежна и искусна в близости. Любила она телесные утехи. Его же стала тяготить её ненасытность. В последнее время он всё больше возвращался душою в искусство. И душа просила нравственных переживаний, а не телесных удовольствий. Расстались в этот раз как-то с надрывом.

Судьба Сергея совершила неожиданный зигзаг. Ему удалась нежданно крупная сделка, и одновременно он получил визу и вызов в США по одной из программ творческого обмена, куда его встроил приятель-художник.

Сергей трижды забегал в музей, но не застал там Ксюшу. И уехал, не попрощавшись, в Москву поездом, а потом улетел в Нью-Йорк.

Прошло около десяти лет. Сначала он изредка звонил в музей. Но потом новые эмигрантские заботы поглотили Сергея. Первые два года ему было очень тяжело в Америке, но потом потихоньку всё сдвинулось с места, все чаще стали поступать заказы на его творчество. С компьютером он уже обращался запросто. Освоил множество программ. В итоге всё обустроилось. Не забывал он лишь жену с дочерью, скучал по ним. Зарабатывал всё больше и помогал им.

В итоге Сергей встал на новой родине на ноги. Был одинок. В Америке в женщинах не находил той женской душевности, которой так много было дома. И смирился с одиночеством, привык к нему и не собирался ничего менять.

Бывшая жена попросила дать ей развод, так как собралась замуж, и Сергей собрался приехать оформить это дело. Страх встречи с родиной пугал и манил одновременно. Но, собравшись с духом, он прилетел в областной город. После небоскребов Нью-Йорка все показалось микроскопическим и маленьким. Но любимый городок, куда он съездил попрощаться, наверное, навсегда тронул сердце Сергея своей неизменностью и патриархальностью. Когда-то его знали все жители, а сейчас всматривались в лицо, пытаясь что-то припомнить, и не могли. Давно это было. Давно….

Сергей стоял возле одной из сохранившихся церквушек и плакал. Он любил этот городок. Но нужно было попрощаться, возможно, навсегда. Он стоял, и слезы тихо бежали по щекам. И вспоминалась Ксюша, и песня «ДДТ»: «Родина, пусть кричат «Уродина», а она нам нравится, хоть и не красавица»….

Дела Сергей решил быстро, оформил развод и заехал в районный суд за судебным решением. Стояла зима. Он вышел из здания суда, держа в руках листок бумаги и читая важный вердикт, где было сказано, что теперь он де-юре свободный человек. Он шел,пытаясь поймать ощущения, которые в данный момент на него нахлынули.

По снежному тротуару на него надвигалась толстая женщина в дубленке, которая ткнулась в него взглядом. Легкий ток пробежал по сердцу Сергея. Он всмотрелся в полное лицо женщины. Какой-то знакомый до боли голос спросил его: «Ну, хули смотришь, не узнал?»

Второй, более сильный удар тока застал Сергея врасплох, ноги подогнулись. Дух перехватило... Ксюша!...

А женщина изрыгала из себя обильно смазанную матами речь, о козле-муже, который не хотел разводиться. Как она его раздела, понимаешь, по суду, будет знать, как не делиться, козёл вонючий. Теперь она будет с деньгами, а он, засранец, пусть сгниет на панели.

Остолбеневший Сергей стоял не в силах произнести ни слова. Ксюша увесисто ткнула его кулаком в бок. Сказав: «Бывай», тяжелой походкой с одышкой поковыляла к зданию суда. Он еще минут десять стоял, пытаясь осознать встречу. А потом произнес: «Вот это метаморфоза, однако»…

Поймал частника и поехал в музей, пытаясь все это пропустить через сито воспоминаний. Его тянуло в музей, он должен был там найти какой-то ответ.

Кафе было тем же, но исчезли былой изыск и уют. Хозяйка была другая, неприветливая, гобелены как-то выцвели и поблекли. Сергей сел за любимый угловой столик, где бывал так счастлив. Заказал рюмку водки и соленый огурец. Выпил и погрузился в воспоминания. Сидел, размышляя, ничего не видя перед собою, и курил сигарету за сигаретой.

От размышлений его оторвал нежный девичий голосок: « Можно нарушить ваше задумчивое одиночество?» На него смотрели васильковые девичьи глаза, над вздернутым носиком в которых читались любопытство и интерес: «Вы где летаете? Меня Ксюшей зовут…

 

Эликсир любви

Петру Павловичу Полушкину с женщинами не везло с детства. Девочки с ним не дружили ни в детском саду, ни в школе. Было в нём что-то такое, что не просто не привлекало, но и отталкивало вторую половину человечества. Вот таким уродился.

Петя был невысок ростом, с лицом, похожим на блин. Жиденькие, как пакля, волосы украшали чело. А нос был произвольно-курносо прилеплен какой-то веселенькой уточкой. Глаза неопределенно-водянистого цвета, как на фотографиях тридцатых годов. Они стремительно бегали по кругу, когда его посещала очередная мысль. А мысли у Петюни бежали, одна нагоняя другую, не давая спокойно жить ни минуты.

Окруженный заботой матери, заслуженного учителя Советского Союза, и книгами, оставшимися от рано ушедшего отца-писателя, который сочинял длинные и скучные исторические романы, Петя с детства увлекся чтением. К учебе подходил с недетским старанием и любознательностью, даже дотошностью. Энциклопедические знания влетали в него какими-то терабайтами, если представить его голову как компьютер. Всё это энциклопедическое богатство оседало в Петькиной голове и бродило подобно медовой бражке, выдавая «на гора» Нечто, что приводило в полный ступор и молодых и седовласых учителей. За что за Полушкиным закрепилось прозвище «Параллелограмм». Никто из одноклассников не сокращал прозвище, а произносил полностью и по слогам все десять лет. Учителя нашли применение голове Параллелограмма, и он принес множество побед во всех мыслимых и немыслимых олимпиадах по самым разным предметам. Учился он в элитной школе, что находилась в самом центре областного сибирского города.

Несмотря на слабое здоровье, сверстники относились к Петьке достаточно уважительно, насколько можно уважать «ботаника». Не унижали, в общем. Может потому, что с ним было интересно. Любой предмет или явление, попавшее в его поле зрения, вызывало у него восторг, удивление и исследовательский зуд.

Тысячи вопросов неслись конницей и не давали юному Полушкину отдаться, как все дети, играм и радостному наслаждению жизнью. Он всё осмысливал, познавал, изучал, исследовал и, когда на него свалился трепетно-розовый юношеский возраст, он застал его врасплох.

В эту пору забываешь дышать, глядя на завиток волос, упавший на тонкую и нежную девичью шею. Что говорить про физкультуру, когда вся мальчишеская мысль и суть собирается в районе паха, мороз идет по всей коже как электрический ток, а слух отключается как у глухаря на токовище.

Не миновало это тяжкое испытание и Петю, но фантазии его были сочнее и ярче, а мечты замысловатей и причудливей, чем у сверстников. Одноклассники же, в отличие от него, времени не теряли, а познавали загадочный и манящий мир девчонок разными еще невинными играми, обжиманиями и тисканиями. Они подкарауливали этих загадочных существ в разных укромных уголках, хватали за оформлявшиеся округлости, неумело и неуклюже прижимая к себе. Те громко визжали и убегали, делая вид, что им это не нравится. Два мира тянулись друг к другу, не понимая еще этого щемящего взаимного притяжения.

От Пети же все девчонки шарахались как от прокаженного. Даже всеми забытая и никчемная одноклассница не удостаивала его вежливым вниманием. Для девочек его как бы не существовало как противоположной особи. Необъяснимо.

Но в ночных юношеских фантазиях он был герой. Мама понимающе стирала «накрахмаленные» созревающим сыном простыни. Вот тогда Полушкин и задался первым подлинно научным вопросом: «Что же такое любовь?» И это главное «почему » раздробилось на десятки маленьких «почему». Ответ на эту загадку он искал долгие-долгие годы, пока не сделал подлинно научное открытие.

Раннюю юность удалось миновать без больших потерь и эксцессов, и школа осталась позади. Петя нацелил свой взор на областной университет. Вняв напутствию Пифагора «Человек – мера всех вещей!», Полушкин пошел на штурм факультета микробиологии. Факультет сдался почти без боя перед энциклопедичностью и обаянием ума абитуриента.

Пять с половиной лет пролетели быстро. Очень редко Петруху приглашали на студенческие пирушки и вечеринки, по причине всё того же неприятия его персоны слабым полом. Но и на тех увеселениях, куда ему удавалось попасть, очень рано проявилась его предрасположенность к алкогольным возлияниям. И он очень рано начал уходить в тихий безвредный домашний запой. Боль от женского неприятия это средство на время снимало, но проблемы никак не решало.

Микробиология стала отдушиной и смыслом жизни Полушкина. Он закончил университет, и аспирантура стала логичным продолжением развития молодого нестандартного ума, которую он проскочил как-то играючи и легко, защитив серьезную научную работу, которая была посвящена проблематике какого-то искусственного микробиологического синтеза каких-то то ли геномов, то ли еще чего. В общем, диссертация удалась, и Петр, как шар в лузу, влетел на равных в сообщество ученых Академгородка.

Лаборатория, куда он попал для научной деятельности, была оснащена по последнему слову техники. Советская наука в академгородках и «ящиках» финансировалась тогда очень щедро. Полушкин погрузился с головой в познание тайн природы живого во вселенной на молекулярном уровне. Это глубокое погружение прервал случай.

Случай предстал в лице уборщицы с несовременным именем – Клава. Никто и никогда не смотрел на неё как на женщину, не удостаивал её даже взглядом. Как она попала в НИИ Микробиологии – никто не знал. Родом она была из какой-то глухой-преглухой мордовской деревни и отличалась непроходимой тупостью, была молчалива, а если говорила, то каким-то низким неприятным скрипучим голосом, и от этих звуков хотелось побыстрее сбежать. Она целыми днями что-то мыла и терла. Фигура у неё была какая-то угловато-прямоугольная, а лицо тесано будто топором. Брутальная такая внешность была у Клавы.

Слыла она ходячим анекдотом института, так как её глупость давала множество поводов для острых на язык ученых. Ну, и присочинить любили. Нужен был лишь объект. Клава подходила для этого идеально.

Как снюхались Петр с Клавой, никто не знает. Как-то так раз, и вышло.

Она была первой, кто не отверг Полушкина. Они очень тайно и тихо расписались к несказанной радости тяжело больной Петиной матери.

Оба лишились девственности в неумелую первую брачную ночь, после которой Клава сразу же и понесла, не познав всех прелестей брачных ночных утех. И потеряла к «этому делу» интерес. К большому огорчению выстоянного годами ожидания близости молодого супруга.

