Фонд «Либеральная миссия»

И.Ю. Смирнов

А ЧЕМ РОССИЯ НЕ НИГЕРИЯ?

Москва 2006

Смирнов, И.Ю.

А чем Россия не Нигерия? / И.Ю. Смирнов. — М.: Фонд «Либеральная миссия», 2006. — 308 с.

Автор книги полемизирует с нашумевшим сочинением А.П. Паршева «Почему Россия не Америка», доказывает, что оно изобилует ошибками, натяжками и подтасовками фактов и пыта­ется разобраться в действительных причинах глубокого и всестороннего кризиса в России. Действительно ли, как утверждает г-н Паршев, территория нашей страны так трудна для прожи­вания, что никакая экономическая деятельность здесь не приносит прибыли в рамках мирового рынка? Ждёт ли россиян гибель от холода после исчерпания ископаемых энергоносителей — нефти, газа и угля? Следует ли считать низкую продуктивность сельского хозяйства климатичес­ки обусловленной, или решающую роль играют социально-экономические факторы? И наконец, что представляет собой установившийся в современной России общественный строй и есть ли у него перспективы развития?

Данная книга представляет интерес для всех, кто привык думать самостоятельно, а не прини­мать на веру чужие слова.

ISBN 5-903135-02-1

© Фонд «Либеральная миссия», 2006

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

От автора 4

Глава 1. «Ни шуб, ни свеч совсем не надо...»  6

Глава 2. Хватит ли хлеба?  41

Глава 3. Шведский виноград и российская клюква 129

Глава 4. Замёрзнут ли россияне? 178

Глава 5. Эх, дороги 213

Глава 6. Опровержение теории передела 222

Глава 7. Третий Рим — в четвёртом мире 236

Глава 8. Существует ли в России общественный строй? 258

Глава 9. Уроки истории 287

ОТ АВТОРА

Один профессор, по политическим взглядам — завзятый коммунист, как-то предложил автору этих строк прочитать книгу А.П. Паршева «Почему Рос­сия не Америка». Я отнекивался, поскольку по прошлому опыту знал: если профессору какая-нибудь книга или статья нравится, то на меня она точно бу­дет действовать как рвотный порошок. Но в данном конкретном случае пре­подаватель все же уломал меня, заверив, что книга вовсе не о политике, а о климате и природных условиях.

Помнится, первые 39 страниц я прочел довольно равнодушно. Обычная компатриотическая пропаганда, ничего особенного. Но с. 40 задела меня за живое: «Под Вильнюсом в июне поспевает черешня, а в Московской об­ласти — нет, потому что вымерзает зимой. Широта почти та же, но Виль­нюс на 1000 км западнее»1.

И сразу вспомнился Анатолий Иванович Евстратов — замечательный се­лекционер, оригинатор известных сортов черешни для средней полосы Рос­сии — Фатеж и Чермашная. Хотя мне довелось несколько лет проработать с ним в одном институте, мы мало общались, о чем я впоследствии очень со­жалел. Анатолий Иванович казался тихим и незаметным, но это был на ред­кость талантливый и трудолюбивый человек. Он и умер на работе: зашёл к другому сотруднику, сел на стул и больше не встал... Так что сам Анатолий Иванович не может возразить человеку, который не ставил никаких опытов, но одной хлёсткой фразой перечеркнул всё дело его жизни, а заодно и работу ряда его предшественников по созданию зимостойких сортов черешни. Но не обязан ли кто-то из сотрудников института опровергнуть г-на Паршева и защитить память А.И. Евстратова?

Тогда я взял ручку и начал делать выписки из объёмистого паршевского шедевра. И чем больше выписок я делал и сверял утверждения автора с фак­тами, тем больше убеждался: Мюнхгаузен, Лысенко и Фоменко могут отды­хать. Г-н Паршев заткнул их всех за пояс. Убеждён: если имеешь дело с явной ложью, распространяемой большими тиражами, ей обязательно надо давать отпор. Из этого убеждения и выросла настоящая книга.

Уже когда она была закончена, автору указали на примечательный факт: печально знаменитое движение «Наши» взяло на вооружение опус г-на Пар-шева в качестве учебника для своих членов2. Конечно, «нашисты» — далеко не комсомол советского времени. Если комсомол прожил 70 с лишним лет, пока не разложился вместе с породившей его партией, то «Наши» — органи-

[1] Здесь и далее цитаты приводятся по изданию: Паршев А.П. Почему Россия не Америка. Книга для тех, кто остаётся в России. М.: Крымский мост — 9Д ; Форум, 2000. (Все цитаты из сочинения г-на Паршева выделены полужирным шрифтом.)

2 См.: Орешкин Д. Антинародный климат // Большая политика. 2006. № 1-2.

зация-времянка. Пройдёт немного времени, и от этого путинского «комсомо­ла» останутся жалкие развалины, как от движения «Идущие вместе». Но от этого политический контроль над верноподданной молодёжной органи­зацией не становится менее жёстким. Всем известно, что «Наших» плотно контролирует администрация президента. Наверняка в этом участвует и Лу­бянка. И если «нашисты» взяли на вооружение идеи г-на Паршева, то отсюда следует непреложный вывод: мы имеем дело не с частнопрактикующим, а с го­сударственно одобренным Мюнхгаузеном.

Но и помимо г-на Паршева и последовательных «нашистов» то и дело чи­таешь и слышишь выступления самых разных деятелей, которые сваливают вину за переживаемый ныне Россией глубокий социально-экономический кризис на холодный климат большей части нашей страны. Эта версия попу­лярна, очевидно, именно потому, что позволяет списать на природу деяния (и злодеяния) людей. Такая точка зрения необычайно выгодна настоящим винов­никам российского кризиса.

Нам необходимо выяснить подлинные причины невысокой конкуренто­способности и ещё более низкой инвестиционной привлекательности рос­сийской экономики. Только разобравшись в причинах, можно составлять ка­кую-либо положительную программу. В книге изложены соображения автора по этим вопросам, причем он опирается на труды множества достойных спе­циалистов в разных областях.

Основной вывод прост: Россия вполне может иметь здоровую, эффектив­ную и конкурентоспособную экономику, основанную не на расходовании не­восполнимых природных богатств, а на использовании мозгов своих граждан. Климат этому не помеха! Однако для перехода на путь разумного хозяйство­вания и устойчивого развития нужны коренные политические, экономические и социальные перемены.

Сердечно признателен всем, кто помогал готовить эту книгу, особенно пер­вым её читателям — Владиславу Галецкому, Виктории Копейкиной (Колес­никовой) и Наталье Пыхаревой. В сборе материала для книги неоценимую по­мощь автору оказали Александр Тэвдой-Бурмули и Сергей Калашников. За ценные критические замечания автор искренне благодарен Елене Попле-вой, Сергею Ильичу Буланову и Игорю Моисеевичу Клямкину.

ГЛАВА 1. «НИ ШУБ, НИ СВЕЧ СОВСЕМ НЕ НАДО...»

Что? Факты вас смущают? Так вы отбросьте все!! Они лишь затрудняют, Мешают мыслить мне.

Г.И. Григорьев (из неопубликованного)

СУТЬ ПЕРЕДОВОГО УЧЕНИЯ

Основной приём автора книги «Почему Россия не Америка» — запугива­ние читателя всевозможными страшилками. Приём этот повторяется без кон­ца и, честно говоря, приедается. Но все ужастики г-на Паршева производны по отношению к одному главному — утверждению, что в России чудовищно холодный климат, несравнимый ни с какой другой страной мира. Климат на­шей страны в изображении г-на Паршева настолько плох, что поневоле удив­ляешься: почему наши предки поселились именно здесь, а не совершили бро­сок куда-нибудь на юг?

«Кто не знает, что мы живём в самой холодной стране мира? — вопро­шает г-н Паршев. — Это знают все. Но все ли представляют, насколько она холодна?» (с. 37). И далее продолжает пугать читателя: «Среднегодовая тем­пература в России — минус 5,5° Цельсия. В Финляндии, например, — плюс 1,5°С» (с. 39). Короче, у нас сплошная жуть, а Финляндия, как видно, очень тёплая страна.

Правда, несколько ниже вдруг выясняется, что «средняя годовая температу­ра в Москве 3,8°, в Ленинграде 4,3°» (с. 43). И внимательный читатель может догадаться, что обе российские столицы всё-таки потеплее «средней» Финлян­дии. А в двух столицах у нас живёт более 1/10 всего населения (по-моему, это уродство, но разговор на данную тему — в другом месте). Да ведь и большинство остальных проживает не в Сибири и не на Севере, а в европейской части начи­ная с широты Москвы и далее к югу. Однако г-н Паршев продолжает кормить публику страшилками: «И средняя годовая температура — ещё не всё. Есть ещё такое понятие, как суровость климата — то есть разность летней и зим­ней температур, да и разность ночной и дневной. Тут мы вне конкуренции. Ведь замерзает-то человек зимой, пусть даже летом у нас и жарко» (с. 39).

О КОНТИНЕНТАЛЬНОМ И МОРСКОМ КЛИМАТЕ

Вообще-то, в научной литературе выражение «суровость климата» не при­меняется. Большую разницу летних и зимних, дневных и ночных температур

считают проявлением континентальности1 климата. Понятия морского кли­мата (с малой разницей летних и зимних, дневных и ночных температур) и противоположного ему климата континентального ввёл в науку почти 200 лет назад выдающийся немецкий географ и биолог Александр фон Гумбольдт.

Почти вся Россия и в самом деле страна с континентальным климатом. Вопрос в том, хорошо это или плохо. По г-ну Паршеву, который континен-тальность даже переименовал в «суровость», выходит, что однозначно плохо. Не будем пока сопоставлять Россию с какими-то иными странами, а сравним между собой два российских региона: Читинскую область с резко континен­тальным климатом и Камчатскую — с морским.

Средняя годовая температура в Чите минус 2,7°C2, а в Петропавловске-Камчатском — плюс 1,9 С. Казалось бы, преимущество главного города Кам­чатки очевидно. Вот ведь г-н Паршев пишет: «Вообще один градус средней годовой температуры — это на самом деле очень чувствительно» (с. 43). А тут почти пять градусов разницы!

Но недаром основоположник русской климатологии Александр Иванович Воейков (1842-1916) говорил: «...как мало можно судить о климате страны по одной средней годовой температуре». Зима в Забайкалье намного суровее камчатской. Средняя температура января в Чите — минус 26,6°C, а в Петро­павловске — всего минус 8,4°C (теплее Москвы!). Зато лето в Чите, как в Ря­зани (средняя температура июля 18,8°C), а в Петропавловске — холоднее да­же приполярного Салехарда (в июле всего 13,5°C)! А ведь областной центр Камчатки по широте расположен южнее Москвы.

1 Курсив здесь и далее мой. — И.С. 2 Здесь и ниже, кроме особо оговорённых случаев, все данные о климате нашей страны приведены по справочнику «Основные данные по климату СССР» (Обнинск, 1976).

Так какой климат — резко континентальный забайкальский или морской камчатский — благоприятнее для человека? В большинстве случаев при срав­нении двух любых территорий ответ на подобный вопрос можно получить, со­поставив плотность населения там и здесь. Для удобства читателей представим данные в табличной форме. Камчатская область взята без Корякского автоном­ного округа, а Читинская — без Агинского Бурятского автономного округа.

Да, населения в обеих областях мало, крайне мало. Плотность его очень низкая. Но Россия — вообще недонаселённая страна; это мы докажем ниже. Тем не менее в Забайкалье густота населения всё-таки повыше. Это особенно заметно при сравнении плотности сельского населения. В Читинской области она составляет 1,0 человека на 1 кв. км, а на Камчатке — лишь 0,3 человека.

Конечно, ничего удивительного тут нет. Равнины и горные долины Читин­ской области вполне пригодны для земледелия, и лишь в горах оно невозмож­но. А благоприятность забайкальских степей для животноводства оценили ещё кочевники бронзового века. В средние века в степной части Читинской области было довольно густое кочевое население. И, по некоторым сведениям (оспариваемым современными монгольскими патриотами), именно на юге Чи­тинской области, в 8 км от нынешней российско-монгольской границы, ро­дился Тэмуджин, более известный как Чингис-хан.

Иное дело — Камчатка. Из-за холодного и дождливого лета почти вся её территория непригодна для зерновых и большинства овощных культур. Правда, там есть рыба. И какая — лососёвая! Ительмены, населявшие полу­остров до прихода русских, почти одной рыбой и питались. Но этот этнос практически поголовно вымер от эпидемии оспы в 1769 году, а немногие вы­жившие настолько перемешались с русскими, что теперь ительмены как осо­бая «национальность» существуют в основном лишь в официальных бумагах. А русские одной рыбой питаться не приучены, и оттого вот уже 200 с лишним лет Камчатка сильно зависит от привозного продовольствия.

Но есть на Камчатке район, который всё-таки может обеспечить себя про-

дуктами питания. Как указано в Большой советской энциклопедии (т. 19,

с. 553), «наиболее благоприятными климатическими условиями отличается

район Камчатской впадины, удалённый от моря и защищённый с запада и вос-

тока высокими горными хребтами. Климат здесь, сравнительно с приморски-

ми районами, континентальный, близкий к восточносибирскому. Зима мало-

снежная, с сильными морозами, лето более жаркое и сухое, а весна более ран-

няя. Абсолютный минимум температуры достигает -50°С, а максимум —

+28°С. В то время как в июне на западном побережье ещё есть снег, в долине

р. Камчатки днём бывает +15, +17°С, и цветёт черёмуха. Деревья распускают-

ся в середине или конце мая. Средняя температура января в Мильково состав-

ляет -25°, июля---------- +16°». Вегетационный период в долине реки Камчатки

длится 134 дня, что примерно соответствует Москве и больше, чем где-либо на остальном полуострове. В Камчатской впадине выращивают зерновые культуры, и там даже вызревают помидоры!

Простой анализ фактов привёл нас к выводам, противоположным утверж­дениям г-на Паршева. Оказывается, регион с континентальным климатом мо­жет быть благоприятнее для проживания человека по сравнению с регионом, которому свойствен морской климат, даже при более низкой средней годовой

температуре. Следовательно, континентальность (или, как выражается г-н Паршев, «суровость») климата не обязательно должна считаться недостатком. Бояться этой нашей особенности не стоит.

«НЕОБИТАЕМАЯ» КАНАДА

Но, может быть, такие выводы уместны лишь тогда, когда мы сравниваем российские регионы между собой? Что, если г-н Паршев прав, и по сравнению со всем остальным миром Россия просто несопоставимо холоднее? Вот ведь написано в книге «Почему Россия не Америка», что «климат обитаемой, ин­дустриально развитой части Канады примерно соответствует климату Рос­товской области и Краснодарского края, но он более влажный» (с. 44). Впрочем, а что нам мешает проверить эти слова?

Выборка по Канаде вполне представительна. Две самые многолюдные про­винции этой страны представлены двумя городами каждая: Онтарио — Торон­

то и Оттавой, Квебек — Монреалем и Квебеком. Шесть остальных канадских городов расположены в шести различных провинциях: Галифакс — в Новой Шотландии, Сент-Джонс — в Ньюфаундленде, Виннипег — в Манитобе, Сас­катун — в Саскачеване, Эдмонтон — в Альберте и Ванкувер — в Британской Колумбии. По Ростовской области в таблицу включены города, представляю­щие её различные районы: Миллерово — север, Шахты — среднюю полосу, Сальск — юго-восток и сам Ростов-на-Дону — юго-запад. Краснодарский край представляют как расположенные на севере Ейск и Тихорецк, так и на­ходящиеся на берегу Чёрного моря Сочи и Новороссийск, а также сам крае­вой центр. Его местоположение почти совпадает с геометрическим центром края. Добавочно в таблицу включён Майкоп — столица Адыгеи. Эта респуб­лика сейчас не входит в состав Краснодарского края, но со всех сторон окру­жена его территорией. Следовательно, выборка по Краснодарскому краю и Ростовской области тоже вполне представительна.

Итак, мы видим, что климатических аналогов Краснодарского края в Ка­наде просто нет. Канадцы нередко называют район Ванкувера своими «суб­тропиками», но никакого сравнения даже с Черноморским побережьем Кав­каза (а это всё же крайний север субтропиков!) он не выдерживает. Зима в Ванкувере и вправду как на северной окраине субтропиков, январь даже чуть теплее, чем в Венеции и Новороссийске. Но вот лето заслуживает совсем иных сравнений. Сплошные дожди, пусть и довольно тёплые. Похоже на Прибалти­ку, а ещё более — на туманный Альбион. Так что прав был Джордж Ванкувер, первый европейский мореплаватель, исследовавший тихоокеанское побе­режье Канады, который вполне основательно назвал эти края «Новым Альби­оном». Город, которому дали имя прославленного капитана, по своему клима­ту действительно очень напоминает Англию, только осадков выпадает ещё больше.

Добавим, что регионы, по климатическим условиям очень близкие к нашей Кубани, в Северной Америке всё-таки есть. Но они расположены в пределах

США.

В чём г-н Паршев попал в точку, так это в сравнении Торонто с Ростовской областью. По сравнению с самим Ростовом-на-Дону климат второго по вели­чине канадского города, разумеется, холоднее. Но он действительно сходен с климатом более северных районов области, и верно даже то, что в Торонто выпадает больше осадков. Ведь канадский город расположен на полуострове, с трёх сторон окружённом Великими озёрами. Отсюда и необычно малая для Канады разница между зимними и летними температурами. В большинстве крупных городов Канады эта разница больше, чем, скажем, в Москве, но в То­ронто — меньше.

Но как же быть с Монреалем, Оттавой, Квебеком, Виннипегом, Эдмонто­ном? Из таблицы 1.2 видно, что все эти города явно холоднее Ростовской об­

ласти, не говоря уж о Краснодарском крае. Одно из двух: либо мы должны от­нести все эти города с населением от полумиллиона и больше к «необитае­мой» и «индустриально неразвитой» части Канады. Но это звучит как-то не­правдоподобно. Ведь тогда Канада превратится в единственное в мире госуда­рство с необитаемой столицей (Оттавой) и индустриально неразвитым крупнейшим городом-миллионером (Монреалем). Либо остаётся признать, что гражданин Паршев соврамши.

Вообще, о Канаде г-н Паршев пишет много, да всё невпопад. Например, он утверждает: «Обитаемая Канада — это вполне Западная Европа, а не Московская область, и, хотя лето там попрохладней, зима в Монреале мягче, чем даже в Польше» (с. 43). Но нетрудно найти в справочнике соот­ветствующие данные.

Таким образом, слова г-на Паршева верны с точностью до наоборот! Лето на юге канадской провинции Квебек заметно жарче, чем в Польше, зато зима гораздо холоднее. Иными словами, Монреаль отличается от Варшавы боль­шей континентальностью климата, или, если пользоваться паршевской терми­нологией, его большей «суровостью». Конечно, искать климатические анало­ги Монреаля в Западной Европе бесполезно — их там нет. Такие аналоги есть в Восточной Европе, а именно в чернозёмной полосе России (например, Бел­город). Но об этом г-н Паршев никогда не скажет своим читателям!

А мы отметим, что неспроста потомки французских переселенцев в Кана­де очень скоро научились ездить в санях и печь блины. Их предки, галлы, это­го никогда не делали, но в новых условиях жизнь заставила!

«ВОТ ТАМ-ТО ПРЯМО РАЙ!»

Источники информации у разбираемого нами автора порой довольно странные. Часть сведений он явно получил от агентства АБС («Адна баба сказала»). Вот характерный образец: «Как-то раз я встречал знакомых в Шереметьево в середине февраля, привозил им, по их просьбе, тёплую одежду. В Москве было минус 20 градусов, а в Англии столько же, но плюс» (с. 39).

Но, верно, г-н Паршев запамятовал, откуда летели его знакомые. Англий­ский язык широко распространён в мире, в том числе и в тёплых странах. Его приятели могли лететь из Бомбея или Сиднея. А может быть, и из Майами. Объяснялись они там по-английски, вот г-ну Паршеву и померещилось, что возвращаются из Британии. Но Англия тут явно не подходит. В Лондоне в феврале никогда не отмечали температуру выше плюс 16 градусов, а средняя температура февраля в британской столице — плюс 4,5 градуса. С нашей точ­ки зрения, это не зима, но без тёплой одежды обойтись при такой температу­ре всё-таки проблематично.

Описывая климат Западной Европы, автор книги «Почему Россия не Аме­рика» не может обойтись без восторженных восклицательных знаков: «В За­падной Европе тёплый ветер дует всегда, поэтому к тому же (внимание, са­доводы и огородники) не бывает заморозков (!!!)» (с. 40).

Что-то это напоминает, не так ли? Что-то знакомое с детства Ну конечно, это же дедушка Крылов!

Из дальних странствий возвратясь,

Какой-то дворянин (а может быть, и князь),

С приятелем своим пешком гуляя в поле,

Расхвастался о том, где он бывал,

И к былям небылиц без счёту прилыгал.

«Нет, — говорит, — что я видал,

Того уж не увижу боле.

Что здесь у вас за край?

То холодно, то очень жарко,

То солнце спрячется, то светит слишком ярко.

Вот там-то прямо рай!

И вспомнишь, так душе отрада!

Ни шуб, ни свеч совсем не надо:

Не знаешь век, что есть ночная тень,

И круглый божий год всё видишь майский день.

Никто там не садит, ни сеет:

А если б посмотрел, что там растёт и зреет!

Вот в Риме, например, я видел огурец:

Ах, мой творец!

И по сию не вспомнюсь пору!

Поверишь ли? ну, право, был он с гору».

А о том, бывают ли в Западной Европе заморозки, полезно осведомиться у самих западных европейцев. Вот г-н Паршев цитирует книгу англичанина X. Бейкера «Плодовые культуры» (ссылка на неё есть на с. 46), а на самом де­

ле едва ли её читал. Потому что не мог бы не заметить таких рассуждений бри­танского плодовода: «Весенние заморозки наносят плодовым культурам за­метно больший ущерб, чем даже продолжительные зимние холода. В состоя­нии покоя растения способны выдержать низкие температуры, но от внезап­ных весенних заморозков могут погибнуть почки, цветки и молодые побеги.

Чувствительность растения к низким температурам зависит от степени рас­пускания почек — чем дальше продвинулось развитие почки, тем больше опасность. Возьмём для примера яблоню: распустившаяся цветковая почка гибнет при -3,5°С, для бутонов губительны -3°С, распустившиеся бутоны не выдерживают -2°С, на стадии опадения лепестков роковыми оказываются -1,5°С, завязи же убивает температура -1°С.

В местностях, подверженным заморозкам, следует по возможности выби­рать поздно- и долгоцветущие сорта, а также сорта с заведомо выносливыми цветками. Малина и ежевика цветут относительно поздно, а потому замороз­ки им обычно не страшны. Чёрная смородина крайне чувствительна к замо­розкам; лишь немногим уступают ей в этом отношении красная смородина и крыжовник. Земляника нередко страдает от заморозков на почве, но по­скольку период цветения у неё долгий, полной потери урожая можно практи­чески не опасаться»1.

И далее, на с. 16-17 своей книги, мистер Бейкер подробно говорит о мето­дах борьбы с заморозками. Они те же, что и рекомендуемые отечественными специалистами.

Понятно, что если угроза заморозков серьёзна в окружённой незамерзаю­щими морями Англии, то на севере континентальной Западной Европы дело обстоит не лучше. Ещё А.И. Воейков писал: «И действительно, с апреля по июль опасность от ночных заморозков не менее в Швеции, чем в России под теми же широтами»2. То же можно сказать о Финляндии.

Но, как это ни удивительно, проблема весенних заморозков во всей остро­те стоит и перед садоводами такой по-настоящему тёплой страны, как Италия. На Апеннинах одной из ведущих плодовых культур является апельсин. Он пробуждается очень рано, в феврале, и рискует попасть под заморозки. Ведь в этом месяце и в Италии возможно падение температуры до 6° мороза. Но итальянские плодоводы научились преодолевать подобные трудности. Они борются с заморозками при помощи дождевания. Стоит это очень недёшево, но будущий урожай удаётся спасти.

1 Бейкер X. Плодовые культуры/ пер. с англ. И. Гуровой; под ред. Ф.А. Волкова. М.: Мир, 1986. С. 12-13. 2 Воейков А.И. Климаты земного шара, в особенности России// Избр. соч. / под ред. акад. А.А. Григорьева. 2-е изд. (печатается по 1-му русскому изданию 1884 г. с дополнениями из немецкого издания 1887 г.). Т. 1. М. ; Л.: Изд-во АН СССР, 1948.

Мы уже убедились, что принимать на веру слова г-на Паршева не стоит. По отношению к нему недостаточна даже замечательная русская поговорка: «До­

веряй, но проверяй». Если вы слышите или читаете, что в Риме огурец бывает с гору, то как можно доверять тому, кто пытается нас в этом убедить?

Поэтому сразу же проверим следующее изречение г-на Паршева: «А по на­шим понятиям, Хоккайдо — субтропики» (с. 82). Тут, во-первых, интересно притяжательное местоимение «нашим». Кто эти самые «мы»? По-видимому, те, кто руководствуется «понятиями». Причём г-н Паршев недвусмысленно включает себя в число таковых.

Во-вторых, самобытен тезис: «Хоккайдо — субтропики». На этом япон­ском острове снег лежит несколько месяцев (на гористом острове число дней со снежным покровом сильно колеблется в зависимости от высоты над уров­нем моря). Зима там по сравнению с большинством российских регионов от­нюдь не суровая. Средняя температура января изменяется от -3,5°С в порто­вом городе Хакодате на юге острова до -10°С в горах центральной части. Но снега как раз выпадает очень много! Следовательно, по «понятиям» г-на Паршева и его корешей, характерная особенность субтропиков — многоме­сячный снежный покров. Пожалуй, такие «понятия» стоит взять на вооруже­ние известной «оранжевой» партии «Субтропическая Россия». Провозгла­шённая этой партией цель — превращение России в субтропическую стра­ну — окажется в этом случае легко достижимой. Достаточно просто узаконить паршевские «понятия» (а в России закон нередко приводят в соответствие с понятиями) — и дело в шляпе.

Можем сделать предварительное заключение: труд г-на Паршева не имеет никакого отношения к науке. Его нельзя также причислить к публицистике, поскольку хорошая публицистика требует не меньшей честности и добросо­вестности, чем научная работа. Следовательно, этот трактат необходимо от­нести к сфере идеологии. Вот там ложь не только допускается, но, по сущест­ву, даже неизбежна.

ВЗГЛЯД С ЕЛИСЕЙСКИХ ПОЛЕЙ

Неприязнь автора книги «Почему Россия не Америка» к Западу совершен­но очевидна. Причём она в равной степени распространяется и на Америку, и на Западную Европу. Однако это не мешает г-ну Паршеву время от времени ссылаться то на какие-то неназванные западные источники (да существуют ли они?), то на западных знаменитостей. Так, по словам Паршева, француз­ский географ позапрошлого века Элизе Реклю «назвал "эффективной" тер­риторию, которая находится ниже 2000 м высоты и с температурой выше минус 2 градусов Цельсия. Считается, да и весь опыт человечества это подтверждает, что лишь на эффективной территории возможна относи­тельно нормальная человеческая деятельность» (с. 42).

Так и видишь Елисея Реклю, фланирующего во фраке и цилиндре по Ели-сейским Полям и взирающего на мир исключительно со своей любимой коч­ки на этих Полях! А с той кочки видно недалеко. Всё, что выше 2000 м, вооб­ще не просматривается! Например, один из крупнейших городов мира — 20-миллионный Мехико, расположенный на высоте 2240 м, — оттуда незаме­тен. Если всерьёз относиться к теории Реклю — Паршева, то нельзя не прий­ти к выводу, что в Мехико живут одни ненормальные. Эдакий величайший в мире сумасшедший дом!

Но нас больше интересует вторая часть тезиса Реклю, одобренного Парше-вым: о невозможности «нормальной человеческой деятельности» там, где средняя годовая температура ниже минус 2°С. Ведь это имеет прямое отноше­ние к нашей стране, точнее, к её азиатской части. В европейской-то части России для перечисления городов, где средняя годовая температура ниже -2°С, хватит пальцев одной руки: Воркута, Инта, Печора, Усинск, Нарьян-Мар — и, кажется, всё. Остальная европейская территория России даже по оценке Рек-лю — Паршева должна считаться «эффективной».

Другое дело — Сибирь и отчасти Дальний Восток. Там немало городов, по­сёлков и деревень, расположенных на «неэффективной» территории. Это не только Салехард, Сургут, Норильск, Мирный, Якутск, Анадырь, Магадан, но и Братск, Илимск, Чита, Николаевск-на-Амуре. То, что многие из перечис­ленных городов лежат в действительно очень тяжёлых природно-климатичес­ких условиях, — неоспоримый факт. Некоторые из них являются лишь цент­рами добычи полезных ископаемых, да и то эксплуатация месторождений на­чалась в условиях сталинского деспотизма и потребовала огромных человеческих жертв. Кажется, в наше время все знают, что подлинными осно­вателями и первостроителями Воркуты, Норильска и Магадана были зэки и что из тех зэков до выхода на волю дожили очень немногие

(Кстати, вот загадка: почему новые города, основанные при сталинском ре­жиме, получали совершенно «безыдейные» названия? Ведь этим городам как раз подошли бы имена Сталинград, Калинин, Молотов, Ворошиловград и т.д. Но нет! Сталинская шайка предпочитала переименовывать в честь себя, люби­мых, старые, основанные задолго до большевиков города. Почему? У меня од­но-единственное объяснение: в глубине души даже пахан Сталин и его сообщ­ники понимали, что использование в широчайших масштабах рабского труда зэков — преступление и позор.)

Но вся ли наша «неэффективная» территория столь трудна для жизни? Бе­зусловно нет! Природные условия Читинской области мы уже разбирали. Хоть зима там суровая, но жить вполне можно. Между прочим, одним из дополни­тельных доказательств того, что Забайкалье — не Воркута и не Магадан, яв­ляется тот исторический факт, что в 1918-1921 годах там шла полномасштаб­ная гражданская война. Воевали казаки и «семейские». Казаки, имевшие не­

мало льгот и привилегий при царском правительстве, сражались за белых. «Семейские» — старообрядцы, потомки ссыльных времён Екатерины Второй, которых на протяжении многих поколений преследовали цари и господствую­щая церковь, — встали на сторону красных. В самой гражданской войне, ко­нечно, нет ничего хорошего, это страшное бедствие. Но ведь воевали-то обе стороны за землю! А значит, она того стоит.

И разве так уж непригодны для «нормальной человеческой деятельности» Братск и Илимск? Энергоресурсов — вдосталь, и притом их источник — ре­ка, а не обречённые на исчерпание газ или уголь. А пригодность этих мест для земледелия доказана ещё в XVII веке. Об этом подробно рассказано в замеча­тельной, но, к сожалению, мало кому известной книге В.Н. Шерстобоева «Илимская пашня»1.

Автор очень тщательно изучил архивы Илимского воеводства. Эта давно упразднённая административная единица охватывала земли по среднему тече­нию Ангары, её крупному притоку Илиму и верхнему течению Лены. По со­временному административному делению это северные (кроме крайнего севе­ра и северо-востока) и центральные районы Иркутской области, за исключе­нием бывшей Кежемской волости, отошедшей к Красноярскому краю. В Илимском воеводстве и сейчас климат далеко не жаркий. Он намного хо­лоднее не только по сравнению со средней полосой России, но и с такими райскими уголками Сибири, как село Шушенское («сибирские субтропики», самое тёплое место во всей Сибири, куда по блату отправили в ссылку гене­ральского сынка Ульянова). В XVII-XVIII веках, в разгар «малого ледниково­го периода», на Ангаре, Илиме и верхней Лене (как и повсюду в высоких ши­ротах Северного полушария), было заметно холоднее, чем сегодня. Тем не ме­нее русские поселенцы быстро освоили этот район и превратили его в важнейший центр земледелия во всей Восточной Сибири.

1 См.: Шерстобоев В.Н. Илимская пашня. Т. 1. Пашня Илимского воеводства 17 и начала 18 века. Иркутск: Иркутское областное государственное издательство, 1949.

В горно-таёжной местности для земледелия подходит далеко не вся терри­тория, а лишь некоторые участки. Исключаются горы, на которых почти нет почвы, заболоченные места, а также приречные луга. Луга вдоль рек крестья­не поначалу старались распахивать, но скоро убедились, насколько это нена­дёжно и опасно. Во-первых, посевы часто погибали во время половодья (как известно, недавно паводок на Лене снёс современный город Ленск), а во-вто­рых, на низменных участках возрастала угроза поздних весенних и ранних осенних заморозков. Плохи для земледелия и песчаные почвы, в которых поч­ти нет питательных веществ. Поскольку удобные для распашки земли встре­чались редко, русские крестьяне в Илимском воеводстве обычно селились ху­торами в 1-3 двора. Крупные деревни составляли исключение, да и крупными

их могли считать лишь по сибирским меркам: не больше 25-27 дворов. Но, пожалуй, оно и к лучшему: не только бар в Сибири не было, но и чиновники крестьянам не очень докучали, поскольку редко до них доезжали.

По теории Реклю — Паршева территория бывшего Илимского воеводства самая что ни на есть неэффективная: в Братске средняя годовая температура минус 2,3°С, в Илимске — минус 3,6°С. В XVII-XVIII веках климат был ещё холоднее. Но вот русские крестьяне про ту теорию не знали и вели хозяйство, руководствуясь опытом, умением и здравым смыслом. Поскольку большин­ство из них переселилось в Сибирь с Русского Севера, природные условия тай­ги для них были привычными. И неплохо получалось: в петровское время уро­жайность зерновых в Илимском воеводстве составляла в пересчёте на совре­менные единицы измерения 9-10 ц/га. Как известно, 200 лет спустя, на рубеже XIX-XX веков, в европейской части России средняя урожайность была не­сколько ниже. И Канада 100 лет тому назад уступала по урожайности Рос­сийской империи, там редко встречались урожаи выше 6 ц/га. А ведь и евро­пейская часть России, и земледельческие районы Канады имеют плюсовую среднегодовую температуру!

Но зачем ограничиваться воспоминаниями о делах столетней давности? В наше время урожаи зерновых в 9-10 ц/га типичны для таких областей евро­пейской части России, как Ивановская и Ярославская. Читатель может све­риться с климатической картой и убедиться, что там среднегодовая темпера­тура на 5-6° выше, чем в бывшем Илимском воеводстве! При этом не следует забывать, что сибирские крестьяне XVII-XVIII веков были вооружены лишь сохами, боронами, серпами да косами, а словосочетание «лошадиная сила» тогда могло пониматься только буквально.

И ведь пашенные крестьяне Илимского воеводства кормили не только се­бя и малочисленное неземледельческое население острогов (настоящих горо­дов в Илимском воеводстве в ту пору не существовало). Они ещё сдавали часть зерна (в среднем около 1/5 части урожая) государству, так сказать, в закрома Родины. Этим хлебом питались служилые люди и казаки Якутского воевод­ства, а позднее и Камчатки. И участники обеих Камчатских экспедиций В. Бе­ринга тоже ели хлеб, выращенный в Илимском воеводстве.