В институте Полушкин тут же приобрел этакий веселенький анекдотический ареол, став любимой темой в курилке.

Супружница родила Пете дочку и, когда той исполнилось два месяца, собрала вещички и, позвонив Полушкину с вокзала, умотала в неведомые мордовские дали, попросив её не искать. Фантом, осветивший на миг Петькину жизнь, исчез так же, как и появился.

Полушкин еще какое-то время погрустил по несостоявшемуся отцовству, а потом перестал и грустить, и искать Клаву, но очень долго, трудно и нудно оформлял развод. Оформил. Нашлась экс-супруга лишь через двадцать лет, и не сама, а в лице дочки, такой же угловато-корявой с лицом-«блином», но, в отличие от Клавы – редкой умнички.

К безмерной радости коллег, искря парадоксальными научными вопросами и озадачивая всё окружающее научное сообщество, Петр вернулся в науку. Но микробиологии ему было мало в его научных изысканиях, и он поступил на химико-технологических факультет заочно. Незаметно его окончил, написал опять диссертацию и защитил. Ученый стал двойным кандидатом наук, и мог проводить свои эксперименты уже в двух научных корпусах Академгородка.

Были у Полушкина и сторонние научные поиски. Вдруг он открыл секрет НЛО, считая это изобретением американских секретных служб. В основе принципа движения неопознанных объектов, считал ученый, были заложены неизученные мировой наукой закономерности турбулентности воздушных потоков и эффект резонанса. Ученый опубликовал научную работу и изготовил макет, который летал непонятно на какой энергетической основе, вызывая завистливый блеск в глазах коллег. Тарелку крутили и вертели в руках, но принципы полета, невиданной скорости и бесшумности движения были непонятны даже ученым. Тема была перспективна, и золотой блеск грядущих премий звал и манил Полушкина. Но случился один казус.

При очередном запуске мини-НЛО на службу мирно шествовал вдалеке убеленный сединами и отягощенный научными званиями директор НИИ физики в модной тогда каракулевой шапке-пирожке. Ему вот-вот должны были дать звание член-кора Академии наук – венец его научной карьеры. Директор шел вдоль соснового бора, любуясь на белок, меняющих летнюю шкурку на зимнюю, и разучившихся уже давно добывать свой орехово-грибной беличий «хлеб». Белки давно стали друзьями-попрошайками доброго и умного населения академгородка.

Изготовившись покормить особо настойчивую и симпатичную попрошайку, директор всея физики нащупал в кармане твидового пальто кедровые орешки. Но тут светило советской науки что-то ударило по голове, сбив дорогой «пирожок» и оцарапав до крови лысину.

Управлять траекторией полета мини-НЛО ученый Полушкин еще не научился. Попав в такую «цель», и чуть не снеся бесценную голову, ученый нажил себе огромные неприятности, ибо через неделю вышла большая разгромная статья «О волюнтаризме и маниловщине молодых ученых». Чуть не разнесенная на осколки голова не оставила камня на камне от Петиного открытия. Проект быстро закрыли, а Полушкина вызвал парторг и настоятельно порекомендовал заняться более мирными научными исследованиями.

Спустя много лет центральным издательством была опубликована книга Полушкина, раскрывающая тайну НЛО, где уже в публицистической форме ученый рассказывал миру о своем научном открытии. Но мир в этот момент был занят другими проблемами, и новые средства передвижения остались приоритетом американских спецслужб.

Но главную свою тему, «Загадку Любви», Полушкин никогда не оставлял, занимаясь самыми разными научными исследованиями. Любовь все так же обходила стороной ученого. Свою тоску он по-прежнему подправлял домашним запойным лечением.

Но прогресс во взаимоотношениях с противоположным полом всё же наступил. С Полушкиным стали вести высокоумные разговоры научные дамы, разные поэтические особы и театральные нимфоманки. Всё ограничивалось лишь разговорами, и, стоило ученому сделать малейшую попытку приближения, женщины исчезали как мираж. Он уж и не пытался более, но попал в поле зрения одной околотеатральной богемной поэтессы – извращенки. Особа эта, насытившись всеми видами и способами сексуальных экспериментов с обеими половинами человечества, сформулировала своё кредо так: «Сплю с теми, кто мне более всего отвратителен» и взяла ученого в оборот.

Два месяца она буквально насиловала Петруху, научив его немыслимым видам сексуальных утех. Но когда отталкивающий магнетизм личности ученого стал незаметен для поэтессы, то она его бросила, как использованную салфетку.

Полушкин ушел надолго в научный отпуск-запой, во время которого умерла его единственная женщина, которая любила его по-настоящему – мама. Выйдя из прострации, он с усиленным рвением ушел в научную работу, разгрызая, как белочка орешки, малые попутные научные задачи. Но главной его научной страстью была по-прежнему Любовь. Над его рабочим столом дома висела напечатанная на твердой глянцевой бумаге мысль:

«Человек – это большая, очень большая фабрика. Миллионы химических реакций, напряжение электрических полей, электромагнитные волны в голове, гидравлический насос в грудной клетке... Но самым важным для продолжения жизни (и в том числе – на Земле) является «цех», в котором варится химический бульон любви».

Полушкин всю свою научную гениальность направил на поиск тайны любви.

Спал он по пять часов в сутки. В его научном дневнике того времени можно увидеть такие записи: «Гипоталамус – отдел головного мозга, состоящий из многих вегетативных и нейросекреторных ядер. Связь этих ядер с другими отделами головного мозга, вегетативной нервной системой и лимфатической системой обеспечивает участие гипоталамуса в управлении абсолютно всеми физиологическими процессами.

Гормоны гипоталамуса – пептидные: окситоцин, вазопрессин, АДГ, а также рилизинг-факторы, которые обеспечивают управление гипофизом – центральной эндокринной железой».

А ученый всё шел и шел к своей научной мечте. Далее следовало самое важное:

«Окситоцин и вазопрессин, выработка которого преобладает у самок, – два пептидных гормона, синтезируемые передней долей гипоталамуса, и затем поступающие в заднюю долю гипофиза (нейрогипофиз), откуда они выделяются в кровь. Оба гормона вызывают повышение полового влечения – проявление сексуальной энергии, или либидо.

При введении окситоцина самкам мыши достоверно повышается тенденция самок к спариванию...

Действие окситоцина сочетается с функционированием дофаминовой системы, подкрепляющей и усиливающей стимулы, мотивацию.. Одновременное действие окситоцина и дофамина приводит к развитию эйфории и привыкания к сексуальному партнеру.

Дофаминозависимые участки мозга способны активизироваться и негормонально, по нейрональным путям. Но в этом случае эффект будет не таким сильным. При этом возникает нечто вроде платонической любви. Такое, например, может происходить у матерей, когда они созерцают фотографии любимых чад, а также у супружеских пар.

Другой гормон, сходный по строению и функциям, – вазопрессин. Ген рецептора вазопрессина AVPR1A ассоциирован со способностью человека к глубоким отношениям (эмпатии) и к самому выбору партнера, от чего зависят удачи в браке».

Ученый путем невиданно сложного химико-биологического синтеза выделял по миллиграммам интересующие гормоны. Извел на свои эксперименты тысячи мышей. В итоге он получил первые миллиграммы, а затем и граммы своего «Эликсира Любви»; состоящий из нескольких гормонов, состав мог запускать химико-биологический процесс под названием «Любовь».

Он решил провести свой первый эксперимент уже не на грызунах, а на человеческой особи противоположного пола, выбрав в подопытные одну особонаучную даму по прозвищу «Синевласка», так как волосы на голове она красила в ядовито-синий цвет. Во время научной беседы дама убыла в туалетную комнату, и Полушкин кинул ей в чай мельчайшую частицу вещества.

Дама допила чай, продолжая изрыгать из себя свои научно-паранормальные речи, от которых даже Петра бросало в озноб. Минут через сорок дама вдруг воззрилась в собеседника взглядом оголодавшей до предела волчицы, и у неё вспотели очки.

Полушкин понял, что пора делать ноги, так как из памяти еще не выветрилась поэтесса со своими кожаными «штучками» и одеяниями. Он быстро, как бы на минуту, вышел из конференц-комнаты и, окрыленный успехом, понесся домой записывать новые научные данные.

Этим дело, однако, не кончилось. Через два дня Синевласка перекрасила волосы в бордово-красный цвет и сменила привычно-серый наряд на пронзительно-зеленый жакет-жабо. Началась осада ученого Полушкина. Она подкарауливала его в коридорах, организовывала какие-то научные встречи, стремительно надвигаясь на него своей тощей грудью. Ради результата научного эксперимента ученый стоически терпел приступы женского внимания. НИИ же получил новую пищу для зубоскальства. Ученый взял отпуск, но дама не оставляла его в покое.

Она находила его в самых неимоверных местах, признавалась в неземной любви и готовности отдать свою незапятнанную девичью честь и достоинство, которых никогда не касалась ничья мужская рука, только Ему, который разбил её сердце вдребезги.

Осада длилась месяца три, после чего влюбленная как-то разом поблекла, начес на голове куда-то исчез, и в зубах появилась привычная беломорина. Она еще с месяц ходила какая-то потерянная, пытаясь понять, что же с ней произошло. Какой это такой амур сумел пронзить её железные доспехи, в которые она заковала своё девичье сердце. И набегало что-то томное, когда она встречала в институтских коридорах Полушкина. Какая-то вселенская тоска опускалась на измученную душу. И она начала избегать встреч с недавним возлюбленным.

Петр Полушкин же, поняв, ЧТО он синтезировал, потерял интерес к занятиям наукой, и лишь числился в двух институтах, где платили по нынешним меркам мало, ведь начались двухтысячные. Он провел еще три эксперимента, чтобы утвердиться в своих научных выводах. Один раз неудачно, так как средство подействовало, но объектом любви оказался не он, а его сосед по столику в кафе. Из чего он сделал научный вывод, что с «жертвой» на момент «инициации» нужно быть «один на один».

Неожиданно для всей городской общественности стала любовницей Полушкина ведущая актриса областного театра. Все пожимали плечами, мол, «любовь зла…»

Полушкин облысел уже давно, лицо стало еще более блинообразным, и он начал носить очки-пенсне, что делало его внешность еще более печально-комичной. Он занялся научной публицистикой, печатался в западных журналах, что давало ему очень хороший доход и массу свободного времени, которое он тратил на женщин, как застоявшийся в стойле жеребец, выпущенный в табун лошадей.

Теперь он смотрел на них твердым взглядом, уверенного в себе мужчины.