Но мы слишком увлеклись оценкой пригодности той или иной земли для сельского хозяйства. Конечно, для того чтобы в данной местности жило по-настоящему оседлое, устойчивое население, территория должна обеспечивать его пропитание — если не полностью, то хотя бы в основном и главном. Но та­кой вид деятельности, как добыча полезных ископаемых, вполне возможен и за пределами проживания устойчивого населения. Нефть в наши дни и со дна моря качают!

Известно, что наибольшую часть российского экспорта составляет сырьё. О том, чем это обусловлено, мы поговорим позже. Здесь нас интересует только

вклад северных регионов в российский валовой внутренний продукт, экспорт и федеральный бюджет. Как ни странно, точные статистические данные о роли различных регионов найти не просто. Мне в этом очень помог известный россий­ский экономист В.Ф. Галецкий, за что я выражаю ему глубокую благодарность.

КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО?

Перед нами официальные статистические данные о производстве валового регионального продукта по субъектам Российской Федерации. (Под «субъек­тами» здесь подразумеваются не Лужков, Шаймиев, Рахимов, Хлопонин, Аб­рамович и др. — хотя знать их реальные доходы было бы тоже интересно, — а регионы.) Надо учесть, что статистики почему-то выделяют не 89 регионов, а всего 79. Девять из 10 автономных округов, кроме Чукотского, объединены с краями и областями, в состав которых они входили в советское время. А по Чечне официальных данных вообще нет. То есть российская государ­ственная власть признаёт экономику Чечни вовсе не существующей.

С регионами у нас получается, как с отдельными гражданами. Четыре пятых из них беднее, чем Россия в среднем, и лишь одна пятая часть превосходит сред­ний уровень. Данные о валовом региональном продукте на душу населения по 16 сравнительно зажиточным регионам за 2000 год представлены в таблице 1.4.

Таблица многим покажется странной, но такова наша официальная статис­тика. Конечно, безоглядно доверять ей не стоит. Статистика не включает те­невую экономику, а последняя по величине сопоставима с официальной. Но всё же очевидно, что «прозрачная» экономика России сосредоточена в ос­новном на Севере.

Основных исключений из этого правила три: Москва, Татарстан и Самар­ская область. Однако эти исключения — кажущиеся. Валовой региональный продукт Москвы — дутая величина, он в очень большой мере складывается из доходов сырьевых компаний. Хотя они и базируются в столице, но сырьё добывают за тысячи километров от неё. Татарстан в период «парада суверени­тетов» выбил себе особый налоговый статус и платит в федеральный бюджет раза в три меньше налогов, чем остальные российские регионы. На этих-то льготах и основано шаймиевское «экономическое чудо». Наконец, в Самарс­кой области ещё в советское время отгрохали крупнейший в России автозавод. Главным образом благодаря ему валовой региональный продукт Самарской области и выглядит довольно прилично на грустном общероссийском фоне.

А теперь для сравнения таблица, в которую включены данные по 15 бед­нейшим российским регионам. Все они более чем в 2 раза беднее России в среднем.

Здесь мы наблюдаем обратную картину. В числе восьми самых бедных ре­гионов пять северокавказских республик, где достаточно тепло. Конечно, там

есть и высокогорные районы, но они малолюдны. Основная часть населения этих республик проживает в нижнем поясе гор и на «плоскости» (равнине). Далее, в списке 15 беднейших Брянская область — едва ли не самый тёплый регион среди исконно русских земель. В Сибири самыми бедными являются земли, вытянувшиеся возле её южной кромки: Алтайский край, Республика Алтай и Тува. На Дальнем Востоке беднейшей оказалась Еврейская автоном­ная область, расположенная отнюдь не в экстремальных природных условиях. Но валовой продукт на душу населения там втрое ниже, чем в Чукотском ав­тономном округе, хотя последний и находится в тундре. Недаром известный еврей-оленевод Р. Абрамович предпочёл занять пост губернатора Чукотки, а не Еврейской автономной области!

Безусловно, мы обязаны сделать существенную поправку на уровень цен. Цены на продукты питания на Севере намного выше, чем на Юге. Эта разни­ца бывает многократной. Так что было бы большой ошибкой думать, что меж­ду самыми богатыми и наиболее бедными российскими регионами существу­ют 12-20-кратные различия в уровне жизни. Разрыв в самом деле велик, но не до такой степени.

Необходима и ещё одна важная оговорка. Быть бедным на Севере гораздо тяжелее и мучительнее, чем на Юге. Не только в северокавказских республи­ках, но и в Брянской и Пензенской областях можно даже при почти полном отсутствии официальных денежных доходов кое-как прожить за счёт овощей, плодов и ягод с приусадебного участка (при условии, что он превышает прес­ловутые шесть соток). Причём та часть плодов и овощей, которую сама же семья и съедает, ни в какие исчисления ВВП попасть не может. Её просто нельзя достоверно учесть.

На Севере бедным приходится много хуже. Уже в Ивановской и Курган­ской областях прожить за счёт приусадебного участка заметно сложнее. Картошка, капуста, многие другие овощи и ягодники и там хорошо растут, но набор традиционных плодовых культур уже в значительной степени огра­ничен, да и томаты с огурцами можно вырастить только в теплице. А на Чу­котке, в Магаданской области, в большинстве районов Камчатки жить за счёт приусадебного участка вообще невозможно. Между тем бедных и там более чем достаточно, несмотря на внешне благополучные официальные цифры валового регионального продукта на душу населения. И, разумеется, на Севере любые перебои с отоплением и светом переносятся куда тяжелее, чем на Кавказе.

Но при всех этих оговорках совершенно ясно, что и современный рос­сийский экспорт, и федеральный бюджет последних лет держатся за счёт сырья, добываемого на «неэффективной» территории. Особенно показатель­ны данные по самому зажиточному российскому региону — Тюменской об­ласти. В 2000 году её валовой региональный продукт составлял 618 031,5 млн

руб., из которых на долю Ханты-Мансийского автономного округа приходи­лось 440 884,2 млн руб. (71,3%), на Ямало-Ненецкий автономный округ — 127 907,6 млн руб. (20,7%), а на юг Тюменской области — всего 49 239,7 млн руб. (8%). А ведь на юге Тюменской области сосредоточено почти всё сель­ское хозяйство (кроме оленеводства) и почти вся обрабатывающая промыш­ленность! И только эта часть области относится к «эффективным» террито­риям по терминологии Реклю — Паршева. Весь Ямало-Ненецкий округ и львиная доля Ханты-Мансийского округа имеют среднегодовую температу­ру ниже -2°С.

Если экономика возглавляющей список по валовому продукту на душу на­селения Тюменской области держится на сургутской и нижневартовской неф­ти и уренгойском газе, то в Красноярском крае (4-е место в списке) главным источником доходов служат норильские никель и платина. Это очень нагляд­но проявилось в 2001-2002 годах. Когда генерал Лебедь окончательно рассо­рился с Кремлём, компания «Норильский никель» перестала платить налоги в краевой бюджет. Бюджет тут же развалился, зарплату бюджетникам не вы­плачивали месяцами. Федеральная власть, конечно, не вмешивалась, ибо как неуплата краевых налогов, так и многомесячная задолженность по зарплате путинской «диктатуре закона» никоим образом не противоречат. Затем Ле­бедь очень вовремя разбился в авиакатастрофе, были назначены досрочные гу­бернаторские выборы, и победу на них одержал один из руководителей «Но­рильского никеля» г-н Хлопонин. Что ж, красноярцев можно понять: жить без зарплаты действительно невесело.

В общем, получается парадокс: в России «неэффективная» территория в экономическом отношении очень эффективна, а «эффективная» территория на удивление неэффективна! Правда, только первое из этих явлений можно считать закономерным. Второе — это уродство, и в здоровой стране со здоро­вой экономикой такого быть не должно. Но — увы! — мы живём в больном государстве с больной экономикой. Ругать же нашу «неэффективную» терри­торию — огромные просторы Сибири и Дальнего Востока — право, нелепо. Сейчас именно эта территория и работающее там население являются главной опорой российской экономики.

А ТАК ЛИ СТРАШЕН КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ КЛИМАТ?

Мы успели убедиться, что стенания г-на Паршева об ужасно холодном рос­сийском климате, по крайней мере, сильно преувеличены. Столь же сильно преувеличены его утверждения, будто «обитаемая Канада — это вполне За­падная Европа», в Западной Европе якобы «тёплый ветер дует всегда», а Хок­кайдо — «субтропики». Но нам надо получить ответ на принципиальный воп­

рос: так ли плох наш континентальный климат? И здесь мы снова обратимся к работам замечательного русского учёного А.И. Воейкова.

В своём классическом труде «Климаты земного шара, в особенности России» Воейков обращает внимание на своеобразие чисто морского кли­мата Исландии: «Исландия по своему климату и положению стоит одино­ко в Европе... здесь преобладают восточные и северо-восточные ветры. Но, однако, зима не холодна, так как эти ветры проходят по открытому мо­рю. Зато лето прохладно, и земледелие невозможно... В Исландии уже сов­сем отсутствуют тёплые летние дни, только на юго-западе раз наблюдали температуру 20,8°... Исландия представляет один из примеров того, как ма­ло можно судить о климате страны по одной средней температуре года. Ещё в Стиккисхольме, на севере острова, она 2,8°, то есть та же, что в Ка­зани, и значительно выше, чем во всей Сибири. Между тем, в Исландии да­же ячмень не дозревает, а в южной полосе Сибири хорошо растут пшени­ца и арбузы»1.

Не будем сравнивать Исландию с Сибирью, всё-таки разница средних го­довых температур значительна. Но почему бы не сопоставить островное госу­дарство с Татарстаном?

Из таблицы видно, что в столице Исландии средняя годовая температура на целых 1,4°С выше, чем в Казани. Мы помним, что, по мнению г-на Парше-ва, «один градус средней годовой температуры — это на самом деле очень чувствительно» (с. 43). Следовательно, по теории Паршева, климат Исландии надо предпочесть климату Татарстана.

1 Воейков А.И. Указ. соч. С. 505.

Мы ещё больше убеждаемся в этом, сравнив разницу летних и зимних температур. В Казани она составляет 32,8°, а в Рейкъявике — всего 11,6°. По теории Паршева, в первом из названных городов климат очень суровый, а во втором — просто благодать! Хотя... Вдумаемся в цифры. Если темпера­тура самого тёплого месяца всего 11,4°С, значит, лета как такового просто нет!

Анализируя таблицу 1.7, в который раз убеждаемся, что утверждения г-на Паршева, скажем мягко, не соответствуют действительности. Мы видим, что в условиях континентального климата плотность населения в 20 раз выше да­же при несколько более низкой средней годовой температуре. Выходит, что континентальный климат не так уж плох!

А может ли, если задуматься, быть по-другому? Ведь в Исландии нет насто­ящих лесов (только местами растут малорослые деревья), не вызревают зерно­вые хлеба, и лишь небольшая часть острова пригодна для выращивания карто­феля и овощей в открытом грунте. Правда, тепличное овощеводство исландцы наладили и с успехом выращивают даже ананасы. Но это заслуга человека, а не климата. В Исландии научились использовать геотермальную энергию — подземное тепло Земли, которого на вулканическом острове хватает. У нас на Камчатке возможностей для этого не меньше, а результат... Ну, слова из песни «на Камчатке замерзают города» все слышали. Причём власть и в центре, и на самом полуострове в последние годы сменилась, а эти слова по-прежнему остаются злободневными.

Но в целом для растениеводства климат островного государства почти непригоден. Выручают исландцев животноводство (которое, впрочем, возмож­но лишь в приморской полосе, занимающей не более 2/5 площади острова) и рыболовство.

Совсем другое дело — Татарстан. Здесь земледельческая культура (на­званная «именьковской» по деревне, возле которой археологи впервые рас­копали её памятники) прослеживается по крайней мере с IV века н.э. Язык и этническая принадлежность «именьковцев» неизвестны. На этот счет су­ществует не менее четырёх гипотез, по одной из версий (кажется, наименее вероятной), это могла быть даже отколовшаяся ветвь праславян. Однако точ­но известно, что этот загадочный народ состоял из хороших земледельцев. Дальнейшая судьба «именьковцев» также покрыта мраком. Очевидно, какая-то их часть осталась на месте и перемешалась с пришедшими в этот край в VII-VIII веках тюрками-булгарами, передав им свои земледельческие навы­ки и знания. Это и позволило булгарам едва ли не первыми среди тюрков пе­рейти на оседлость и создать блестящую (по средневековым меркам) циви­лизацию.

В Х веке Булгарский эмират явно опережал по уровню развития Киевскую Русь. Об этом красноречиво свидетельствуют сохранённые русской летописью слова воеводы Добрыни, сказанные им своему племяннику князю Владимиру после сражения с булгарами, в котором русские захватили известное число пленных: «Такие не будут нам давать дани: они все в сапогах; пойдём искать лапотников»1. (В скобках заметим, что само слово «сапог» в русском языке тюркского происхождения.)

И удивляться тут особенно нечему. Ещё в начале Х века, по сообщению участника арабского посольства к булгарам Ахмеда Ибн Фадлана, в Сред­нем Поволжье получали хорошие урожаи проса, пшеницы и ячменя. При этом процветало и традиционное для тюркских народов скотоводство, осо­бенно разведение коров и лошадей. Сельское население Волжско-Камской Булгарии могло прокормить не только себя и жителей многолюдных (для средних веков) торгово-ремесленных городов — Биляра, Булгара (Бряхимо-ва), Сувара и др. Эти города вели обширную торговлю, поставляя в южные мусульманские страны пушнину, а на север — разные ремесленные товары. В те периоды, когда эмират поддерживал мирные отношения с русскими князьями (бывали и войны, но не чаще, чем между русскими удельными княжествами), булгары иногда оказывали русским продовольственную по­мощь! Так, во время голода в Северной Руси в 1229 году булгарский эмир послал владимирскому князю Юрию Всеволодовичу 30 насадов (кораблей) с зерном.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

1 Соловьёв С.М. История России с древнейших времён. Т. 1. М.: Издательство социально-экономи­ческой литературы, 1959. С. 189.

Она необходима в первую очередь потому, что многие из нас о происхож­дении двух крупнейших неславянских этносов России — поволжских татар и чувашей — либо ничего не знают, либо имеют об этом превратные представ­ления. Поволжских татар иные до сих пор считают потомками тех «монголо-татар», которые во главе с ханом Бату (Батыем) разгромили в 1237-1240 го­дах Северо-Восточную и Южную Русь, истребив большинство городского и неизвестно какую часть сельского населения. Такие люди ничего не знают о катастрофе Волжской Булгарии, предшествовавшей катастрофе Руси. В 1236 году монгольское войско захватило и сожгло булгарскую столицу Биляр, причём, видимо, все жители этого крупного города либо погибли, либо были уведены в рабство. Во всяком случае, Биляр, подобно Старой Рязани, уже ни­когда не возродился.

Несомненно, что основными предками поволжских татар являются как раз булгары. В XIV-XV веках они частично перемешались со степняками-кочев­никами, которые в условиях иссушения степей и обусловленного им развала Золотой Орды расселялись к северу и там переходили на оседлость. Но вклад кочевников-золотоордынцев в формирование поволжских татар был едва ли большим, чем их же вклад в формирование русского дворянства и донско­го казачества.

О прошлом чувашей ничего не слыхало не только большинство русских, но и многие из самих чувашей. Таково наше школьное образование! Между тем именно чуваши сохранили булгарский язык — конечно, в изменённом ви­де. У поволжских татар этот язык был вытеснен кыпчакским (половецким). Основные предки чувашей — сувары, или сувазы, одно из четырех племён в составе средневековых булгар. В отличие от остальных булгар сувары в боль­шинстве своем так и не приняли ислам, навязывание которого вызвало у них противодействие. Отсюда русофильская ориентация некоторых суварских князей ещё во времена Владимира Красное Солнышко. Впоследствии сувары смешались с соседними финноязычными народами (марийцами, мордвой) и сблизились с ними в культурном отношении.

Но всё это было давно. А как же современный Татарстан?

ВЕРНЁМСЯ К СОВРЕМЕННОСТИ

В 2003 году в республике был получен средний урожай зерновых в 34 ц/га. При этом некоторые хозяйства собрали с гектара и по 70, и по 80 центнеров. Очевидно, такие урожаи в условиях Татарстана должны стать нормой. В Запад­ной Европе на той же широте подобную среднюю урожайность имеют Велико­британия и Швеция. А там всё-таки природные условия менее благоприятные, чем в Татарстане: и летнего тепла меньше (в этом отношении страны с конти­нентальным климатом всегда имеют преимущество над странами с морским климатом), и чернозёмов нет. В Татарстане же встречаются отличные чернозё­мы. Да и животноводство в этой республике на неплохом уровне. Во многих хо­зяйствах надои от коровы достигают 5-7 тысяч литров в год. В среднем ни по Советскому Союзу, ни по России таких удоев никогда не бывало.

Напрашивается вывод: у нас нет оснований жаловаться на континенталь-ность климата. Будь он мористее, наподобие Исландии, в нечернозёмной по­лосе европейской части России смогло бы жить не более 12-15 млн человек. А сейчас только в Москве и ближнем Подмосковье живёт как раз столько! Что же касается Сибири, то там при той же средней годовой температуре и менее континентальном климате плотность населения наверняка бы упала до уровня свободной ото льда части Гренландии (0,3 человека на кв. км). То есть вместо

нынешних 30 с лишним миллионов в Сибири и на Дальнем Востоке жило бы около трех миллионов человек. Другое дело, что всё сказанное выше в со­слагательном наклонении, безусловно, невозможно. Наш континентальный климат обусловлен как раз огромной площадью России и шире — материка Евразии. В высоких широтах нашего крупнейшего на планете материка не только зима холоднее, чем где-либо на Земле (кроме Антарктиды), но и ле­то довольно жаркое.

Характерный пример — Центральная Якутия. По средней годовой темпе­ратуре (минус 10,3°С) Якутск похож на необитаемые арктические острова, например на Северный остров Новой Земли. Но средняя температура июля в столице Якутии 18,7 С — выше, чем в Москве! Поэтому в Центральной Яку­тии и лес растёт — а вот Фарерские острова в Западной Европе, расположен­ные на той же широте, безлесны. Под Якутском можно выращивать рожь и ряд овощных культур. А то, что остепнённые луга Центральной Якутии вполне пригодны для выпаса коров и лошадей, предки современных якутов установи­ли ещё за несколько веков до прихода русских. Так что и Центральная Яку­тия, где зима действительно исключительно суровая (в январе -43,2°С), а раз­ница летних и зимних температур едва ли не рекордная (61,9°С), подходит для проживания устойчивого населения, а не только каких-нибудь вахтовиков.

Разумеется, проблема отопления зимой для всей России — одна из наибо­лее серьёзных. Но она вполне разрешима, и притом сжигание невосполнимых запасов ископаемого топлива отнюдь не является ни единственным, ни луч­шим её решением. Однако об этом мы поговорим в другом месте.

ЧЕМ ЖАРЧЕ, ТЕМ ЛУЧШЕ?

А вот ещё одно великое открытие г-на Паршева в области климатологии и заодно медицины. «Но разница температур ещё не даёт полной картины: жара не холод, — утверждает автор книги «Почему Россия не Америка». — Плюс 50° человек может выносить довольно долго, а переохладиться и уме­реть можно и при +10°!» (с. 48).

Интересная мысль! Если ходить голым, то, наверно, и в самом деле можно переохладиться и умереть и при +10°С. Но, к сведению г-на Паршева, населя­ющие Россию народы всё же имеют давний обычай носить одежду и обувь. Так что нашим соотечественникам ничто подобное не угрожает.

А вот утверждение, что человек может долго выносить температуру +50°С, могло не вызвать возражений у российских читателей лишь по одной причи­не: у нас таких температур, к счастью, не бывает. Но есть на земном шаре мес­та, где подобная жара не редкость. Пример — Сахара. Чтобы понять, как там чувствует себя человек, предоставим слово известному немецкому исследова­

телю Африки Хайнриху Барту. В 1850 году он с караваном пересекал Сахару и решил в одиночку осмотреть развалины старинной крепости. И вот что из этого вышло: «Я поднимался вверх, пока не дошёл до большого ущелья... Так как я очень устал, то такое разочаровывающее препятствие едва не обезо­ружило меня, и потребовалась вся сила воли, чтобы спуститься и вновь под­няться на другой стороне пропасти... Я спустился в голое ущелье, надеясь отыскать колодец. Было очень жарко, и так как мне нестерпимо хотелось пить, то я сразу выпил остававшийся ещё у меня небольшой запас воды. Это было примерно в полдень. Наконец я добрался до широкой равнинной подош­вы горы, чтобы передохнуть. Напрасно осматривался я по сторонам. Подавая сигнал, я выстрелил из пистолета. Но ответа не последовало. Вдруг с невыра­зимой радостью я увидел в некотором отдалении маленькие круглые хижины. В восторге я бросился к ним, но хижины оказались заброшенными. Ни живо­го существа, ни капли воды. Теперь силы окончательно оставили меня. На од­но мгновение мне почудилось, будто вдали проходит караван верблюдов. Но видение было обманчиво. Ничто так не полно обманчивых видений, как нагретые палящим солнцем равнины и просторы пустыни. Это издавна изве­стно опытным арабам, и выражают они свои чувства тем, что населяют пусты­ню духами, смущающими одинокого путника и уводящими его в сторону. Я снова поднялся, чтобы осмотреться, но был уже так слаб, что едва держался на ногах...

<...> Но на следующее утро моё состояние стало ещё более невыносимым. Я ползал, каждую минуту меняя положение, чтобы использовать слабую тень какого-то оголённого, без листьев, дерева. В полдень исчезла и эта последняя тень. Её не осталось даже настолько, чтобы защитить хотя бы голову. Я стра­дал от невыразимой жажды и сосал собственную кровь. Наконец я потерял сознание и снова пришёл в себя, только когда солнце ушло за горы. Вдруг я услышал крик верблюда, самый приятный звук, какой я когда-либо слышал в своей жизни. С трудом поднявшись, я увидел медленно ехавшего верхом, озиравшегося по сторонам тарги (туарега).

Разжав высохшие губы, я слабым голосом произнёс: "Аман, аман! — Во­ды, воды!" Как счастлив я был, услышав в ответ ободряющее: "Вуа, ивуа!" Че­рез несколько мгновений тарги присел возле меня и обрызгал мою голову во­дой. Лишь после этого мой спаситель дал мне напиться. Говорить я мог пер­вое время очень мало и невнятно и в течение первых дней, прежде чем восстановил силы, ничего не ел»1.

Не правда ли, плюс 50°С — очень приятная температура? Но, может быть, это только европейцы так плохо переносят жару, а местному населению она

[1] Цит. по: Раквитц Э. Чужеземные тропы, незнакомые моря / пер. с нем. М. Горлина, Г. Гаева и Л. Чёрной. М.: Молодая гвардия, 1969.

нипочём? Увы, нет. То есть физически выжить уроженцы Сахары могут доль­ше, но крыша от немыслимой жары и у них съезжает достаточно быстро. Французский археолог Анри Лот, изучавший наскальные рисунки Сахары, подробно излагает историю поисков заблудившегося поварёнка экспеди­ции — 15-летнего негра Билаля. Подросток ухитрился потеряться в 400 м от лагеря экспедиции! Лот категорически запретил участвовать в поис­ках Билаля всем французам, поскольку не сомневался в том, что они тоже заб­лудятся, и по той же причине: от перегрева мозги отключаются. Спасательную группу составили исконные жители Сахары — туареги.

Спасатели обнаружили следы пропавшего, которые «много раз пересека­ются и уходят во все стороны, ясно показывая, что шедший был неуверен в направлении... Какое-то время мальчик шёл по верблюжьей тропе... но со­шёл с неё, опять некоторое время блуждал, хотя, по-видимому, до того добрый час двигался в сторону И-н-Итинена [лагеря экспедиции]. Он уже совершенно ничего не узнавал».

Туареги всё-таки нашли и спасли Билаля. «Целых три дня он почти не дви­гался и много спал. У него так болели ноги, что он едва мог стоять». Лот по­пытался узнать у парня, как тот сумел заблудиться. «Но Билаль теряется и ни­чего объяснить не может. Для него, так же как и для туарегов, тут всё проще простого: он попал во власть дженуна Он шёл, не отдавая себе отчёта в на­правлении, и не особенно заботился о том, чтобы найти лагерь, от которого один раз был всего в ста метрах. Он полностью потерял понятие о времени и помнил только, что шёл ночью и шёл долго, потому что скалы были очень красивы в лунном свете. Рассказывая, он много раз подчёркивает эту стран­ную, абсолютно фантастическую красоту; при этом воспоминании глаза его загораются...»1

Коварство климата пустыни в том и состоит, что человек может ещё дер­жаться на ногах, но не способен помочь самому себе, поскольку уже ничего не соображает. Его может спасти только посторонняя помощь. К сожалению, она приходит нечасто

1 Лот А. К другим Тассили. Новые открытия в Сахаре / пер. с франц. Г.А. Берсеневой; послесл. и примеч. И.М. Дьяконова, А.Ю. Милитарёва. Л.: Искусство, 1984.

Преимущество реально наблюдаемых на территории России температур (и не только +10, но и -30°С) состоит, между прочим, в том, что при этих темпе­ратурах мозг продолжает нормально работать. Поэтому, если человек одет и обут по погоде, спасать его не требуется. Конечно, при условии, что данный индивид не сильно пьян. По пьянке у нас замерзает немало народу. Но пьян­ство и алкоголизм — факторы не климатические. А случаи замерзания трез­вых людей в России весьма редки. Для этого нужна какая-то необычайно силь­ная метель, при которой ни зги не видно, да ещё вдали от жилья. Так что по­

гибнуть в нашем климате всё-таки гораздо труднее, чем в условиях пустыни.

Следовательно, благоприятность природных условий той или иной терри­тории зависит не только от наличия тепла. Климат Сахары холодным никак не назовёшь, а вот население там очень редкое — куда более редкое по срав­нению с Россией. Тем большее изумление вызывает следующий риторический вопрос г-на Паршева: «Может быть, в других странах проблемы с воздухом? С водой?» (с. 288).

БЕЗ ВОДЫ — И НЕ ТУДЫ, И НЕ СЮДЫ!

Как было сказано в одной сугубо научной статье по плодоводству, «насту­пает полный отпад черенков». Интересно, а какие отметки по географии по­лучал в школе Андрюша Паршев? Небось, сердобольная учительница натяги­вала ему положительную оценку, хотя следовало ставить «пару». Какой же школьник — кроме безнадёжных двоечников — не знает о больших проб­лемах с водой в Сахаре, Аравии, Каракумах, Кызылкумах, Такла-Макан, Го­би, Калахари, Атакаме, да и во всех прочих пустынях?

Но в действительности острая нехватка воды ощущается не только в пустынях. Почему десятилетиями длится израильско-палестинский конфликт? За что убивают друг друга представители двух родственных по языку народов, которые ведут своё происхождение от одного праотца Авраама/Ибрахима и чисто внешне практически неотличимы друг от друга (если не считать ту прослойку среди израильтян, которая имеет славян­скую примесь)? Безусловно, это не только столкновение разных вероиспо­веданий и культур. В истории можно найти тьму примеров, когда вероис­поведные и культурные различия не мешали народам мирно сосущество­вать. Скажем, когда католическая инквизиция в конце XV века стала усиленно преследовать испанских и португальских евреев и особенно по­любила сжигать их на кострах, основная часть евреев Пиренейского полу­острова бежала в арабские страны: Марокко, Алжир, Тунис. И там они чувствовали себя в безопасности.

Нет, борьба на Ближнем Востоке идёт за жизненное пространство и ресур­сы. И не столько за землю, сколько за воду. Земля без воды в тех краях не представляет почти никакой ценности. А воды в Святой Земле остро не хватает. Очень вероятно, что существует прямая связь между высокой по­пулярностью террористической организации «Хамас» в секторе Газа и острей­шим водным кризисом на этом маленьком, но перенаселённом клочке земли. Уровень грунтовых вод там ежегодно понижается на 15-20 см из-за их пере­расхода, а качество постоянно ухудшается вследствие проникновения мор­ской воды.

Но и в самом Израиле положение трудное. Неслучайно именно в еврей­ском государстве изобрели капельное орошение — самый экономичный из всех способов полива. Но, несмотря на большие усилия по экономии воды, её нехватка нарастает. Израиль включён в список тех стран мира, которые в ближайшем будущем столкнутся с «абсолютным дефицитом воды». В том же списке — и большинство арабских государств. Когда живительной влаги мало, возникает соблазн воспользоваться ресурсами соседей. Правительство Израиля долго не выводило свои войска из Ливана главным образом потому, что вынашивало проект поворота ливанской реки Литани на территорию Из­раиля. Из этой затеи ничего не вышло, но даже сам по себе проект наверняка увеличил число антиизраильски настроенных боевиков в Южном Ливане.

Если борьба за воду породила столь уродливое явление, как взаимный ан­тисемитизм семитов, то не в ней ли первопричина и ряда других вооружённых конфликтов? И в самом деле, порой это так и есть. Около 10 лет длилась вой­на в Турецком Курдистане между турецкой армией и курдскими сепаратиста­ми. У курдов есть свои обиды, которые и вызвали восстание. Но партизаны ни за что бы не продержались так долго против регулярной армии, не получай они внешней помощи. А помогала им Сирия. У сирийцев был зуб на Турцию вне всякой связи с турецко-курдским конфликтом. Дело в том, что турки пост­роили на верхнем Евфрате каскад водохранилищ и забирали оттуда на свои нужды много воды. В результате Евфрат ниже водохранилищ сильно обмелел. А для засушливой Сирии эта река — главный источник воды.

Но это ещё цветочки, а теперь перейдём к ягодкам. В наше время, когда климат земного шара меняется на глазах, растущее иссушение угрожает двум самым многолюдным странам мира — Китаю и Индии.

Вот что пишут об этом в книге «Состояние мира 1999» Лестер Браун и Кристофер Флейвин: «В Китае и Индии, двух крупнейших по численности населения странах мира, запасы продовольствия наполовину или более зави­сят от орошаемого земледелия. В Китае уровни грунтовых вод снижаются пов­семестно, поскольку местность там равнинная. Северная половина страны в буквальном смысле слова высыхает. Уровень грунтовых вод под большей частью территории севера Великой Китайской равнины, на которую прихо­дится почти 40% производства зерна в Китае, снижается примерно на 1,5 м в год. Прогнозы, подготовленные Национальной лабораторией Sandia, США, показывают, что в начале нового тысячелетия в ряде основных речных бассейнов в Китае возникнут огромные водные дефициты».

Здесь мы прервём цитату и заметим, что китайцы не сидят сложа руки. Они строят огромную гидроэлектростанцию «Три Ущелья» на Янцзы — самой многоводной реке Евразии. Из зоны затопления водохранилища, которое воз­никнет выше плотины, планируется отселить 1,2 млн человек. И главная цель постройки гигантской плотины протяженностью более 500 км — не энергети­

ческая. Китайцы намерены проложить целых три канала, по которым воды Янцзы потекут на быстро высыхающий север страны. Они пройдут, соответ­ственно, через восточные, центральные и западные районы Китая. По планам правительства уже в 2010 году воды Янцзы достигнут Пекина. По масштабу эта переброска южной реки на север Китая в полтора раза превосходит пла­нировавшуюся когда-то в СССР переброску сибирских рек в Среднюю Азию, а стоимость проекта — 60 млрд долларов. Пожелаем китайцам успеха, но за­метим, что он далеко не гарантирован. Эксперты-экологи опасаются, что строительство плотины приведёт к заиливанию и загрязнению верхнего тече­ния Янцзы, что неблагоприятно скажется и на качестве перебрасываемой на север воды.

«В Индии ситуация с водой будет ухудшаться, возможно, ещё быстрее, — продолжают Л. Браун и К. Флейвин. — С приближением численности её на­селения к отметке 1 млрд. страна столкнётся с резким спадом в снабжении водой для орошения. Дэвид Секлер, руководитель Международного институ­та управления водными ресурсами в Коломбо, ведущего научного центра в мире по исследованию водохозяйственных проблем, отмечает: "В Индии от­бор воды из водоносных горизонтов в 2 с лишним раза превышает её накоп­ление. Из-за этого почти повсеместно в Индии уровни водоносных горизон­тов с пресной водой снижаются на 1-3 м ежегодно". Далее Секлер приходит к заключению, что перебои в орошении, обусловленные истощением водо­носных слоёв, могут привести к 25-процентному сокращению урожаев. И произойдёт это в стране, где баланс между производством продовольствия и спросом на него уже и так нарушен в опасной степени и где в ближайшую половину столетия ожидается прирост численности населения на 600 млн. человек»1.

К этому необходимо добавить, что в условиях глобализации экологическая катастрофа в одной из таких густонаселённых стран, как Китай или Индия, неизбежно потрясёт весь мир. Это пора усвоить и крепко зарубить на носу. В глобализованном мире чужого горя не бывает. Так что следует надеяться на лучшее, но готовиться к худшему.

1 Состояние мира 1999 : Доклад института о развитии по пути к устойчивому обществу/ пер. с англ. М.: Весь мир, 2000.

Итак, мы установили, что во многих «других странах» есть проблемы с во­дой, причём большие и нарастающие. А как обстоит дело у нас в России? Ке­меровский губернатор Аман Тулеев сказал в интервью «Российской газете» (9.09.2003): «Вода в нынешнем тысячелетии станет одним из основных, если вообще не главным, природным ресурсом. Тот, кто будет им обладать в доста­точном объёме, окажется, образно выражаясь, на коне. Россия, слава богу, имеет треть мировых запасов пресной воды».

Вообще-то, верить на слово политикам не стоит. Во всех странах мира лю­ди этой профессии превосходно умеют врать. А уж российские политики врут особенно нагло и цинично. Но в данном случае существуют психологические основания доверять губернатору. По происхождению г-н Тулеев наполовину туркмен, наполовину казах. И его предки по обеим линиям знали цену прес­ной воде! Ни Казахстан, ни особенно Туркмения ею отнюдь не изобилуют. Не­даром один среднеазиатский советский поэт 1920-х годов написал обличаю­щие русских царей стихи, которые в переводе звучат примерно так:

Как цари жили развратно: Они купалися в воде!

Но, естественно, любое высказывание любого политика всегда требует проверки. В данном случае она оказалась весьма непростой. Не то что в раз­ных изданиях — даже на разных страницах одной книги можно встретить раз­личные и противоречащие друг другу данные о запасах пресной воды в России. Скажем, в официальном издании «Природные ресурсы и окружающая среда России»1, подготовленном под руководством тогдашнего министра природных ресурсов Б.А. Яцкевича, удалось найти следующую весьма толковую таблицу.