И беда, если женщина бросала негодующий и пренебрежительный взгляд на Полушкина. Красавица могла попасть по воле ученого в его любовницы, как возомнившая что-то

о себе муха, которая обсмеяла паука за то, что тот не умеет летать. Но все это быстро надоело тайному гению, и он решил жениться.

Выбор его пал на добрую и милую девушку Машу, двадцати восьми лет, из оборонного городка-спутника. Она работала медсестрой, и была обычной провинциалкой. Не наделенная особой красотой и какими-то талантами, Маша была невероятно миловидна и обладала ровным, неконфликтным характером.

Очень долго и аргументировано ученый уговаривал медсестричку поужинать с ним у него дома. Он считал это каким-то особым шиком, так как чувство вкуса у него отсутствовало начисто. Маша, чтоб отвязаться от столь неприятного и навязчивого, но безобидного по её мнению, ухажера, согласилась приехать с подругой.

Титанических усилий стоило Полушкину перемыть горы грязной посуды и вынести весь мусор, копившийся месяцами. До подобия порядка в квартире было еще очень далеко, но устремленный в будущее «решатель судеб» не замечал этого.

Он мнил себя мужчиной не без кулинарных способностей и решил поразить избранницу и её подругу своим фирменным блюдом: «чахохбили». Кто хоть раз отведал Петино «чахохбили», даже под водочку, включая непритязательных мужчин-ученых, не могли забыть этого никогда. Во второй раз откушать «фирменное блюдо» они согласились бы разве что под конвоем, ибо угощение вызывало устойчивую тошноту и нежелание жить. В ученой среде «чахохбили» от Полушкина было знаменито так же, как когда-то уборщица Клава. Всей этой своей нелепости ученый не замечал, ибо был «не от мира сего».

Накрыв на кухне красивый стол с грязными подсвечниками и дешевыми парафиновыми свечами, на салфетках кое-где были пятна, а на подчищенной газовой плите «попахивало» чахохбили.

Раздался звонок в дверь, и вошли Маша с подругой, в нос которым сразу бросились запахи запущенной до предела холостяцкой квартиры и «кулинарного шедевра». Галантный ухажер помог подругам раздеться и проводил к столу, водрузив на стол своё «фирменное блюдо». Чувствительных подруг сразу начало чуть подташнивать, но из воспитанности они крепились и твердили, что невероятно сыты, и убедили таки гостеприимного хозяина повременить с вкушением пищи.

Машина подруга, чтобы побыстрее покинуть украшенный стол, попросила налить вина, которое было действительно достойным. Хозяин откупорил бутылку и налил вино в мутные бокалы. Подруга выпила его залпом и попросила еще. Выпив еще бокал, она попросила поставить какой-нибудь детектив в другой комнате, что де она понимает – людям поговорить нужно….

Маша зыркнула на неё взглядом, бросаемого в воду котенка. Хозяин предложил пройти подругам в комнату. Ему ничего не пришлось выдумывать, чтоб остаться с Машей наедине. Выходя, Полушкин кинул приготовленную микрочастицу своего «Эликсира Любви» в машин бокал. Хозяин начал предлагать разные детективы. Подруга не выбирала, а ткнула в первый попавшийся.

Внутренне вздрогнув, Маша прошла с Полушкиным обратно на кухню. Чахохбили воняло не на шутку. Она, чтобы хоть как-то перебить запах, пригубила вина. Потом выпила и попросила еще.

Полушкин нес какую-то несусветную околонаучную чушь. Через полчаса Маша почувствовала, что не такой уж он и отвратительный. Еще через пятнадцать минут она уже заворожено слушала ученый бред. Даже запах чахохбили стал незаметен.

Очнувшаяся от детектива подруга ничего не могла понять, глядя на Машу, которая с большим интересом слушала этого типа. На машины глаза набежала нежная поволока. Подруга резким и не терпящим пререкания тоном стала прощаться с хозяином, и они покинули странную квартиру.

На улице Мария была молчалива и задумчива, отвечала невпопад на вопросы.

А через месяц у Полушкина с Машей всё чудесным образом сладилось. Она переехала к нему, и в квартире моментально была наведены идеальная чистота, порядок и уют. Ученый теперь ежедневно лакомился домашними блинами, разными печеностями и солениями. Мария оказалась очень хорошей хозяйкой, и вела дом красиво и умело. Поженились они спустя два месяца.

Через год они поменяли квартиру на более просторную на Набережной с видом на реку и горы. Жизнь потекла спокойной и полноводной рекой семейного счастья. Мария была покладистой, доброй и ласковой женой. Все шло почти естественным чередом, не считая периодически добавляемую крупицу Эликсира. Супруги стали задумываться о потомстве.

Их покой прервал вдруг начавшийся ремонт в соседней квартире. Почти сутками там что-то пилили, строгали и прибивали. Длилось это несчастье месяц, а потом как-то разом оборвалось и исчезло, будто его и не было.

В их квартиру позвонили, и на площадке стоял хорошо сложенный и со вкусом одетый мужчина лет сорока, который представился: «Я – Марк, ваш новый сосед, извините за причиненный вам моральный ущерб и неудобства» И он подобно магу извлек неизвестно откуда дивной красоты розу и вручил цветок Маше. Полушкину крепко пожал руку. И пригласил онемевших супругов осмотреть его квартиру и принять по стопочке, встряхнув шелковистыми длинными черными волосами над благородным лицом с карими глазами.

Квартира соседа была отделана с тонким и изящным вкусом. Проведя соседей в просторную гостиную и усадив на белый кожаный диван, Марк как-то очень эстетично налил в кремового цвета рюмочки «Хеннеси». Наклоняясь, нырнул взглядом в ложбинку машиной груди, а затем прямо и нежно взглянул ей в глаза. Её бросило в жар, но она не показала вида, хотя пол плыл под ней, и она сидела как в тумане.

Пробыли Полушкины в гостях недолго. Прощаясь, воспитанный сосед провел своим ласкающим взглядом по машиной ножке, высунувшейся из некстати распахнувшегося чуть халатика. По ногам Маши пробежали какие-то необычные мурашки, и стало нечем дышать. Она не могла понять, что с ней происходит.

Законный муж, вернувшись от соседа, дал в этот день любимой жене двойную дозу чудо-зелья. И смотрел ей неотрывно в глаза. Всё было хорошо! Но в эту ночь Маша была как-то особо страстна.

Как «Это» произошло, Маша не поняла сама. Встречая в подъезде Марка, у неё немели ноги, и она смотрела молча на него, не отводя взгляда. И когда он чуть подтолкнул её рукой, то она последовала за ним как завороженная и отдалась ему без единого вопроса. Пропутешествовав на седьмое небо от сыпавшихся приливов женской страсти, она с трудом вернулась на землю.

С неделю Маша была как бы не в себе, и престала носить под халатиком нижнее белье, чего очень долго ждал Полушкин и чему весьма удивился, но всё списал на двойную дозу.

Тайна открылась очень быстро. Муж столкнулся с выплывающей в нежной неге супругой в дверях соседа. Маша и объяснять ничего не стала. В эту ночь Полушкин словно гвозди вбивал в жену в томительно-ревностном отчаянии. А жена безучастно смотрела в потолок.

А ночью Полушкин сидел на кухне в трусах, на него «рухнуло небо», и жизнь потеряла всякий смысл. Он горько и бессмысленно сожалел, что нет такого средства на свете, которое бы могло победить любовь. Не синтезировал никто. Всего лишь любовь-страсть, но настоящая, оказалась сильнее искусственной. А о любви, которая есть слияние душ, он и понятия не имел. Теперь предстояло «танго втроем», и к этому он не был готов, сознание его медленно погружалось во мрак…

 

Философское открытие

На Вову Иванова очень рано снизошла Истина, и он не знал, что с ней, этой истиной, делать. Но это случилось уже в зрелом возрасте, а в детстве было у Вовы всё как у всех.

Учился в обычной ленинградской школе и жил с родителями-рабочими в питерской восьмикомнатной коммуналке где-то в старой части города. Был он очень поздним ребенком, и родители мечтали, что, закончив школу, станет их чадо, в котором души не чаяли, врачом. Парнишкой он был живым, немножко хулиганистым, но учился хорошо, и очень много читал.

Закончив школу, Вова, как и хотели того родители, пошел по медицинской части, но не стал штурмовать институт, уж очень «немедицинская» у него была фамилия, а по-мужицки рассудительно подал документы в медучилище.

Он без труда поступил в этот девичий «заповедник», так как юношей, желающих учиться здесь, было всего трое.

И закрутило Вову, и завертело. Юные служительницы бинта и скальпеля, познав стыдливо скрываемые тайны строения человеческого тела, отбрасывали все ненужные рамки приличия и старались поспешно познать наслаждения, которое это тело может подарить.

Две трети будущего младшего медицинского персонала были пришлые в этом городе и жили в общежитии, которое имело громкую славу, выходящую далеко за границы района. Неравнодушны были к этому «приюту любви» и солдатики, и морячки, и пэтэушники, которые всеми правдами и неправдами карабкались по водосточным трубам и связанным простыням. Иногда даже срывались, но ничто не могло остановить их в стремлении к этой короткой, как полярный день, любви.

Вова же имел неоспоримое преимущество перед чужаками и мог беспрепятственно посещать запретное заведение, чем и пользовался с превеликим удовольствием все два года учебы, пролетевшие как миг.

Однокашницы не стеснялись Вову, и он был свой парень, «палочка-выручалочка», – именно так и называли его за глаза юные медички, еще «анальгином» звали. В-общем, познал сполна будущий медбрат тайн плотской любви. Это и дало ему возможность сделать первый базовый и фундаментальный философский вывод: «Зачем любить, зачем страдать, коль все пути ведут в кровать…»

И Вова исключил из своей будущей жизни женщину как спутницу жизни и фактор Бытия, оставив лишь досадную необходимость физиологической близости, и воспринимал противоположный пол лишь «горизонтально», как любил потом приговаривать.

В институт он поступить не успел. Пришли те, кто приходит без приглашения, и отправили Вову на срочную службу, отдать должок родине. Отдавал его медбрат в московском гарнизонном госпитале на посту помощника патологоанатома в морге, миновав положенную учебку. Какими-то военно-бюрократическими хитросплетениями он был причислен к флоту, служил три года, носил морскую форму, и был единственный, кто выделялся черным внешним видом на весь зеленовато-солдатский гарнизон. Моря и кораблей Вова так и не увидел.

Начальником морга, чьим единственным помощником был матрос Иванов, был «вечный капитан» Брызгалов, который был всегда молчалив, как гранитная плита, если не успел принять мензурку чистого медицинского спирта. Поэтому утреннее возлияние было ежедневным неоспариваемым ритуалом. Вовчик вынужден был приобщиться к таинству, но алкоголических предрасположенностей в себе не обнаружил, поэтому это не стало его привычкой на гражданке. На службе же весьма скрашивало серые патологоанатомические будни.

Работы хватало, так как везли «жмуриков» со сложными случаями со всей необъятной советской родины. Капитан, хватив мензурку, отчего его нос становился багрово-сизым, выдыхал: « Пошли пластать». И они шли. Вовин командир был хорошим специалистом.

Закончив «работу», капитан водружал, куда придется, иногда прям на чьи-то бренные останки, банку рижских шпрот и пакет с солеными огурчиками, принимал в себя более значительную мензурку допинга, морщась от удовольствия и похрустывая закуской, начинал вещать: «Что есть наша жизнь, Вова?» Далее, следовал философский спич, каждый раз новый, мыслитель никогда не повторялся.

Вот так Истина очень легко коснулась своим крылом матроса Иванова, и он понял всю бессмысленность человеческих усилий на сложном и многотрудном жизненном пути, каждый день взирая на конечные итоги этих человеческих судеб.

Три года службы прошли быстро, без всяких воинских тягот и «дедовских» осложнений, так как в казарме, куда матрос приходил лишь ночевать, сослуживцы панически боялись и сторонились труженика страшного заведения, даже сержанты-командиры.

Отслужив срочную, матрос вернулся в родной Питер. Родители его к тому времени вышли на пенсию и очень сильно постарели, привыкая к своей стариковской ненужности обществу.

Бездна Истины зияла вдалеке мерцающими звездочками загадок и вопросов, маня Вову своей неизведанностью. И бывший матрос Иванов подал документы на философский факультет Ленинградского университета. Конкурс сюда был не так уж и велик, не слишком много было желающих постигать суть Бытия. Поступил с первого раза.

Учился Вова долгих восемь лет, уходя иногда в академотпуск и совмещая учебу с работой. А работал он и кочегаром, и мясником, и смотрителем пляжа, и вахтером. Много профессий перебрал и освоил. Так как профессия «философ» была не востребована в народном хозяйстве, то и по окончании университета искатель истины еще долго перебирал разные места, выбирая либо денежные, либо сидячие, чтоб можно было читать.

Родители за время учебы тихо один за другим ушли из жизни, и Вова остался один. Семью заводить не собирался, так как следовал своему базовому философскому выводу: не пускать женщин в свою жизнь. В коммуналке ему остались две комнаты, в которых он и намерен был жить далее, не собираясь менять на отдельную квартиру в новостройках.

Сообщество соседей на редкость было тихим: старики, одинокая старая дева, с которой философ иногда удовлетворял досадную физиологическую необходимость, да одинокий алкаш – бывший ученый-физик, который иногда терял чувство времени и мог в неурочный час запеть басом, но тут же успокаивался.

Почти всё было в жизни философа стабильно, кроме работы. Но и этот вопрос разрешился как-то вдруг и совершенно случайно.

Зайдя в жаркий летний день в пивнушку утолить жажду, Вова услышал за соседним столиком очень бойкий и живой разговор алкашей-завсегдатаев, один из которых упоительно расписывал своё пребывание в дурдоме. Его возвращение и отмечала честная компания. Чистый и опрятный пока герой дня, манерно поправляя живописные длинные локоны, которые искрились на просвет от луча солнца, бьющего из окна пивнушки, живописал плюсы регулярного питания и режима дня.

Вову осенило: «Это то, что надо!», и он откинул тут же надежду устроиться в пожарную охрану, где по большому знакомству ему обещали место, но месяц шел за месяцем, а вакансия всё не освобождалась.

Откладывать в долгий ящик задуманное философ не стал, и быстро двинул домой за дипломами и трудовой книжкой. Первое, что вспомнил из подобных заведений, была старейшая психиатрическая больница №2, именуемая в народе «Пряжка», так как расположена на берегу иссыхающей одноименной речки. Туда и пошел Вова.

На удивление, к главному врачу, седому и с холеной бородкой доктору, он попал легко и быстро. Посмотрев на заслуги в виде двух дипломов, главный нисколько не удивился, а задал лишь важный для себя вопрос: «Как с этим делом?», щелкнув себя по горлу. Получив от философа ответ, что никаких проблем нет, доктор, сомнительно мотнув головой, изрек: «Если что, подлечим».

Тяжело было в больнице с мужским медперсоналом, зарплата не внушала к себе уважения.

Для Вовы же этот факт не был препятствием, так как жизнь его была малозатратна. Одевался он очень скромно, без всяких претензий и в госторговских магазинах, ел немного, книги были тогда дефицитом. Тратить деньги ему было некуда, и он складывал их на сберкнижку.

Позвонив по телефону неведомой Марианне Абрамовне, и дождавшись её, главврач тут же и передал новоиспеченного медбрата новой начальнице, которая повела его в отдел кадров, и Володя Иванов обрёл свой профессиональный причал.

Получив высшее философское образование, Вова не нашел ответов на извечные вопросы Бытия ни у Ницше, ни у Канта, ни у прочих философов всех времен и народов. Промежуточным итогом всех его размышлений было то, что всё в этом мире ложно, и придумано людьми, дабы усложнить самим себе жизнь.

Истину же человеку познать не дано, а потому нужно просто жить и никуда не стремиться. На эту важную основу философ взгромоздился и стоял на ней, не собираясь покидать. Новая работа придавала устойчивость этой философской конструкции.

Первый выход на дежурство в отделение №16, где, по легендам, закончил свою жизнь Гоголь, ничем не поразил медбрата. Его сразу же посадили на самый ответственный пост – в надзорную палату, где он и просидел немало лет. Это был подлинно мужской пост, так как иногда требовалась физическая сила.

Шестнадцатое отделение представляло из себя длинный коридор с двумя палатами с каждой стороны. В другом конце коридора была столовая с телевизором и кухней, из амбразуры которой подавались тяжелые металлические шлёмки-миски с пищей. Еще по разные стороны были кабинеты врачей, медперсонала, процедурная, туалеты и несколько хозяйственных подсобок. В каждой из четырех палат стояло примерно по двадцать коек. В надзорной чуть меньше. Там лежали временно буйные и вновь прибывшие, за которыми дней десять наблюдали, а потом перемещали в общие палаты.

Если кто-то вдруг решал побуйствовать, то его быстро успокаивали горячим уколом – сульфазином, по-простому «серой». Буйный становился враз тихим, и лежал с неделю пластом с температурой под сорок. Этим же препаратом «лечили» диссидентов и прочих инакомыслящих. «Мозги хорошо прочищает»,-говорили про «серу» врачи. Средство это было невероятно болючим и сильным, и тот, кто его испытал на себе, никогда не мог этого забыть. Слово «сера» действовало на всех очень успокаювающе.

Контингент делился на несколько групп, одна из которых – демоны. Это и были дураки, вечные обитатели этого заведения. Они пребывали в своем только им ведомом мире, и было их не очень много. Демоны ходили-бродили по больничным коридорам, никому ничем не мешая, увертываясь от сыпавшихся слева и справа затрещин, которые щедро раздавали им алкаши.

Это другая и очень многочисленная группа контингента. Они были здесь постоянными гостями, отъедаясь месяца два-три кашами, и получая часто больничный лист, так как многие были трудоустроены. Получалась двойная выгода: поправляли здоровье, и находили деньги на предстоящую длительную пьянку.

Еще были здесь «долгожители» – вполне нормальные и очень образованные люди, у некоторых, возможно, и были какие-то психические аномалии, но с ними можно было бы жить и за этими стенами. Эта группа больных включала в себя и инакомыслящих, которых «лечили» здесь годами.

Весь этот контингент много читал, дискутировал на сложные интеллектуальные темы и пил чифирь. В питании не был ограничен, так как родственникам было разрешено посещение. Ограничен был лишь свободой передвижения вне этих стен, но взамен этого мог говорить, не боясь, на любые темы и высказывать любые мнения. Запрещенная литература лежала здесь свободно на тумбочках, и врачи заимствовали её у «больных» для повышения самообразования. Здесь была свобода. Дурдом ведь.

Философское открытие посетило Вову Иванова после многих лет работы, когда он перестал смотреть на здешних обитателей как на контингент. Произошло это после какого-то бюрократично-жестокого случая, произошедшего с ним где-то в коридорах власти. Как пелена упала с глаз.

Вдруг философ увидел жизнь, всё вранье, фальшь и лицемерие, которым сверху донизу было пропитано общество. Вова как будто вышел из своей философской «барокамеры».

Здесь же всё было искренне и откровенно. Обитатели дурки не стараются казаться кем-то и живут гораздо свободнее, чем общество за этими стенами. Медбрат стал пристально вглядываться в судьбы своих подопечных.

Вот йог Николай, который был инженером в той жизни, но увлекся одним индийским учением, съездив туда в командировку. После чего жена упекла его подальше, чтоб не мешал ей жить и строить карьеру в профсозных коридорах.

Потомственный астроном Феррага, который открыл нечто в космических сущностях, что шло вразрез с официальной астрономией. Астроном чуть не покончил с собой, и уж много лет может наблюдать свои звезды лишь через зарешеченное окошко.

Коллега-философ и поэт – Саша Старцев, пишущий иногда тексты для подпольной группы «Аквариум», друг набирающего популярность Гребенщикова. Почему-то до сих пор этого БГ ещё сюда не определили? Недоработка…

И таких здесь много.

Медбрат, конечно, сравнивал себя с чеховским доктором Рагиным из «Палаты №6» и в самой малости находил сходство, но только в плане устроения общества. Вова, в отличие от литературного героя, был человеком очень прагматичным, тверд духом и характером.

Посчитав все эти мысли нужным и просто необходимым человечеству открытием, философ стал излагать открытие на бумаге в виде научной работы.

Трудился долго и обстоятельно. Научное эссе получилось небольшим по объему, но парадоксальным по содержанию. Подтвержденная разными научно-философскими доводами, в статье излагалась мысль, что всё человеческое общество – это многоуровневая искусственная социально-архитектурная модель. Вова доказывал, что «Человек Настоящий» сохранился лишь здесь – в дурдоме. Труд внушал уважение своей ницшеанской глубиной.

Философ Иванов решил опубликовать своё открытие. Дефицита в связях с инакомыслящими не было, и статья была передана «туда». Где-то через полгода её опубликовали в каком-то шибко научно-философском журнале. Статья стала короткой научной сенсацией в очень узких западных философских кругах. Но не настолько узких, чтоб не дошло «куда следует».