Но в той же книге несколькими абзацами ниже можно прочитать, будто озе­ро Байкал содержит 20% мировых и более 90% национальных запасов пресной воды. Достаточно сравнить объём воды в Байкале (23 тыс. куб. км) с приведён­ной выше таблицей, чтобы понять ошибочность такого утверждения.

См.: Природные ресурсы и окружающая среда России (Аналитический доклад) / под ред. Б.А. Яц-кевича, В.А. Пака, Н.Г. Рыбальского. М.: Издательство НИА-Природа и РЭФИА, 2001.

Очевидно, что статический запас воды трогать нельзя, и доступный для че­ловечества объём пресной воды — это только возобновляемый объём. Любая

страна, которая встала на путь расходования статического запаса, движется к катастрофе. Поэтому все оценки наших водных ресурсов, включающие в эти ресурсы статический запас вод Байкала и всех остальных озёр, страдают пре­увеличением. Очевидно, жертвой одной из таких неверных оценок и стал г-н Тулеев. Однако и при учёте одного лишь возобновляемого объёма Россия на мировом фоне выглядит неплохо. Наш речной сток составляет 10% от ми­рового, равного 42 875 куб. км. По величине речного стока Россию превосхо­дит только Бразилия (8120 куб. км). Но это естественно, с Амазонкой не в сос­тоянии сравниться ни одна река земного шара! Если вспомнить, что население России не достигает и 2,5% населения планеты, то выходит, что граждане на­шей страны обеспечены пресной водой вчетверо лучше среднестатистическо­го землянина.

Эти выводы находят подтверждение и в авторитетном издании Всемирно­го банка World Development Indicators 2005. Там подсчитали не абсолютные размеры возобновляемых запасов пресной воды, а возобновляемый запас прес­ной воды в расчёте на одного жителя. И по этому показателю Россия заняла 18-е место среди 150 государств (карликовые страны не учитывались). Факти­чески её следовало бы переместить ещё на 2-3 строки вверх: в таких странах, как Перу и Чили, население и водные ресурсы сосредоточены в различных ре­гионах, так что на деле эти поставленные выше России государства сильно страдают от засушливости наиболее многолюдных районов.

К сожалению, и у нас вода распределена неравномерно. В России немало переувлажнённых земель, особенно в Западной Сибири, на Дальнем Востоке и отчасти на Русском Севере. В то же время всё Поволжье ниже Самары, вос­ток Ростовской области и Ставропольского края, север Дагестана и особенно Калмыкия весьма засушливы. А если сбудется сценарий резкого глобального потепления, засушливых местностей в России станет больше. В этом одна из причин того, почему Россия не заинтересована в глобальном потеплении. Но не стоит забывать о том, что природных пустынь в наших пределах всё-та­ки нет, а образовавшаяся в основном за последние 20 лет Калмыцкая пустыня имеет сугубо рукотворное происхождение. Путь улучшения климата сухих степей известен давно: это лесонасаждение. На крайний случай у нас останет­ся китайский способ переброски рек, но при разумном хозяйствовании он не понадобится.

Существенно не только то, что Россия лучше большинства стран мира обеспечена пресной водой. Важно и качество этой воды. Сейчас в большин­стве российских рек и во многих озёрах оно плохое. Но это результат длящей­ся десятилетиями безответственной политики. В стране, где нет независимой природоохранной службы (как известно, её упразднение было одним из пер­вых шагов президента Путина), не стоит удивляться загрязнению рек, озёр и водохранилищ нефтепродуктами, фенолами, медью, цинком, железом,

а кое-где ртутью и формальдегидом. Однако — при условии коренного изме­нения всей политики — очистить наши реки можно очень быстро. Это на де­ле доказали немцы и англичане. Рейн и Темза ещё в 1960-х годах были насто­ящими сточными канавами, но теперь очищены настолько, что в них стала за­ходить на нерест сёмга. Так вот, при условии очистки рек России от промышленных и коммунальных стоков качество воды в них будет непре­менно лучше, чем в реках той же Бразилии. Просто в пресных тропических водах необычайно велико биоразнообразие. У нас его куда меньше, а следова­тельно намного меньше вредных для здоровья человека живых организмов.

И потом, у нас есть Байкал! Глубочайшее и самое многоводное из пресных озёр мира. До недавнего времени оно отличалось ещё и изумительно чистой водой. Теперь загрязнение уже и там заметное. К счастью, оно ещё не охвати­ло всё озеро. Вряд ли стоит ещё раз рассказывать историю про белого бычка, или про Байкальский ЦБК. Уместно лишь отметить поразительный паралич воли всех правительств СССР и России за последние 30 с лишним лет. Все они вроде бы соглашались, что комбинат надо закрыть или перепрофилиро­вать, но... ничего не делали.

Однако сейчас Байкалу угрожают новые опасности. Первая из них — неф­тепровод, по поводу которого шли ожесточённые споры между ЮКОСом (М.Б. Ходорковский) и «державниками». Спорили о том, какой город должен стать конечной точкой нефтепровода: китайский Дацин или российская На­ходка? (Ходорковский в данном случае выступал как лоббист китайских ин­тересов, хотя — странное дело! — даже из его врагов никто не объявил его ки­тайским агентом. Только американским.) В итоге «державники» победили, а Ходорковский сел. Но главный вопрос не затронула ни одна из сторон! Те и другие сходились в том, что нефтепровод надо прокладывать к северу от Байкала на малом расстоянии от озера. К тому же нефтепровод должен был пересечь 213 рек бассейна Байкала и реки Ангары. Если учесть высочайшую сейсмичность Северного Забайкалья (там возможны землетрясения до 10 бал­лов), то легко понять, какая страшная угроза нависла над уникальным озером.

1 Алексеевский Н.И., Гладкевич Г.И. Водные ресурсы в мире и России за сто лет // Россия в окру­жающем мире : Аналитический ежегодник. М.: Издательство МНЭПУ, 2003.

Другая опасность грозит со стороны «Газпрома». «Недавно в прибрежной зоне Байкала, — сообщают преподаватели географического факультета МГУ Н.И. Алексеевский и Г.И. Гладкевич, — геологи обнаружили запасы газа в раз­мере от полумиллиарда до нескольких триллионов кубометров. Уже заключе­но рабочее соглашение с правительством Бурятии, согласно которому рабочая группа "Газпрома" и "Востокгазпрома" скоро начнёт работы сразу по несколь­ким направлениям — разведке газоносности месторождения, поставке сжи­женного газа и совместной деятельности по добыче твёрдых ископаемых»1.

И нефтяной, и газовый проекты угрожают Байкалу чудовищной катастро­фой. Но пока в нашей власти их остановить. И если мы сумеем сохранить Бай­кал, а это всецело зависит от нашей активности, то к середине нынешнего ве­ка Россия наверняка будет зарабатывать на экспорте байкальской воды очень серьёзные деньги. Конечно, ежегодные величины такого экспорта будут суще­ственно меньше, чем размеры нынешнего вывоза нефти и газа. Но ведь бай­кальская вода — возобновимый ресурс! Поэтому за большой промежуток вре­мени выручка всё равно превысит теперешние доходы от вывоза ископаемого топлива. Так что нынешние губители Байкала — не только экологически, но и экономически неграмотные люди, у которых алчность неразрывно соеди­нена с глупостью.

А при разумном подходе Байкал следует признать одним из важнейших природных ресурсов России, причём ни у кого в мире ничего подобного нет.

ВЛИЯЕТ ЛИ КЛИМАТ НА КАЧЕСТВО ЖИЗНИ?

Мы пришли к выводу, что климат России не так уж беспросветно плох. У него есть свои достоинства. Но насколько вообще качество жизни в тех или иных странах зависит от климата? Существует ли такая связь, а если она есть, то насколько тесная?

Уровень жизни довольно часто измеряют, разделив валовой внутренний продукт (ВВП) на численность населения. В результате получается некая циф­ра в долларах, якобы приходящихся на душу населения. Однако этот способ плох, по меньшей мере, по двум серьёзным причинам. Во-первых, во всех странах мира доходы распределены весьма и весьма неравномерно. На неко­торые души населения приходится во много раз больше денег, чем на другие. Поэтому ВВП или средний доход на душу населения оказывается похож на среднюю температуру по больнице (она нормальная, если учитывать и морг). Даже в государствах Скандинавии, которые славятся наиболее равно­мерным распределением доходов, 10% наиболее богатых граждан получают в 6 раз больше, чем 10% наиболее бедных. Но во всём остальном мире эта раз­ница ещё больше, и, как правило, намного.

Но есть и вторая причина, по которой денежный доход на персону непри­годен для оценки качества жизни. У нас в России нетрудно найти города — хо­тя бы Череповец — где денежные доходы явно выше среднего по стране уров­ня. Но не то что работать на печально знаменитом металлургическом комби­нате «Северсталь», а и просто жить в Череповце очень вредно. Уж слишком ядовиты выбросы «Северстали».

Наиболее объективной меркой благополучия любой страны служит сред­няя продолжительность жизни в ней. Этот показатель хорош тем, что все жи­

тели страны, независимо от уровня доходов, вносят в него одинаковый вклад. Кроме того, выбранная нами величина хорошо учитывает экологическую об­становку и уровень развития здравоохранения.

Следующая таблица показывает, какие страны, по данным на 1999 год, яв­ляются лидерами в мире по средней продолжительности жизни.

В таблицу не включены карликовые государства, хотя в некоторых из них (Андорра, Монако) средняя продолжительность жизни просто рекордная. Но им именно малые размеры позволяют создавать островки исключительно­го благополучия. Не вошли в таблицу и такие государственные образования, как Гонконг и Макао. По продолжительности жизни они почти догнали Япо­нию, но к числу независимых государств эти «особые районы» Китая не при­надлежат.

Заметим, что приведённые в таблице данные несколько противоречат ши­роко распространённым у нас представлениям о том, кому в мире жить хоро­шо. Хотя в десятку лучших попали 4 страны «большой семёрки», в ней нет ни США (средняя продолжительность жизни — 76,9 лет), ни Великобритании (77,2), ни Германии (77,0). С ВВП на душу населения в этих государствах всё просто замечательно, но есть, очевидно, какие-то «неденежные» факторы, от­рицательно влияющие на качество жизни и её продолжительность. Вероятно, это прежде всего экологические проблемы, а в США, кроме того, высокий уровень преступности и наркомании.

Но как связана средняя продолжительность жизни с климатом? Существу­ет расхожее мнение, будто долгожители встречаются в основном в горах. И у нас во главе списка две гористые страны — Япония и Швейцария. Но по­давляющее большинство японцев проживает на приморских низменностях и в долинах. А в горах японцы сохранили леса, которые занимают 66% (!) пло­

щади густонаселённого островного государства. Так что если горы Японии и влияют на продолжительность жизни в стране, то только косвенно. Благода­ря им экологическая обстановка в стране намного лучше, чем была бы в слу­чае истребления лесов.

Наша таблица как будто подтверждает, что климат средиземноморского типа — сухие субтропики — действительно благоприятен для человека. В этой природной зоне почти целиком расположены Италия и Израиль, а так­же южное побережье Франции. Кроме того, южная полоса Австралии, где проживает 9/10 населения материка, по климату очень похожа на Средизем­номорье. Выходит, правы те — а их миллионы, — кто предпочитает прово­дить отпуск под средиземноморским солнцем? И как будто бы прав Абдуррах-ман Абу Зейд Ибн Хальдун — арабский (тунисский) мыслитель XIV века, ко­торый утверждал, что цивилизация может процветать только в странах со средиземноморским (тёплым, но не слишком жарким) климатом.

По мнению Ибн Хальдуна, жители прилегающих к экватору стран не име­ют побудительных причин для развития культуры, так как не нуждаются ни в прочных жилищах, ни в одежде, а пищу получают от самой природы в го­товом виде. Наоборот, жители холодных северных стран затрачивают всю свою энергию на добывание пищи, изготовление одежды и постройку жилищ. Следовательно, у них нет ни сил, ни времени для занятий науками, литерату­рой и искусством. (Внимательный читатель заметит, конечно, разительное сходство между учением Ибн Хальдуна и теорией г-на Паршева. Но между ни­ми есть и важные различия, причём все они в пользу средневекового арабско­го мыслителя. Во-первых, теория Ибн Хальдуна выдвинута на 600 лет раньше, во-вторых, арабский социолог не имел привычки искажать и подтасовывать факты. А в-третьих, Ибн Хальдун на первое место ставил развитие культуры, тогда как интересы г-на Паршева не поднимаются выше материального благо­получия.)

Но и холодные северные страны представлены в нашем списке совсем не­плохо. Тут и Швеция, и Канада, и Исландия, и Норвегия. Да и наша соседка Финляндия, хоть и не попала в первый десяток, стоит к нему очень близко и опережает Штаты и Германию. Выходит, жить в холодных северных стра­нах не так уж безотрадно! И цивилизация там может достигнуть высокого уровня. Ведь среднюю продолжительность жизни вполне можно рассматри­вать и как меру цивилизованности той или иной страны. Учение старика Халь-дуныча практически опровергнуто?!

Однако не стоит спешить. Есть одна холодная северная страна, которая как нарочно старается подкрепить положения теории Ибн Хальдуна — Пар-шева о сугубой вредности холодного климата. Читатель уже догадался, что эта страна — Россия. У нас средняя продолжительность жизни всего 65,9 лет. Ин­тересно, а кто наши «соседи» по этому показателю?

Интересная подобралась компания! Даже страны СНГ, если исходить из теории климатической обусловленности качества жизни, никак не должны были располагаться столь тесной и сплочённой группой. И сам г-н Паршев, ве­роятно, должен будет согласиться, что в Молдавии или Туркмении замёрзнуть гораздо труднее, нежели в России. Очевидно, что единая группа стран СНГ сложилась совсем не по климатическим причинам. Между прочим, наша таб­лица серьёзно подрывает распространённую у некоторых жителей России ве­ру в назарбаевское «экономическое чудо» в Казахстане. Если судить по про­должительности жизни (а этот показатель — важнейший!), «чудо» там точно такое же, как в России и на Украине. Если не хуже...

Но ведь в нашей компании не только постсоветские государства и примкнув­шая к ним Монголия. Тут и Бразилия, где в лесах много диких обезьян, и вытя­нувшаяся вдоль экватора Индонезия. В этой стране до прихода голландских ко­лонизаторов большинство жителей обоего пола носило только юбки (саронги), поскольку в тамошнем климате никакая более серьёзная одежда, в общем-то, не нужна. Правда, голландцы заставили индонезийцев приодеться. И, как ехид­но утверждают современные индонезийские историки, отнюдь не из пуритан­ских соображений, а для обеспечения сбыта продукции голландской текстиль­ной промышленности. (Этот пример лишний раз доказывает, что дух капитализ­ма ведёт как раз к выполнению требований протестантской этики.) А ещё в нашем обществе Марокко, где, по признанию самого г-на Паршева, хорошо растут мандарины. И островное тихоокеанское государство Вануату, в котором ведущей сельскохозяйственной культурой издавна служила кокосовая пальма.

Так что никакой зависимости качества жизни от климата вообще не полу­чается! По всем природным условиям Россия должна находиться в одной груп­пе с Канадой, Финляндией, Швецией, Норвегией, а она почему-то оказалась в компании Бразилии, Индонезии и Вануату! Следовательно, гипотезу о кли­матической обусловленности качества жизни необходимо отвергнуть. Россия бедна не потому, что зима у нас холодная, а по каким-то другим причинам. Эти причины нам предстоит отыскать. Да, наше отставание от передовых стран по качеству жизни, мерой которого служит её средняя продолжитель­ность, огромно. Но русская зима тут ни при чём!

ВАРЯЖСКАЯ СТАРИНА

И вот ещё на какой вопрос нам стоит получить ответ: а всегда ли теперешние богатые и благополучные страны жили хорошо? Ответ будет совершенно опреде­лённым: нет, не всегда. Возьмём в качестве примера хотя бы Швецию. По своей культуре она нам как-то ближе и понятнее, чем, например, Япония. Понять зага­дочную японскую душу нам всё-таки сложно. Например, в Японии до сих пор пре­обладает 48-часовая рабочая неделя, но японцев это почему-то устраивает и на продолжительности жизни отрицательно не сказывается. А с варягами наши предки общались с древнейших времён и даже призывали их на княжение, что указывает на неплохое взаимопонимание. Так вот, нельзя сказать, что варяги всег­да преуспевали и процветали. Очень интересно прочитать о Швеции второй по­ловины XVIII — первой половины XIX века, описанной современной шведской писательницей Герд Реймерс. Она упоминает про визит литератора Аттербума к вдове знаменитого поэта предыдущего поколения Бельмана: «Его удивление также вызывает чистота, которая её окружает; возможно, не совсем обычное ка­чество для погружённого в бедность Стокгольма в 40-х годах 19 века»1.

1 Реймерс Г. В тени гениев. Жёны и музы. 20 портретов / пер. со швед. Н.Е. Френкель. М.: Искус-  ство, 1993. С. 59. 2 Там же. С. 68.

В XVIII веке бедности было ещё больше. В ту пору Швецию единодушно считали если не беднейшей, то одной из самых бедных стран Европы. И, ко­нечно, рука об руку с бедностью шло пьянство. Ему отдал дань и прославлен­ный поэт, что с некоторой неохотой признаёт и Реймерс: «Разное писали об отношении Бельмана к бутылке. Нет, однако, сомнений в том, что в горо­де с населением в 70 тысяч и 700 кабаками, то есть там, где один кабак при­ходился на сто человек, он не был поборником трезвости»2. Что ни говори, а нравы Стокгольма того времени — по кабаку на сто жителей, включая груд­ных младенцев, — впечатляют!

Так жил и спивался шведский народ. А вот как жила интеллигенция, точ­нее, интеллектуальная элита: профессора Лундского университета. В XVIII — первой половине XIX века в Швеции было всего два университета: Упсаль-ский и Лундский. Причём Упсала занимала ведущее положение в естествен­ных науках, а Лунд — в гуманитарных. К числу профессоров Лунда в начале XIX века принадлежал и крупнейший шведский поэт-романтик Эсайас Тег-нер. «Его положение профессора греческого языка в Лундском университете с социальной точки зрения казалось, конечно, привлекательным, но с матери­альной было полной катастрофой, потому что он не получал жалованья. День­ги приходилось зарабатывать другими путями — частными уроками, а также с помощью церковного прихода. Большая часть профессуры получала право на доходы из его средств. Это давало Тегнеру в натуре несколько бочек зерна или какую-либо другую снедь»1. Однако! Вам это ничего не напоминает, ува­жаемый читатель?

И на добавок — ещё про Швецию второй половины XVIII века, на этот раз из Брокгауза и Ефрона: «Из многих существенных недостатков государствен­ной системы наиболее роковым было общераспространённое взяточничество чиновников, позволявшее представителям иностранных держав обеспечивать свои интересы в ущерб самым существенным интересам самой Швеции»2.

Такое ощущение, что это не Швеция, а какая-то другая страна, знакомая нам куда лучше. Интересно, а водились ли среди шведов того времени едино­мышленники г-на Паршева? Вполне возможно, они там были. И точно так же доказывали, что все беды Швеции — от холодного климата. Ведь зима там действительно заметно холоднее, чем в Германии, Франции, Англии, не гово­ря уж об Италии!

Но шведы сумели добиться того, что их страна из числа бедных перешла в разряд наиболее благополучных. Заметим, что колоний у Швеции не было. Последний обломок некогда обширной европейской империи — Финлян­дию — шведы потеряли в ходе русско-шведской войны 1808-1809 годов, то есть до начала экономического подъёма Швеции. Похоже, что утрата им­перии послужила для этого подъёма необходимой предпосылкой. То же самое можно сказать и о Японии после 1945 года.

1 Реймерс Г. Указ соч. С. 82. 2 Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. 39. С. 339.

У нас империи тоже больше нет, а потому самое время браться за ум. Мы можем и обязаны обустроить Россию! Но для этого надо понять действи­тельные причины нашей бедности, а затем найти способы её преодоления.

ГЛАВА 2. ХВАТИТ ЛИ ХЛЕБА?

Надо быть гениальным,

чтобы оставить Россию без хлеба.

У. Черчилль

СПОСОБНА ЛИ РОССИЯ ПРОКОРМИТЬ СЕБЯ?

Думаю, что этот вопрос волнует большинство читателей. А должен волно­вать всех! Потому что если даже Россия с её необъятными просторами не в состоянии обеспечить продовольствием своё далеко не густое население, то человечество, численность которого в текущем столетии должна вырасти до 9-10 млрд, ждёт поистине катастрофическое будущее.

Г-н Паршев в данном случае сперва как будто колеблется и даже не прибе­гает к своему излюбленному приёму — запугиванию читателей страшилками. Он говорит: «...нашей пашни (около 100 млн. га) едва ли хватит для само­обеспечения России хлебом» (с. 42). То есть скорее не хватит, но может и хватить. Однако такой неопределённый ответ не соответствует стилю и при­ёмам нашего идеолога. Г-н Паршев, подобно Нине Андреевой, любит одно­значность.

И вот он уже вернулся на круги своя — к сочинению ужастиков: «В пред­ставлении многих мы всё ещё "одна шестая часть суши". Увы, мы уже толь­ко "одна седьмая". И суша эта уже не та. Мы потеряли половину пахотных земель (причём лучшую половину) и большую часть минеральных ресур­сов» (с. 58). И ещё круче: «Вовлечение экономики России в мировые ры­ночные отношения ("международное разделение труда") губительно и в ко­роткий срок приведёт её к коллапсу Увы, но территории России не хватит для ведения натурального хозяйства нынешним населением. Демеханиза-ция и дехимизация сельского хозяйства приведёт к тому, что деревня буду­щего сможет прокормить население не более чем в 1914 году — 90 млн. че­ловек, из них всего 15 млн. горожан. Напомню, и тогда ежегодная смерт­ность от голода и болезней, связанных с недоеданием, исчислялась десятками и сотнями тысяч. А если в селе не будет солярки, а конское по­головье ещё не достигнет уровня 1914 года — ситуация будет хуже, чем в начале века» (с. 207).

Насколько эти утверждения автора книги «Почему Россия не Америка» со­ответствуют истине? Начнём с площади российской пашни. По данным офи­циального издания «АПК России» (М., 2000), она в 1999 году составляла 121616 тыс. га. Следовательно, г-н Паршев «забыл» ни мало ни много 21 млн га. Это площадь всей Белоруссии! Очевидно, по мнению нашего идео­лога, такую «мелочь» вообще не стоит принимать в расчёт. Но верно ли это?

Возьмём для примера такую страну, как Канада. В конце 1980-х годов вся площадь под зерновыми составляла в этой стране 20 262 тыс. га, что меньше «забытой» г-ном Паршевым российской пашни. И с тех пор она едва ли вы­росла. Этой площади канадцам хватает не только для обеспечения продоволь­ствием своего населения (31 млн человек), но и для крупного экспорта. Разме­ры этого экспорта, конечно, колеблются по годам, но в урожайные годы Кана­да вывозит половину всего собранного зерна. В целом, 20 млн га канадской пашни под зерновыми хватает для пропитания 40-60 млн. человек (в Канаде и за её пределами).

Как заверяет читателей г-н Паршев, лучшую половину пахотных земель бывшего СССР «мы» (надо полагать, «мы» — это московская бюрократия, как единственный и универсальный собственник всей земли в социалистическом государстве) потеряли. Значит, российская пашня составляет худшую полови­ну. (Вообще-то, российская пашня составляла не половину пашни бывшего СССР, а 58%, но мы знаем, что любовь к точности г-ну Паршеву несвойствен­на.) Проверим данное утверждение.

После России наибольшую площадь пашни в пределах бывшего СССР имел Казахстан. Урожайность там всегда была значительно ниже средней по Союзу из-за засушливости климата. В среднеазиатских республиках пашня никогда не занимала особенно больших площадей, поскольку там земледелие в большинстве районов возможно только при наличии орошения. А воды в Средней Азии и в самом деле мало, да вдобавок её расходовали в советский период в высшей степени неразумно. При этом часть пахотных земель погуби­ли — из-за засоления их пришлось оставить. А те поля, что пережили погоню за рекордным урожаем хлопка, с трудом могут прокормить многочисленное (и продолжающее расти) население Средней Азии. Так что от независимости среднеазиатских государств мы, россияне, в экономическом отношении ниче­го не потеряли.

Азербайджан во многом похож на Среднюю Азию: и по густоте населения (часть которого ныне вынужденно переместилась в Россию), и по необходи­мости орошения на большей части равнины. А в горных районах Азербайд­жана жители испокон веков занимались преимущественно скотоводством, а не земледелием. Армения — почти целиком горная страна с иссушающе жарким летом и достаточно холодной (и часто бесснежной) зимой. Её никак не отнесёшь к странам с благоприятными для земледелия природными усло­виями.

Белоруссия и Литва с их бедными почвами и избыточно влажным летом выделялись в царской России самой низкой урожайностью и тяжёлым поло­жением крестьянских масс. Причём безосновательно обвинять в этом царизм. И в 1812 году, вскоре после раздела Польши, такого зоркого наблюдателя, как прусский офицер К. Клаузевиц, поразила нищета литовских и белорусских

крестьян. Они жили гораздо беднее не только по сравнению с уже освобож­дёнными от крепостной зависимости крестьянами Пруссии, но и по сравне­нию с крестьянами Центральной России. Латвия и Эстония по природным ус­ловиям похожи на Литву и Белоруссию, но летнего тепла там меньше. Прав­да, в Эстонии частичной компенсацией за сырое и прохладное лето служит наличие ценных в с.-х. отношении дерново-карбонатных почв. Но они зани­мают отнюдь не всю Эстонию.

Если же в конце существования СССР прибалтийские республики и Бело­руссия превосходили РСФСР по урожайности зерновых и ряду других показа­телей, то дело тут не в климате. Не следует забывать, что Прибалтика и запад­ные области Белоруссии отбыли под властью людоедского сталинского режи­ма втрое меньший срок, чем Россия, и маниакальная сталинская политика уничтожения крестьянства как класса нанесла им существенно меньший ущерб. А в дальнейшем номенклатурная верхушка Прибалтики и даже Бело­руссии до известной степени выступала в качестве заступника интересов сельского населения своих республик перед Центром. Понятно, что россий­ское чиновничество на это было решительно не способно! Поэтому россий­скую деревню обдирали, как липку, а прибалтам и белорусам делали некото­рые поблажки.

Так что по совокупности климатических и почвенных условий выигрывают сравнение с Россией только Украина, Молдавия и Грузия. На их долю прихо­дилось лишь около 1/6 пахотных земель бывшего СССР. Остальные 11 бывших союзных республик никаких природно-климатических преимуществ перед Россией не имели. Им не хватало либо запасов питательных веществ в почвах вследствие избыточного увлажнения (Прибалтика, Белоруссия), либо, наобо­рот, влаги (Казахстан, Средняя Азия, Армения, отчасти Азербайджан).

Не будем пока подробно разбирать другой тезис г-на Паршева: якобы де-механизация и дехимизация нашего сельского хозяйства — результат вовлече­ния экономики России в мировые рыночные отношения. Здесь наш идеолог неоригинален: об «иностранной продовольственной интервенции» у нас мно­го кричали и без него. Заметим лишь, что, на наш взгляд, существуют две ку­да более важные причины, породившие переживаемый нами глубокий аграр­ный кризис. Первая и главная из них — колхозно-совхозный строй. Колхозы и совхозы, пусть переименованные и скрытые под труднопроизносимыми со­кращениями вроде ЗАО, ОАО и СПК, органически неспособны работать в ус­ловиях рынка — хоть мирового, хоть сугубо внутреннего. Впрочем, и в усло­виях командной («плановой») экономики они тоже работали из рук вон пло­хо. Позор наших так называемых «реформаторов» (это слово нельзя употреблять без кавычек!) в том и состоит, что они оставили в неприкосновен­ности основанный Сталиным колхозно-совхозный строй, тем самым обрекая страну на затяжной аграрный и продовольственный кризис.

Другая немаловажная причина упадка сельскохозяйственного производ­ства в современной России — полное отсутствие какого-либо аналога того уч­реждения, которое во времена ненавистного Паршеву П.А. Столыпина имено­валось Крестьянским банком. Специализированный банк для нужд сельского хозяйства, безусловно, необходим. И в стране со слаборазвитой и не вызыва­ющей доверия банковской системой это должен быть государственный или контролируемый государством банк с многочисленной сетью отделений на местах. Но ничего подобного у нас сейчас не существует. Правда, в 1990-е годы в России был Агропромбанк, но, во-первых, работал этот банк плохо, а во-вторых, в дальнейшем, после приватизации и переименования в «СБС-Агро», он... исчез. Исчезновение этого банка — настоящий детектив, только пока не дождавшийся своего Шерлока Холмса или Эраста Фандорина. Одна­ко нас больше интересует производственная, а не социальная и тем более не криминалистическая сторона аграрного вопроса. Сейчас вроде бы создан Россельхозбанк. Но вот кого он обслуживает? Однако об этом позднее.

О «НЕРЫНОЧНОСТИ» РУССКОГО КРЕСТЬЯНСТВА

Лучше проверим ещё одно утверждение г-на Паршева — что якобы рос­сийское крестьянство перед войной 1914 года вело натуральное хозяйство и при этом постоянно голодало. Безусловно, на огромных просторах Россий­ской империи даже в начале ХХ века можно было отыскать такие уголки, где крестьянское хозяйство оставалось почти натуральным. Вполне натуральным оно, разумеется, нигде не могло быть по той простой причине, что налоги с крестьян государство взимало деньгами. Поэтому даже самым патриархаль­ным крестьянам приходилось как-то зарабатывать деньги для уплаты податей. Ведь натуральные налоги господствовали на Руси только до Петра Первого. Пётр ввёл подушную подать, которую крестьянам приходилось платить день­гами. И хотя наряду с этой денежной податью (которую правительство время от времени повышало) кое-где ещё удерживались платежи зерном, они посте­пенно отмирали и исчезли к началу XIX века. Так что читатель может сам оце­нить забавное утверждение г-на Паршева, что-де «в начале 20 века нерыноч­ное население России составляло несколько десятков миллионов человек и даже платило налоги зерном и солдатами» (с. 102).

Для оценки «нерыночности» русского крестьянства начала ХХ века удоб­но взять экспорт сливочного масла из России. Во-первых, масло производили в основном в Сибири и северных губерниях (Вологодской, Костромской, Ярославской, Новгородской, Тверской), то есть как раз в тех частях России, где климат действительно холодный. Во-вторых, если в вывозе зерна значи­тельную роль играли помещичьи хозяйства, то о масле этого никак нельзя ска­

зать. Производство масла на экспорт к 1914 году более чем наполовину сосре­доточилось в руках крестьянских кооперативов. Но и частные торговцы выво­зили масло, произведённое из крестьянского молока. Основными поставщика­ми молока для переработки на масло и для кооперативных, и для частных за­водов были крестьяне с 2-3 коровами. Они превосходили по зажиточности среднестатистических крестьян соответствующей губернии, но ненамного.

Эти данные заимствованы из книги крупного российского экономиста-аграр­ника Н.П. Макарова1, как и все честные экономисты-аграрники, репрессирован­ного при Сталине. Для удобства современного читателя пуды пересчитаны в тон­ны. Как видно из таблицы, экспорт масла быстро рос, причём главным козырем российского масла была его дешевизна. Российское масло продавали на 20% де­шевле, чем датское. Но это не вело к убыткам ни для торговцев, ни для коопера­тивов, ни для самих крестьян. Ведь себестоимость одного пуда масла в России (Волоколамский уезд Московской губернии) составляла 64 коп., а в Дании — 1 руб. 14 коп. Поэтому крестьяне в российской глубинке были кровно заинтере­сованы в переработке своего молока в масло. Отсюда и лавинообразный рост маслодельных артелей, число которых в 1914 году достигало примерно 3250. Причём две трети кооперативов располагались в Западной Сибири, включая и некоторые уезды, ныне относящиеся к Северному Казахстану. Остальные ар­тели были сосредоточены в нечернозёмных губерниях севернее Москвы.

1 См.: Макаров Н. Рыночное молочное хозяйство и кооперация. М.; Л.: Всероссийский кооператив-  ный издательский союз, 1926. 2 См.: Чаянов А.В. Основные идеи и формы организации сельскохозяйственной кооперации. М.: Наука, 1991.

Участие в артелях приносило ощутимые выгоды. У крестьян — членов ко­оперативов росли денежные доходы. Они постепенно заводили больше лоша­дей и коров, причём обеспеченность дворов скотом становилась более равно­мерной. Во многих местах уже начинался переход от старинного трёхполья к более правильным севооборотам с посевами клевера и вики. В основе всех этих улучшений лежала высокая товарность молочного хозяйства. В районах, охваченных кооперативным движением, крестьяне продавали 71,3% молока, тогда как из продуктов полеводства на рынок шло только 22,5%2.

Всего этого давно уже нет. Крестьянские артели были уничтожены по воле ВКП(б) и лично Сталина вместе с крестьянством как классом в 1929-1933 го­дах. Но причём здесь климат и природные условия? Факты свидетельствуют о том, что российское крестьянство прежде своего уничтожения успешно вхо­дило в мировой рынок и неуклонно теснило иностранных конкурентов.

РАСТУТ ЛИ В РОССИИ ОЗИМЫЕ?

На чём же основывает г-н Паршев свой пессимизм в отношении россий­ского сельского хозяйства? Скажем прямо, доводов у него немного. Но те, что им выдвинуты, следует разобрать.

«Проблема в том, — утверждает г-н Паршев, — что на нашей территории из озимых культур устойчива только рожь, а все остальные возделываемые культуры, если и дают урожай (это бывает не каждый год), то втрое-вчет­веро меньший, чем в Европе, при работе крестьянина без сна и отдыха в те­чение пятимесячного земледельческого сезона (норма урожайности пше­ницы для Швеции — 77 ц/га, для России — 14 ц/га)» (с. 264).

Начнём с простого вопроса: а какие зерновые культуры вообще выращивают в качестве озимых? К сожалению, далеко не каждый горожанин способен отве­тить на такой вопрос. Хотя хлеб едят все. А ответ тоже прост: в основном всего две культуры — мягкую пшеницу и рожь. Овёс, кукурузу, просо и сорго сеют только в качестве яровых. Твёрдая пшеница (она отличается от мягкой не толь­ко числом хромосом, но и хозяйственным использованием, поскольку идёт не на хлеб, а на макаронные изделия) традиционно возделывалась как чисто яро­вая культура, причём в Среднем Поволжье и степной полосе Западной Сибири такое положение сохраняется и по сей день. На юге России, особенно в Ростов­ской области, за последнее время районированы и озимые сорта твёрдой пшени­цы, но они пока ещё не очень распространены. Озимый ячмень — тоже сравни­тельная новинка, которая в последние десятилетия с успехом внедряется на Ку­бани. Но на большей части российской пашни ячмень — исключительно яровая культура. Остаётся ещё тритикале — межродовой гибрид пшеницы и ржи, полу­чивший распространение в производстве лишь начиная с 80-х годов минувшего века. Тритикале возделывают именно как озимую культуру, но её зерно исполь­зуют лишь как фуражное. К тому же площади под тритикале пока невелики, хо­тя эта культура зимостойкая и заслуживает большего распространения.

Мы видим, что «все остальные возделываемые культуры» г-на Паршева как-то незаметно ужались до одной, хотя и важнейшей — озимой мягкой пше­ницы. Очевидно, именно она «если и даёт урожай (это бывает не каждый год), то втрое-вчетверо меньший, чем в Европе». К яровым культурам это из­речение г-на Паршева относиться никак не может, поскольку для яровых тем­

пература зимы решительно безразлична. А летнего тепла в России не меньше, чем на той же широте в Швеции.

Но действительно ли озимая пшеница — такая ненадёжная культура? Ста­тистические данные не подтверждают этот тезис.

Мы видим, что урожайность озимой пшеницы существенно выше, чем у зерно­вых в целом. Причём озимая пшеница даже в самый неурожайный год даёт боль­ше 14 ц/га (и откуда г-н Паршев выкопал эту цифру?). А в среднем за 7 лет её уро­жайность превысила 23 ц/га. Это при крайне незначительном внесении и органи­ческих, и минеральных удобрений, а при соблюдении агротехнических норм внесения удобрений урожайность этой культуры наверняка выросла бы в 1,5-2 ра­за. Как водится у г-на Паршева, он приводит неверные данные по урожайности пшеницы не только в России, но и в Швеции. Фактическая урожайность пшеницы в Швеции в среднем за 1990-1998 годы — 58,4 ц/га1. Следовательно, различия в урожайности между Россией и Швецией хотя и очень большие, в реальной жизни отнюдь не достигают 5,5 раза, как на страницах паршевского шедевра.

Следует также отметить, что, хотя отдельные хозяйства могут после небла­гоприятной зимы остаться вообще без урожая озимой пшеницы, неурожай её во всероссийском масштабе просто невозможен. У нас есть большое естест­венное преимущество: Россия велика. И даже отдельно взятая Московская об­ласть превосходит по площади Швейцарию, не говоря уж о Голландии и Бель­гии. Поэтому общего неурожая по всей России в силу природно-климатических причин быть не может. Если иногда в нашей истории случался голод на больших территориях, то его причины всегда были политическими и экономическими.

1 Slafer G.A., Peltonen-Sainio P. «Yield trends of temperate cereals in high latitude.» Agricultural and food science in Finland. 2001. Vol. 10. P. 121-131.

А какие причины вызывают гибель озимых? Возьмём примеры по Москов­ской области за последние годы. Это время глобального потепления. Оно на­чалось не вчера. Его отмечал ещё А.С. Пушкин: «В тот год осенняя погода / Стояла долго на дворе. / Зимы ждала, ждала природа. / Снег выпал только в ян­варе / На третье в ночь.» (Пушкин пользовался старым стилем, значит, по но­вому стилю снег выпал в ночь на 15 января.)

Но никогда раньше потепление не меняло до такой степени характер рус­ской зимы, как за последнее десятилетие. Обычным явлением стали частые от­тепели. Половина январских дней с плюсовой температурой для Москвы те­перь практически норма. За пределами мегаполиса потепление выражено, ко­нечно, не столь резко, но если раньше в средней полосе России за зиму обычно бывало три оттепели, то в наши дни — десяток. Для озимых культур это плохо, поскольку возросла угроза вымокания и выпревания.

Заметим, что сам по себе мороз при нормальной глубине снежного покро­ва озимым не страшен. Даже тридцати- и сорокаградусные морозы при доста­точно глубоком снеге угрозы для них не представляют, поскольку под снегом температура намного выше. Но при отсутствии снега посевы озимых гибнут и при -20°С, если эта температура держится сколько-нибудь долго. Поэтому самые опасные и прямо губительные для озимых зимы по большей части не совпадают с наиболее суровыми. В ноябре — первой половине декабря мо­розы обычно не самые сильные, а наибольший ущерб урожаю — при отсут­ствии снега — наносят именно они.

Пример — зима 2002/03 года. Многим москвичам она показалась суровой, но это иллюзия, просто не было ставших привычными оттепелей. Однако за всю зиму температура ни разу не упала ниже 28° мороза. Тем не менее для озимых создались очень неблагоприятные условия. Выпавший в первой поло­вине ноября снег к югу от Москвы затем повсеместно растаял, и как раз пос­ле этого ударили морозы, доходившие до минус 19-21°С. Причём уверенность г-на Паршева в том, что чем теплее, тем лучше, и на сей раз оказалась неосно­вательной. В Подольском районе, к югу от Москвы, морозы начались при бес­снежье, и в результате озимые погибли. А на севере Подмосковья, в Дмитров­ском районе, потепление во второй половине ноября не привело к полному сходу снега, и даже небольшой его слой защитил всходы. И там урожай ози­мой пшеницы превысил 30 ц/га, что при полном отсутствии минеральных удобрений совсем неплохо.

Но, хотя повреждающих факторов довольно много и с глобальным потеп­лением частота неблагоприятных зим увеличилась, отказываться от озимой пшеницы нелепо. Другое дело, что попытки продвинуть её на север и восток не всегда оправданны.

А вот ещё одно «новое слово в науке» г-на Паршева: «Пусть в Сибири кое-где летом жарко (в Минусинской котловине арбузы выращивают), но озимые культуры не растут — убиваются зимой морозами» (с. 48).

Это «гениальное открытие» г-на Паршева практически опровергнуто рус­скими крестьянами ещё в XVII веке! Основная масса переселенцев двигалась в Сибирь с Русского Севера, особенно с рек Сухоны, Юга (район Великого Ус­тюга), Вычегды и Ваги. И они принесли с собой главную северно-русскую зер­новую культуру — озимую рожь. В Сибири, как раньше на Русском Севере,

озимая рожь проявила себя в качестве самого надёжного и устойчивого хлеб­ного злака.

Известно, что в Восточной Сибири зимы намного суровее, чем в Западной. При этом снега в Восточной Сибири выпадает меньше. Более континенталь­ный климат всегда означает меньшее количество осадков. То есть условия зи­мовки озимых в Восточной Сибири во всех отношениях хуже по сравнению с Западной Сибирью. И тем не менее в Илимском воеводстве XVII-XVIII ве­ков преобладающей культурой была именно озимая рожь. Как убедительно показал в своей книге В.Н. Шерстобоев, озимая рожь давала там куда более высокие и устойчивые урожаи, чем яровые ячмень или овёс. Это вполне зако­номерно: самым трудным периодом для зерновых в Ангаро-Илимо-Ленском крае является засушливая весна. И яровым весенняя засуха наносит больший вред, чем озимым.

Ещё в 1639 году известный землепроходец Ярофей1 Павлович Хабаров рас­пахал поле под Киренском. Очевидно, это была первая пашня в истории бас­сейна Лены! И уже очень скоро Хабаров смог ссудить якутского воеводу ты­сячей пудов ржи. Читатель может проверить по климатическим справочни­кам: Киренск далеко не самое тёплое место в Сибири. Он расположен как раз в пределах территории, где средняя годовая температура ниже -2°С, и которую господа Реклю и Паршев объявили «неэффективной».

Пока на Руси преобладали натуральные подати, крестьяне Илимского вое­водства в основном сдавали государству именно рожь. При существовавшей тогда системе налогообложения крестьянам приходилось платить хлебом с ржаной «государевой десятины» и с яровой «государевой десятины». (Име­ется в виду десятина как мера площади, а не десятая часть урожая. Государство отбирало у крестьянина куда больше одной десятой.) Так большинство крестьян предпочитало и за яровую «государеву десятину» расплачиваться рожью!

Когда же Пётр Первый ввёл денежный налог — подушную подать, то крестьяне Ангаро-Илимо-Ленского края продавали в основном опять же озимую рожь, чтобы выручить необходимые для уплаты этой подати сред­ства. И до самой коллективизации озимая рожь оставалась ведущей зерновой культурой северных и центральных районов Иркутской области.

1 С начала XIX века стали писать «Ерофей». Однако при жизни знаменитого землепроходца такое написание не встречалось. Во всех документах XVII века он назван либо Ярофеем, либо Ярафеем.

Но потом ситуация круто изменилась. Дело в том, что со времени коллек­тивизации от крестьян уже не зависело, что им прикажут сеять. Этот вопрос стали решать чиновники. А в чиновничьих кабинетах, притом скорее москов­ских, чем иркутских и прочих сибирских, видимо, и в самом деле сложился миф, будто озимые в Сибири не растут. И уже в 1940-е годы, по свидетельству

того же Шерстобоева, доля озимой ржи в посевах на территории бывшего Илимского воеводства упала до 3-5%! Разумеется, произвол чиновников и на этот раз принёс вред, а не пользу. Яровые в Ангаро-Ленском крае дают более низкие и менее устойчивые урожаи по сравнению с озимой рожью. К то­му же без озимых там невозможно составить правильные, научно обоснован­ные севообороты.

Так что г-н Паршев не сам выдумал миф, будто в Сибири не растут озимые. Он лишь впитал, как губка, анонимную «мудрость» страшно далёких от си­бирской пашни столичных чиновников.

Правда, существует такая часть Сибири, притом расположенная южнее илимской пашни, где возделывание озимых действительно рискованное и неб­лагодарное занятие. Это Забайкалье: Бурятия и особенно Читинская область. Но озимые там не удаются не столько из-за морозов, сколько из-за малоснеж­ных, иногда почти бесснежных зим.

Однако это как раз то исключение, которое подтверждает правило. Озимая рожь хорошо растёт на всём огромном пространстве от Урала до Байкала. И если сейчас её в Сибири сеют мало, то отнюдь не по природно-климатичес­ким причинам. А в степной и лесостепной части Западной Сибири, где снега выпадает значительно больше и минимальные температуры не такие низкие, можно с успехом выращивать и озимую пшеницу. Она действительно занима­ет значительные площади, особенно в Тюменской и Омской областях и в Ал­тайском крае.

Здесь мы вновь обратимся к трудам Госкомиссии по сортоиспытанию. В «Госреестре селекционных достижений, допущенных к использованию» (2000) для Западной Сибири приведено 9 районированных сортов озимой ржи и 7 районированных сортов озимой пшеницы, а для Восточной Сибири — 9 сортов озимой ржи и 2 сорта озимой пшеницы. То есть Госкомиссия, опира­ясь на данные сортоучастков, пришла к несколько иным выводам насчёт воз­можности выращивания озимых в Сибири, чем никогда не ставивший никаких опытов г-н Паршев.

А ЧЕМ ПЛОХИ ЯРОВЫЕ?

Однако не следует считать, что на озимых свет сошёлся клином. Есть об­ширная северная страна, которая производит и вывозит много зерна, хотя се­ет почти одни яровые. Речь опять о Канаде.

Львиная доля канадской пашни сосредоточена в трёх степных провинци­ях — Манитобе, Саскачеване и Альберте. Впрочем, словом prairie канадцы называют не только степь, но и лесостепь. И лесостепь в Канаде распахана как раз сильнее, чем открытая степь, потому что лучше увлажнена. Зима в Мани­

тобе, Саскачеване и Альберте холодная, средние температуры января в основ­ном минус 17-19°C. Только на западе Альберты, у подножья Скалистых гор они повышаются до -14°C, поскольку там зимой нередко дует тёплый ветер — фён. Но минимальные зимние температуры ниже как раз на западе канадской степи и лесостепи (-50°C), чем на востоке (-44°C). Снега выпадает не очень много. В этих условиях канадцы пошли по пути приспособления к природе и стали сеять почти исключительно яровые. Ведущее место в посевах занима­ет пшеница, меньшую роль играют овёс и ячмень. Урожайность действитель­но не слишком высока. Но ведь и затраты на выращивание яровых хлебов на чернозёмах невысоки! Поэтому по соотношению затрат и выручки от реа­лизации канадские фермеры в минусе не остаются.

Так что вполне возможно и действительно существует зерновое хозяйство, основанное почти целиком на выращивании яровых. А для них температура зимы безразлична. Что касается летнего тепла, то хоть в России, хоть в Кана­де его как раз хватает на всей пригодной для земледелия площади. Ведь север­ная граница земледелия всюду обусловлена именно нехваткой летнего тепла, а не зимними морозами.

ОТ ЧЕГО ЗАВИСИТ БИОЛОГИЧЕСКАЯ ПРОДУКТИВНОСТЬ

Наконец, самый сильный довод г-на Паршева против способности России прокормить себя — будто бы крайне низкая биологическая продуктивность на­шей территории. Как ни удивительно, в книге «Почему Россия не Америка» этот важнейший тезис выдвинут походя, между делом. Сравнивая численность лосей в России и Финляндии, г-н Паршев утверждает: «...в зоне тайги — северо-восток Финляндии — плотность лосей, как у нас, а вот западная часть — зона широ­колиственных лесов. Там в основном лоси (да и финны) живут, биологическая продуктивность леса и поля в этой зоне чуть не на порядок выше» (с. 39).

Очевидно, что вопрос очень серьёзный, хотя поставлен в странной форме. Плотность лосей волнует сравнительно немногих. А вот оценка продуктив­ности лесов и полей России исключительно важна для понимания перспектив сельского хозяйства и лесоводства в нашей стране.

Начнём с уточнения границ природных зон. При беглом взгляде на любую карту (например, из учебника П.П. Второва и Н.Н. Дроздова «Биогеография») сразу станет ясно, что на северо-востоке Финляндии лоси вообще не живут и жить не могут. Там тундра, где пасутся большие стада домашних и диких се­верных оленей. Тайга расположена южнее. Она занимает всю среднюю, наи­более обширную полосу Финляндии, а также юго-восток этой страны. А не­большая юго-западная часть Финляндии принадлежит к природной зоне сме­шанных (хвойно-широколиственных) лесов.

Неспособность г-на Паршева различить широколиственные и хвойно-ши-роколиственные (смешанные) леса приводит к очень грубой ошибке. Любой школьник обязан знать различия между ними! Даже совсем далёкому от гео­графии человеку понятно, что Москва и Киев расположены в разных природ­ных зонах. Столица России стоит у северной границы смешанных (хвойно-широколиственных) лесов, поэтому в городских лесопарках можно встретить и дуб, и липу, и сосну. Ель (кроме так называемой голубой ели) в загазованном городе не жилец, но в ближнем Подмосковье ельников много. А вот в зоне ши­роколиственных лесов, в которой находится столица Украины, ель уже не рас­тёт. И редкие сосновые боры встречаются только на песках. Зато разнообра­зие широколиственных пород возрастает: к дубу и липе добавляются граб и явор, а в посадках и настоящий, съедобный каштан.

Но если г-н Паршев перепутал расположение природных зон (хочется на­деяться, что не намеренно ввёл читателей в заблуждение), то, может быть, в своих рассуждениях об их сравнительной продуктивности он всё-таки прав?

Прежде всего, отметим, что продуктивность леса и продуктивность поля — две совершенно разные величины. Требования к условиям окружающей среды деревь­ев и травянистых растений (например, хлебных злаков) сильно отличаются. В XIX веке этой простой истины не понимали даже некоторые учёные. И оттого ве­ликому русскому почвоведу В.В. Докучаеву в «Русском чернозёме» приходилось разъяснять: «Данный комплекс климатических условий не может быть одновре­менно вполне благоприятным идля степной,идля лесной раститель­ности, а поэтому и говорить о большой пригодности климата вообще для растительности невозможно (разрядка В.В.Докучаева. — И.С.)»1. Естест­венно, что у главных полевых культур — хлебных злаков — требования к клима­ту близки к требованиям дикорастущих степных злаковых трав. (Исключение со­ставляет рис, но его в России сеют очень мало.) То есть максимальная продуктив­ность леса и поля нигде и никогда не совпадет. В одних местностях лес будет расти хорошо, а полевые культуры — посредственно, в других — наоборот.

1 Докучаев В.В. Русский чернозём : Отчёт Вольному экономическому обществу / вводн. ст. и общ. ред. В.Р. Вильямса; биогр. и коммент. З.С. Филипповича. (С приложением 3 почвенных карт под редакцией Л.И. Прасолова). М. ; Л.: ОГИЗ — Сельхозгиз, 1936. С. 268-269.

Продуктивность поля измерить сравнительно легко — её мерой служит урожайность возделываемых культур. Правда, при измерении продуктивности через урожайность надо строго выдержать принцип единственного различия. Поясню это на примере. По урожайности зерновых сравниваются две страны. В одной из них (допустим, в Швеции) ежегодно вносят большие дозы мине­ральных удобрений. В другой (допустим, в России) уже больше 10 лет мине­ральные удобрения либо не применяют, либо вносят очень малыми дозами и нерегулярно. К тому же и до этого их применяли по принципу: где густо,

а где пусто. Очевидно, что если мы сравним урожайность в странах со столь огромными различиями в агротехнике, то полученные нами цифры не будут отражать естественную продуктивность полей.

Однако в пределах одного государства экономические условия и культура земледелия обычно различаются не столь резко. Поэтому можно предполо­жить, что урожайность сельскохозяйственных культур (например, зерновых) в среднем за несколько лет отражает большую или меньшую благоприятность почвенно-климатических условий.

Сравним урожайность зерновых в двух российских областях — Брянской и Владимирской. Первая из них большей частью находится как раз в зоне ши­роколиственных лесов, хотя её северная треть уже попадает в полосу смешан­ных (хвойно-широколиственных) лесов. Владимирская область принадлежит к природной подзоне южной тайги. Если всерьёз воспринимать слова г-на Паршева, то продуктивность поля в Брянской области должна быть «чуть не на порядок выше», чем во Владимирской.

Конечно, урожайность там и здесь удручающе низкая. Но всё же во Влади­мирской области она оказалась даже немного выше! И, разумеется, ни о каких различиях «чуть ли не на порядок» и речи быть не может.

Наша страна — не исключение из правил. Вообще, нельзя утверждать, что при продвижении с севера на юг урожайность обязательно должна расти. Где-то это так, а где-то действует обратная закономерность. Скажем, данные об урожайности сильной озимой пшеницы в четырех штатах США за 1971-1981 годы совсем не подтверждают обычного мнения г-на Паршева о том, что чем жарче, тем лучше.

В таблице 2.4 мы видим закономерное снижение урожайности при движе­нии с севера на юг — из Небраски, по климатическим условиям напоминаю­щей Ставропольский край, в субтропический Техас. Удивляться этому не сле­дует, поскольку жаркий и засушливый климат неблагоприятен для сельскохо­зяйственных культур умеренного пояса.

Теперь коротко о продуктивности леса. Подсчитать её намного сложнее. Но всё же подсчёты сравнительной продуктивности различных растительных сообществ существуют.

Как видно из таблицы 2.5, тайга, занимающая на территории России наи­большую площадь, совсем не так уж плоха по биологической продуктивности. Да, она уступает и влажным тропическим, и широколиственным лесам. Но от­нюдь не на порядок! Показатель биологической продуктивности тайги почти совпадает со средней величиной по всей суше земного шара (немного превы­шает её). И, во всяком случае, тайга ближе по величине чистой первичной продукции фотосинтеза к широколиственным лесам, чем к таким малопродук­тивным сообществам, как тундры и пустыни.

1 См.: Миркин Б.М., Наумова Л.Г., Соломещ А.И. Современная наука о растительности. М.: Логос, 2002.

Между прочим, сообщества с высочайшей продуктивностью (более 2 кг первичной продукции на 1 кв. м), не уступающие влажным тропическим лесам, есть и на территории России1. Но это не леса и не поля, а тростнико­вые крепи в устьях Волги и Дона. Площадь их, конечно, мала. Однако сам факт наличия таких сообществ в умеренных широтах доказывает, что биоло­гическая продуктивность зависит не только от теплообеспеченности. Хотя тепло наряду с влагой и доступностью элементов минерального питания —

это три самых важных фактора, влияющих на величину первичной чистой продукции.

Таблица убедительно доказывает правоту Докучаева: продуктивность леса и продуктивность поля напрямую не связаны. И в южной, и в средней тайге чистая первичная продукция фотосинтеза выше, чем в степях, и лишь север­ная тайга немного уступает степной зоне. Но не только в северной, но и в сред­ней тайге земледелие развито очень слабо. А вот целинные степи в европейс­кой части России почти не сохранились: они распаханы.

И ещё один важный вывод: человек пока хозяйничает на земле плохо. Со­зданные им искусственные сообщества культурных растений — агроценозы — менее продуктивны, чем природные экосистемы. Чистая первичная продукция полей превышает 1 кг/кв. м только там, где одновременно применяют и оро­шение, и минеральные удобрения. При отсутствии хотя бы одного из этих ус­ловий первичная продукция полей всегда меньше килограмма с квадратного метра, то есть уступает продуктивности среднего подмосковного леса. В лесах Московской области этот показатель как раз и равен 1 кг.

Но перейдём к положительной программе г-на Паршева. В области сель­ского хозяйства она не обширна. Но вот один из его глубокомысленных сове­тов: «Землю возделывай по Вильямсу — был у нас такой почвовед, впослед­ствии ошельмованный, который считал, что целью агротехники является повышение плодородия почвы, а не истощение его монокультурой на про­дажу» (с. 223).

ЛАВАНДА С ЗАПАХОМ НАФТАЛИНА

Честное слово, хочется протереть глаза: верится с трудом! Прославлять Ва­силия Робертовича Вильямса (1863-1939) — в наше время!! Г-н Паршев име­нует Вильямса «почвоведом», но для столь лестной оценки этого деятеля нет оснований. Хотя Вильямс и написал объёмистую книгу «Почвоведение», к на­уке о почвах в послереволюционный период своей деятельности он никакого отношения не имел. И сам в этом достаточно откровенно признавался. Вооб­ще, более убийственной критики Вильямса, чем дословные цитаты из его со­чинений, не придумаешь. Вот хотя бы: «Очень часто эти два раздела, почвове­дение и общее земледелие, в вузах СССР составляют предмет ведения и пре­подавания двух отдельных кафедр, как две самостоятельных дисциплины.

Это, несомненно, грубейшая ошибка, вытекающая из некритического ос­воения наследства буржуазной науки Они (почвоведение и общее земледе­лие. — И.С.) искусственно лишаются главной основы марксистско-ленинско-сталинской диалектики, непосредственной связи с производством, поэтому не могут его обслуживать, а в таком виде могут принести только вред.

Первый раздел, почвоведение, обращается в "науку ради науки", в "педоло­гию", "чистую науку", никому не нужную, ибо её выводы, основанные на фор­мальных, то есть морфологических, количественных признаках, не могут быть использованы производством, основанным на качественных признаках. Толь­ко один раздел педологии, картография, блестяще развитая трудами академи­ка Л.И. Прасолова, имеет производственное значение как основа инвентари­зации основного средства производства»1.

Вряд ли нужно доказывать, что ни один подлинный учёный, пусть даже ра­ботающий в прикладной области, не станет отрицать огромную важность фун­даментальной науки («науки ради науки»). Весь мировой опыт развития всех наук неопровержимо свидетельствует о том, что без «чистой науки» и при­кладные дисциплины беспомощны и бессильны. Очевидно также, что количе­ственные и качественные признаки неразрывно взаимосвязаны. Отказавшись от изучения количественных признаков, ничего нельзя сказать и о качествен­ных. Разве что «на глазок», «по наитию», но это не наука.

И наконец, разбирайся Вильямс хотя бы немного в почвоведении, он бы сообразил, что без тщательного и кропотливого изучения морфологи­ческих и количественных признаков никаких почвенных карт составить нель­зя. А так у «почвоведа» вышла полная абракадабра: академика Прасолова он похвалил, а всю ту научную работу, на которой основывались прасоловские карты, объявил ненужной!

Разумеется, утверждение г-на Паршева, что Вильямса якобы «ошельмова­ли», совершенно ложно. Этот «народный академик» сам шельмовал других, и очень усердно. Вот характерный образец: «Не считаясь с основами теорети­ческой химии, возрождается архаическое, уже сданное в архив гипотетичес­кое представление о "почвенных цеолитах" под новым названием "поглощаю­щего комплекса", отличающегося от старых "почвенных цеолитов" только тем, что в состав "поглощающего комплекса" входит, кроме "почвенных цео­литов", ещё и "минерально-органическая гуматная" часть. Последняя пред­ставляет возрождение из пепла не менее архаического гипотетического пред­ставления Л. Грандо и Эггертца о "чёрном веществе".

"Поглощающий комплекс" обладает одним неоспоримым преимуществом. Он очень быстро разрушается и также быстро восстанавливается, смотря по надобности в нём у экспериментатора или по его излишеству. Для меня со­вершенно ясны огромные трудности этого направления Но также ясен и ог­ромный вред агрохимического направления» (с. 5-6)2.

1 Вильямс В.Р. Почвоведение. Земледелие с основами почвоведения. М.: Сельхозгиз, 1938. С. 5. 2 Здесь и далее ссылки на указ. соч. В.Р. Вильямса.

Всё это грубое ёрничанье направлено против крупнейшего открытия в ми­ровом почвоведении первой половины ХХ века — теории почвенного погло­

щающего комплекса, разработанной выдающимся русским учёным Констан­тином Каэтановичем Гедройцем (1872-1932). Когда человек не в состоянии оценить передовое направление в той или иной науке, он тем самым доказы­вает свою некомпетентность в ней. Но Вильямс не только не смог понять тео­рию поглощающего комплекса, он и дельно критиковать её не был способен. Для этого ему следовало бы знать химию и разбираться в почвах. Но теорети­ческую химию Вильямс знал от силы на уровне середины XIX столетия, а яко­бы выделенную им в кристаллическом виде «креновую кислоту» больше уже никто никогда не обнаруживал. Это вещество оказалось сродни теплороду и флогистону. Что касается почв, то «народный академик», превратившийся после перенесённого ещё до революции инсульта в сугубо кабинетного теоре­тика, их по-настоящему не знал да и не желал знать. Куда проще было охаи­вать Гедройца и его школу, а теорию поглощающего комплекса издевательски сравнивать с давно забытыми гипотезами XIX века.

Зато самого Вильямса критиковать было нельзя. Он попал в обойму тех «авторитетов», которых разрешалось только восхвалять. И, зная о неподцен-зурности любой критики, Вильямс врал с три короба: «Нам хорошо известен процесс "прэцессии", или "предварения равноденствий". Оно состоит в том, что ежегодно моменты равноденствий наступают на 30,1 секунды раньше, чем в прошлом году. Такой процесс заставляет признать ещё одно вращательное движение всей массы Земли, совершающееся приблизительно в том же на­правлении, как и суточное обращение, но со скоростью одного оборота круг­лым числом в 100 000 лет...

Прэцессионное обращение Земли влечёт за собой такие последствия. По­лярные в настоящее время области через 25 000 лет (округло) пройдут через экватор. Через следующие 25 000 лет они будут погребены под антарктичес­ким ледником и ещё через 25 000 лет опять пройдут через экватор, но уже в за­падном полушарии и ещё через 25 000 лет займут приблизительно старое мес­то» (с. 140).

Бред? Конечно! Ахинея? Очевидно! Но это официальный государствен­ный бред сталинской эпохи. Книга Вильямса «Почвоведение» благодаря оби­лию подобной околесицы была допущена Главным управлением вузов и тех­никумов Наркомзема СССР в качестве учебного пособия для сельскохозяй­ственных вузов! Так что студентов обязывали заучивать эту галиматью.

И в самом деле: как смело! как решительно! как революционно! Двумя аб­зацами товарищ Вильямс ниспроверг сразу две науки: астрономию и геологию. Ни о каком «прэцессионном обращении Земли» представители этих наук не слыхали, и оно совершенно несовместимо со всеми фактами, накопленны­ми астрономами и геологами. Правда, в астрономии существует понятие «прЕ­цессия», но этим словом обозначают движение оси вращения Земли, а не пла­неты как таковой! Что касается перемещения полюсов, то астрономы устано­

вили, что Северный полюс действительно движется в пределах квадрата со сторонами 30 метров!

Но, хотя вильямсовская «прЭцессия» — просто галиматья, именно на этой «строго научной» основе красный академик1 построил всю свою теорию «еди­ного почвообразовательного процесса». По этой злополучной теории, кото­рую больше 20 лет вынуждены были зубрить советские студенты, тундровые почвы сменяются подзолистыми (лесными), подзолистые — дерновыми (луго­выми), дерновые — болотными, а потом на месте болот почему-то развивает­ся... степь. Чернозём же, по Вильямсу, может образоваться во всяком клима­те! Доказательств существования «прэцессий» — краеугольного камня своей теории — Вильямс вовсе не приводил. Они были излишни, поскольку на сто­роне «выдающегося советского почвоведа-агронома» выступали власть пре­держащие.

К сведению г-на Паршева, Вильямс излучал бескрайний оптимизм в отно­шении будущего первого в мире социалистического государства. На основе своих мифических «прэцессий» он «доказал», что у нас климат меняется в сторону потепления, и примерно через 13-15 тысяч лет мы окажемся на эк­ваторе. Напротив, на Северную Америку неудержимо наступает полярный хо­лод, и через такое же время и даже несколько раньше территория США пок­роется льдом. Даже странно, что г-н Паршев не взял эту «теорию» Вильямса на вооружение. Но скорее всего он и Вильямса-то не читал.

КОРНИ ЛЖЕНАУКИ

Почему всё-таки в Советском Союзе процветали откровенно чуждые и враждебные науке «учения»: лысенковщина в биологии, вильямсовщина в почвоведении, марризм в языкознании? Дело не только в общих свойствах всех тоталитарных и деспотических режимов, при которых мнение начальства выступает единственным твёрдым критерием истины. Большую роль сыграли и особенности господствовавшей в СССР идеологии — марксизма-ленинизма.

1 Вначале, в 1928 г., Вильямс пролез в ВКП(б), и лишь тремя годами позже, при сильнейшем давле­нии со стороны партии, — в академики. В ту пору академики-коммунисты встречались ещё край­не редко, и партия очень заботилась об увеличении их числа.

Идеологию можно определить как систему общественно-политических убеждений или как способ ориентации человека в посюстороннем мире (в от­личие от религии, ориентированной на вечность). Но в любом случае это не система знаний, то есть не наука. Само утверждение марксистов-ленинцев, будто они создали научную идеологию, должно настораживать. На вопрос, мо­жет ли идеология стать научной, следует отвечать примерно так же, как отве­

чал в известном анекдоте старшина на вопрос, летают ли крокодилы: «Лета­ют, но низенько-низенько».

В состав идеологической мешанки временами могут попадать и некоторые элементы научных знаний, но в целом наука и идеология несовместимы. Цель науки — истина. Идеология же всегда обслуживает те или иные интересы и постоянно приносит истину в жертву этим интересам.

Однако марксизм претендовал на статус науки. Причём у бородатых осно­воположников — К. Маркса и Ф. Энгельса — попытка выдать свою ультрале­вую революционно-разрушительную идеологию за научную теорию, вероятно, не была сознательной маскировкой. Авторитет науки в середине XIX века нам сейчас трудно представить, настолько преклонялось перед ней тогдашнее об­разованное меньшинство. И Маркс не составлял исключения. Он с пример­ным трудолюбием занялся политэкономией и написал три толстых тома «Ка­питала» в надежде придать коммунистическому учению научное обоснование. Но фокус не удался. И дело даже не в том, что все свои основные положения Маркс и Энгельс изложили в «Манифесте Коммунистической партии» лет за 10 до того, как Маркс принялся всерьёз штудировать политэкономию. Такая последовательность применима и в науке. Сперва строится гипотеза, а потом проводят те эксперименты, которые призваны её подтвердить или опроверг­нуть. В современной физике такой подход безраздельно господствует. Но осо­бенность марксистского учения в том, что оно принципиально непроверяемо: нет такого эксперимента, отрицательный результат которого послужил бы в глазах марксистов опровержением их теории. Отрицательных результа­тов в ходе марксистских экспериментов в различных странах получена тьма, но коммунистов это нисколько не задевает — знай талдычат своё. Таким об­разом, марксизм к науке никакого отношения не имеет, но под неё косит. То есть представляет собой характерный образчик лженауки.

На деле марксистское учение, особенно в его ленинско-сталинской разно­видности, всецело держится на вере. Но этот факт коммунисты всегда стара­лись тщательно скрывать. Более того, искренне верующие марксисты-ленин­цы считали своё «передовое учение» образцом подлинной (классовой, рево­люционной, преобразующей мир) науки. Причём чем ниже был у ленинца-сталинца образовательный уровень, тем крепче он верил в непогре­шимость и научную обоснованность коммунистической идеологии. А в 1930-х годах советская партноменклатура на 60-70% состояла из людей с на­чальным образованием, возглавлял же её недоучившийся семинарист. Конеч­но, настоящую науку такие люди не понимали, а потому относились к ней враждебно. Зато «революционеры», сокрушавшие треклятую буржуазную на­уку и создававшие новую («упрощённую» и свободную от ненавистной всем марксистам математики), советскую, всегда могли рассчитывать на поддержку сверху. Ведь в конечном счёте прообразом всех подобных научных «револю­

ций» служила «революция», произведённая Марксом и Энгельсом в общест­венных науках.

И такие «революционеры» отыскались. Что объединяло Вильямса, Лысен­ко и им подобных, так это смелость невежества и крайняя категоричность и безапелляционность в суждениях. Они изрекали истину в последней инстан­ции и не считали необходимым указывать какие-либо факты в подтверждение своих завиральных идей — отчасти и потому, что таких фактов просто не су­ществовало. Ещё одно неизменное свойство таких «народных академиков» — открытая враждебность к «чистой» (фундаментальной) науке. И Вильямс, и Лысенко твердили, что «чистая» наука бесполезна, а вот их «гениальные открытия» в кратчайшие сроки помогут производству. Конечно, чиновников это приводило в восторг. Ибо когда же отечественные чиновники не испыты­вали ненависти к науке и не провозглашали, что их цель — подъём производ­ства?

ЧЕМ ВИЛЬЯМС ПЛЕНИЛ НАЧАЛЬСТВО, ИЛИ НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПЛОДОРОДИИ

Вильямс без конца повторял слово «плодородие». По его утверждению: «Плодородие — существенный признак почвы... Понятия о почве и её плодо­родии неразделимы. Плодородие — существенное свойство, качественный признак почвы, независимо от степени его количественного проявления»

(с. 35).

Но это определение ложно. В самом деле, если плодородие существует, то как его измерить? Другого способа исчисления плодородия, кроме учёта урожая растений, просто не придумано! А это означает, что плодородие — свойство не почвы, а растения. Вообще-то, об этом свидетельствует и само русское слово «плодородие»: именно растения «рождают» плоды, и никто другой. В переносном смысле слово «плод» может относиться к животным и людям, но чтоб к почве?! Она никаких плодов не даёт.

Действительно, какая из почв «плодороднее»: чернозём, торфяник или со­лончак? Смотря для какого растения! Пшеница даст хороший урожай на чер­нозёме, но на торфяном болоте погибнет от повышенной кислотности и пере­увлажнения, а на солончаке — от избытка солей и нехватки влаги. Но клюква и солянка другого мнения. Клюква признает «плодородным» торф, а на чер­нозёме погибнет почти так же быстро, как и на солончаке. А для солянки ни­чего «плодороднее» солончака и придумать нельзя.