В коммуналку к Вове пришли хорошо и дорого одетые люди и очень вежливо побеседовали с ним «по душам и без протокола», а через неделю Вову скрутили прямо на рабочем месте коллеги-медбратья с других отделений. Он и не сопротивлялся почти. Ему всадили сульфазин-«серу» аж в четыре точки, по-максимуму, и уложили в свою же надзорную палату. Судьба чеховского доктора не миновала и Вову.

Когда он отошел от «серы», главврач Марианна Абрамовна без обиняков ему объяснила, что думать и говорить здесь он может, что вздумается (она так тоже кстати думает), а вот выходить за границы этой свободы не следует…

«Не нужно забывать, кто у нас кураторы…» – подытожила мудрый врач.

Вова был умным и практичным человеком, всё понял, и его выписали месяца через три. Как раз по весне, когда забурлила с весенними ручьями «хласность», и «серьезным» людям стало не до философа-одиночки. Другого масштаба вопросы назревали.

Медбрат тихо-мирно оформил пенсию за выслугу лет «на вредном производстве» и на скопленные за долгие годы деньги купил дом в деревеньке из пяти дворов где-то за Лугой. Там он занялся огородничеством и пчеловодством, пребывая в радостно-философском состоянии, удивляясь новому для себя ощущению внутренней свободы…

 

Шаровая молния

Непритязательная цыплячье-лимонная Тойота мчалась по трассе на север от краевого центра. В машине были двое: он и она, да повисшая вопросом тишина. За окном привычно мелькали сибирские сосны и ели на которые навалился предновогодний снег. «Мне ель свою протянет лапу» – вспомнились слова из песни их общего друга, поэта и композитора.

Неповторима и могуча сибирская природа. Она завораживает своей первозданностью и чистотой.

Ровный, размеренный гул двигателя и мелькавшие за окном виды навивали умиротворение и покой. Ей хотелось успокоиться, забыться и прижаться к теплому родному плечу близкого человека, который остался далеко, где-то там в Европе.

Эти две недели выдались невероятно тяжелыми и и тягостно-тугими , как свинцовые тучи. Чтобы так – это было впервые. У неё было свое дело, как она называла свой бизнес. Не бизнес, а именно Дело.

Как дети собирают пазлы, так и она год за годом собирала его по маленьким кусочкам, выискивая людей, оттачивая их профессионализм. Выстраивая всё с невиданной тщательностью и с любовью, и заботой, иногда излишней. Весь нереализованный материнский инстинкт был отдан Делу. И вот всё навалилось враз. Выросшие «дети» озадачились недетскими шекспировскими вопросами: быть или не быть, а если быть, то как? Что первично: Я или дело? И две недели по приезду из Европы она отдавала всю свою душу выросшим вдруг «деткам».

Ответы на все вопросы были даны, Дело пришло в равновесие, но забрало все душевные силы.

Поездка в филиал была последней задачей в этот приезд и дорога дала возможность перевести дыхание, радуясь разлапистым елям, белому снегу и предстоящей новогодней встрече с самым близким человеком. Радовалась просто жизни.

А жизнь её сложилась удачно. Она построила своё Дело, которое было зажигательно-интересно и разрасталось, кормило и её, и множество людей. Не обокрала её, как обычно бывает, судьба и в остальном. Она была замужем за всепонимающим мужчиной–другом. В её жизни не было с неба свалившейся удачи. Талант и трудолюбие были теми матрицами и пуансоном, которые выпрессовали ее судьбу.

И вот люди с которыми она строила, чьими судьбами занималась все эти годы, вдруг все одновременно потребовали от неё именно той созидательной и завораживающей энергии, которой так не хватает всем в этой жизни.

«Никуда не денешься от любви… Оставайся частью Света», – пела в динамиках Арбенина. Она откинула голову на подголовник и увидела себя маленькой девочкой, которая каждый день ходила мимо таких же разлапистых в снегу деревьев и представляла себя волшебницей. Эту детскость она не потеряла и медленно приближаясь к четырем десяткам лет своей жизни. В душе было двадцать восемь, не больше и не меньше. И это было правдой.

Вид за окном машины вдруг изменился, благодаря березам, которым ели уступили место. Открылась уходящая вдаль панорама перелесья и этот простор принес очередную волну покоя и умиротворения.

Если бы в машине раздался взрыв, то это было бы не столь для неё неожиданно, как то что он заговорил. То, как он заговорил, и то, как он говорил, несли в себя необузданную какую-то силу и какой-то раздирающий крик. В этом безостановочном монологе, напоминающем высекающую всё вокруг пулеметную очередь, была копившаяся всю его жизнь злость, боль и обида.

Босоногое, хулиганистое детство этого рыжего пацана прилепило ему прозвище Тигр. Так и прожил он с ним, и оно было его единственным постоянным спутником всей жизни. Было в нем что-то кошачье, коварное и непредсказуемое.

Детство в одной из мононациональных республик не пахнет сахаром. Там выживать нужно учиться в буквальном смысле и финка в кармане не дань пацанской моде.

Тогда и сжался в пружину, которая в своем стремлении распрямиться «выйти в люди», толкала в спину не хуже конвойного автомата.

И он рвал и грыз, учился и работал, принимал удары и карабкался. Взобравшись на казавшийся вершиной холмик сваливался оттуда, либо ему помогали свалится, либо сбивали. Он озлоблялся на себя, на людей. И снова грыз и карабкался, и толкался. Но вдруг холмики в его жизни закончились и началась равнина. К этому он не был готов.

Деловой мир поносившись по головокружительным горкам девяностых тоже выскочил на ровный путь развития. И былые качества: решительность и мужество стали не нужны и часто смотрелись как ненужный атавизм-хвост у человека, над которым природа совершила какую-то ошибку в генной арифметике.

В моду вошли дипломатичность, дружба с властью, умение быть нужным и другие елейные качества, которых он не имел. И он выпал из жизни, по инерции пытаясь карабкаться и рвать. И продолжал копить злобу на себя, на неудавшуюся семейную жизнь, на власть, на всё окружающее. Как будто трещала и лопалась натянутая гигантская струна с тонкой октавой по которой вдруг ударили, издавая гул вперемешку с воем.

Его монолог был долгим и занял две трети неблизкой дороги. Она не проронила ни слова. Она сама себе напоминала разродившуюся непомерным числом щенят суку, которую переросшие щенята, но продолжавшие любить молоко, высосали и выпили. Она была устало-удовлетворенной, исполнившей материнский долг, но обессиленной. И не было ничего, чтобы дать этому озлобленному до последнего предела человеку. Даже слов. Её муж, дабы не оскорблять его обостренное самолюбие, подкинул работу водителя, которая опять же была не в радость.

Ей хотелось закричать: что же вы сделали с собой и со своей жизнью? Но она молчала, а он говорил, не останавливаясь. Салон машины наполнялся и наполнялся, ощущаемой уже физически злобой, которая медленно начала собираться в почти видимый шар. Когда он закончил вопросом: как жить-то?

Шар повис весьма реально и придавил и его, и её, продолжая висеть и наливаться свинцово-тягостной энергией злобы и не собирался исчезать И что с этим делать – ни он, ни она не знали. Так и ехали молча с шаром, который все более чернел.

Машину сначала заюзило, потом кинуло в одну сторону, потом в другую. Он отчаянно пытался выровнять, но ее ударило носом и перебросило через полуторометровый снежный бордюр.

Она не кричала в этом коротком полете и лишь одна мысль в на секунду выскочившем сознании: «Неужили это всё? Как глупо…», – пролетела пулей.

Машина лежала на боку и он испугался, так как не слышал привычного при авариях женского крика. Оба были живы и без всяких травм. Шар исчез. Они выбрались с трудом наружу. А с машинных динамиков Арбенина, либо Сурганова

неожаданно пропела: «А надо просто жить и чувствовать, что жив…

Последние шаги в системе бытия, прощальный вздох любимых рук, … и мир внезапно превратится в горсть земли…

О чем просить ? – ведь всё предрешено …»

Она посмотрела в его рыжие глаза, но перед ней стоял совсем другой человек…

 

Двойник цезаря

В Енисейск Сашка попал в середине семидесятых случайно.

Детство его прошло в маленьком провинциальном городишке, который был примечателен лишь тем, что стоял на крутом берегу Волги. Он с первого класса мечтал стать писателем. Ни космонавтом, ни сталеваром, а именно -писателем. И с малых лет шел к своей мечте. Талантом судьба его не обделила, и Сашка прикладывал к этому своё упорство и трудолюбие, шагая к цели размеренно и поступательно.

Учился Сашка прилежно, но не был заученным отличником, был тих, задумчив и молчалив, как и подобает быть будущему вещателю истин.

Он тяжело переболел какой-то мудреной оспой, которая избороздила и без того ничем не примечательное лицо щербинами, сделав его несколько старше.

Школу Сашка закончил с серебряной медалью, и поступил в областной университет в Куйбышеве на факультет журналистики. Стал студентом, и открылась у него вторая страсть – страсть к общению со змием зеленым. Однокашники как-то умели удерживать хрупкое равновесие при употреблении спиртного, а Сашка не мог. То ли иммунитет у него отсутствовал на это дело, как у чукчей, то ли ген какой потерялся при небесном конструировании его индивидуальности, но, выпивая, не мог остановиться. Это, однако, нисколько не помешало ему закончить алма-матер с красным дипломом.

Красный же диплом давал возможность выбрать будущее место трудоустройства по собственному разумению, минуя обязательное в те годы распределение. И выбрал романтик Сашка для себя Камчатку, куда и по распределению-то никого не посылали.

Сагитировала его туда сестра, каким-то лядом оказавшаяся в тех краях, она писала ему письма и рассказывала, что нет ничего на свете красивее Камчатки: и романтика, и деньги хорошие.

Всем небогатым семейством, к коим приехал Сашка отметить окончание университета и красный диплом, купили ему билет на самолет до Петропавловска с пересадкой в Красноярске, где нужно будет лишь закомпостировать билет.

И вот она – взлетная полоса, разбег, полет… В самолете соседями оказались добродушные бородатые геологи. Отметили, как положено, начало экспедиции и сашкин диплом. В Красноярск прибыли «тепленькими», а Сашка же в полной прострации. Геологи уложили его на лавку вокзала.

Проснувшись, Сашка, поправив свой невзрачный галстук, с трещавшей по швам головой рванул к кассам компостировать билет, желая побыстрее увидеть «под крылом самолета зеленое море тайги».