Человек уже около 12 тысяч лет выращивает злаки и привык смотреть на «плодородие» со «злаковой» точки зрения. Но такому наивному взгляду, впол­не простительному для необразованных крестьян прошлых веков, не место

в науке. К сожалению, некоторые наши учебники до сих пор повторяют виль-ямсовское пустословие насчёт «плодородия почв» и компостируют мозги уже нынешнему поколению студентов. К слову, известный немецкий учёный Гюн-тер Кант советовал заменить понятие «плодородие почвы» понятием «здо­ровье почвы»1. И против этого трудно возразить.

Итак, мы убедились, что г-н Паршев похвалил Вильямса за то, что послед­ний заботился о повышении мнимой величины («плодородия почвы»). Но и этой сомнительной похвалы «народный академик» никоим образом не заслуживает.

Здесь стоит остановиться на единственном заметном различии, которое су­ществовало между Вильямсом и Лысенко. Создатель «мичуринской биоло­гии» с самого начала своей блистательной карьеры занялся более выгодной и безопасной лженаукой и к настоящей науке никакого отношения не имел. Иное дело — Вильямс, большая часть жизни которого прошла до революции. Его работы 1890-1900-х годов находились в рамках науки, хотя и не на её пе­редовом крае. Вильямс деградировал до лжеучёного лишь при тоталитарном сталинском режиме. Но понимание того, что представляет собой подлинная наука, у Вильямса всё же наличествовало. Более того, всячески принижая и оплёвывая крупнейших русских учёных своего времени (К.Д. Глинку, К.К. Гедройца, Д.Н. Прянишникова, Н.М. Тулайкова2), этот сын переселив­шегося в Россию американца до конца своих дней сохранял известное уваже­ние к западной науке и кое-что оттуда заимствовал. В первую очередь — тра­вопольные севообороты.

«ТРАВОПОЛЬНАЯ СИСТЕМА»

1 Кант Г. Биологическое растениеводство: возможности биологических агросистем / пер. с нем.  С.О. Эбель. М.: Агропромиздат, 1988. С. 8. 2 Арест Тулайкова, погибшего в ходе сталинских репрессий, по крайней мере, отчасти на совести Вильямса, который многократно публично обвинял этого крупнейшего специалиста по земледе­лию в засушливых районах во «вредительстве». Вместе с Тулайковым посадили и многих его со­трудников.

В советских справочниках и энциклопедиях можно прочитать, что Вильямс якобы «разработал травопольную систему земледелия». Это очень сильное пре­увеличение! В Западной Европе многолетние травы из семейства бобовых (клевер и люцерну) стали вводить в севообороты лет за 100 до «выдающегося советского почвоведа-агронома». И сам Вильямс это признавал: «Прототипом плодопеременного севооборота, удовлетворяющим всем требованиям, считал­ся норфолькский севооборот в Англии: клевер, озимая пшеница, кормовая ре­па (турнепс) по навозу, двухрядный ячмень с подсевом клевера.

<...> Растения, высевавшиеся на полях с целью кормления животных, при­надлежали к трём группам: 1) корнеплодам, в Англии турнепс, в Германии кормовая свёкла и в скандинавских государствах брюква; 2) кормовым капус­там, во Франции; и 3) травам, в Испании эспарцет и люцерна, в Италии пре­имущественно александрийский клевер и люцерна и в Англии клевер. Италия скоро забросила культуру александрийского клевера и перешла на люцерну, откуда последняя перешла во Францию и в Венгрию. Из Англии клевер пере­шёл в Голландию, Данию, Бельгию, позже в скандинавские страны и уже от­туда перекочевал в Германию, прибалтийские страны, и возвратился, наконец, в Россию под названием английской дятловины.

В первое время развития посева многолетних бобовых они разводились только с кормовыми целями. Но раз проникнув на поля, они быстро оказали влияние на значительный подъём урожаев однолетних зерновых хлебов и быстро завоевали своё место в севообороте.

<... > Время вспашки травяного поля — причина, по которой старый нор-фолькский севооборот — 1) клевер, 2) озимая пшеница, 3) репа, 4) ячмень с подсевом клевера — не может быть признан травопольным, а представляет паровой севооборот с клевером в занятом пару. По этой же причине ясно, по­чему современный норфолькский севооборот необходимо считать травополь­ным: в нём поле многолетних трав вспахивается в октябре и на следующий год используется под яровую пшеницу» (с. 306, 310-311, 339).

Конечно, нельзя исключать, что норфолкский севооборот изобрёл какой-нибудь Williams. В Англии эта фамилия встречается с той же частотой, как в России Иванов или Смирнов. Но уж верно Williams'а из Норфолка звали не Василием!

Стоит добавить, что травопольные севообороты были известны и в России конца XIX века. Их сторонником выступал крупный учёный А.В. Советов (1826-1901).

Травопольные севообороты, то есть севообороты с многолетними бобовы­ми, действительно полезны. Бобовые живут в симбиозе с азотфиксирующими бактериями, поэтому почва под многолетними бобовыми обогащается азотом. А азот — один из трёх основных элементов минерального питания всех рас­тений. Поэтому травопольные севообороты на самом деле улучшают и обога­щают почву, делают её более «плодородной» (с точки зрения основных сель­скохозяйственных культур, в первую очередь хлебных злаков, а также возде­лывающего их человека). И если бы Вильямс просто пропагандировал изобретённые задолго до него севообороты с многолетними бобовыми, то эта сторона его деятельности заслуживала бы положительной оценки.

Но Вильямс был типичным лжеучёным. И даже такое хорошее дело, как травопольные севообороты, он постарался изгадить. Во-первых, «травополь­ная система земледелия» была объявлена единой и общеобязательной для всей

огромной территории СССР. «Доказательство» общеобязательности этой сис­темы всецело лежало в плоскости политической демагогии: одному типу хо­зяйства — социалистическому — должна соответствовать одна система земле­делия — травопольная. Во-вторых, из множества бобовых трав Вильямс реко­мендовал только две: клевер и люцерну. Между тем общий недостаток клевера и люцерны — низкая урожайность семян. Поэтому практики — агрономы и руководители колхозов и совхозов — сразу поняли, что довести площадь бо­бовых до требуемых начальством (и теорией Вильямса) величин будет необы­чайно трудно. Правда, «народный академик» твердил, что «это — пустая отго­ворка. Если нет семян, то нужно их получить. И задача получения семян представляется чрезвычайно легко выполнимой» (с. 330). Но то, что «чрезвы­чайно легко» получалось у Вильямса на бумаге, никак не удавалось в реальной жизни. Задача получения высоких и устойчивых урожаев семян клевера и лю­церны не решена в России и по сей день.

Ещё одна характерная черта травопольных севооборотов по Вильямсу со­стоит в том, что они у «великого учёного сталинской эпохи» совсем не связа­ны с почвами! Кроме шуток: Вильямс рассматривал всего «три группы комби­наций многолетних злаков и многолетних бобовых, отвечающих в большей или меньшей степени условиям северной, южной и среднеазиатской областей СССР» (с. 332). То, что различные почвы — а в каждой из трёх огромных «об­ластей» разнообразие почв очень велико — требуют соответствующего набо­ра приспособленных к ним культур, до академика не доходило.

А следующий совет Вильямса начисто разбивает утверждение г-на Парше-ва, будто возвеличенный сталинским режимом «почвовед» выступал против монокультуры. Судите сами: «По всему, что сказано выше, понятно, что пос­ле травяного поля должно следовать только растение, которое может исполь­зовать этот избыток азота И лучшим растением, которое может использовать все благоприятные условия такого поля, представляются яровые мягкие пше­ницы, которые могут следовать за травяным полем в течение двух лет подряд»

(с. 347).

Вообще-то, на языке 1930-х годов подобный совет называется вредитель­ством. Выращивание пшеницы по пшенице резко увеличивает угрозу пора­жения посевов болезнями. А потери урожая от ржавчины, твёрдой и пыль­ной головни и прочих грибных заболеваний могут исчисляться десятками процентов. Припомним ещё и то, что эффективных фунгицидов в ту пору не было. Впрочем, во вредительстве в сталинское время обвиняли только честных людей, а такой заведомый прохвост, как Вильямс, чувствовал себя в безопасности.

Но коренной порок «травопольной системы земледелия» состоял всё-таки в том, что теория Вильямса никоим образом не позволяла определить, повы­шается «плодородие почвы» или снижается. То есть никто не мог проверить,

полезна рекомендуемая этой теорией агротехника или вредна. Узнать это можно только путём точного химического анализа почвы. Если принятый се­вооборот ведёт к увеличению содержания в почве гумуса и азота, то его необ­ходимо признать почвоулучшающим. Урожайность сельскохозяйственных культур в таком севообороте будет постепенно повышаться от ротации к ро­тации. Пользуясь ненаучной, но не вышедшей до конца из употребления тер­минологией, можно сказать, что в подобном севообороте возрастает «плодо­родие почвы». И напротив, если севооборот приводит к снижению содержа­ния гумуса и азота в почве, то условия для сельскохозяйственных культур будут ухудшаться, а урожаи (при прочих равных условиях) — падать.

Однако определить, что происходит с почвой на самом деле, нельзя без об­ращения к точным количественным методам. А Вильямс, как мы помним, без­оговорочно отверг изучение количественных признаков! Более того, «народный академик» требовал запретить составление агрохимических карт! Конечно, это объясняется прежде всего полной беспомощностью «учёного-большевика» в химии, но результат всё равно был плачевным. Что касается научного почво­ведения, которое не надо смешивать со «школой Вильямса», то его представи­тели от точных количественных определений не отказывались. Но разве могли они надеяться на публикацию данных, противоречащих высочайше одобренно­му «учению» Вильямса?

И, наконец, вершина «мудрости» Вильямса — полное отрицание севообо­ротов как таковых: «Основы чередования культур травопольного севооборота. Здесь нельзя входить в большие детали по этому вопросу, потому что самый состав культур полевого севооборота может подвергаться значительным коле­баниям в зависимости от государственных плановых заданий» (с. 343). И ещё откровеннее: «...тот севооборот верен, то хозяйство правильно специализиру­ется, которое полностью обеспечивает выполнение государственных плано­вых заданий в их перспективном аспекте» (с. 427). Перспективный аспект тут для отвода глаз, а суть проста: начальство всегда право!

Понятно, что наверху восторженно относились к такой, с позволения ска­зать, «науке». Ещё бы: заранее оправдывался любой произвол чиновников, любые самые вздорные и нелепые решения — лишь бы они шли сверху, от партии и правительства. И, конечно, такой подход в принципе несовместим с заботой о «плодородии почвы», если подразумевать под этим обогащение почвы гумусом и азотом и улучшение её структуры. Но ждать от лакея деспо­тического режима — а как иначе назвать Вильямса? — заботы о грядущих по­колениях нелепо. Такие «выдающие(ся) деятели» всегда живут одним днём.

Четверть века «травопольная система земледелия» считалась непогреши­мой. Её не только вбивали в головы студентам — будущим агрономам и поч­воведам, даже ведущих советских учёных заставляли выступать с похвалами в адрес Вильямса и его вздорной «теории». На подобное унижение принудили

пойти таких крупных почвоведов, как академики Б.Б. Полынов и И.П. Гера­симов. Они, как и все настоящие учёные, хорошо знали истинную цену Виль-ямсу и его «учению». Но против лома нет приёма! В том-то и состояло паскуд­ство сталинской эпохи, что нависавшая над каждым угроза лагеря — а то и расстрела — заставляла даже порядочных людей идти на сделки с со­вестью. Уверяют, будто старик Полынов плакал, когда написал требуемый от него сверху панегирик Вильямсу: «Это самая позорная статья в моей жиз­ни». Но в 1937-1939 годах Полынова уже продержали в тюрьме почти два го­да, и испуга хватило на всю оставшуюся жизнь.

ИЗ ОГНЯ ДА В ПОЛЫМЯ: «ЦАРИЦА ПОЛЕЙ»

Однако протекли годы, и у кормила власти усатого людоеда сменил лысый любитель загранпоездок. И тут, в строгом соответствии с марксистско-ленин­ской диалектикой, на смену «травопольной системе» пришла её противопо­ложность: по всей территории СССР стали сплошь сеять кукурузу.

Наивно и неразумно радоваться, когда наши чиновники кидаются из одной крайности в другую. Может быть, они и впрямь хотят, «как лучше», кто зна­ет. Душа человеческая — потёмки (правда, сам факт наличия души у чиновни­ков неочевиден). Во всяком случае, опыт показывает: когда бюрократия вмес­то одной кампании развязывает другую, «как всегда» выходит редко. Обычно становится хуже.

По общепринятому мнению, Никита Хрущёв влюбился в кукурузу пос­ле того, как побывал в американском штате Айова. Там этот злак действи­тельно хорошо удаётся. Вообще, у кукурузы есть очевидные достоинства. Прежде всего — высокая продуктивность. На Кубани она даёт до 90 ц/га. И даже на северном пределе возделывания кукурузы на зерно, в Пензен­ской области, вполне достижимы урожаи 64-74 ц/га. Если вспомнить о присущей всем поколениям советских чиновников страсти к выполне­нию и перевыполнению планов по валу, то их выбор в пользу кукурузы да­леко не случаен.

Но заставь дурака Богу молиться — он и лоб расшибёт. Кукурузу заставля­ли сеять повсеместно, независимо от климата и почвы. Как-то раз я заинтере­совался послужным списком одного из столпов нынешней Российской акаде­мии сельскохозяйственных наук (РАСХН, бывшая ВАСХНИЛ) — академика В.С. Шевелухи. И обнаружил там статью, посвящённую возделыванию куку­рузы в Ярославской области! При каком правителе вышла эта статья, каждый легко догадается без подсказки. Чуткий конъюнктурщик, Шевелуха всегда держал нос по ветру. Таков он и сейчас. Только сегодня делает ставку на гене­тически модифицированные организмы (ГМО).

Всё-таки до чего несправедливо обвинение части жителей Ярославщи-ны — пошехонцев — в том, что они главные дураки на Руси! Наихудшие ду­раки сидят в московских чиновничьих кабинетах. Ну какой пошехонец доду­мался бы сеять на своей малой родине кукурузу? А ведь заставили.

Однако беда была не только в том, что кукурузу насаждали там, где она не могла дать урожая. Эта культура имеет и ряд других отрицательных ка­честв. Так, зерно кукурузы — хороший корм для скота и птицы, но содержит слишком мало белка. Вместе с кукурузой надо давать высокобелковые добав­ки. Но у нас об этом нередко забывали, а ещё чаще никаких белковых кормо­вых добавок в натуре не было. Результаты получались плачевными.

Но ещё печальнее другое: кукуруза, как и прочие пропашные культуры, ухудшает и истощает почву. Дело в том, что пропашные культуры требуют не­однократной междурядной обработки в течение сезона. Но чем больше рабо­чие органы сельскохозяйственных машин дробят и измельчают почву, тем сильнее разрушается её структура. Водопрочные агрегаты размалываются, способность почвы удерживать влагу ослабевает. Заодно гибнет и множество дождевых червей. А вклад этих скромных животных в формирование почвен­ной структуры очень велик. К тому же они способствуют переходу питатель­ных веществ в доступную для растений форму.

Дальше — хуже. Из-за разрушения структуры и снижения влагоудержива-ющей способности почвы под кукурузой ускоряется минерализация гумуса и падает его содержание в почве. Снижается, притом очень заметно, и запас основных питательных веществ, поскольку кукуруза их очень много выносит с урожаем. Если же возмещать этот вынос высокими дозами удобрений, то очень трудно избежать сильного загрязнения грунтовых вод. Особенно вредно возделывать «царицу полей» на склонах, где многократные обработки почвы очень способствуют усилению эрозии. К тому же в ходе всех этих об­работок сжигается большое количество горючего.

Короче, кукуруза — высокозатратная и одновременно экологически вред­ная культура. И не стоит думать, что перечисленные вредные последствия её выращивания наблюдаются только в нашей стране. Американцы, хотя бы в том же штате Айова, заметили их ещё раньше. Чтобы нейтрализовать от­рицательные последствия возделывания кукурузы, они, во-первых, стали вы­ращивать её в трёхпольном севообороте с клевером и овсом, во-вторых, запа­хивали послеуборочные остатки и вносили навоз, в-третьих, применяли высо­кие дозы минеральных удобрений и, в-четвёртых, изобрели синтетические структурообразователи для восстановления разрушенной структуры почвы. Но последние показались американским фермерам чересчур дорогостоящими и получили лишь ограниченное распространение.

У нас дозы минеральных удобрений даже в самый благополучный для оте­чественного сельского хозяйства период сверхвысоких мировых цен на нефть

(1973-1986 годы), когда толика нефтедолларов перепадала и аграрному секто­ру, были в несколько раз ниже, чем в США. В хрущёвское время эти дозы во­обще можно считать ничтожными. С навозом у нас хронический кризис, обус­ловленный, однако, не климатическими причинами, а фантастической глу­постью отечественных чиновников (подробнее об этом ниже). Правда, в начале 1960-х в этом отношении дела обстояли лучше, чем сейчас. Синтети­ческие структурообразователи в нашей стране вообще не применялись и не применяются. Из доступных нам средств на первое место стоит поставить севообороты. Но они у нас обычно соблюдались плохо. То из-за произвола чи­новников, которые всё портили «планом по валу» и «планированием посев­ных площадей», то просто по недостатку семян той или иной культуры.

ПРОЦЕСС ПОШЁЛ

Из всего сказанного нетрудно сделать вывод: у нас отрицательные послед­ствия широкого разведения кукурузы оказались выраженными куда резче, чем в США. Это подтверждают исследования почвоведов. Для оценки качества почв один из важнейших показателей — содержание в них гумуса.

Впервые систематическим определением содержания гумуса в почвах Рос­сии занялся выдающийся русский учёный Василий Васильевич Докучаев (1846-1903), которого весь мир признал основоположником почвоведения как науки. Соратником Докучаева был Павел Андреевич Костычев (1845­1895). Если Докучаев брал в поле образцы почв, то Костычев проводил хими­ческие анализы в лаборатории. Результаты этих анализов вошли в классичес­кий труд Докучаева «Русский чернозём» (1883).

По данным Докучаева — Костычева, многие чернозёмные почвы евро­пейской части России были исключительно богаты гумусом. Причём любо­пытно, что существовала достаточно чёткая закономерность — увеличение содержания гумуса в чернозёме с запада на восток. На Украине среднее со­держание органического вещества в чернозёмных почвах составляло около 4,5%, причём на Правобережной Украине почвы оказались в среднем бед­нее гумусом, чем на Левобережной. Докучаев нашёл этому явлению верное объяснение. Украинские почвы по своему механическому составу в основ­ном лёгкие, с высоким содержанием песка, а такие почвы накапливают меньше гумуса, чем суглинистые и глинистые. Кроме того, чернозём обра­зуется только под степной растительностью. Под лесом — и Докучаев это впервые неопровержимо доказал — чернозём развиться не может. Между тем в довольно влажном климате Правобережной Украины существовали более благоприятные условия для лесной, а не степной растительности. И лишь человек, вырубив леса и создав на их месте пашни, превратил боль­

шую часть Правобережной Украины в безлесное или бедное лесом прост­ранство.

Совсем другую картину обнаружил Докучаев в чернозёмной полосе России в её теперешних границах. Здесь ему нередко попадались очень богатые гуму­сом почвы. В центральной части чернозёмной полосы (так Докучаев называл территорию от водораздела Дона и Оки с Днепром и до правого берега Волги) среднее содержание гумуса в исследованных образцах достигло 8,4%. А меж­ду Волгой и Уралом оно составило 9,8%!

Данные по содержанию органического вещества в некоторых докучаев-ских образцах почв представлены в табличной форме. Для удобства читателя всюду указано современное административное деление, а вместо точных ука­заний Докучаева, в скольких верстах от города или села взят образец чернозё­ма, приведены лишь названия городов и уездов. Расстояние от городов нигде не превышает 12 вёрст, а часто составляет только 1-2 версты.

Докучаев справедливо предположил, что для сложения таких почв нужны тысячелетия. Современные почвоведы также считают, что на формирование чернозёма уходит 2,5-3 тысячи лет. Причём чернозёмы образуются в северных

(«луговых») степях, которых в европейской части нашей страны теперь боль­ше нет (они все распаханы). Далее на юг, в сухих степях, формируются не чер­нозёмы, а гораздо более бедные каштановые почвы. Очень высокое содержа­ние гумуса в почвах бассейна Дона, Поволжья и Приуралья Докучаев объяснил как преобладанием в этих регионах суглинков и глин, так и давним существо­ванием степей. К сведению г-на Паршева, чернозёмы образуются только в не­любимом им континентальном климате. Во влажном климате накопление в почве гумуса и питательных веществ в сколько-нибудь большом количестве невозможно. Органическое вещество там быстро разлагается, а минеральные элементы вымываются в нижние горизонты.

Конечно, даже в пределах чернозёмной полосы чернозём встречался дале­ко не повсеместно. Сам Докучаев подчёркивал, что «чернозёмная полоса ис­пещрена целым рядом перерывов, каковы: а) лесные участки, b) болота, с) холмистые местности, d) речные долины, e) пески и f) солонцы» (с. 407)1. И всё же чернозёмная почва составляла «коренное, ни с чем не сравнимое бо­гатство России», которое являлось «результатом удивительно счастливого и весьма сложного комплекса целого ряда физических условий! Между внеев­ропейскими странами, может быть, одни степи Сибири, Миссури и Миссиси­пи способны в этом случае конкурировать с нашей чернозёмной полосой» (с. 503). Впоследствии почвоведы установили, что сибирские чернозёмы су­щественно уступают чернозёмам европейской части России и Украины. Чер­нозёмы США и Канады получше сибирских, но всё равно не выдерживают сравнения с чернозёмами европейской части нашей страны.

Эти сведения необходимы для того, чтобы читатель мог правильнее оце­нить многомудрые суждения г-на Паршева о якобы никуда не годной россий­ской пашне. Страна, располагавшая наибольшими в мире площадями черно­зёмов, и притом лучшего качества, не вправе жаловаться на плохие природные условия.

К сожалению, я не случайно употребил прошедшее время.

1 Здесь и далее страницы указаны по уже упоминавшемуся изданию работы В.В. Докучаева «Русский  чернозём». 2 См.: Докучаев В.В. Сочинения. Т. 6. М. ; Л.: Изд-во АН СССР, 1951. Далее в тексте ссылки на это издание.

Постепенная деградация чернозёмов идёт давно. Начало её отметил ещё сам Докучаев в своей более поздней книге «Наши степи прежде и теперь» (1892)2. Некоторую роль в этом печальном явлении сыграли вековые есте­ственные процессы, прежде всего неуклонное углубление речных долин. Оно вело к снижению зеркала грунтовых вод, иссушению почв в летний зной, но главное — к смыву большого количества чернозёма в овраги и ре­ки в ходе весенних половодий. Однако основная вина уже тогда падала на человека.

Это может показаться странным, ведь в лесной зоне Евразии традиционное хозяйство русского крестьянина веками существовало в гармонии с природой. Почему же этот крестьянин, переселившись в степь, начинал играть разруши­тельную роль? Такое, на первый взгляд, непонятное явление легко объяснить при помощи теории этногенеза Л.Н. Гумилёва. Согласно этой теории, у каж­дого этноса есть своё месторазвитие. Для русских это Волго-Окское между­речье, в основном лесистая местность с вкраплениями болот, лугов и так на­зываемых ополий. Но даже «ополья», сосредоточенные в основном в пределах Владимирской области, всё же не степь. А настоящая степь для русских века­ми оставалась чуждой стихией. Оттуда совершали набеги на Русь этнические противники.

Заселение русскими степной полосы произошло сравнительно поздно. Хо­тя русское казачество прочно утвердилось на Дону, средней Волге, Тереке и Яике (Урале) во второй половине XVI века, в те времена казаки не занима­лись земледелием и, следовательно, не изменяли природу. Собственно кресть­янская колонизация восточноевропейских степей началась в XVII веке и при­няла более массовый характер в XVIII — первой половине XIX века. К тому времени крестьянский быт уже прочно сложился. Но этот быт оказался мало совместимым с дикой природой степей, включая и растительность, и живот­ный мир, и почвы.

Естественная растительность степей быстро исчезала ещё во времена До­кучаева, который писал: «К сожалению, теперь от типичной степной флоры... остались только жалкие лоскутки» (с. 57). Распашка, достигавшая местами 90%, вела к уничтожению свойственной чернозёму и наиболее благоприятной для удержания влаги зернистой структуры почвы. Обесструктуренный черно­зём становился «лёгким достоянием ветра и смывающей деятельности всевоз­можных вод» (с. 88). Разрушительность весенних половодий возросла, одно­временно увеличилось число оврагов. Напротив, количество постоянных, не пересыхающих летом малых речек сократилось. Росту овражной сети и уменьшению количества постоянных рек способствовала вырубка лесов как на водоразделах, так и в самих речных долинах. Едва ли не вреднее было унич­тожение деревьев и кустарников по склонам оврагов, балок и речных долин. Тут вина не всегда падала на человека, иногда — на домашний скот, но от это­го не легче.

Помимо водной эрозии, в российских и украинских степях после их рас­пашки развилась и ветровая эрозия. Сильнейшие бури уносили верхний слой чернозёма вместе с семенами яровых и даже ростками озимых. Чаще всего эти бури случались в бесснежную, но морозную зиму либо весной после такой зи­мы. Крестьяне при этом чаще всего теряли весь урожай. Хотя изредка бывало и так, что на поле, засеянном пшеницей, вырастал овёс или ячмень, принесён­ный ветром с чужого, иногда отдалённого поля.

Под влиянием таких неутешительных фактов и особенно катастрофичес­кого неурожая 1891 года, вызвавшего массовый голод, Докучаев писал: «...ес­ли присоединить сюда не подлежащий сомнению, хотя и не вполне исследо­ванный факт почти повсеместного выпахивания, а следовательно, и медленно­го истощения наших почв, в том числе и чернозёма, то для нас сделается вполне понятным, что организм, как бы он ни был хорошо сложен, какими бы высокими природными качествами он ни был одарён, но раз, благодаря ху­дому уходу, неправильному питанию, непомерному труду, его силы надорваны, истощены, он уже не в состоянии правильно работать, на него нельзя поло­житься, он может сильно пострадать от малейшей случайности, которую при другом, более нормальном состоянии он легко бы перенёс или, во всяком слу­чае, существенно не пострадал бы и быстро справился. Именно как раз в та­ком надорванном, надломленном, ненормальном состоянии находится наше южное степное земледелие, уже и теперь, по общему признанию, являющееся биржевой игрой, азартность которой с каждым годом, конечно, должна увели­чиваться» (с. 89).

Увы, время внесло в эти суждения учёного свои поправки. По современным меркам состояние чернозёма во времена Докучаева следует признать ещё поч­ти совершенно здоровым. Почвоведы нашего времени берут докучаевские описания за эталон, с которым они сравнивают современное состояние почв. К сожалению, за прошедшее столетие оно существенно, качественно ухудши­лось.

Однако как в дореволюционный период, так и в первые 40 лет существова­ния советского режима разрушение чернозёмов шло сравнительно медленно. Перелом наступил в годы хрущёвской кукурузной кампании. Деградация са­мых ценных в мире почв резко ускорилась. Причины этого прискорбного яв­ления объяснены выше. Если воспользоваться любимым выражением другого политика, «процесс пошёл». И он отнюдь не остановился после свержения Хрущёва и прекращения выдержанной в стиле глуповских градоначальников кампании по повсеместному насаждению кукурузы.

НОВАЯ НАПАСТЬ — ИНТЕНСИВНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ

Но почему? Ведь, казалось бы, произошёл частичный поворот к здравому смыслу. Увы, это нам только почудилось. А сущность и видимость, как скажет любой философ, совсем не одно и то же.

Сущность советской аграрной политики 1970-1980-х годов можно охарак­теризовать как закапывание в землю нефтедолларов. Разумеется, сельскому хозяйству доставалась очень небольшая их доля, но и это было кое-что. Уж больно высоки тогда были цены на нефть: в пересчёте на нынешние, из­

рядно подешевевшие, доллары — 60-70 баксов за баррель. И цены не взлета­ли на считанные месяцы, а устойчиво держались на этом уровне!

По видимости же в стране внедрялись интенсивные технологии. Кричали об этом громко. Но нам надо спокойно и трезво разобраться в том, что такое интенсивное сельское хозяйство и насколько оно соответствует природным и экономическим условиям нашей страны.

Существуют две разновидности интенсивного сельского хозяйства: трудо­ёмкое и капиталоёмкое. Первое возможно только в странах с высокой плот­ностью сельского населения и дешёвой рабочей силой. Такими государства­ми являются прежде всего Китай, Индия, Индонезия. В бывшем СССР сход­ные условия существовали только в Средней Азии, особенно в Узбекистане. Для России такая модель развития в принципе невозможна: результатом прав­ления коммунистов стало чудовищное и необратимое обезлюдение русской деревни.

Другая, более современная, разновидность интенсивного сельского хозяй­ства предусматривает высокие затраты капитала. Она характерна для стран Западной Европы и США. Этот путь развития сельского хозяйства предусмат­ривает отличную оснащённость фермеров разнообразными и высококачест­венными сельскохозяйственными машинами и орудиями, внесение высоких доз минеральных удобрений, широкое применение различных ядохимикатов (пестицидов, фунгицидов и гербицидов). При этом товарность производства очень высокая, а специализация каждого фермера обычно узкая.

Надо учесть, что страны Западной Европы вступили на путь интенсифика­ции в значительной мере под влиянием своих климатических и почвенных ус­ловий. Климат Северо-Западной Европы (сюда можно включить Британские острова, Голландию, Бельгию, Данию, север Германии и Франции — словом, как раз ту часть Европы, которая на протяжении нескольких веков опережала по уровню экономического развития весь остальной мир) весьма влажный. Следовательно, здесь роскошные условия для поражения культурных расте­ний грибными болезнями. Ведь грибы — не только съедобные, шляпочные, но и паразитирующие на растениях — обожают влагу. Значит, приходится применять фунгициды. Но от частых и регулярных дождей пышно растут и сорняки. И как тут обойтись без гербицидов? Почвы Западной Европы бед­ные, чернозёмов там нет, запасы гумуса незначительны, а потому и питатель­ных веществ мало. И без широкого применения минеральных удобрений рас­считывать на высокие урожаи нельзя. Но высокие урожаи для западноевро­пейских стран превратились в настоятельную необходимость. Ведь индустриализация и урбанизация здесь начались раньше, чем в какой-либо другой части света. Притом две мировые войны и почти не прекращавшаяся международная напряжённость до и после них убеждали западноевропейские правительства в том, что рассчитывать на подвоз продуктов питания из-за мо­

рей и океанов неосновательно, нужно стремиться к самообеспечению продо­вольствием.

Если в Западной Европе интенсивный и капиталоёмкий путь развития сельского хозяйства был, вероятно, единственно возможным, то о США этого сказать нельзя. Это государство очень большое и притом отнюдь не перенасе­лённое. Даже если вычесть малолюдную Аляску, то и на основной территории США плотность населения в 3-7 раз ниже, чем в ведущих странах Западной Европы. Так что жизненного пространства там хватает, и безусловной необхо­димости перехода на экологически опасную дорогу интенсификации не было. И многие американцы — от независимых экспертов в области сельского хо­зяйства до части простых фермеров — убеждены в том, что интенсивные тех­нологии им искусственно навязали крупные корпорации и тесно сросшаяся с ними государственная машина. Связи между госаппаратом и корпорациями в США действительно очень прочные, типичным проявлением их служит пе­реход ушедших в отставку госчиновников на доходные должности в крупных компаниях. Иногда при этом зарплата возрастает во много раз. И потому кор­порации и государство в Америке в четыре руки работают над тем, как бы не допустить массового отказа фермеров от ядохимикатов. Ведь тогда ги­ганты химической промышленности, вроде печально знаменитой «Монсан-то», непременно вылетят в трубу. Правда, банкротство «Монсанто» неизбеж­но привело бы к улучшению здоровья американских граждан, а заодно и жи­телей многих других стран мира. Но мы уже рассмотрели показатели средней продолжительности жизни и знаем, что в США здоровье населения стоит не на первом месте. Этим американская модель развития как раз и отличается от японской, шведской или — зачем так далеко ходить? — канадской.

Но всё это их проблемы. А нам пора вернуться к нашим бедам. Из сказан­ного выше следует, что в России (имею в виду и РСФСР 1970-1980-х годов, и современную Россию) никаких природных, демографических и экономичес­ких предпосылок для внедрения интенсивных технологий не было и нет. При­родные условия этого не требуют: земля наша велика и (в чернозёмной поло­се, а также кое-где за её пределами) обильна, а населения, увы, немного. Рабо­чих рук в деревне мало, а из имеющейся рабсилы изрядная часть, к несчастью, сильно пьёт. Это называется «Смерть интенсивным технологиям!». Ожидать, что пьяный тракторист качественно выполнит ту или иную работу, по мень­шей мере, наивно. А трезвого зачастую найти не удаётся.

Кстати, некоторые российские интеллигенты почему-то считают, что пьянство — это некое врождённое и неискоренимое свойство русского наро­да. Такой взгляд необходимо признать абсолютно ложным. Про Швецию XVIII века мы уже читали и при этом знаем, что сейчас там пьяниц и алкого­ликов совсем немного. А вот что писал А.И. Герцен об Англии XIX века: «Английская толпа груба, многочисленные сборища её не обходятся без драк,

без пьяных, без всякого рода отвратительных сцен и, главное, без организован­ного на огромную скалу воровства»1.

Напрашивается вывод: массовое пьянство развивается там и тогда, где не просто жить плохо и безрадостно, но где отдельный человек чувствует своё бессилие и беспомощность. Он уверен, что от него ничего не зависит и он не в силах ничего изменить. На гегельянско-марксистском наречии такое состояние называется отчуждением.

Проверим это предположение на материале отечественной истории. В XIX веке в средней полосе России, где господствовало крепостное право, пили сильно. Правда, не все. По свидетельству Н.А. Некрасова, «у нас на семью пьющую/ Непьющая семья».

Но ведь и крепостными были тоже не все. Даже в центральных губерниях вокруг Москвы, где крепостничество расцвело наиболее пышным и махровым цветом (ныне это «красный пояс»), на положении крепостных находилось от 56 до 69% населения. Это большинство, но не подавляющее. Конечно, прямой связи между крепостным состоянием и пьянством не существовало. Но разве можно усомниться в том, что крепостные мужики спивались гораздо чаще, чем вольные люди вроде описанного И.С. Тургеневым однодворца Овсянникова?