Но произошло то, что изменило всю его дальнейшую линию жизни. Камчатка оказалась закрытой зоной. Кажется, до сих пор сохранились какие-то ограничения в пребывании в тех краях. А сестра в своих восторженных письмах как-то упустила этот важный момент. Хождения к начальнику аэропорта ничего не дали. Закрытая зона, только по разрешению.

Пересчитав свои скудные капиталы, Сашка понял, что и на обратный билет не хватит. А голова трещала, и начинающий журналист решил чуть усугубить пивка. Головная боль, конечно, прошла, но нашлась компания, и три дня пролетели как один.

Проснулся Сашка на той же лавке. Денег уже не было, но документы в целости. Еще три дня журналист прожил на вокзале, питаясь подкормками сердобольных северян. Но Сашка понимал, что продолжать бичевать долго не сможет, и он двинул свои стопы в Красноярск.

Нашел в краевом центре Управление печати, а тогда все средства массовой информации управлялись централизованно под неусыпным оком авангарда всего человечества – партии.

Пооббивав пороги, Сашка попал все-таки к начинающему заплывать номенклатурным жирком начальнику управления. Тот, понимая, что журналисты и близко не святые люди, вошел в сашкино положение, и выдал ему направление в Енисейск в районную газету, где было место корреспондента. Будущему корреспонденту районки выдали даже подъемные, с которых он тут же пообедал в сытной и недорогой столовой Управления. Косил с тоской глазом на Жигулевское, но твердо решил – ни грамма, даже пива.

Вот так Сашка прибыл в Енисейск, бывший при царе столицей мощного и неохватного края, а теперь влачащий жалкое существование провинциальный сибирский городок, где жителей было всего двадцать тысяч, и все друг друга так или иначе знали.

В газете молодого журналиста приняли хорошо, несмотря на заросшее щетиной лицо и потрепанный вид. Красный диплом произвел и здесь впечатление. Ему сразу же дали чистенькую комнату со скрипучими полами в каком-то тихом ведомственном общежитии.

Редактор газеты был чуть старше Сашки. Молодой чуваш, говоривший с легчайшим акцентом, и амбициозными карьерными планами партийную дисциплину «блюл», и усадил непроверенного Сашку за редактирование текстов, написание безымянных заметок о трудовых подвигах лесозаготовителей, строителей и прочих передовых людей того времени.

Сашкины стиль письма и классический слог внушали уважение, а трудолюбие и безотказность при внеплановом дежурстве в типографии быстро завоевали симпатии и редактора, и коллектива.

Енисейск очень понравился Сашке. Обладая званием «Город-памятник», в народе звался «памятник городу», был тих, размерен и патриархален. Но и оставшегося былого очарования сибирского барокко хватало, чтоб завладеть сердцем каждого, кто сюда приезжал. И Сашка решил здесь остаться, изменив первоначальный план: заработать денег и добраться до вожделенной Камчатки.

Прошел месяц, Сашка был трезв и опрятен, трудился за троих, и один раз редактор решил взять его на первую «боевую вылазку» – интервью.

Праздновалась какая-то очередная годовщина какого-то шибко важного деревообрабатывающего производства. Корреспондент справился с задачей блестяще, взял интервью и оставил приятное впечатление от своих плавных, наводящих вопросов. Стенографией он владел на автомате, красный диплом всё ж. Редактор был доволен.

Такие празднества в те времена обязательно заканчивались обильным застольем. И это не было исключением. Шурик, конечно, не удержался и принял самую малость, но удержал через силу марку. Банкет покинул вполне прилично. Но был «еще не вечер», и компанию, «почитающую троицу», найти оказалось просто. И корреспондент добрал недостающую норму полного счастья. Но счастье оказалось чрезмерным, и Сашка провалился в небытие.

Возращение из небытия было тягостным и кошмарным. Проснулся он от холода, к ноге прилипла дерматиновая обивка кушетки, на которой спал. Простынь, которой был укрыт, сырая. Брр. В глаза била тусклая лампочка, закрытая плафоном с решеткой. Стены же были просто какие-то фантасмагоричные, грязно-серые с произвольно набросанной штукатуркой, которую как будто пьяный в дусю штукатур забыл разровнять. На соседней кушетке басом и с присвистом храпел сосед, огромное пузо которого высоко вздымало простынь.

Сашка силился понять, в какой ад он угодил, и не мог ничего вспомнить. В таком необычном месте он был впервые.

Кто знает силу глубокого похмелья, тот поймет. Корреспондент лежал, боясь пошевелиться. Душа его сжалась и трепетала как фруктовое желе, попавшее на солнце.

Неопределенность бытия нарушил громкий крик: «Подъем!», и Сашкина душа сразу упала в пятки. Ясность и объяснение ситуации дали отворившаяся с клацаньем дверь и появившийся на пороге милиционер-сержант, который, пряча под усами полуулыбку, рявкнул: «На выход!»

Не проснувшийся толком толстопузый сосед замешкался и тут же получил от сержанта очень увесистый подзатыльник. Следом раздалась следующая команда: «Бегом в туалет и строиться в коридоре!»

Сашке хотелось сжаться в маленький комочек и спрятаться в себе самом, но, будучи человеком дисциплинированным, он быстро исполнил приказ и встал в коридоре. Строй разновозрастных мужчин в трусах и плавках представлял собой забавное зрелище. Как будто мировая скорбь опустилась на этих трясущихся и опухших мужчин.

Самодовольный сержант, взяв папку с бумагами, обходил шеренгу взад-вперед, затем, подойдя к первому, рявкнул :

— Фамилия, имя, отчество?

— Алексеев Иван Емельянович…

Сержант поставил какую-то отметку в своих бумагах и подошел к следующему, рявкнул опять:

— Фамилия, имя, отчество?

— Кытманов Андрей Иванович…

Очередь дошла до Сашки, и сержант, не ленясь повторятся, жахнул:

— Фамилия, имя, отчество?

— Брежнев……..

Договорить свои ФИО Сашка не успел, получив увесистый удар по уху и отлетев в угол. По строю пробежал хохоток, несмотря на тяжкое душевное состояние всех присутствующих.

Сержант посмурнел и угрожающе изрек: «Ладно, шутник, я с тобой отдельно поговорю. Быстро в палату…»

Сашку Брежнева трясло, он боялся встретиться даже взглядом с грозным сержантом, но что ему делать – он не знал. Ну, вот, родился он с такой фамилией. Раньше это обстоятельство не доставляло никаких проблем, даже наоборот, многие высказывали определенное уважение.

В течение часа Сашка получил еще три удара по уху и пять серьезных пинков, но вынужден был стоять на своем. Сержант с подключившимся к делу лейтенантом сочли его в итоге за залетного придурка, но продолжали допрос:

— Место работы?

— Газета «Е…….

— Ах, ты, сученок…

И Брежнев получил очередную оплеуху по уху. Нужно признать, что работа в газете почти приравнивалась к партийной.

Но блюстителям трезвости нужно было сдавать смену и что-то делать с этим придурком, который себя возомнил, однако. Повидали они всяких «наполеонов».

Лейтенант вознамерился оформить шизика на трое суток для выяснения личности. Но смекалистый сержант решил все-таки позвонить в редакцию газеты, и за Сашкой тут же прибежал редактор.

Менты для проформы извинились за излишнюю горячность, но, сами понимаете, на кого посягает! Договорились обойтись без протоколов, негоже ответственному газетному работнику бывать в таких местах. Не дураки, ведь…

Брежнев получил от редактора большущий нагоняй и выговор, и после этого полгода не употреблял, усиленно трудился, статьи его были изящны и интересны.

Слушок из вытрезвителя все-таки просочился в народ, и быстренько, как инфекция, пополз по городку, обрастая всё новыми пикантными подробностями. Через неделю Сашку Брежнева знал весь город. Он стал знаменитостью, а случай превратился с годами в местный анекдот…

 

Высшая ошибка

Сибирь... Мощно несет свои воды Енисей – Батюшка, как его называют сибиряки. Именно Батюшка, ибо кормильцем был до того, как отравили его ГЭС и заводы. Вот одно такое промышленное образование и раскинулось чуть ниже слияния Ангары и Енисея под названием Маклаково. На двадцать с лишним километром вдоль реки протянулись распиливающие зеленое богатство заводы. И появились рядом с Маклаково другие поселки, столь же безликие и серые. И понаехал сюда народ за длинным рублем. В летний сезон прибывало в эти места несчетно бродяжьего люда. Здесь можно было «бить пакеты» – складывать доски, а зарплату выдавали два раза в неделю и без документов.

А по Енисею тянулись километровые плоты, которые тащили трудяги-пароходики. Заводы перерабатывали миллионы кубометров древесины. И, пролетая на самолете над «зеленым морем тайги», можно было увидеть гигантские участки пустыни. Немилостивы были советские люди к природе,ох,и немилостивы. Но Советскому Союзу требовалось увеличить экспорт, и увеличивали.

Самые обстоятельные и серьезные оседали здесь. Сначала в щитовушках. Этаких временных домиках со стенами из досочек с двух сторон, меж которых засыпались опилки. Но строили и относительно добротные. Так и возник район «Космос» из крепких брусовых восьмиквартирных домов. Жилье здесь получали особо квалифицированные специалисты, которых старались удержать. Получить здесь квартиру считалось престижно. Это уже позже возникли панельные пятиэтажные «хрущобы», когда решили собрать в кучу все эти несуразные поселки и создать город – столицу деревообработки.

В «Космосе» жили в основном рабочие, но встречались учителя и чиновники – работники всяких лесных контор. «Интелехгенция» мало чем отличалась от рабочей кости, ибо было одно объединяющее всех начало – пьянство. Пили здесь очень многие. В период получки или аванса «Космос» погружался в загул. Сбиваясь в устойчивые группки «по интересам», население гуляло обычно неделю, но на работу ходило исправно. Так как сталинская генная память еще не выветрилась. Не пили в основном женщины, которые смиренно тащили на себе все заботы о детях и мужьях. Но равноправие стало проникать и в этот забытый Богом уголок. Много женщин прикладывалось к рюмке наравне с мужчинами. Женщины-пьяницы были более скандальными, нежели сильный пол, и более выпукло-характерными.

К середине семидесятых все отношения в «Космосе» между людьми выстроились, и микрорайон стал иметь свое лицо и характер. По замыслу отцов-основателей поселка, когда были сданы первые дома, микрорайону дали название в честь захватившей людские умы темы «космоса». Но полеты на орбиту со временем превратились в привычное событие, и не занимали уже ничьего внимания. Но с юмором у жителей было всё в порядке, и космическая тема обрела совершенно иной смысл. Алкоголик-«алконавт» стал «космонавтом», «слетать в космос» – напиться, «встречаемся на орбите» – это у магазина на троих. Народный фольклор обыграл эту тему многогранно, и, если в эту местность забредал «чужеземец», то он ничего не мог понять в местном «диалекте», пока совместно не принимал пару бутылок беленькой на грудь. Тогда пришелец начинал с пониманием вертеть своей пьяной головой и осознавать, что приближается выход в «отрытое пространство», то есть полный отрубон.

И вот как-то раз в воскресение собралась такая компашка в одном «летательном аппарате» – квартире. Пьянка бы и осталась ничем не примечательным событием, если бы не одно обстоятельство, осветившее ярким светом это застолье.

Было всё как обычно. Уже изрядно пропившееся после получки население «Космоса» стало ощущать дефицит «топлива», так как денег стало не хватать. Народ сбивался в кучки уже по пять-семь человек. Лишь бы унять дрожь во всем теле, приняв хоть по стопочке на брата.

Жила на улице имени космонавта Комарова супружеская пара Шатровых. Володя был хромой то ли кузнец, то ли автомеханик. Характером очень молчалив даже по пьянке, в отличие от своей супружницы Валентины, в народе Шатрихи, которая тверёзая тоже была немногословна, но, приняв стаканчик, становилась невыносимо-навязчивой. Гнусавым голосом вещала Нечто. Что она хотела сказать – вряд ли понимал даже её кузнец Володя, который иногда бил Шатриху за эту прилипчивость и несвязность речи. Но ей всё это было нипочем, и всё шло своим чередом.

Группировались компании каким-то совершенно неведомым человеческому разуму образом. На каком-то шестом чувстве, неизвестно какими телепатическими каналами связи информация распространялась с невиданной скоростью, и к горячительному слетались «космонавты».

В этот раз Шатровы выпивали с соседкой Эдитой, которую в народе называли Пьехой, хотя она была финкой по национальности и говорила с сильным чухонским акцентом. Была пышна телом, и всеми силами пыталась оставаться «приличной» женщиной. Хорошо по тем временам одевалась и работала в какой-то лесной конторе. Прикладывалась к рюмке обычно тихо и в одиночку, в компаниях не участвовала. Как её занесло в Сибирь – никто не знал, ибо неисповедимы сибирские пути-дорожки, и никого здесь ничем не удивишь.

Пьеха жила в одном доме с Шатровыми. Посовещавшись по-соседски, снарядили кузнеца Володю в магазин и он, как мог, хромая, сбегал за беленькой. Компания уже собиралась «причаститься», как послышался стук в дверь, и на пороге появились маленькие ростом супруги Горбоносовы, по-простому – Горбоносики. Делать нечего, и компания, слушая бурчание Вали Шатрихи о том, что «и самим, бля, мало, ходют тут всякие по утрам»... Все молча слушали.

Пьеха вдруг напряглась, так как ей показалось, что негоже «приличной» женщине распивать со всякими «горбоносиками». Но похмелье – дело тяжелое,и она все же осталась сидеть с напряженным мучнисто-белым пухлым лицом, недоступным, как профиль Екатерины Великой.

Компания заменила стаканы на стопки. В торжественном молчании, соответствующем важности момента, когда первая капля «амброзии» коснется стенок желудка, и по телу пробежит легкая волна облегчения, все, не глядя друг на друга, приняли по первой. Через две минуты Саша Горбоносик изрек: «ЭХ, хорошо»…

«Причастившиеся» согласно закивали головами. Еще через две минуты все заговорили разом, не слушая друг друга. О чём говорили – сложно передать словами. Но тут увидели бредущую откуда-то с подозрительно оттопырившейся пазухой пальто, Машу Тишевскую. Горбоносик подскочил к окну и застучал по нему, призывно махая рукой. Маше, прозываемой «Княгиней», отступать было некуда, «космическая» взаимовыручка, понимаешь, никуда не денешься. Княгиня медленно и нехотя повернула к дому. Войдя, была встречена галдежом и радостными возгласами. С собой у неё оказалось два «бака» топлива, что радовало всех в ближайшей перспективе.

Маша, еще дрожа с похмелья, в одиночку приняла стопочку. Через минуту Княгиня заговорила. Речь её всегда была настолько сильно приправлена матом, как украинский борщ салом, что казалось – это один сплошной мат. По-другому Маша говорить не умела вообще. И, попадая в приличное место, в контору, к примеру, на замечания: «Как вы себя ведете?» недоуменно крутила головой: «О чем они?»

Деревенька на какой-то неведомой сибирской речке, где выросла Маша, была махчёнской. А махчёны – это такая как бы народность в Сибири, происходящая впрямую от каторжан. Нравственность в таких деревнях еще почуднее, чем в лагерях. Но одно ушло недалеко от другого. Мат там – норма повседневной речи. У Маши было трое детишек, и она тянула их одна. Периодически на год-два у неё приживались не оседлые мужики. Но не задерживались надолго.

Оттаяв после стопочки, Княгиня изрекла, что дома у неё погибает с похмелья Петька-сантехник. Горбоносик, как самый бегучий, без просьб понесся за ним. Не прошло и пяти минут, как они вернулись. Сантехника трясло не на шутку, ибо пил он практически безотрывно от производства. Его не выгоняли с работы ввиду ценности специалиста; ну, и видел кто-то на земле, да еще в Сибири, трезвого сантехника? Вот и я о том же…

Петю усадили, лицо его было белесо-синеватым, а губы какого-то неестественного фиолетового цвета. Трясло его так, как будто он слез с камнедробилки. Это такой огромный агрегат, которым дробят большие камни на щебенку. После года работы на таком агрегате человека еще два года трясет. Вот так трясло сантехника.

Общими усилиями в него кое-как влили стопку. Петя начал медленно возвращаться к жизни. Но синева на лице не прошла, и выяснилось, что сантехник прикладывался всю неделю к стеклоочистителю. Был такой «напиток» в семидесятые.

Выпили еще по стопочке, потом еще. Всем стало тепло и хорошо на душе. Даже Шантриха как-то подозрительно молчала, а не гундосила, как обычно. Тут к заплывшим и опьяненным уже мозгам Пьехи стала медленно подкрадываться мысль и туго там шевелиться. Поразило конторского работника то, что она находится в одной компании с Княгиней. Позор! Достоинство «приличной» женщины вступило в схватку с огромным желанием выпить. Они – Достоинство и Желание весь ковер пьехиной души истоптали. Наконец, достоинство не выдержало и изрекло в сторону Княгини что-то, что де носит же земля таких вот «княгинь».

Это было большой-пребольшой ошибкой Пьехи. Ибо с детства закаленная в махчёнских ругательных сражениях, Княгиня разразилась таким кудряво-неповторимым матом, что достоинство финки стало быстро искать укромный уголок, куда можно спрятаться от этого «ниагарского водопада» матов. Но матерная лавина неслась и неслась.

Всей компанией пыталась успокоить Марию. Это было очень трудной задачей, легче остановить немецкий танк «Тигр».

Стояли необычайный шум и гам, хотя в общем-то дело привычное для таких посиделок. Но тут удивила всех Шатриха, заорав и уставившись глазами в потолок. Думали, что сейчас начнет говорить свои инопланетные речи, по сравнению с которыми мат Княгини был художественным произведением. А она заорала еще раз и грохнулась на пол с табуретки, что и остановило матерный поток Княгини.

Компания сначала замерла от необычности ситуации, но Валентина продолжала орать и подогнула ноги к животу. Быстрее всех сообразил Горбоносик, что случился какой-то не связанный с похмельем приступ. Решили, что он, как самый быстрый, побежит в ЖКО (такая жилищная контора была), там есть телефон, и вызовет скорую. По пути зарядили прихватить еще пару бутылочек, и деньги ввиду экстренности ситуации нашлись.

Сашка вернулся быстро. Шатриху переложили на кровать, где она периодически орала или просила налить ей стопку. Стопку ей не наливали. На что она жалостливо плакалась, либо опять начинала кричать от приступа боли.

Скорая приехала очень быстро. Компания уговорила фельдшера-мужчину принять до осмотра стаканчик, от чего он не стал отказываться. Выпив и крякнув от удовольствия, похрустывая огурчиком, медик приступил к осмотру.

Потыкав Шатриху пальцами в живот, фельдшер вынес вердикт: «Забираем».

Валентину, в этот момент отпустило, и она опять запричитала гнусаво, что как ей ехать в больницу, не выпив. Компания ушла в полемику: можно ли в таком состоянии? Медик изрек, что нельзя, наркоз не подействует. Скорее всего, будет операция.

Всей компанией решили ехать с Шатрихой, чтоб знать её ближайшую судьбу. Фельдшеру налили еще полстакана и положили больную на носилки, которые принесли из УАЗика. Галдя и рассуждая, что такое может быть с больной, компания с фельдшером и больной на носилках двинулась к машине. Но на лестнице кого-то качнуло и Шатриху уронили, от чего она заорала пуще прежнего. Кое-как погрузили тело в УАЗик и кое-как расселись в машине.

Приехали быстро, в приемном покое Шатриха орала особенно громко. Пожилая медсестра позвонила дежурному хирургу, чтоб тот пришел на осмотр. Через пять минут вошел крепко поддатый хирург Тазмин, которого знал весь поселок за его любовь к выпивке и добрый беззлобный характер. Это был коренной сибиряк-хакас, представитель большой когда-то сибирской народности, которая долго воевала с покорителем Сибири Ермаком. Тазмин тоже потыкал больную в живот и изрек: «Аппендицит, готовьте к операции», и пошел одеваться. Шатриху быстро погрузили на переездной стол и увезли две медсестры.

Пьяная компания еще погалдела, выпила на крылечке и побрела домой, намереваясь по пути завернуть еще разок в магазин.

Больную привезли в операционную, переодетый хирург решал сам с собой какой же наркоз применить, совместимый с алкоголем. Что-то придумав, сказал медсестре, и та набрала чего-то в шприц. Доктор ввел лекарство в вену, и Валентина затихла.

Аппендицит доктор вырезал, наверное, сотни раз. Это было для него настолько привычной операцией, что он теоретически мог делать это вслепую. В этот раз всё шло как обычно. Доктор сделан надрез с правой стороны живота, развел в стороны кожу, но привычного зрелища не обнаружил. Помотав головой с мыслью: «Вот нажрался вчера, что чудится невесть что...», доктор еще раз взглянул в разрез, но привычных в этом месте кишок и аппендикса не было.