Совсем по-другому обстояло дело на Русском Севере и в Сибири, где про­живали лично свободные государственные крестьяне. Там очень значительную часть населения (во многих районах — большинство) составляли старообряд­цы. А они, как известно, вообще не пили (и не курили). Сторонники господ­ствующей церкви такой твёрдостью не отличались. По праздникам мужики выпивали, иногда — сильно. Но пьяницы встречались редко. Например, по данным Шерстобоева, в петровское время на жителя Илимского воеводства приходилась одна бутылка хлебного вина в год. Бутылки тогда были больше нынешних (600 г), а половину населения составляли дети до 16 лет. Однако и 1,2 литра спиртного на взрослого жителя за год — немного. По более поздним сведениям начала ХХ века, среди русских старожилов в дореволюционной Си­бири насчитывалось всего 7-8% бедняков, и доля пьяниц наверняка не превы­шала этой цифры. Правда, в Сибири существовало одно печальное исключе­ние: и в царское время (как позднее в советское и теперь в постсоветское) по-страшному спивалось коренное нерусское население. Но это другая тема, которую мы затрагивать не будем. Для нас важна хорошо прослеживаемая на материале XIX века закономерность: пьянство было широко распростране­но там же, где и крепостное право (ту же географию имел тогда и мат).

1 Герцен А.И. Былое и думы. Л.: ОГИЗ ; Гос. изд-во художественной литературы, 1946. С. 659.

Поэтому легко понять неизбежность массового пьянства в колхозно-сов­хозной деревне. Находясь сперва на положении крепостных (при Сталине), а затем батраков (начиная с Хрущёва и заканчивая настоящим временем), кол-

хозники как раз и составляли тот разряд людей, от которых ничего не зависит и которые ничего не могут изменить своими силами. Можно, конечно, сбе­жать в город. Но все (или почти все) сильные и умелые из русской деревни уже давно сбежали. Кто-то удрал в город от ужасов раскулачивания и коллективи­зации, как моя бабушка с отцовской стороны. Кто-то исхитрился сбежать из деревни уже после сталинской паспортизации (1932), когда колхозников нарочно оставили без паспортов, чтобы легче было отлавливать беглецов в го­родах. Но большинство смылось в хрущёвские и брежневские времена, когда государство соизволило признать колхозников своими гражданами (а не недо­человеками) и выдать им паспорта. И остался в деревне один «терпеньем изум­ляющий народ», у которого пресловутое долготерпение почти обязательно со­четается с пьянством.

Однако вернёмся к интенсивным технологиям. Не только рабочие руки бы­ли не те (чересчур часто тряслись), но и капитала не хватало. Даже когда неф­тедоллары лились в СССР могучим потоком, не могло быть и помину о том, чтобы поднять капвложения в сельское хозяйство до западноевропейского и североамериканского уровня.

Вдобавок у нас ещё и общественный строй оказался не тот, который со­вместим с интенсивными технологиями. Техника сплошь и рядом отказывала, но ведь выбирать-то не приходилось: при всеобщем дефиците оставалось хва­тать, что дают. Минеральные удобрения выпускали на советских комбинатах в таких формах, что часто отсыревали и слёживались в бетонные по твёрдос­ти глыбы. Когда же они попадали в почву, то во многих случаях либо бывали смыты в соседние ручьи, пруды и овраги вешними водами, либо частично пе­реходили в соединения, недоступные для растений. За границей — хотя бы в соседней Финляндии — уже тогда выпускали такие формы минеральных удобрений, которые и эффект давали максимальный, и экологический ущерб сводили к минимуму. Но ведь социалистическое государство — не свободный рынок! Никто и заикнуться не мог о покупке финских удобрений. А «отече­ственные товаропроизводители» знай себе гнали план по валу...

ПЛОДЫ ИНТЕНСИФИКАЦИИ

На Западе критиков интенсификации тоже хватает, поскольку экологичес­кий ущерб от неё и там очевиден. Но несомненен тот факт, что западным стра­нам удалось многократно повысить продуктивность сельскохозяйственных культур. Так, во Франции средняя урожайность зерновых составляла в 1930-х годах 18 ц/га, а в 1990-е возросла до 72 ц/га.

У нас дело обстояло иначе. Все экологически вредные последствия интен­сификации мы познали сполна, но притом урожайность в 1970-х годах росла

медленно и неустойчиво, а в первой половине 1980-х вообще перестала расти. Зато ущерб, нанесенный почвам, оказался колоссальным.

Широкое распространение пропашных культур (та же кукуруза, но в основ­ном на силос, подсолнечник) и многократные междурядные обработки усили­вали эрозию. (А она в свою очередь увеличивала смыв с полей минеральных удобрений, тем самым сводя на нет интенсификацию.) Довольно часто приме­нялся и чёрный пар, который полезен для увеличения запаса влаги в почве, но неизбежно вызывает значительные потери гумуса. Совсем пришли в упадок многолетние бобовые травы — клевер и люцерна. Их семена и в период засилья «травопольной системы» Вильямса удавалось получать лишь в совершенно не­достаточном количестве, но в эпоху интенсификации положение стало намно­го хуже, поскольку опылителей клевера и люцерны — шмелей и одиночных пчёл — погубили ядохимикаты. Доля площадей под многолетними бобовыми уменьшилась, а это означало, что восстановление запасов гумуса и азота в поч­ве почти прекратилось. Ухудшалась и структура почвы, ведь ничто так не спо­собствует её восстановлению, как возделывание многолетних бобово-злаковых травосмесей. А ухудшение почвенной структуры резко усиливает вредные по­следствия как засухи, так и избыточного увлажнения.

Положение могли бы поправить другие бобовые растения, получить семена которых не так затруднительно: донник, эспарцет, козлятник. Но их... не жа­ловало начальство. Колхозы и совхозы не имели права самостоятельно ре­шать, что им сеять. Посевные площади планировались сверху. В результате о выращивании каких-либо новых и нетрадиционных культур (или старых, но незаслуженно забытых) не могло быть и речи. Почти на всей территории тогдашнего СССР (некоторое исключение составляли Закавказье и Средняя Азия) насаждался в основном один и тот же набор культур, местные климати­ческие и почвенные условия чиновники учитывать не желали. Понятно, что в такой обстановке научно обоснованные севообороты могли существовать только в виде счастливого исключения.

Не поощряли чиновники и возделывание сидеральных культур. А ведь си-дераты — растения, зелёную массу которых запахивают в почву, — второй по важности, после многолетних бобовых, источник восстановления запасов гумуса в почве. Третий такой источник, пусть и уступающий первым двум, — навоз. Но его практически не стало, причём окончательное исчезновение на­воза совпало как раз с эпохой интенсивных технологий. Всё дело в том, что по манию чиновников на просторах всего Советского Союза стали воздви­гать... дворцы для коров. Помимо гигантских размеров важным преимущест­вом этих сооружений в глазах бюрократии был автоматический смыв наво­за — по принципу обыкновенного унитаза. В этом-то и заключалось главное зло. Смытый навоз превращался в липкую массу, которую не знали, как ис­пользовать. В таком виде она практически не годилась на удобрение, а пере­

рабатывать её тогда в нашей стране не умели, да и по сей день не научились. Хотя идеи были и даже не потеряли своей актуальности. По одной из техно­логий в процессе переработки навоза получали три фракции: жидкую (сусло), твёрдую (лигнин) и биогаз. Сусло использовалось для выращивания кормовых дрожжей, лигнин — для производства удобрений, а из одной тонны сухого ве­щества навоза получали до 350-400 кубометров биогаза. По теплотворной способности кубометр биогаза способен заменить 0,6 кг керосина, 1,5 кг ка­менного угля или 3,5 кг дров1. Так что это неплохой энергоноситель, притом получаемый из возобновляемого источника. Но, увы, вся эта разумная техно­логия не нашла сколько-нибудь широкого применения в жизни. На практике чаще всего разжиженный навоз просто попадал в реки и другие водоёмы. Так что истощение запасов гумуса в почвах шло нога в ногу с ухудшением качест­ва питьевой воды.

Не стоит забывать и про увлечение советской промышленности изготовле­нием тяжёлой и сверхтяжёлой с.-х. техники. Это, к несчастью, не случай­ность, а закономерность. Трактора выпускали те же заводы, что и танки, и не­редко разрабатывали их одни и те же изобретатели. Привыкнув к проектиро­ванию тяжёлых танков, они изготавливали не менее тяжёлые трактора. А тяжёлые машины и орудия не только разрушали структуру почвы — они в сочетании с широким применением глубокой вспашки способствовали на­коплению в почве возбудителей различных болезней.

Современные российские почвоведы отмечают, что на протяжении всего периода распашки оподзоленный чернозём терял в среднем за десятилетие на 1 га 530 кг гумуса в слое 0...30 см и 1000 кг гумуса в слое 0...100 см. У черно­зёма южного потери гумуса были несколько меньше: 300 и 400 кг в соответ­ствующих слоях2. Однако эти потери отнюдь не распределялись равномерно на протяжении всего 200-300-летнего периода земледелия в степях и лесосте­пи. В основном гумус растрачен за последние 100 лет. Такое «хозяйничанье» даже хуже, чем рубка леса без лесопосадок. Ведь запасы гумуса в почве вос­станавливаются гораздо медленнее, чем растёт лес.

1 См.: Панцхава С. Использование отходов сельскохозяйственного производства // Водоснабжение . и санитарная техника. 1986. № 10. С. 23. 2 См.: Чендев Ю.Г., Лукин С.В. Влияние длительной распашки на свойства лесостепных и степных чернозёмов // Вестник РАСХН. 2005. № 1. С. 37-39.

Приговором «интенсификации» в советско-чиновничьем варианте стало превращение СССР в крупнейшего в мире импортёра зерна. Хотя первые крупные закупки зерна за границей состоялись при Хрущёве, но тогда они не носили регулярного характера. Не то в 1970-1980-х годах. В этот период Советский Союз закупал зерно ежегодно и в огромных масштабах. В 80-е средние размеры зернового импорта составляли 36 миллионов тонн! Платить за зерно США, Канаде, Аргентине, Австралии приходилось, конеч­

но, долларами. Доллары СССР приобретал, продавая невосполнимые ископа­емые богатства — нефть и газ. Получался самый нелепый и вредный с точки зрения национальных интересов вид участия в международном разделении труда. Но, быть может, «партия и правительство» делали хоть что-нибудь для исправления положения?

Конечно нет! В плановом государстве всё делалось по плану. А планы в пе­риод естественного гниения и разложения социалистического строя составля­лись с учётом интересов различных мафий. Одна мафия была кровно заинте­ресована в экспорте нефти и газа. Её теперь страна хорошо знает, поскольку впоследствии в значительной мере те же самые люди (включая анекдотически знаменитого Черномырдина) прихватизировали газовую отрасль и часть неф­тяной (другую часть нефтепромыслов захватили банкиры позднейшей форма­ции). Но существовала и другая мафия, не столь засветившаяся и, вероятно, менее могущественная, но всё же отлично организованная. Она занималась импортом зерна.

По официальной версии, СССР обеспечивал себя продовольственным зер­ном и ввозил только фуражное. Казалось бы, при такой трогательной заботе о скотах их благополучию должны были завидовать все, включая людей. Но вы­ходило иначе. В коровьем рационе преобладали силос (главным образом, куку­рузный), солома и концентраты. Под «концентратами» подразумевали зерно с небольшими добавками, а иногда и без таковых. При подобном рационе ждать от коров высоких удоев не следовало. Кукурузный силос в основном со­стоит из воды, на перевозку которой уходило огромное количество горючего. Солома содержит большое количество не перевариваемой животными целлю­лозы. А кормление зерном по любым меркам нельзя не признать дорогим и не­эффективным, к тому же в зерне злаковых культур недостаёт белка.

Курс на ускоренное развитие животноводства оказался очень энергоём­ким. Ведь в отличие от растениеводства, где происходит усвоение энергии Солнца зелёными растениями, в животноводстве энергия только тратится. Причём на каждые затраченные пять калорий получается всего одна калория продукции1. Казалось бы, при таком отрицательном балансе энергии следова­ло приложить максимум усилий, чтобы хотя бы частично заменить животный белок растительным. Но ничего подобного в бывшем Советском Союзе не де­лали и не собирались делать.

1 См.: Коньков В.П., Пичугина Г.В. Молоко и киловатты. М.: ВО «Агропромиздат», 1988. С. 18.

И ведь нельзя сказать, что не находились люди, стремившиеся исправить положение. Но такие люди доступа к власти не имели, а потому все их усилия разбивались о железобетонную бюрократическую стену. В начале 1980-х го­дов группа изобретателей во главе с Константином Ивановичем Крыщенко придумала способ обработки соломы, резко повышавший её кормовую цен-

ность. Очень простая обработка вела к разрушению целлюлозы до перевари­ваемых животными веществ. Испытания в уральских колхозах показали, что технология дёшева и даёт прекрасные результаты. При внедрении этого изоб­ретения СССР легко избавился бы от импорта фуражного зерна! Но... Чита­тель уже догадался, что импортировавшая зерно мафия не допустила техноло­гию в производство.

Однако, может, не стоит ворошить старое? Ведь сейчас у страны другие проблемы... Стоит, господа! У России огромный внешний долг — около 175 млрд долларов, из которых 98 млрд — долгосрочный государственный долг. Ежегодные выплаты по нему составляют 12-15 млрд долларов, а в 2005 году — даже 17,5 млрд. Естественно, страна должна знать своих «героев», знать, каким образом возникла такая колоссальная задолженность и кто за это отвечает.

Так вот, больше половины госдолга накопил ещё Советский Союз и в ос­новном за последнее пятилетие своего существования (1986-1991). В 1986 го­ду обрушились мировые цены на нефть. Они упали не стихийно, над этим дол­го работала вся группа экономически развитых стран во главе с США. Совет­ский Союз к тому времени уже больше десятилетия сидел на игле нефтедолларов — и вдруг оказался у разбитого корыта. Но импорт зерна про­должался и ничуть не сократился, только теперь иностранное зерно стали вво­зить в долг. Значительная часть нашего внешнего долга этим и обусловлена. Так что разгул советской зерноимпортной мафии до сих пор обходится Рос­сии в миллиарды долларов в год.

КУКУРУЗА И СОЯ В КАНАДЕ И РОССИИ

Но пора вернуться к г-ну Паршеву и его изумительным открытиям. Вот еще одно из них: «...Канада в промышленных масштабах производит та­кие культуры, как соя и кукуруза. Напомню (мало кто знает), что в Мос­ковской области кукуруза достигла спелости лишь один раз за больше чем сто лет выращивания, а именно в 1996 году. А о сое и не слыхивали. У нас эта культура растёт только на самом Юге, ближе к Чёрному морю. Но вообще-то урожайность зерновых в Канаде невелика — чуть больше 20 ц с га. Для сравнения: в Англии, Голландии, Швеции — 70-80 ц/га!»

(с. 44).

Логическая несообразность этого «рассуждения» бросается в глаза. Если Канада производит в промышленных масштабах сою и кукурузу, то, выхо­дит, противопоставленная ей Россия их не производит? Но тут же г-н Пар-шев проговаривается, что в Подмосковье кукурузу выращивают уже более 100 лет!

Но, быть может, наш идеолог старался доказать, что в Канаде, в отличие от России, возделывают кукурузу на зерно? О том, что кукуруза на силос в Рос­сии занимает большие площади, каждому ведь известно. А в недавнем прош­лом её сеяли намного больше. Хорошо помню июль 1981 года, когда я подро­стком впервые попал на место Бородинского сражения. Всё обширное Боро­динское поле было засеяно кукурузой. Не могу сказать, что кукурузное море тянулось до самого горизонта — как раз вдали виднелись леса, а где-то и де­ревни — но вблизи всюду подымались могучие стебли с широкими листьями. И, признаюсь честно, думая о давнишней великой битве, я прикидывал, как бы изменился её ход, если бы и тогда на поле росла столь же высокая и пыш­ная кукуруза. Выходило, что французы долго не могли бы обнаружить зате­рянную среди маиса батарею Раевского (на этом месте злак как-то особенно разросся) и не знали бы, какой участок русской позиции атаковать. А батарея делала бы своё дело Теперь-то я хорошо понимаю наивность своих тогдаш­них размышлений: к 7 сентября кукурузу в любом случае уже скосили бы.

Однако хватит лирики. Перейдём к фактам. Кукурузу на зерно возделыва­ют и в России. И хотя наибольшие площади она занимает на юге страны, осо­бенно на Кубани, товарные посевы кукурузы имеются и много севернее — до Орловской и Пензенской областей включительно. Данные по России в це­лом за вторую половину 1990-х годов приведены в следующей таблице.

Хотя урожаи зерна кукурузы в конце 1990-х были очень низкими, всё же никак нельзя сказать, что эта культура возделывается в России не в про­мышленных масштабах!

Конечно, нелепо утверждать, что кукурузу можно выращивать на зерно в нечернозёмной полосе. Однако и в Канаде маис на зерно сеют отнюдь не на всей пригодной для сельского хозяйства территории, а лишь на юге про­винции Онтарио. Это сравнительно небольшой, но густонаселённый пятачок, где расположен один из двух крупнейших городов Канады — Торонто. Как мы уже знаем из первой главы, климат там по ходу температур соответствует Ростовской области, но существенно более влажный из-за близости Великих озёр. В южном Онтарио кукуруза на зерно — сельскохозяйственная культура № 1. Но во всей остальной Канаде её практически не выращивают. Это либо невозможно, либо рискованно.

Так что различия между Россией и Канадой только количественные, а не качественные. В обеих странах для возделывания кукурузы на зерно под­ходит меньшая часть пригодной для сельского хозяйства территории. Но всё-таки в России подходящая для разведения маиса на зерно площадь в несколь­ко раз больше, чем в Канаде.

Но нужно ли России много кукурузы? Кажется, на этот вопрос мы уже от­ветили. Если мы выберем путь экологически грамотного, низкозатратного, ре­сурсосберегающего сельского хозяйства — а для России это единственно ра­зумный путь, — то кукуруза и на зерно, и на силос не должна занимать осо­бенно больших площадей. Поэтому наблюдающееся падение площадей под кукурузой в современной России не должно нас пугать. Это как раз поворот к здравому смыслу в сельском хозяйстве. Отказываться совсем от этой культу­ры не надо, но ошибочно делать на неё ставку.

Что по-настоящему плохо, так это резкое сокращение площадей под соей, которые, наоборот, следует увеличивать. Соя принадлежит к семейству бобо­вых и, как все растения этого семейства, способна обеспечивать себя азотом благодаря симбиозу с азотфиксирующими бактериями. Поэтому она прекрас­но вписывается в экологически ориентированное и ресурсосберегающее сельское хозяйство.

В конце 1990-х посевные площади и сбор сои в нашей стране выглядели следующим образом.

Урожайность сои у нас в среднем очень низкая. Однако по валовому сбору она вообще не может соперничать с кукурузой. Ценность сои в другом — в хи­мическом составе её бобов. Семена сои содержат до 45% белка, до 25% жира и до 20% углеводов. Таким образом, хотя урожайность сои в одинаковых поч-венно-климатических условиях примерно втрое ниже по сравнению с кукуру­зой, сбор белка с единицы площади при выращивании сои оказывается выше! Ведь зерно кукурузы содержит всего 8% переваримого протеина.

Ведущее место в посевах сои в России занимает Амурская область — 206,5 тыс. га в 1998 году, то есть 46% всей площади под соей. А раньше её до­ля была ещё выше. Она расположена далековато от Чёрного моря, куда поче­му-то поместил сою г-н Паршев. Но, быть может, климатические условия Амурской области напоминают Причерноморье?

Из таблицы видно, что это далеко не так. Зима в Амурской области ни­сколько не напоминает ни Сочи, ни Одессу. Скажем откровенно, зима там достаточно суровая, притом малоснежная, так что озимые не растут. Но для сои, как и для любой однолетней яровой культуры, температура зимы значе­ния не имеет. А вот лето в южной части Амурской области одновременно тёп­лое и влажное. Последний фактор для сои особенно важен. Разведение её в ев­ропейской части России ограничивается не столько недостатком тепла, сколь­ко нехваткой влаги. Например, в Саратовской и даже в Самарской области тепла для сои хватает во все годы. Обеспеченность теплом там выше, чем на среднем Амуре. Но в Поволжье часты летние засухи, которые эта культура не переносит. Поэтому сою в Среднем Поволжье рекомендуют сеять только на орошаемых землях. К сожалению, даже в условиях орошения её пока в По­волжье сеют мало.

Между тем Россия способна занять на мировом рынке сои видное место. Дело в том, что в США и Канаде большую часть площадей под соей в послед­ние годы заняли трансгенные сорта. Но за пределами Северной Америки к опытам с генетически модифицированными организмами (ГМО) относятся крайне настороженно. И для этого есть веские основания. Ни один генетик не возьмётся предсказать последствия пересадки растениям чужеродных ге­нов. Весьма вероятен плейотропный эффект, так генетики называют множест­венность действия одного гена. Помимо повышения устойчивости растения к вредителям и болезням (ради чего обычно и проводят генетическую транс­формацию, то есть пересадку генов) ген может, например, вызывать аллергию у человека. Такие случаи уже известны. Другая угроза заключается в том, что чужеродная ДНК способна приобрести мобильность и начать «перепрыги­вать» из одного живого организма в другой. Какие свойства она приобретёт на новом месте, заранее предвидеть нельзя.

К счастью, в Амурской области посевов трансгенной сои пока нет. Вся производимая там соя экологически безопасна. Поэтому её можно продавать по более высокой цене, чем американскую, канадскую или китайскую транс­генную сою. Нам бы воспользоваться этой благоприятной конъюнктурой рын­ка, но пока никаких шагов в этом направлении не делается. Наоборот, лоббис­ты американских компаний вроде небезызвестного К. Скрябина доказывают, что без ГМ-организмов мы никак не проживём. И на Кубани трансгенная соя

уже есть. Так что сейчас уже не вся российская соя может считаться биологи­чески безопасной, а только выращенная на Дальнем Востоке. Это очень пло­хо, поскольку в Приамурье благоприятный для выращивания сои район неве­лик, и удовлетворить потребности всей России он не способен. К тому же зна­чительная часть амурской сои в наши дни экспортируется в Китай. Резкое наращивание производства этой действительно ценной культуры возможно лишь за счёт европейской части страны и, возможно, Западной Сибири (ново­сибирские селекционеры добились значительных успехов в селекции сои для своего региона). Но, если соя в западной части страны будет трансгенной, мы потеряем большое преимущество перед иностранными конкурентами.

Что касается Канады, то с соей там дела обстоят примерно так же, как с кукурузой. Её возделывают в основном на юге провинции Онтарио. А в глав­ных зерновых районах Канады — провинциях Манитоба, Саскачеван и Аль­берта — эту культуру не выращивают.

А теперь, не забывая о производственной стороне аграрного вопроса, нам стоит сосредоточиться на его социальной стороне.

«РЕФОРМЫ»: НУЛЕВОЙ ВАРИАНТ

Весь мировой опыт экономических преобразований свидетельствует о том, что они всюду и всегда начинались с преобразования сельского хозяйства. Во Франции в 1789 году после взятия Бастилии первым шагом Национально­го собрания стал декрет от 4 августа об упразднении феодальных повиннос­тей, тяготевших над крестьянами. Когда Наполеон в войне 1806-1807 годов наголову разгромил Пруссию, прусский король нехотя призвал спасать госу­дарство барона Х. фон Штейна. И первым делом Штейн отменил крепостную зависимость крестьян. Довести до конца аграрную реформу ему не дали. На­полеон понял, что при таком правительстве Пруссия скоро восстановит свою военную мощь, и добился отставки и изгнания реформатора, которому приш­лось бежать в Петербург.

В России после поражения в Крымской войне сложилось положение, очень похожее на ситуацию в Пруссии полстолетием раньше. Освобождение крестьян от крепостного права назрело и перезрело, и царь Александр Вто­рой провёл в 1861 году реформу, несмотря на яростное сопротивление кре­постников. Тут надо оговориться, что своего Штейна в России не нашлось. Все искренние сторонники реформы занимали в бюрократической табели о рангах весьма незначительные посты. А наверху оставались старые нико­лаевские сановники — все до одного махровые крепостники, к тому же в большинстве своем явные казнокрады. Именно из них состоял Главный комитет по крестьянскому делу. Царь-освободитель, как человек добрый

и мягкий, боялся обидеть хотя бы одного из представителей старой номенк­латуры и потому держал их на занимаемых должностях до конца жизни, да­же если они впадали в маразм (что действительно произошло с председате­лем Комитета министров, бывшим шефом корпуса жандармов А.Ф. Орло­вым). Оттого крестьянская реформа и получилась в России достаточно кривой. То же можно сказать и о Пруссии, но там вина падала на Наполео­на. По всей вероятности, если бы аграрные реформы XIX века в Германии и России удалось довести до ума, ни одной из двух стран не пришлось бы пе­режить ужасы тоталитарных режимов в следующем столетии. Но что толку в запоздалых сожалениях?

По Манифесту от 19 февраля 1861 года на крестьян возложили тяжё­лые выкупные платежи. Ежегодная сумма платежей достигала 10% тог­дашнего государственного бюджета России. Для их обеспечения затрудни­ли выход крестьян из общины. К тому же в русских губерниях у мужиков отрезали в пользу помещиков от 11 до 35% тех наделов, которыми они владели до реформы1. Интересно, что в украинских, белорусских и литов­ских губерниях, где преобладало политически неблагонадёжное польское дворянство, землю отрезали не у крестьян, а у помещиков! Так что крепо­стники-бюрократы из Главного комитета защищали даже не классовые, а скорее групповые или клановые интересы: свои, своей родни и своих знакомых.

Но при всех этих характерных уродствах освобождение крестьян от кре­постной зависимости стало для России огромным шагом вперёд. Впервые за два с половиной века самое многочисленное в стране сословие могло счи­тать себя людьми, а не рабами. Стоит отметить, что после реформы 1861 года в Российской империи значительно ускорился рост населения. У свободного населения прирост и раньше был высоким, а у крепостных — низким из-за очень высокой смертности. И, конечно, нельзя забывать о необычайном куль­турном подъёме в России 1860-1870-х годов.

1 См.: Чернышёв И.В. Аграрно-крестьянская политика России за 150 лет. Крестьяне об общине на­кануне 9 ноября 1906 года. К вопросу об общине / предисл. П.А. Кудинова. М.: Фонд экономиче­ской книги «Начала», 1997. (Переиздание книги, впервые вышедшей в 1918 г.)

П.А. Столыпин начал свои преобразования тоже с аграрной реформы. До сих пор не перевелись противники его курса. Вот и г-н Паршев утвержда­ет, что принявший в годы столыпинской реформы массовый характер уход крестьян на хутора будто бы не подходит для России. Якобы «предлагавшая­ся Столыпиным "хуторская система" (по опыту Виленского края) в России не прижилась — далековато получалось жить. Россия — Россией, но и дру­гие народы Восточной Европы тоже что-то хуторами не живут, а всё до­вольно большими сёлами» (с. 398).

Однако жизненность хуторского расселения убедительно доказали годы нэпа. Тогда власти отнюдь не насаждали хутора (как иногда случалось при Столыпине), но и не препятствовали их возникновению. И переход крестьян на хутора во многих губерниях принял массовый характер. Хуторян стало ед­ва ли не больше, чем в царское время.

Что касается расселения крестьян в средней полосе России «довольно боль­шими сёлами» и деревнями, то оно отнюдь не изначальное. Историки давно до­казали, что с древнейших времён и по XVI век жители средней полосы в ос­новной массе селились малыми деревнями в 1-3 двора. По сути, это хутора, хо­тя в средневековой Руси именно такие малые поселения назывались деревнями. Положение коренным образом изменилось в XVII веке. Малые деревни вдруг почти все исчезли, и возникли довольно крупные сёла. Что это? Победа начал общинности и соборности? Увы, всё гораздо проще и гораздо хуже. В конце XVI века в России установилось крепостное право, окончательно узаконенное Соборным уложением 1649 года. Крестьяне перестали распоряжаться своей судьбой. За них теперь всё решали помещики. А барам было куда удобнее над­зирать за мужиками, собранными вместе в одно большое село рядом с господ­ской усадьбой. Так произошла первая в русской истории коллективизация. Так же как и позднейшую (и куда более разрушительную) большевистскую коллек­тивизацию, её произвела внешняя по отношению к крестьянству сила.

На Русском Севере, где крестьяне остались вольными людьми, расселение малыми деревнями, иногда — хуторами, сохранялось долго. Во многих местах на Севере малые деревни и хутора пережили даже сталинскую коллективиза­цию. Их добил Хрущёв. С 1955 года он начал кампанию по укрупнению дере­вень. Она велась принудительными и чисто варварскими методами. Жителей «неперспективных» деревень просто насильственно выселяли на центральные усадьбы колхозов. Побудительные причины этой кампании ничем не отлича­лись от мотивов помещиков XVII века: чиновники хотели держать крестьян под более пристальным надзором и при этом не ездить по бездорожью в отда­лённые малые деревушки.

Так что идея Столыпина потому и оказалась жизненной, что предполагала возврат к естественному для лесной зоны Евразии типу расселения. Но мы от­влеклись от основной темы — аграрных реформ как стержня любых глубоких социально-экономических преобразований.

Особенность Японии 1945 и ряда последующих лет состояла в том, что инициаторами реформ выступали американские оккупационные власти. Неиз­вестно, до чего додумались бы сами американцы. Свойственная им прямоли­нейность очень часто к добру не приводит. Но, к счастью для японского наро­да, правительство США догадалось поручить проведение аграрной реформы в Японии изгнаннику из России Вольфу Исааковичу Лодыженскому. (Он был не эмигрантом, а именно изгнанником, высланным из Советской России на

«философском пароходе» в 1922 году.) Лодыженский действовал быстро и ре­шительно. Помещичье землевладение было ликвидировано сразу и без остат­ков. Все излишки земли сверх максимального надела в 3 гектара подлежали изъятию и раздаче безземельным и малоземельным крестьянам. Результаты ре­формы сказались очень быстро. Ещё в конце 1940-х годов значительная часть японцев по-настоящему голодала, но уже в 1955 году страна полностью обес­печила себя продовольствием. Современные японцы неохотно вспоминают имя Лодыженского. Для них это напоминание о поражении и последовавшей затем оккупации. Но без нашего бывшего соотечественника никакое «эконо­мическое чудо» не могло бы состояться.

Не составляет исключения из общего правила и Западная Европа первых лет после Второй мировой войны. Её восстановление началось с программ возрождения сельского хозяйства, в основу которых была положена стабиль­ность продовольственного рынка и обеспечение промышленности сырьём.

И в Китае путь наверх из глубокой ямы, в которую страна угодила вслед­ствие «большого скачка» и «культурной революции», начался опять-таки с аграрных преобразований. Упразднение «красных коммун» (это китай­ская, притом ухудшенная, разновидность советских колхозов) и возврат к единоличному крестьянскому хозяйству начались по инициативе снизу. Но её сразу же поддержал один из высокопоставленных деятелей компартии Китая Чжао Цзыян, а затем и фактический руководитель партии и государ­ства Дэн Сяопин. Для упразднения «красных коммун» во всей Поднебесной хватило двух-трех лет. И ещё примерно столько же понадобилось для рез­кого увеличения урожаев и перехода к самообеспечению страны продоволь­ствием.

В России 1990-х годов необходимость коренных изменений в аграрном строе вроде бы и доказывать было не надо. Раз страна зависела от импорта продовольствия и притом не имела средств его оплачивать, значит, надлежало действовать, и действовать быстро.

Но наши «радикальные реформаторы» почему-то считали иначе. Они на­чали с того, что посадили на сельское хозяйство генерала А. Руцкого. Гене­рал этот, вообще-то, ничем, кроме неоднократной сдачи в плен, не просла­вился. А его взгляд на сельское хозяйство оказался и вовсе бесхитростным. Руцкой считал колхозно-совхозный строй совершенным и ничего не желал менять. То есть неизвестно, что он думал на самом деле, да и думал ли вооб­ще. Речь ведь идёт о классическом тушинском перелёте, который сегодня го­ворит одно, а завтра — прямо противоположное. Но что бы генерал ни думал, факт состоит в том, что он ничего не делал. Впоследствии Руцкой этим очень гордился. Если его послушать, выходило, что именно он спас колхозно-сов­хозную систему от погибели, которую ей якобы готовили треклятые рефор­маторы.

Однако эта похвальба гроша ломаного не стоит. С октября 1993 года Руц­кой утратил всякую власть и на короткое время даже угодил в кутузку. И что? Началось реформирование сельского хозяйства? Да как бы не так!

ПОЧЕМУ БЕЗДЕЙСТВОВАЛИ РЕФОРМАТОРЫ?

Но, быть может, проблема была настолько сложной, что никто не знал, как к ней подойти? Ведь Россия — не Китай. Это в Китае «красные коммуны» продержались всего 20 лет, и ко времени их роспуска большинство крестьян трудоспособного возраста ещё помнили прежнюю единоличную жизнь и меч­тали к ней вернуться. Заслуга китайского правительства состояла лишь в том, что оно пошло навстречу пожеланиям трудящихся.

У нас всё наоборот. Поколения, помнившие доколхозную жизнь, сошли в могилу до падения коммунизма. Исключение составляли немногие старики и старухи уже глубоко пенсионного, нетрудоспособного возраста. Впрочем, ста­рухи попадались разные. Помню встречу с одной из них в подмосковном селе Борисове Можайского района (это ныне небольшое село некогда служило заго­родной резиденцией царя Бориса Годунова!). Июль 1981-го. Жара. Картошка — в дефиците: молодой ещё нет, а прошлогодняя кончилась. Нет, говорят, у такой-то бабки картошка есть! У неё подвал заасфальтированный, она всегда хранит до июля. Идём к старухе. Бабка — в отличной форме, хотя лет ей уже очень много. «Сколько, бабушка?» — «Да восемьдесят восемь. Или больше. Точно не знаю. Когда всех в колхоз сгоняли, так записали: с девяноста третьего года». Картошка — превосходная. В магазинах тогда такой советской не бывало, раз­ве что польская картошка могла состязаться с борисовской. Да ведь и с тех вре­мён отечественный картофель едва ли улучшился И очень я сомневаюсь, что среди нынешних старух того же возраста попадаются такие, как борисовская бабка, к которой чуть не целое село ходило в июле по картошку.

Но, помимо смены поколений и утраты былых крестьянских традиций, су­ществовало и другое качественное отличие посткоммунистической России от постмаоистского Китая. В китайских «красных коммунах» механизация почти отсутствовала. В наших же совхозах и колхозах техники было доволь­но много, правда, зачастую ржавой и неисправной. Но и количество исправ­ных машин, тракторов, комбайнов составляло на начало 1990-х немалую ве­личину. Вставал неизбежный вопрос: а можно ли это поделить? И нужно ли? А ведь во владении колхозов и совхозов находились ещё где животноводчес­кие фермы и целые комплексы (те самые нелепые «коровьи дворцы»), где теп­лицы, где подсобные цеха по переработке продукции, где холодильники... Так, может, стоявшая перед реформаторами задача в самом деле оказалась нераз­решимой, и потому они отступили?