Доктор не на шутку озадачился и решил быстро принять мензурку спирта. Кровь свежим потоком ударила ему в голову. Хирург опять подступил к телу и удлинил разрез, но аппендикса не было.

Доктор стал пристально изучать кишки в зияющем разрезе, его прошиб пот, и легкий озноб пробежал по телу. Он поднял свою руку и спросил медсестру: «Какая это рука?» Та даже не поняла вопроса. Доктор уточнил: «Левая или правая?»

Медсестра осуждающе взглянула на доктора, мол, меру бы вам знать с алкоголем.

Удрученный хирург присел рядом с телом, ему мерещились всякие несуразицы. Он задумался и сидел, облокотившись на руку, размышляя о психических заболеваниях. Нужно бы с психиатром Петровым поговорить. Доработался, называется…

Медсестра вопросительно смотрела и не могла понять, что происходит с доктором.

Но вдруг какая-то резкая мысль пронзила его, и он начал зашивать разрез, потом поручил закончить медсестре. А сам подошел к шкафу и налил себе еще мензурку, отодвинув маску, выпил. Походил по операционной, сестра заканчивала шов.

Вдруг очнувшаяся Шатриха в полупьяно-наркозном бреду выдала: «Да, пошел ты на хер…». Тазмин набрал еще лекарства в шприц. Больная опять успокоилась.

Хирург подошел к больной, резко скомандовав сестре: «Скальпель». И сделал надрез с левой стороны живота, раскрыл лепестки кожи и увидел аппендикс. После чего сделал операцию очень быстро. Это было уже привычно, но необычно и как-то не с руки.

После чего сделал большую и обстоятельную запись в операционный журнал.

Утром главврач больницы был в большом недоумении, читая записи доктора Тазмина. Но, осмотрев больную, оба врача убедились, что у отошедшей от наркоза, но не от похмелья, больной все органы расположены наоборот. Такого они не встречали даже в медицинских учебниках.

Главврач написал в Крайздрав обстоятельную докладную, но там на неё не обратили внимания. Недавно я узнал, что подобный случай встретился где-то в Америке. Так там этого уникума десятки лет наблюдали, и он был всю жизнь на государственном довольствии. Не там Шатриха родилась с этой высшей ошибкой природы.

Вернувшись из больницы Валентина по пьяни демонстрировала свой живот, толком и не поняв, за что её разрезали с двух сторон… А хирург Тазмин не пил водку целый год, что для этих мест – редкость…

 

Национальная черта

В этот год на Советский союз свалилась Олимпиада, а я подал документы в реставрационное училище в Питере.

Экзамены предстояли в августе. На Неве я прожил уже год, поступив после восьмого класса в лесохозяйственный техникум. Всё детство мечтал стать лесничим, но проза жизни оказалась жестче мечты. Не имея никакой материальной поддержки, пытался совмещать учебу с работой за ползарплаты в кочегарке, иначе невозможно было устроиться в пятнадцать лет. «Берегли» тогда детство.

Но такое совмещение измотало, и меня начало уж покачивать от перегрузок и постоянного недоедания. И я бросил техникум. Вместе со мной его покинул по совершенно иным причинам мой одногруппник – Лёха, со смешной фамилией Хамандиков. Невысокий и чернявенький, шустрый и хулиганистый парнишка вылетел за неуспеваемость и гулянки.

Я решил стать художником, Лёха – моряком. Немаловажным фактором в моем выборе училища было то, что там было трехразовое бесплатное питание.

До экзаменов было месяца три, и нас с Лехой, благодаря стараниям его родственников, устроили в головной ГИПРОЛестранс. Этот НИИ был режимным, но на набор работников для экспедиции смотрели сквозь пальцы. Нам предстояло с геодезической партией отбыть на Дальний Восток, но руководство что-то переиграло, и нашу экспедицию отправили в Новгородскую область изыскивать две лесовозные трассы.

Поселились мы в валдайской деревне Яжелбицы, сняв пустующий большущий дом по соседству с клубом.

«Я желаю биться», – от этой фразы произошло название этого места, здесь Благоверный князь Александр Невский собирал войско на вражью немецкую силу.

Видимо, энергия ратных сражений была настолько велика, что сохранилась почти тысячу лет. Бились возле клуба ежедневно. Местные с местными, с солдатиками из военной части, с другой деревней. Это было повседневностью, которая происходила во время танцев.

Иногда мы созерцали эти бои, сидя вечером на крылечке нашей избы, но большую часть времени мы работали. Вставали в шесть утра, уезжали в лес и там валили деревья под просеку, бегали с рейками и теоделитами, мотобурами и пробами почвы. Возвращались в избу очень поздно, когда все ратные бои заканчивались. Либо были настолько уставшими, что падали без сил.

Возглавлял нашу партию седой и лысоватый Роман Абрамыч, а главным инженером был Борис Борисыч – редкий интеллигент и умница. Еще был доцент с питерской лесотехнической академии, который каждое лето таким способом зашибал деньгу, и несколько студентов–пятикурсников. Шофер Сашок – мастер на все руки, вот и вся экспедиция.

Чуть позже приехала работать поварихой Наташка – сестра жены нашего главного инженера. Она только что закончила пединститут по специальности «математика на английском», и была настоящей русской красавицей. Её длинные волосы и небесные глаза туманили наши с Лехой головы.

Иногда выпадало несколько дней, когда тяжелый ежедневный труд заканчивался, и весь инженерный состав садился за чертежные доски и какие-то таблицы. Мы с Лехой были почти свободны, не считая мелких поручений.

Через деревню бежала речка и, пройдя за избу метров пятьдесят под горку, попадаешь на большую речную распадину. Разлившаяся вширь речка дробилась на множество уютных островков, заросших тальником. Местные считали, что вся рыба здесь повывелась. Леха опроверг это мнение, каким-то чудом добывая жирных ельчиков и увесистых голавлей. Он был одержим рыбалкой. Наташка всё это вкусно зажаривала.

Эти счастливейшие дни мы пропадали на речке. Купались и загорали. Иногда на речку спускалась охладиться Наташка, что приводило нас в полный ступор. В шестнадцать лет созерцать налитую предзамужним соком молодую полуобнаженную женщину было пыткой, но такой томной и сладкой пыткой, которая напрочь выбивала из равновесия.

Приходил искупаться и погруженный в расчеты инженерный состав.

В один из таких дней мы загорали на одном из островков, обсуждали идею отремонтировать найденную полчаса назад старую лодку, весло от которой лежало рядом, оставалось добыть где-то второе. Вдруг увидели медленно бредущего с газетой в руках главного инженера. Мы притаились в тальнике. Борис Борисыч же двигался прямиком к нашему острову. С той стороны островка, куда он шел, вода была мелкая, а с другой, где лежали мы – сразу с головой.

Главный инженер подошел к речке, огляделся по сторонам и перешел на островок. Выглядев уютное и скрытое местечко и пожухав газету, Борис Борисыч снял штаны и присел. Да, это не в вонючем деревянном нужнике слушать жужжание навозных мух. Раздалось умиротворенное кряхтение.

Мы находились от него в метре с лишним, взглянув друг на друга, мгновенно выработали план, поняв друг друга без слов. Боясь быть обнаруженными, мы очень тихо подсунули лопасть весла под то место, куда по нашим расчетам должен был упасть «продукт», произведенный Борис Борисычем. Всё произошло так, как мы рассчитали. Сделал он «дело» быстро, но еще долго кряхтел и тужился.

Леша тихонечко вернул весло обратно и опустил в воду. Еще, чуть выждав, мы нырнули очень тихо с головою за уплывающим по течению веслом и вынырнули метров через двадцать у другого острова ниже по течению. Спрятав весло в тальнике, мы пошли к нашей избе, громко напевая какую-то песню. Краем глаза мы видели главного инженера, который шарил палкой по траве, где он приседал.

Мы сделали вид, что не заметили его, так как пришли на берег с противоположной стороны, и стали подниматься в горку.

В избе Наташка поила всех деревенским квасом, обсуждали предстоящие работы в лесу. Через полчаса вернулся главный инженер и был очень мрачен и задумчив, нервно как-то почесывал свою бороду. Присев за стол, изрек: «Мужики, у меня что-то серьезное с кишечником или головой…»

Все вопросительно воззрились на него, за исключением вышедшей куда-то Наташки. И тут Борисыч поведал, что есть у нас такая национальная черта в характере: сделав деликатное дело «по-большому», наш мужик обязательно посмотрит на произведение организма своего. Немец, например, никогда этого делать не станет. Все согласно закивали головами.

И он рассказал о казусе, который с ним только что произошел. Он тоже хотел вперить взгляд в свой «шедевр», но его не было. Следы на газетке есть, а результата нет. И Главный как бы убеждал, что ведь он «сходил», а куда исчезло всё – неизвестно…

Тут же посыпались реплики и хохотки: «заработался Борисыч», «НЛО, наверное» и все в таком духе. Но «несчастие» его разделяли. Мы держались по-космодемьянски до следующего дня.

Перед обедом затеяли разговор о вчерашнем происшествии. Борисыч сразу же помрачнел. И тут мы раскрыли тайну исчезновения «результата». Мужики валялись покатом по всем лавкам. А выражение: «Мужики, у меня что-то с кишечником или головой» стало крылатым в коллективе и употреблялось к месту и не к месту до окончания экспедиции, всегда поднимая настроение…

 

 

Книги современных авторов от издательства Animedia Company

Сибирский редактор

Антон Нечаев

Скандальный роман

Подробнее

Запах денег

Артур Кангин

Сатирические фантастические рассказы

Подробнее

Прелести

Андрей Школин

Роман

Подробнее

Унция

Андрей Морсин

Роман-сказка

Подробнее

Лейтенант Жорж

Дмитрий Алексеевич Долинин

Авантюрная повесть

Подробнее

Заклятие сатаны

Борис Косенков

Мистика, триллер, ужасы

Подробнее

Похищение сабинянок

Борис Косенков

Сборник рассказов

Подробнее

Книга нонсенса. Сотня бестолковых рисунков и стишков.

Эдвард Лир, переводчик Борис Архипцев

Новый перевод лимериков на русский язык

Подробнее

Дом горит, часы идут

Александр Ласкин

Документальный исторический роман

Подробнее

 

Animedia Company

www.animedia-company.cz

facebook.com/animediaco

Если Вы остались довольны книгой, то, пожалуйста, оставьте на неё отзыв.

Slemzin, Aleksandr: Metamorfoza (Rasskazy, novelly),

1 vyd. Praha, Animedia Company, 2014

ISBN 978-80-7499-037-3 (online : epub)

Содержание