Нет! Это неправда. Потому что нельзя сказать, будто отсутствовали нара­ботки, как и во что можно преобразовать колхозы и совхозы.

В 1992 году Виктор Анатольевич Гулов защитил кандидатскую диссерта­цию на интересующую нас тему: «Реформирование колхозов в условиях пере­хода к рыночной экономике». Гулов — не теоретик, а практик. Он сам руко­водил реформированием двух колхозов: «Победы» в Матвеево-Курганском районе Ростовской области и «Зари» в Медынском районе Калужской облас­ти. И осуществил в этих хозяйствах две разные схемы преобразований.

В «Победе» Гулов организовал сеть внутрихозяйственных кооперативов. Они создавались на базе населённых пунктов, к которым были привязаны се­вообороты и животноводческие постройки. Всех кооперативов получилось 24, из них 5 растениеводческих, 6 животноводческих, 6 по обслуживанию ос­новного производства (ремонтно-технический, транспортный, строительный, нефтепродуктовый и др.) и 6 в сфере социально-бытового обеспечения (сто­ловая, детсад, бытовой комбинат и т.д.). Все кооперативы продавали друг дру­гу свою продукцию по ценам реализации. 24-м стал кооператив общехозяй­ственного управления. Его численность сократилась до 12 человек, тогда как раньше контора колхоза «Победа» насчитывала 47 душ. Но надо полагать, что именно эта сторона реформ активно не понравилась вышестоящим чиновни­кам: а ну как их самих сократят вчетверо? Во всяком случае, несмотря на рост в реформированном хозяйстве урожаев, надоев и рентабельности, чиновники распространять опыт «Победы» не стали.

Конечно, насаждать его повсеместно было бы нелепо. Россия велика, и местные условия в нашей стране крайне разнообразны. Вот и в «Заре», пре­имущественно животноводческом колхозе средней полосы, попытка Гулова воспроизвести опыт «Победы», по его собственному признанию, «положи­тельного результата не принесла» (уже за одно это признание Гулов достоин уважения!). Здесь пришлось искать несколько иной путь. В рамках колхоза, переименованного в союз крестьянских хозяйств, создали 8 «межсемейных» крестьянских хозяйств, по сути — малых кооперативов. В отличие от ростов­ского варианта в такие кооперативы входили семьи, а не отдельные лица. Семь из 8 «межсемейных» хозяйств насчитывают от 2 до 5 семей и, следова­тельно, приближаются к естественным для средней полосы России размерам деревни (что мы обсуждали выше). В самостоятельные кооперативы преврати­лись ремонтная мастерская, нефтебаза, механизированный ток, газовое хозяй­ство, столовая, детсад, дом культуры. Правда, в «Заре» было два животновод­ческих комплекса из разряда печально знаменитых «коровьих дворцов». Даже изобретательный Гулов не придумал, что с ними делать, хотя и предоставил им статус малых предприятий. Дадим слово ему самому: «...крупные животно­водческие фермы и комплексы не вписываются в задуманную систему рефор­мирования хозяйства, поскольку ответственность каждого члена большого

трудового коллектива за использования средств производства и результаты труда остаётся расплывчатой»1.

Так что планы преобразования колхозов и совхозов в начале 1990-х годов существовали. Один только Гулов предлагал два различных варианта в зависи­мости от местных условий. Были и другие идеи, например исходившие от си­бирских учёных. Но «реформаторы» не востребовали ни одну из них.

Получается настоящее зазеркалье! «Радикальные реформаторы» не прово­дят, по крайней мере в сельском хозяйстве, никаких реформ. И не потому, что не могут, а потому, что не хотят. А их противники твердят, что обвал сельско­го хозяйства произошёл из-за «радикальных реформ».

ПАКТ МОРО — БЕРЛИНГУЭРА: РУССКОЕ ИЗДАНИЕ?

Одна из причин бездействия «реформаторов» достаточно очевидна. Един­ственной «реформой», которую они проводили с подлинным энтузиазмом, бы­ла приватизация. Применительно к России это слово желательно писать с бук­вой «х», поскольку такое написание лучше отражает суть дела. «Реформато­ры» не могли не знать о дотационности сельского хозяйства в развитых странах и на этом основании делали вывод, что и в России в этой сфере нель­зя рассчитывать на высокие доходы. А потому сельское хозяйство их просто не интересовало. То ли дело нефть и газ!

Но следует ли считать эту причину нулевого варианта реформ единствен­ной? Уверенности в этом нет. Есть целый ряд оснований думать, что в России 1990-х годов действовало соглашение, аналогичное итальянскому пакту Мо­ро — Берлингуэра.

1 Гулов В.А. Реформирование колхозов в условиях перехода к рыночной экономике : Автореф. дис. ... канд. экон. наук. М., 1992. С. 16.

Напомню: сделка между премьер-министром Италии и одновременно пред­седателем христианско-демократической партии (ХДП) Альдо Моро и генсе­ком итальянской компартии (ИКП) Энрике Берлингуэром была заключена в 1974 году. В соответствии с этим тайным соглашением компартия отказыва­лась от «раскачивания лодки» и из непримиримой оппозиции превращалась во вполне лояльную. Заодно коммунисты разрывали со своей прежней — про­советской — внешнеполитической позицией. Как раз на это Берлингуэр и его соратники пошли с лёгким сердцем, поскольку после подавления советскими танками «пражской весны» СССР им действительно разонравился. Но по­скольку рассчитывать на советскую денежную помощь компартия уже больше не могла, она потребовала финансовых вливаний из иных источников. И по­лучила деньги! Схема выглядела так: правительство предоставляло субсидии

красным сельскохозяйственным кооперативам, которыми руководили члены ИКП. А кооперативы жертвовали часть этих денег любимой партии. Так пра­вительство взяло на себя финансирование компартии, на словах всё ещё ре­шительно оппозиционной.

В итоге все остались довольны. И христианско-демократические волки бы­ли сыты (а значительная часть руководства ХДП имела теснейшие связи с ма­фией, хотя о Моро этого сказать нельзя). И коммунистические овечки... тоже сыты. А что касается обмана подавляющего большинства избирателей, по привычке считавших ХДП и ИКП непримиримыми противниками, то о та­кой мелочи участники сделки вовсе не думали.

Существовал ли аналогичный договор между «партией власти» и верхуш­кой КПРФ в России 1990-х годов? Прямых доказательств пока нет. Но неко­торые косвенные основания предполагать наличие подобной сделки имеются. По какой-то необъяснимой странности за сельское хозяйство в правитель­ствах Ельцина — Черномырдина с 1993 по 1998 год неизменно отвечали представители очень близкой в то время к коммунистам Аграрной партии: А. Заверюха, А. Назарчук, Г. Кулик. Следует напомнить, что аграрная фрак­ция в Госдуме 1995-1999 годов существовала только благодаря тому, что ком­мунисты делегировали в неё внушительную группу своих депутатов. Так что распределение субсидий и кредитов для сельскохозяйственных предприя­тий — пусть и небольших по размерам — находилось всецело в ведении дру­жественных компартии чиновников. Попадала ли часть этих денег в партий­ную кассу? Исключать такую возможность не стоит, тем более что, по свиде­тельству «Новой газеты», видный деятель КПРФ Илья Пономарёв в 2003 году признал, что компартия получала-таки деньги от «антинародного государ­ства». Но, во всяком случае, прокоммунистические вице-премьеры и минист­ры были полны решимости не допустить каких-либо аграрных реформ и в этом преуспели.

Если в России действительно был свой «пакт Моро — Берлингуэра», то можно с большой уверенностью вычислить время его заключения. Это ли­бо самый конец 1993-го, либо самое начало 1994-го. Именно тогда и прави­тельство Ельцина — Черномырдина, и верхушка КПРФ явно повернули от действительно жёсткого противостояния к «номенклатурному примире­нию».

Вряд ли нужно объяснять, что судьба отечественного сельского хозяйства обе стороны мало интересовала. «Партия власти» мечтала о «стабильности» и беспрепятственном проведении «прихватизации». Коммунисты считали, что при сохранении колхозно-совхозного строя голоса сельского населения на выборах им обеспечены. Ведь ни для кого не тайна, что большинство сель­ских избирателей голосует так, как прикажет начальство. А колхозное и сов­хозное начальство тогда было сплошь красным. Вот только расчёт коммунис­

тов на то, что такое положение сохранится навсегда, не оправдался. В послед­ние годы основная часть агрочиновников перебежала на сторону «партии власти».

ВЛИЯНИЕ МАКРОЭКОНОМИКИ

Итак, «радикальные реформы» не могли вызвать кризис сельского хозяй­ства 1990-х годов, потому что в сельском хозяйстве их просто не было. Но при этом производство упало сильно, а реальная зарплата работников сельского хозяйства — ещё сильнее. Следует выявить подлинные причины этого паде­ния. Начнём с макроэкономики.

Во всех развитых странах сельское хозяйство получает более или менее значимые государственные дотации. Этот факт часто упоминают, но на удив­ление редко хоть как-то пытаются объяснить. Но не найдя ему объяснения, мы ничего не поймём и в нашем собственном кризисе.

В любой стране сельское хозяйство — это та отрасль экономики, которая менее других поддаётся монополизации. Независимых производителей всегда много. Если цены рыночные, то эти независимые производители конкурируют между собой и в ходе конкурентной борьбы сбивают цены на сельскохозяй­ственные продукты. Такое положение выгодно для потребителя, но самим производителям наносит ущерб.

Однако те отрасли, от которых в высокой степени зависит нормальная ра­бота сельскохозяйственных предприятий, как правило, организованы иначе. Так, электроэнергетика в большинстве стран мира представляет собой госу­дарственную или контролируемую государством монополию. За последние де­сятилетия из этого правила появились исключения, главное из которых — США. Но там ослабление (отнюдь не полная отмена!) государственного регу­лирования отрасли положительных результатов пока что не дало. Вместо все­объемлющей монополии под государственным контролем образовалась сеть частных монополий регионального масштаба. И вероятность «конца света» (электрического) в одном отдельно взятом регионе даже возросла. А реальной конкуренции как не было, так и нет.

В ряде других отраслей существует не монополия, а олигополия. Напри­мер, нефть и нефтепродукты в западных странах находятся под контролем примерно десятка крупных ТНК. Похожую картину можно увидеть в произ­водстве минеральных удобрений и химических средств защиты растений. В основном на западном рынке удобрений и ядохимикатов господствуют шесть гигантских корпораций. Есть и более мелкие независимые производи­тели, но их роль невелика. Олигополия отличается от монополии тем, что кон­куренция не исчезает. Поэтому олигополия не ведёт к технологическому за­

стою. Но ценообразование в таких условиях нельзя считать вполне рыночным. Всегда возможен прямой сговор между немногими крупными фирмами. Одна­ко и при отсутствии такого сговора компании могут одновременно «играть» таким образом, чтобы поддерживать цены на выгодном для себя (= высоком) уровне.

Несколько лучше для фермеров западных стран обстоят дела в производ­стве сельскохозяйственных машин и орудий. Конкуренция между производи­телями в этой отрасли сильнее. Но всё равно число независимых производите­лей в с.-х. машиностроении не слишком велико.

Итак, цены на сельскохозяйственные продукты оказываются заниженны­ми вследствие острой конкуренции. А цены на товары и услуги других отрас­лей, от которых зависят с.-х. предприятия, наоборот, обычно завышены. Об этом «заботятся» моно- и олигополии. Так возникает диспаритет цен. Ничего самобытно российского в этом явлении нет. Оно существует и в за­падных странах.

Но в условиях демократии (без кавычек) никакое правительство не может быть заинтересовано в массовом разорении своих фермеров и упадке сельско­го хозяйства в своей стране. Поэтому государство придумывает разные спосо­бы возмещения тех потерь, которые несут аграрии. Частично это открытые субсидии, к разряду которых относятся и закупки продукции в государствен­ный фонд по высоким ценам, частично — налоговые льготы. Существование такого механизма возмещения действительно необходимо и неизбежно.

В СССР цены назначали чиновники. В конце советской эпохи, в 1970-1980-х годах, соотношение цен на промышленную и сельскохозяйствен­ную продукцию стало относительно благоприятным для аграрного сектора. Выгодность этого соотношения не стоит преувеличивать. Современный рос­сийский экономист-аграрник Е.И. Царегородцев отмечает, что и в 70-х годах паритета цен не существовало, ибо ценовые пропорции всё равно были иска­жены в пользу промышленных товаров1. Но в последнее 20-летие советского режима уровни цен на продовольствие и промтовары всё же можно признать терпимыми для сельхозпроизводителей.

1 См.: Царегородцев Е.И. Основы адаптивного управления в сельском хозяйстве. Йошкар-Ола: МарГУ, 1996.

Следует отметить, что так было не всегда. При Сталине, проводившем по­литику систематического ограбления деревни, существовали весьма разори­тельные для крестьян «ножницы» цен. Это тот же диспаритет, только возник­ший вследствие сознательных действий государственной власти. Да и в 1960-е годы соотношение цен никак нельзя было назвать выгодным для де­ревни. В то время рентабельность колхозов и совхозов зависела преимущест­венно от наличия у них подсобных цехов. Если такие цеха существовали (ска­

жем, гнали плодово-выгодное вино), то хозяйство получало доход, в против­ном случае оно обычно оказывалось убыточным. Но к концу советского пери­ода положение действительно несколько изменилось в лучшую для села сто­рону.

После отмены государственного контроля над ценами в постсоветской Рос­сии вновь возникли «ножницы» цен. Но механизма возмещения, подобного существующим в западных странах, не было создано. Отчасти это объясняет­ся объективной причиной — бедностью нашего государства. Государственная поддержка сельского хозяйства в тех масштабах, которые свойственны стра­нам «большой семёрки», у нас просто невозможна — шишей не хватит! Но совершенно очевидно, что и при нынешних скромных финансовых воз­можностях государство могло бы возмещать сельскохозяйственным предпри­ятиям гораздо большую долю их потерь от диспаритета цен. Хватило же у рос­сийского государства денег на две безусловно вредные и позорные войны в Чечне! Следовательно, дело не только в ограниченных возможностях, но и в полном нежелании поддерживать отечественное с.-х. производство.

Кроме ценовых «ножниц», огромный ущерб сельскому хозяйству нанесла гиперинфляция 1992-1995 годов. Но гиперинфляция, вообще-то, равно вред­на для любого реального производства. При инфляции в сотни и тысячи про­центов в год такая нехитрая «экономическая» деятельность, как обмен валю­ты, а точнее, игра на понижение национальной «деревянной» денежной еди­ницы по отношению к твёрдым валютам всегда доходнее и надёжнее, чем какое бы то ни было производство. Кроме того, высокая инфляция резко уси­ливает имущественное расслоение. Меньшинство (спекулянты и те, кто при­ближен к государственной кормушке) обогащается, а большинство неизбежно нищает. При этом совокупный платёжеспособный спрос тоже неотвратимо и очень сильно падает. Обнищавшие рабочие, интеллигенты, пенсионеры да­же продукты питания покупают в меньшем количестве. А падение спроса вы­зывает свёртывание производства. Естественно, при сокращении производ­ства себестоимость продукции растёт, рентабельность падает или сменяется убыточностью. Возникает порочный круг, из которого без обуздания инфля­ции выбраться нельзя.

Вдобавок гиперинфляция отучает думать на перспективу. «Инвестиции» при инфляции в сотни и тем более в тысячи процентов в год — это инвести­ции на неделю, на месяц, очень редко на полгода. О более долгих промежут­ках времени никто не вспоминает. Но никакая отрасль экономики не может обойтись без долгосрочных капиталовложений, а сельское хозяйство в осо­бенности. Поэтому отсутствие долгосрочных инвестиций на протяжении це­лого пятилетия 1992-1996 годов (в 1996 году инфляция уже потеряла пристав­ку гипер-, но инфляционные ожидания оставались очень высокими) не могло не привести к глубокому спаду в сельском хозяйстве в последующие годы.

Когда в почву не вносят удобрения, не закупают новые машины и орудия, не ремонтируют фермы и теплицы (не говоря уж о постройке новых), не зак­ладывают новые сады и толком не обрезают существующие, всё это в будущем может привести только к развалу.

Вред гиперинфляции для сельского хозяйства состоял и в том, что между сбытом продукции (чаще конец лета или начало осени) и получением выруч­ки за неё, с одной стороны, и затратами на новый урожай — с другой, у боль­шинства хозяйств существовал временной разрыв. За этот промежуток в не­сколько месяцев деньги сильно обесценивались.

Однако ошибочно думать, будто глубокий кризис сельского хозяйства в 1990-х годах обусловлен одними макроэкономическими, внешними по отно­шению к селу причинами. Огромную роль сыграл и давно уже нараставший...

...САМОРАСПАД КОЛХОЗНО-СОВХОЗНОГО СТРОЯ

Любой колхоз или совхоз — воплощение советской бюрократической сис­темы на клеточном уровне. Он всегда чётко подразделяется на: 1) контору; 2) работяг.

Среди служащих колхозной (совхозной) конторы есть некоторое количе­ство полезных для общества людей. Таковы, например, многие агрономы и зо­отехники и даже некоторые председатели (директора) и их замы. Но основная часть обитателей конторы не имеет никакого отношения к земле и вообще к производству. Эти служащие составляют и заполняют бумаги или, говоря вы­сокопарно, работают с документами. Важно подчеркнуть, что даже при иде­альном председателе (директоре) число таких решительно бесполезных людей не может быть равно нулю. Дело в том, что вышестоящие чиновники различ­ного уровня постоянно изобретают всё новые и новые формы отчётности, ко­торая неуклонно усложняется. И кто-то ведь должен заполнять эти бланки! Так большая бюрократическая система, стремясь исключительно к самосо­хранению и расширению, подпитывает малые.

Идеальные председатели (директора) в природе встречаются редко. Даже если в момент своего назначения они горят энтузиазмом, его в большинстве случаев хватает ненадолго. Обычно спустя некоторое время после назначения один руководитель начинает воровать, другой спивается, третий опускает ру­ки и впадает в прострацию. А четвёртый суетится и мельтешит, но у него ни­чего не выходит. Наконец, пятый обеспечит себя квартирой в доме городско­го типа и машиной (скажем, джипом-внедорожником) и при этом жалуется на правительство. Это правительство виновато в том, что простые работяги получают в его хозяйстве по тысяче рублей, да и то с задержками, а он — на­родный заступник — ни в чём не виноват.

И во всех этих случаях колхозная (совхозная) контора, повинуясь закону Паркинсона, начинает разбухать. Обозначим численность служащих колхоз­ной (совхозной) конторы, или людей с ложкой, буквой Л. Эта величина под­чиняется следующему закону: Л ->°о.

Совсем другой закон определяет численность работяг, или людей с сош­кой, которую мы обозначим через С. Воспроизводство этой части сельского населения давным-давно стало суженным — где в 1960-х годах, а где ещё рань­ше. И дело тут не только и не столько в падении рождаемости, хотя этот фак­тор тоже нельзя списывать со счётов. Дело прежде всего в нежелании детей колхозников и рабочих совхозов оставаться в деревне. Да и кому охота выпол­нять тяжёлую, нередко грязную (в буквальном смысле слова) работу за гроши, да часто ещё к тому же при ненормированном рабочем дне?

Итак, С - 0.

Две величины устойчиво меняются в двух прямо противоположных направ­лениях. Их соотношение, конечно, тоже не остаётся неизменным. Величина Л/С, то есть число людей с ложкой, приходящихся на каждого человека с сош­кой, неуклонно возрастает. Оттого экономическая эффективность колхозов и совхозов с течением времени устойчиво падает. Слишком уж тяжёлый груз в виде непомерно разбухшей конторы висит на шее у немногих оставшихся производительных работников. И притом не следует забывать, что средний возраст этих работников увеличивается, здоровье же хотя бы уже по одной этой причине не улучшается. А количество трезвых колхозников и рабочих совхозов падает быстрее, чем их общее число.

Это грустная тема. Но не стоит по-страусиному прятать голову в песок, скрывая от самих себя неприятную правду. Большинство хозяйств «общест­венного сектора» или уже развалилось, или медленно умирает. Причём это яв­ление никак нельзя назвать новым. Ещё в 1970-1980-е годы всего 30% колхо­зов и совхозов давали более 80% всей с.-х. продукции «общественного секто­ра». А остальные 70% лежали на боку. И если в то время они не всплывали кверху брюхом, то только потому, что в условиях нефтяного бума (1973-1986) государство обладало возможностью их подпитывать.

Таким образом, никак нельзя сказать, что крайне неблагоприятные для се­ла макроэкономические условия 1990-х годов — это первопричина кризиса. Макроэкономические факторы просто превратили хронический и вялотеку­щий кризис в острый. Но не породили его.

Самораспад колхозно-совхозного строя неизбежен по той простой причи­не, что землю с успехом может возделывать только хозяин, а не батрак. Так что аграрно-продовольственный кризис в России на рубеже XX-XXI веков был спланирован лет за 70 до его наступления, когда верхушка ВКП(б) при­няла решение об уничтожении крестьянства как класса. Очень важно отме­тить, что массовое бегство из колхозов началось буквально сразу же после

их создания. Поэтому-то основатель колхозного строя, Сталин, был вынужден дополнить коллективизацию всеобщей паспортизацией горожан, лишением колхозников права иметь паспорта и введением прописки (1932). Другого спо­соба предотвратить повальное бегство из деревни не нашлось. Забавно, что в 1932 году ещё у многих советских граждан имелись советские энциклопеди­ческие словари 1920-х годов, в которых паспортную систему определяли как «систему закрепощения трудящихся». Это точно! Лучше не скажешь!

ЧТО ТАКОЕ ПРОПИСКА?

В 80-х годах минувшего века одна интеллигентная московская дама обна­ружила, что её тётушка, увезённая из России малолетней в первые годы после революции, до сих пор живёт и здравствует во Франции. Племянница и тётка начали оживлённую переписку. Тётушка осталась до кончиков ногтей рус­ской, прекрасно знала родной язык, но некоторых явлений советской действи­тельности совершенно не понимала. «Ты мне, пожалуйста, объясни, что такое прописка?» — спрашивала она в одном письме. Племянница была поставлена в тупик. Как объяснить, что это такое, французской гражданке, которая ни­когда ни с чем подобным не сталкивалась?

Действительно, иностранцам это самобытное явление понять трудно. А на­ши ничего — привыкли. Даже и тогда обычно не ропщут, когда кто-то попа­дает в замкнутый круг: прописку не дают, потому что нет работы, а на работу не берут из-за отсутствия прописки. А ведь так бывает нередко! Скажем, мой однокурсник по Тимирязевке Валентин Скуратов, ныне отец четверых детей, годами жил в подмосковном Ногинске, а прописки тем не менее не получил. Не удостоили. И на постоянную работу он никак не мог устроиться. А сколь­ко таких семей по России, которые маются годами, иногда — десятилетиями!

Конечно, введённая Сталиным система закрепощения трудящихся не со­хранилась в неизменном виде. Она существенно ослабла в 1950-1970-х годах, когда колхозникам постепенно выдали паспорта. Эта гуманная (без кавычек!) мера существенно ускорила бегство из колхозной деревни и, следовательно, сильно приблизила наступление аграрно-продовольственного кризиса.

Но в целом крепостнический институт прописки благополучно дожил в России до наших дней. Нельзя сказать, чтоб он был совсем уж уникальным. Сходная «паспортно-прописочная» система действовала в ЮАР времён апарт-хайда. Правда, там она распространялась только на чёрное большинство. Гос­подствовавшее белое меньшинство обладало свободой передвижения. В сере­дине 1980-х годов массовые выступления чёрных южноафриканцев вынудили режим белого меньшинства отменить полукрепостнические порядки. Это про­изошло задолго до полной ликвидации апартхайда.

Жители России пока ещё очень далеки от той степени свободы передвиже­ния, которую получило чёрное население ЮАР в последние годы существова­ния расистского режима. Между прочим, это одно из самых ярких доказа­тельств того бесспорного факта, что никакой всамделишней демократизации в России не было и в помине. Любое мало-мальски демократическое прави­тельство отменило бы прописку в первые дни после прихода к власти. Но у нас всё ограничилось в высшей степени забавной «реформой»: при Ельцине про­писку зачем-то переименовали в регистрацию. (Тогда же несколько раз меня­ли название КГБ.) Это уж проявление какого-то первобытно-магического со­знания: если переименовать какую-то вещь, не называть её настоящим име­нем, то вроде бы и сущность её изменится. А теперь, под предлогом трагедии в Беслане (а на самом деле с целью повышения доходов ментов), режим про­писки хотят ужесточить ещё сильнее!

И не следует думать, будто это отступление не имеет отношения к теме. Ещё как имеет! Прописка исторически возникла как следствие коллективиза­ции. И, похоже, избавиться от этих двух зол нам удастся только одновремен­но. Порознь — не выйдет.

Но вернёмся к проблемам сельского хозяйства. Всё-таки около 30% кол­хозов и совхозов в конце советского времени работали сравнительно неплохо. Как было возможно такое чудо?

РОЛЬ ЛИЧНОСТЕЙ В ИСТОРИИ

Директор одного из крупнейших хозяйств Волгоградской области — совхоза «Волго-Дон» В.И. Штепо славился в 1970-1980-х годах на весь Советский Союз. Возглавляемое им предприятие действительно могло гор­диться своими успехами. Помимо орошения из одноимённого канала, гра­мотных севооборотов и высоких доз органических и минеральных удобре­ний, совхоз добивался неплохих урожаев и надоев ещё и благодаря аккорд­но-премиальной системе оплаты труда. Поясню, что это такое, для закоренелых горожан. В обыкновенном колхозе или совхозе советского времени работники утром спешили не в поле или на ферму, а к зданию главной конторы. Там им давали наряд на работу. А в конце дня надзираю­щие товарищи принимали проделанную работу, так что зарплату работни­ки получали на основе выписанных нарядов. Вся эта тягомотина отнимала уйму времени (уж не меньше часа в день!), но в большинстве колхозов и совхозов отойти от этой системы не смели или не хотели. Тем более что тружеников конторы она устраивала. Кстати, не надо думать, что эта сис­тема повсеместно умерла. Кое-где утреннее хождение на наряд сохраняет­ся по сей день даже неподалеку от МКАД.

Штепо выписывание нарядов упразднил. Каждому звену платили за выра­щенную продукцию. Рабочее время экономилось, а у рабочих совхоза даже по­явился стимул работать хорошо, что, вообще-то, противоречит самой сути колхозно-совхозного строя.

Как и большинство людей с предпринимательской хваткой, Штепо был жёстким руководителем. И далеко не все подчинённые испытывали к нему тёплые чувства. В 1991 году, когда изрядная часть наших соотечественников уверовала во всамделишнее наступление демократии, против Штепо вспыхнул открытый бунт. Коллектив демократическим путём избрал другого директора. А разобиженный Штепо ушёл в фермеры.

Прошли годы. От былой славы хозяйства остались одни воспоминания. Его финансовое положение сейчас тяжёлое. Там сменилось уже несколько руко­водителей, но упадок нарастает. И тогда селяне решили снова обратиться к Штепо. Пришли к нему с челобитной — звать обратно на царство. Каялись в былых прегрешениях, особенно в увлечении митинговой демократией, и твердили, что впредь лукавый их не попутает.

Однако... в одну реку нельзя войти дважды! Штепо отказался вернуться на пост директора и предпочёл остаться фермером. Спрашивается, почему? Ведь Штепо из того поколения, большая и лучшая часть жизни которого прошла при социализме. И не приходится сомневаться в том, что он — на уровне лозунгов — остался приверженцем этого строя. Казалось бы, такой человек должен мечтать о возвращении в «общественный сектор»... Ан нет! Это явление давно известно на Западе: самостоятельные собственники не хо­тят переходить на положение наёмных служащих, даже если они при этом вы­играют в деньгах. Конечно, не все люди таковы. Но — большинство.

Несколько поколений советских граждан не могли заниматься частным предпринимательством, поскольку в СССР оно считалось уголовным преступ­лением. Однако люди с соответствующими способностями продолжали рож­даться и в Советском Союзе. В сложившихся условиях они шли в хозяйствен­ники и делали карьеру на государственных предприятиях, включая совхозы и колхозы. (Думаю, не надо доказывать, что колхозы в советский период представляли собой государственную собственность и что их кооперативная форма — чистой воды юридическая фикция.) И можно сказать с полной уве­ренностью: большинство успешно работавших колхозов и совхозов было обя­зано своим относительным благополучием именно управленческим талантам своих руководителей.

Это правило не без исключений. Кое-где на юге России природные усло­вия для сельского хозяйства настолько благоприятны, что там очень трудно не добиться успеха. В данном случае всё дело в природной ренте. Помимо природной ренты, существует и рента местоположения, обусловленная бли­зостью к большим городам, прежде всего к столице. Поэтому подмосковные

совхозы и колхозы в 1980-х годах в большинстве своем жили довольно благо­получно, да и их производственные показатели заметно отличались от постыд­но низких средних по стране. Наконец, в советский период существовал обы­чай создавать отдельные хозяйства-маяки. Они получали государственные ка­питаловложения в таких количествах, о которых остальные не смели и мечтать. Но, повторим, за вычетом всех этих не слишком многочисленных исключений, благополучные колхозы и совхозы держались благодаря своим директорам и председателям.

А теперь? Нынешнее поколение людей с предпринимательской жилкой в руководители хозяйств «общественного сектора» не пойдёт. Зачем, когда можно завести своё дело? А возврат к полному запрету легального частного предпринимательства уже просто невозможен! Даже если к власти придёт компартия (во что автор настоящих строк не верит), такого не будет. Руково­дящий слой этой партии уже слишком основательно оброс частной собствен­ностью, чтобы запретить её. Но невозможность возврата к прежним порядкам означает, что даже в том фантастическом сценарии, в котором государствен­ные капвложения в аграрный сектор вернутся на уровень 1973-1986 годов, поднять производство в «общественном секторе» до уровня тех лет не удаст­ся. Не только рядовых работников не хватит, но ещё более — толковых управ­ленцев.

ДРУГИЕ СЛАГАЕМЫЕ КРИЗИСА: ДУРАКИ И ПЛОХИЕ ДОРОГИ

Главный разговор о дорогах у нас впереди. Заметим лишь вкратце, что до­роги в России плохи не по природно-климатическим, а по криминально-эко­номическим причинам. Правда, степень нашего бездорожья от климата всё-та­ки зависит. В степной и даже лесостепной зоне благодаря меньшему количе­ству дождей дороги не раскисают до такого состояния, как в средней полосе и на Севере. Не с этим ли связано относительно лучшее положение дел в сельском хозяйстве на Юге? Во всяком случае, пока по всей России не про­ложены хорошие дороги, любые ссылки на суровый климат как на причину кризиса сельского хозяйства смехотворны. При существующем в большинстве районов России бездорожье оно придёт в упадок во всяком климате!

А вот о дураках стоит поговорить подробнее. Глубина кризиса в той или иной отрасли сельского хозяйства часто в сильной степени зависит от их усилий.

Сильнее всего пострадало в России животноводство. Конечно, отчасти это объясняется тем, что резкое падение реальной зарплаты в годы гиперинфля­ции (1992-1995) и вторично — после дефолта (1998) превратило несколько десятков миллионов наших сограждан в вынужденных вегетарианцев (или по­лувегетарианцев). Но это только часть правды. Ведь импорт мяса, масла и дру­

гих продуктов животноводства вырос, а не упал. Почему же российское жи­вотноводство оказалось неконкурентоспособным? Из-за холодного климата? Да нет, всё гораздо прозаичнее: пресловутые «коровьи дворцы», усеявшие на­шу страну в 1970-1980-х годах, в принципе не могут быть конкурентоспособ­ными в рыночных условиях независимо от долготы, широты, среднегодовой температуры и суммы осадков. Такова уж их «гениальная» конструкция!

Дополнительный ущерб нанесла так называемая монопсония. Это такой вид монополии, когда у множества покупателей один продавец. Почти в лю­бом районе бывшего СССР существовал единственный молочный комбинат и единственный мясокомбинат, куда колхозы и совхозы обязаны были сдавать свою продукцию. С отменой госконтроля над ценами эти предприятия, как монополисты районного масштаба, начали душить животноводческие предп­риятия при помощи низких закупочных цен. Молоко и мясо — такие товары, которые надо продавать быстро, поэтому животноводческие хозяйства попали в особенно тяжёлое положение.

Большие трудности возникли и у ранее процветавших тепличных комби­натов. В 1990-х годах многие из них стали убыточными. Формально вроде бы тут как раз подходит теория г-на Паршева: электричество резко подорожа­ло, и поэтому затраты многократно выросли. Но вот почему затраты оказались столь высокими: из-за холодного климата или по какой-то иной причине?

Когда в 1984 году я поступил в Тимирязевскую сельхозакадемию, нас пове­ли знакомиться с Овощной опытной станцией. Там среди прочих стояли две теплицы, построенные по иностранным образцам: голландская и финская. Пом­ню, меня тогда поразило, что голландская теплица выглядела очень привычно. Она была покрыта стеклом, как практически все зимние теплицы в нашей стра­не. А вот финская теплица имела необычный, почти экзотический вид: плёноч­ная, но зимняя! У нас плёночных теплиц тоже строили много, но всё весенние. И плёнку на них натягивали такую, что к осени она рвалась в клочья. А финской плёнке и зимние снегопады были нипочём. Но почему в СССР и Голландии строили одинаковые зимние теплицы, а в Финляндии какие-то другие, я в то время не понял, тем более что слабо разбирался в технике.

Причины, по которым для нашей страны не подходят теплицы голландской конструкции, стали ясны в 1990-е. В 1996-1997 годах та же Овощная опытная станция подверглась двум бедствиям подряд: граду и урагану. В обоих случаях от стёкол оставались одни осколки, которые приходилось долго собирать.

После урагана селекционеры-капустники ругали дежурившего в тот день своего товарища Диму Харламова за то, что он не успел закрыть форточки в теплице, где выращивали семенники капусты. Дескать, добеги он вовремя и закрой форточки, стекло могло бы устоять. Но это вряд ли. Скорее, опозда­ние Харламова предотвратило трагедию. Если бы стёкла посыпались прямо на него, не факт, что он вообще остался бы жив. В экстремальных погодных

условиях стеклянные теплицы представляют собой смертельную опасность для находящихся в них людей.

Но вся беда в том, что и в нормальных условиях стеклянные теплицы в Рос­сии оказываются очень ненадёжными. Стёкла всегда время от времени треска­ются и бьются. Морозы этому способствуют. Летом последствия маловажны, а вот зимой поддерживать нужную температуру при наличии дыр вместо стёкол практически невозможно. Кроме того, не надо забывать, что качество строи­тельства в России далеко не голландское. Где-то недостаточно хорошо замаза­ли — и возникает щель, сквозь которую утекает тепло. Поскольку таких щелей в теплице обычно не одна и не две, то общие потери тепла значительны. Так что даже при целых стёклах в русские морозы стеклянные теплицы сплошь и рядом не способны поддерживать требуемую для растений температуру. И иногда дело доходит до разведения костров в теплицах, лишь бы спасти растения.

Однако на этом список недостатков стеклянных теплиц в наших климати­ческих условиях не исчерпан. В 1990-х годах цены на электроэнергию вырос­ли гораздо сильнее, чем общий уровень цен. В отличие от советского време­ни, когда электроэнергия стоила баснословно дёшево, теперь расходы на неё составляют немалую сумму. И тут «вдруг» обнаружилось, что не держащие зи­мой тепла стеклянные теплицы очень энергоёмки и дороги.

Кризис тепличного овощеводства в России следует объяснять прежде все­го этой причиной. Но был ли он неизбежен?

То, что в Финляндии, которая по климату нам куда ближе, чем Нидерланды, давно научились строить зимние плёночные теплицы, ни для кого из работавших в отрасли тайной не было. Понятно, что финны сооружали такие теплицы по двум причинам: они надёжнее (специальная плёнка рвётся гораздо реже, чем бьётся стекло) и куда менее энергоёмки. А при рыночных ценах на энергоносители это значит: более дешевы. Причём ещё в советское время ленинградское ПО «Лето» практически доказало, что зимние плёночные теплицы финского типа требуют на 20-25% меньше энергии по сравнению со стеклянными теплицами1. Но советские планировщики продолжали планировать тепличные комбинаты, состоящие цели­ком из стеклянных зимних теплиц. Видимо, уж очень крепка была вера в неизмен­ность тех крайне низких цен на топливо и электроэнергию, которые искусственно поддерживались в советский период. Вот это как раз и стоит называть глупостью!

1 Этот факт мне любезно сообщил заведующий кафедрой овощеводства Тимирязевской с.-х. акаде­мии Юрий Михайлович Андреев.

Конечно, поворот к здравому смыслу неизбежно произошёл, когда цены на электроэнергию стали кусаться. Сейчас на той же Овощной опытной стан­ции в Тимирязевке построена большая зимняя плёночная теплица. Строили её под руководством нового директора станции Д. Пацурия самостоятельно, без всяких финнов и прочих иностранцев. И получилось на славу! И тепло эта

теплица держит намного лучше, и работать в ней безопасно, и затраты энер­гии меньше. Но сколько времени мы потеряли! И сколько энергии ушло на обогрев атмосферы!

Сказанное не означает, что все стеклянные теплицы надо сломать и заме­нить плёночными. У зимних плёночных теплиц тоже есть недостатки, в них плохо себя чувствуют и плохо работают пчёлы. Этот недостаток — продолже­ние достоинств: обмена воздуха с окружающей средой из-за надёжной изоля­ции почти не происходит, и пчёлы страдают от отсутствия свежего воздуха. Поэтому пчёлоопыляемые гибриды огурца желательно выращивать под стек­лом. Но для культур, не требующих перекрёстного опыления (томат, сладкий перец, партенокарпические гибриды огурца), плёнка — лучший вариант.

ВЕРСИЯ Г-НА ПАРШЕВА И ЕЁ ОЦЕНКА

Причины кризиса российского сельского хозяйства мы разобрали. Клима­тические факторы оказались ни при чём. Но, разумеется, следует сравнить на­ши выводы с версией, выдвигаемой в книге «Почему Россия не Америка». Впрочем, г-н Паршев пишет по интересующему нас вопросу скупо и больше налегает на риторику.

«Например, какое население сможет жить на территории России в условиях рынка? Сколько рынок сможет просто прокормить?» — задаёт риторические вопросы автор книги «Почему Россия не Америка». И сам же отвечает: «Западные оценки разнятся — от 15 до 50 миллионов. Такие цифры иногда шокируют, а тем не менее никакой ереси в них нет. Ведь чтобы закупать продовольствие на нынешнее население за счёт экспорта нефти, её производство надо увеличить в 6-7 раз... А почему придётся пе­реходить на покупную еду? Да потому, что для сельского хозяйства действует аналогичная горькая теорема № 2» (с. 100).

Здесь требуется пояснение. «Теорема № 1» формулируется г-ном Парше-вым в нескольких местах его книги по-разному, но мы предпочтём следующее изложение: «Любое производство на территории России характеризуется чрезвычайно высоким уровнем издержек. Эти издержки выше, чем в любой другой промышленной зоне мира... В первую очередь это происходит из-за слишком сурового климата — производство, да и просто проживание в Рос­сии требует большого расхода энергоносителей. Энергия стоит денег, поэто­му наша продукция при прочих равных условиях получается более доро­гой» (с. 103). Или, как пишет автор книги «Почему Россия не Америка» ниже, «наша промышленная продукция, аналогичная иностранной по потреби­тельским характеристикам, оказывается выше по себестоимости и при реа­лизации по мировым ценам приносит нам убыток, а не прибыль» (с. 103).

Следовательно, если верить теории г-на Паршева, российская сельскохо­зяйственная продукция должна иметь более высокую себестоимость по срав­нению с зарубежной и при реализации по мировым ценам приносить убыток, а не прибыль. Но это утверждение легко проверить! Возьмём соотношение внутренних и мировых цен на некоторые виды зерна в середине 1990-х годов.

Как видим, российские пшеница и соя в середине 1990-х годов стоили куда дешевле иностранных. Правда, кукуруза стоила дороже, и это во многом объяс­няет падение площадей под ней во второй половине 90-х. Здесь важно отметить, что в развитых странах внутренние цены на с.-х. продукцию выше мировых. Это, как уже отмечалось, неизбежное следствие политики поддержки нацио­нального аграрного сектора, которую проводят все развитые страны. Разница между внутренними российскими ценами на пшеницу и сою и внутренними це­нами развитых стран тогда была куда больше. Да и внутренние цены на кукуру­зу у «капиталистов» наверняка оказывались всё же выше наших. Но, может быть, всё это результат резко заниженного курса рубля по отношению к твёр­дым валютам и с тех пор положение изменилось не в пользу российского сель­ского хозяйства?

В последние годы Россия стала экспортёром зерна. Вообще-то, само суще­ствование российского зернового экспорта служит достаточным опроверже­нием паршевской теории. Если зерно вывозят, значит, это занятие выгодно! В убыток этого никто делать не станет.

Вывоз зерна из нашей страны исчисляется следующими цифрами.

Из таблицы следует, что вывозимое за границу российское зерно порази­тельно дёшево. Для российских производителей это очень плохо. Они получа­ют гораздо меньшие доходы, чем могли бы иметь в случае прямого выхода на мировой рынок. Но для теории г-на Паршева приведённые цены на зер­но — это приговор. Ясно, что издержки на производство зерна у нас как раз малы. Они гораздо ниже, чем в развитых странах! На этой разнице и играют те торговые фирмы, которые занимаются зерновым экспортом.

Вся (или почти вся) прибыль пока что достаётся торгашам-посредникам. И это огромная прибыль! Судя по таблице, норма прибыли превышает 100%. Торговцы стараются скупать зерно по самой дешёвой цене, по 50 долларов за тонну и даже ниже. В большинстве случаев это им удаётся, поскольку у про­изводителей зерна нет возможностей для манёвра. Хранить зерно им негде, по­этому приходится продавать его по той цене, которую навязывают посредни­ки. А сами перекупщики продают зерно по мировым ценам, которые в послед­ние годы колеблются вокруг 200 долларов за тонну. Конечно, часть денег уходит на транспортные издержки. Но всё равно норма прибыли у современ­ных экспортёров зерна — «достойных» наследников советской зерноимпорт-ной мафии — огромная.

Действительно, продажа зерна по цене 50-80 долларов за тонну невыгодна российским производителям. Или они с трудом окупают издержки производ­ства и имеют лишь незначительную прибыль, или (и чаще всего) вообще оста­ются в убытке. Рассчитывать на государство не приходится: путинский ми­нистр сельского хозяйства А. Гордеев — один из самых последовательных за­щитников интересов спекулянтов-перекупщиков. Под его чутким руководством процветают такие фирмы, как базирующаяся в Москве компа­ния «Разгуляй». Она за бесценок скупает зерно и вывозит его за рубеж. А так как не каждое хозяйство продаст выращенный урожай по очень смешным це­нам, то «Разгуляй» выбирает слабые (но всё же не окончательно разваливши­еся) колхозы и совхозы и даёт им чуть-чуть подняться на ноги. Компания обес­печивает их техникой, горючим, семенами, но взамен требует продажи зерна по тем ценам, которые ей выгодны. Естественно, что для рядовых работников контролируемых «Разгуляем» хозяйств эта схема означает очень смешную зарплату. И при этом глава «Разгуляя» г-н Потапенко и его сподвижники впол­не серьёзно считают себя благодетелями российского сельского хозяйства! В фирме даже вывешен длинный список контролируемых (то есть закабалён­ных) хозяйств.

Немало заработал (и продолжает зарабатывать) на экспорте зерна и г-н Фе-дорычев — нынешний президент футбольного клуба «Динамо» (Москва). Бе­шеные деньги, которые этот клуб заплатил в 2005 году португальским игрокам и бразильскому тренеру, отчасти складываются из разницы между ценой зер­на на внутреннем и внешнем рынках. По сути дела, иностранные футболисты

живут на средства, которые должны были бы пойти на зарплату работников российского сельского хозяйства, но достались не тем, кто их заработал.

А потом, когда перекупщики уже вывезли за рубеж всё, что можно, г-н Гордеев становится в позу поборника государственных интересов и вводит экспортную пошлину на вывоз зерна! Она появляется именно тогда, когда вследствие массированного вывоза внутренние российские цены на зерно под­тягиваются к мировым на такое расстояние, которое делает экспорт малодо­ходным. Всё это даже не смешно...

Но способы борьбы с подобными спекулянтами, в принципе, известны дав­но. Их открыли ещё в конце XIX века в Канаде, а затем с успехом применили и в других западных странах. Тамошние фермеры объединились в пулы — снабженческо-сбытовые кооперативы, которые постепенно завоевали боль­шую часть зернового рынка и обеспечили приемлемый для фермеров уровень закупочных цен. У нас сделать то же самое, вероятно, труднее, поскольку ру­ководители колхозов и совхозов в массе своей остаются советскими людьми. И, как и положено советским людям, ждут милости от государства. (Свои лич­ные проблемы они могут решать без всякого участия государства, но личное и общественное у них чётко разделено).

Но как бы ни было плохо нынешнее положение на зерновом рынке, низ­кая себестоимость российского зерна — очевидный факт. На ней-то и основа­на высокая прибыльность торговых операций с нашим зерном. Пусть цена в 50 и даже 100 долларов за тонну пшеницы — грабительская в отношении произ­водителей, но она ненамного ниже уровня реальных затрат. А цена около150 долларов за тонну не только покроет издержки, но и обеспечит хозяйствам неплохую прибыль. Между тем себестоимость тонны пшеницы в развитых странах либо находится на уровне мировых цен (200 долларов за тонну), либо даже превосходит их. И только государственные дотации в разных формах по­могают западным фермерам сводить концы с концами и даже получать при­быль при таком уровне цен.

ПРИМЕР «НЕПЕЦИНО»

ФГУП «ОПК "Непецино"» — не совсем обычное хозяйство. Оно числится по министерству двора, которое у нас нынче именуется Управлением делами президента. Благодаря усилиям П.П. Бородина общественность кое-что узна­ла про это ведомство. Но немного. Из своих источников (которые я, увы, не вправе разглашать) автор знает про него несколько больше среднестатис­тического россиянина. Например, эти источники сообщают, что самая расп­ространённая фамилия в этом ведомстве конечно же Козлов. А по происхож­дению чиновники Управления в большинстве своем, естественно, фээсбэшни­

ки. Но здесь мы затронем только сельскохозяйственное производство в оздо­ровительно-производственном комплексе «Непецино». Это хозяйство, по­ставляющее часть своей продукции прямиком в Кремль, расположено в Коло­менском районе Подмосковья.

У императорского двора свои традиции. Скажем, в «Непецино» разводят скот голштинской чёрно-пёстрой породы — не какой-нибудь другой! Голш-тинская ориентация, вероятно, сохранилась ещё с XVIII века. В экономичес­ком отношении положение «Непецино», безусловно, выгоднее, чем рядового хозяйства, не имеющего таких высоких покровителей. Но с точки зрения климата и почвы «Непецино» находится в равных условиях с другими. Поэто­му если соседние хозяйства загибаются (а за последние годы придворный гос­хоз поглотил три обанкротившихся колхоза — «Родину», «Победу» и «Бор­ца»), а «Непецино» работает рентабельно, то дело тут не в климате. Дело в экономике!

Каковы же затраты на производство зерна в «Непецино»?

Приведённые в таблице данные требуют некоторой поправки, обусловлен­ной завышенным курсом доллара к рублю. Если бы курс соответствовал пари­тету покупательной способности, то себестоимость зерна из «Непецино» в долларовом исчислении оказалась бы выше. Однако в августе 1998-го, перед дефолтом и девальвацией, курс доллара к рублю почти не был завышен. А в августе 2002-го превышение курса над паритетом покупательной способ­ности составляло уже явно менее двух и почти наверняка менее полутора раз.

Издающаяся в российской столице англоязычная газета Moscow Times по­лагает, что себестоимость российской сельскохозяйственной продукции вдвое ниже, чем в развитых странах. Мы убедились, что по зерну эта оценка, по крайней мере, близка к истине. И скорее разница в себестоимости преу­меньшена, чем преувеличена. А это значит, что паршевская «теорема № 2» не стоит и ломаного гроша.

Вместе с «теоремой № 2» даёт дуба и страшилка о будто бы неминуемом в условиях рынка сокращении населения России то ли до 15, то ли до 50 мил­лионов. И никакие таинственные «западные оценки» тут г-ну Паршеву не по­могут. Враньё останется враньём, хотя бы автор книги «Почему Россия не Америка» и не сам его выдумал. Правда, я уверен, что никаких «западных оценок» подобного рода вовсе не существует. Иначе почему бы г-ну Паршеву не назвать свои источники?

Но, прежде чем мы ответим на вопрос, какое население сможет прокор­мить территория России в условиях рынка, нам следует уточнить, о каком пу­ти развития сельского хозяйства пойдёт речь.

ЗАКОН ЗОНАЛЬНОСТИ

Представления о делении земного шара на «климаты» существовали ещё у древних греков. Позднее они перешли к средневековым арабам. Воззре­ния одного из крупнейших арабских мыслителей — Ибн Хальдуна — мы уже отчасти разбирали. В новое время большой вклад в развитие учения о природных зонах внёс Александр фон Гумбольдт (1769-1859), которого В.И. Даль в своём «Словаре» назвал «царём учёных». И всё-таки в совре­менном виде представления о зональности сложились только после работ В.В. Докучаева.

До создания научного почвоведения господствовал взгляд о прямом влия­нии климата на растительный и животный мир. Иногда это влияние распрост­раняли и на человека, что, однако, всегда вызывало ожесточённые споры. Об­ратного влияния растительности и изменяющего её человека на климат даже в XIX веке часто не замечали. Но в любом случае, учёные XVIII-XIX веков усматривали настоящую пропасть между живой и неживой природой. А по­пытки преодолеть эту пропасть долгое время оказывались несостоятельными, иногда даже антинаучными (как «теория» самозарождения живых организмов из неживого вещества, окончательно опровергнутая Л. Пастером).

И только Докучаеву удалось перебросить мостик между неживой («кос­ной») и живой природой. Посередине между ними встала почва — биокосное тело. Она состоит в основном из неживого вещества. Но почву создают живые организмы — растения, а другие живые организмы — бактерии, грибы, черви, насекомые — её необычайно густо населяют. Оказалось, что существующие в природе взаимосвязи много сложнее, чем думали прежде. Впрочем, лучше предоставить слово самому Докучаеву. Он умел излагать закон зональности так ярко и образно, как никто другой.

«Таким образом, — говорил Докучаев, — климат, почва, растительный и животный миры — идут здесь рука об руку! Вот почему я ещё в прошлом го­ду высказал мысль, что в мире царствует, к счастью, не один закон великого Дарвина — закон борьбы за существование1, но действует и другой, противо­положный, закон любви, содружества, сопомощи, особенно ярко проявляю­щийся в существовании наших зон, как почвенных, так и естественно-истори­ческих...

Надеюсь, милостивые государи, для вас достаточно ясно, что все указанные мною выше почвенные зоны в то же время являются и зонами естественно-историческими: тут очевидна теснейшая генетическая связь климата, почвы, животных и растительных организмов. Если б было время, не трудно было бы доказать, что и человек зонален во всех проявлениях своей жизни: обыча­ях, религии (особенно в нехристианских религиях), в красоте, даже — поло­вой деятельности, в одежде, во всей житейской обстановке; зональны — до­машний скот, так называемая культурная растительность, постройки, пища и питьё. Тот из вас, кому пришлось бы проехать от Архангельска до Тифлиса, легко мог бы убедиться, как сильно меняются постройки, платье, нравы, обы­чаи населения и их красота в зависимости от климата, животных, растений, почвы, свойственных той или другой местности»2.

Но, может быть, этот закон устарел в отношении человечества? Не вышло ли оно за минувшие 100 лет из сферы его действия? Ведь постройки, одежда, пища, питьё и множество не существовавших во времена Докучаева предме­тов, от компьютера до стиральной машины, в наши дни могут быть совершен­но одинаковыми независимо ни от природных условий, ни от государственных границ. Не пора ли сослать закон зональности в заповедники?

ПРОТИВ ПРИРОДЫ НЕ ПОПРЁШЬ!

Технократическая цивилизация ХХ века действительно бросила вызов за­кону зональности. Но в этом скорее её ограниченность, чем разумность, ско­рее слабость, чем сила.

1 Курсив В.В. Докучаева. 2 Докучаев В.В. К учению о зонах природы. Горизонтальные и вертикальные почвенные зоны. СПб.: Типография СПб. Градоначальства, 1899. С. 19-21.

Во-первых, существуют такие области человеческой деятельности, в кото­рых против природы не попрёшь, хоть ты тресни. Это в первую очередь сель­ское хозяйство и лесоводство. Никаким указом не заставишь кукурузу вызре­вать в средней полосе России, и никакой квадратно-гнездовой метод не помо­жет вырастить дуб в полупустыне.

Во-вторых, в некоторых других отраслях идти против природы можно, но вредно. Конечно, почему бы не построить атомную электростанцию в сейс­мичной зоне? Вот только стоит ли это делать... Также можно воздвигать дома и прокладывать дороги, не сообразуясь ни с климатом, ни с почвой. Правда, в этом случае дороги быстро станут непроезжими. А дома, не ровен час, про­валятся или — в лучшем случае — просто окажутся очень энергоёмкими, их отопление влетит в копеечку!

В-третьих, есть и такие сферы, где на вид свобода выбора вроде бы ничем не ограничена. Скажем, кто-то любит квас, а кто-то — пепси или фанту. Ка­залось бы, на вкус и цвет товарища нет. Но последствия употребления этих на­питков всё же различны. Квас — если в него не добавляют подсластители вро­де аспартама — полезен для здоровья. О пепси и фанте этого никак нельзя сказать.

Здесь следует отметить, что при общей технократической тенденции и общ­ности многих конкретных технологий развитые (или, выражаясь советским язы­ком, капиталистические) страны и бывший СССР всё-таки шли не одним и тем же путём. В развитых странах наряду с силами, тяготеющими к переделке при­роды (крупные корпорации и государственная бюрократия), существовали и разнообразные общественные силы противоположной направленности. Сюда надо включить и многие органы местного самоуправления, и часть фермерства, и особенно широкий спектр неправительственных некоммерческих организа­ций — экологических, потребительских (общества потребителей на Западе — большая сила!) и всевозможных других. В 1960-1970-х годах в развитых стра­нах произошёл перелом: стали явно меняться само направление развития и представления о «прогрессе». Под давлением общественности правительства ввели гораздо более строгие экологические нормативы. Европейцы взялись за очистку своих рек, а американцы — за возрождение к жизни Великих озёр. Нефтяной кризис 1973-1975 годов в конечном счёте обернулся для развитых стран благом. Они поневоле вплотную занялись энергосбережением и в массо­вом порядке заменили энергоёмкие технологии более экономными (и почти всегда экологически более чистыми). Возникло и вошло в моду «органическое» или «биологическое» земледелие. Его приверженцы отвергли ядохимикаты, а крайние из них — и минеральные удобрения. Урожаи у «органических» зем­ледельцев несколько упали, а вот рентабельность не снизилась, поскольку «ор­ганические» продукты удавалось сбывать по более высоким ценам. И в селек­ции сельскохозяйственных растений с 1980-х годов произошёл явный поворот от «интенсивных» сортов (перекормленных неженок) к адаптивным, которые способны переносить далёкие от оптимума условия среды. (У нас к подобному повороту в селекции ещё с 1970-х годов призывал выдающийся генетик Иосиф Абрамович Рапопорт (1912-1990), только тогда его не слушали, а некоторые се­лекционеры и многие чиновники и по сей день ничего не усвоили.)

Так что преобладающие в развитых странах подходы явно сдвинулись от попыток переделки природы к стремлению восстановить гармонию с ней. Конечно, достигнутые в этом направлении успехи не стоит преувеличивать. Так, заметное «позеленение» крупных корпораций — во многом пиаровский ход. Если в Западной Европе, Северной Америке, Японии они, как правило, соблюдают природоохранное законодательство, то в более бедных странах сплошь и рядом прибегают к старым, чисто хищническим приёмам эксплуата­ции ресурсов. Да и правительства западных стран время от времени принима­ют экологически безответственные решения. Достаточно вспомнить отказ правительства США от ратификации Киотского протокола.

Но при всём при том лозунг «преобразования природы» безвозвратно сдан в архив и заменён лозунгом «устойчивого развития».

РИО-ДЕ-ЖАНЕЙРО И МЫ

Смену вех завершила международная конференция в Рио-де-Жанейро (1992). На ней переход к устойчивому развитию провозгласили целью на ко­нец ХХ и XXI век. Во многих странах мира принятая в Рио «Повестка дня на XXI век» вызвала оживлённые дискуссии. Но только не у нас.

Мы шли, как известно, особым путём. Благодаря более поздней индустри­ализации и громадной территории экологическая обстановка в нашей стране примерно до середины ХХ века оставалась в целом более благоприятной, чем у «проклятых капиталистов». Но зато как раз в 1960-1980-е годы, когда в раз­витых странах взялись за ум, в СССР разрушение природной среды резко уси­лилось. Теоретически наша страна могла бы учиться на чужих ошибках и не превращать многие города и целые промышленные районы во вредные для проживания человека зоны, а также не разрушать почвы и не загрязнять реки. Однако при отсутствии гласности (не говоря уж о демократии и общест­венном контроле) и крайней бюрократической централизации такой благо­приятный сценарий стал бы чудом. Чуда не произошло.

Долгое время у основной массы наших соотечественников отсутствовали элементарные знания об экологических угрозах. А если у кого-то такие зна­ния были, то всё равно отсутствовал доступ к реальной информации. Ведь в условиях холодной войны всё кругом засекречивалось! При этом многие секреты являлись тайной только для граждан СССР. В то время как иност­ранные СМИ регулярно сообщали об очередных советских ядерных испыта­ниях (их от сейсмографа скрыть нельзя), у нас об этом говорить запрещали. А вот ещё точно не подтверждённая, но, увы, правдоподобная история. Рас­сказывали, что диоксин, которым американцы травили вьетнамцев во время индокитайской войны, делали... в Уфе. Конечно, правительство США не же­лало развёртывать производство на своей территории столь сильнодействую­щего яда и предпочло закупать советский диоксин через подставную норве­жскую фирму. Причём уфимцы получили большие дозы диоксина, чем вьет­намцы.

Критики могут возразить, что такие факты надо документально доказы-вать1. Но разве у нас в 1960-1970-е годы существовала независимая служба, способная проверить, кого, где и чем травят? Да ничего подобного в СССР по определению не могло быть! Правда, на заре перестройки интерес к эколо­гическим проблемам резко возрос. Но этому способствовали два сравнитель­но случайных обстоятельства: Чернобыльская катастрофа и крайне непопу­лярный в России проект переброски северных и сибирских рек на юг. Когда проект поворота рек удалось похоронить, а разговоры о Чернобыле приелись (увы, но это так!), наше общество опять почти забыло об экологии. По край­ней мере, в период 1992-1998 годов о ней вспоминали немногие. Всё внима­ние поглощали политика и экономика, особенно последняя. Вообще-то, это естественно, поскольку десятки миллионов человек оказались в ситуации борьбы за выживание. Однако из-за глубины кризиса многие события были восприняты не так, как следовало. Например, закрытие заводов по производ­ству химического оружия представляло для страны несомненное благо, пото­му что эти предприятия в силу своей технологии вели настоящую химическую войну против своих работников и всех жителей прилегающих территорий. Но поскольку работники этих заводов остались без работы и без копейки де­нег, многие из них с тоской вспоминают «светлое прошлое», когда они гроби­ли себя и близких, но зарабатывали неплохо.

Так что можно сказать, что Рио-де-Жанейро у нас не заметили. Между тем, несмотря на расплывчатый текст «Повестки дня на XXI век», предназначен­ной сразу для всего мира, она содержит немало интересного. Возьмём только главы, посвящённые сельскому хозяйству и рациональному использованию зе­мельных ресурсов. В «Повестке... » они почему-то разделены, хотя смысл этих разделов во многом один и тот же.

1 Про диоксин мне рассказал ныне покойный Сергей Олегович Герасимов, бывший сотрудник Ти­мирязевской с.-х. академии, в последние годы жизни работавший в Главном ботаническом саду РАН. Честно говоря, ему я доверяю больше, чем официальным отчетам, ТВ и газетам.

В главе «Устойчивое развитие сельского хозяйства и сельских районов» можно прочитать чрезвычайно злободневные для России слова: «Людей следу­ет стимулировать к вложению средств в будущее земельных угодий путём пре­доставления им прав на владение землёй и обеспечения их ресурсами, финан­сами и средствами продвижения их продукции на рынки по справедливым це­нам». Здесь точно перечислено всё, что в России не делается! Прав на владение землёй у большинства тех, кто её обрабатывает, как не было, так

и нет. Хотя формально колхозники и рабочие совхозов и получили некие «зе­мельные паи», но это чисто виртуальная собственность. От неё не холодно и не жарко. И очень многие из подобных виртуальных собственников уже успели продать свои земельные паи за бесценок. Теперь Путин и К° старают­ся ускорить процесс изъятия у сельского населения России даже такой липо­вой собственности, требуя передачи паёв в доверительное управление. А кому «доверять», решают, конечно, не владельцы паёв, а чиновники. И решают в пользу тех, кто даёт им на лапу...

А у тех немногих наших сограждан, у кого вроде бы права на землю есть (фермеры), в большинстве случаев с ресурсами и финансами дело обстоит сов­сем плохо. И ещё хуже с доступом к кредитам. Так, в 2003 году из 1500 реаль­но работающих подмосковных фермеров банковские кредиты получили... 12 человек. И наконец, совместные усилия перекупщиков, чиновников, ментов и бандитов направлены на то, чтобы никто не мог продать свою продукцию на рынке по справедливой цене.

Однако есть и такие места в «Повестке дня », которые к нашей стране совсем не относятся. Так, правительствам рекомендовано «при управлении землепользованием сохранять соответствующие традиционные и местные способы ведения сельского хозяйства...». Но в России такие способы давным-давно исчезли. На большей части территории страны их уничтожили ещё в 1930-х годах, сразу после коллективизации. А там, куда чиновники из-за без­дорожья почти не доезжали и где такие местные, приспособленные к природ­ным условиям способы ведения сельского хозяйства какое-то время держа­лись и при колхозном строе, их добила кампания по укрупнению деревень. Когда по всей огромной стране насаждается один и тот же набор культур и одинаковая агротехника, ничего хорошего из этого не выходит. Но мы об этом уже говорили.

Так что нам при переходе к устойчивому развитию сельского хозяйства местные навыки и приёмы помочь не смогут. Либо они утеряны безвозврат­но, либо сохранились лишь на приусадебных участках. А это совсем другой масштаб.

1 Ван Мансвельт Я. Д., Мюлдер Дж. Особенности адаптивного развития сельского хозяйства в Евро­пе // Аграрная наука. 1994. № 4. С. 22-25.

Главный принцип устойчивого развития — обеспечение потребностей ны­нешнего поколения без ущемления интересов поколений последующих. Для этого необходимо не покорять природу, а сотрудничать с ней. Если при тех­нократической интенсификации «природные реальности рассматриваются как нежелательные ситуации»1, снижающие потенциальный урожай, то при переходе к устойчивому развитию ставится задача использовать природные факторы и даже учиться у природы.

РУССКАЯ ИДЕЯ

У нас всё время ищут национальную идею. Уже не раз тем или иным чиновникам давали поручение её разработать. Правда, воз и ныне там. Чи­новники никакой национальной идеи не родили, да они на это и не спо­собны.

А может, не надо сочинять эту самую идею, а воспользоваться тем, что уже есть? Давайте признаем русской национальной идеей идею устойчиво­го развития. Ведь есть все основания считать её родоначальником нашего великого учёного Василия Васильевича Докучаева. Ещё в книге «Наши сте­пи прежде и теперь» (1892) он предложил план перехода сельского хозяй­ства русских и украинских степей на путь устойчивого развития. Этот план включал целый комплекс мер, среди которых главными были лесопосадки и создание в степях искусственных водоёмов. Установив на основании поч­венных исследований былое значительное распространение лесов в степной зоне, Докучаев считал необходимым восстановить их. Наряду с лесополоса­ми (это то, что усвоили и использовали) основоположник научного почво­ведения предлагал целиком засадить лесом пески, бугры и прочие неудобья, закреплять склоны оврагов и балок деревьями и кустарниками, обсаживать деревьями берега степных прудов. Не меньшее значение Докучаев придавал созданию прудов с целью максимального задержания и использования ве­сенних и дождевых вод. Помимо водохранилищ на малых степных реках, которые уже и в те времена летом нередко пересыхали, учёный советовал строить плотины в оврагах, где это позволял грунт. Он рекомендовал и зак­ладку прудов по степным водоразделам, главным образам в естественных ложбинках и «блюдцах» и особенно по путям естественного стока снеговых и дождевых вод.

Докучаев также признал необходимой выработку норм, определяющих от­носительные площади пашни, лугов, леса и вод. Такие нормы он предлагал согласовывать с климатическими и почвенными условиями, а также с харак­тером господствующей сельскохозяйственной культуры. Учёный указал и на обязательность определения приёмов обработки почвы, наиболее благо­приятных для сбережения влаги. Он не упустил из виду и селекцию, высказав­шись за «большее приспособление сортов культурных растений к местным, как почвенным, так и климатическим, условиям»1.

1 Докучаев В.В. Наши степи прежде и теперь // Соч. Т. 6. М. ; Л.: Издательство АН СССР, 1951. С. 90-91.

Могут возразить, что план Докучаева носил чисто региональный харак­тер и предназначался только для степей европейской части Российской империи — от Прута до Урала, а в наше время очевидно, что устойчивое

развитие возможно только во всепланетном масштабе. Но такое возраже­ние против приоритета Докучаева следует считать чисто формальным. Ведь концепция устойчивого развития придаёт особое значение сохране­нию экологического равновесия на местном уровне. Именно из устойчиво­го развития каждой местности и должно сложиться устойчивое развитие всей Земли.

Не ограничиваясь теоретической разработкой вопроса, Докучаев предло­жил создать три крупных научных института (Почвенный, Метеорологичес­кий и Биологический) и широкую сеть опытных сельскохозяйственных стан­ций. Власти, как обычно, были тяжелы на подъём, и при жизни великого поч­воведа дальше создания немногих опытных станций дело не пошло. Однако самому Докучаеву поручили возглавить Особую экспедицию Лесного департа­мента. Эта экспедиция приступила к практическому выполнению разработан­ного в книге «Наши степи прежде и теперь» плана действий на трёх участках казённых земель площадью около 5000 десятин каждый: в Каменной Степи (Бобровский уезд Воронежской губернии), в Старобельском уезде Харьков­ской губернии и в Великоанадольском лесничестве (Мариупольский уезд Ека-теринославской губернии). Обстоятельно исследовав почвы, подстилающие породы, грунтовые воды и растительность этих участков и заложив на них 6 метеостанций (по две на каждый участок), экспедиция приступила к практи­ческим работам.

1 Докучаев В.В. Труды Экспедиции, снаряжённой Лесным департаментом. Предварительный отчёт о деятельности Экспедиции с июня по ноябрь 1892 г. // Соч. Т. 6. М. ; Л.: Изд-во АН СССР, 1951. С. 145.

В Каменной Степи и на Старобельском участке были заложены питомни­ки лесных культур. (На Великоанадольском участке лесной питомник сущест­вовал ещё с 1840-х годов, его создал один из первых энтузиастов лесопосадок в степи Виктор Евгеньевич фон Графф.) Докучаевский план лесопосадок включал: «а) влагосборные древесные посадки вокруг степных колодцев... б) защитные лесные полосы вдоль водоразделов; в) снегосборные опушки на­перерез ветрам; г) живые изгороди между защитными полосами и снегосбор-ными опушками, а также по венцу склонов к оврагам и вокруг луговинных за­падин в высокой степи; д) ивовые и тополёвые посадки около прудов и в сы­рых балках; е) закрепительные посадки по краям оврагов»1. Таким образом, речь шла о более сложной и лучше продуманной системе лесопосадок, чем од­нообразные лесополосы позднейшего времени. Экспедиция также устраивала пруды и копала артезианские скважины, проводила сплошное облесение пес­ков, лёгких супесей и каменистых участков. Она устраивала орошаемые луга и организовывала опытные поля. В 1893 году экспедиция построила 9 водо­хранилищ — по 3 на каждом из участков.

ДОКУЧАЕВ И ОРГАНИЧЕСКОЕ ЗЕМЛЕДЕЛИЕ

Очень важно отметить тот факт, что Докучаев выступал за органическое земледелие на чернозёмах, хотя признавал и горячо поддерживал применение минеральных удобрений в средней полосе и на севере России. Он говорил: «...таёжная полоса требует для своего плодородия удобрения во что бы то ни стало, — удобрения как минерального, так и навозного; таким обра­зом, здесь, в тайге, среди подзолов, минерализация и дренаж почвы, можно сказать, центр тяжести всего сельского хозяйства. Наоборот, по моему глубо­кому убеждению, для чернозёмной России, за самыми малыми исключениями, удобрения покамест совсем не нужно; здешние почвы ещё достаточно богаты питательными веществами, надо только уметь их взять... Точно так же весьма сомнительна для меня и польза искусственного орошения наших более или менее типичных чернозёмов под хлеба; под травы — несомненно полезно... И вообще лично я полагаю, что центр тяжести удачной сельскохозяйственной культуры в чернозёмной полосе заключается в восстановлении (по возмож­ности, конечно) первоначальной девственной физики почв, особенно мелко­зернистой структуры нашего чернозёма, которая одинаково выгодна и для ды­хания почвы, и для получения достаточного количества влаги, и для процессов выветривания, и развития корневой системы, и пр., и пр. В пояснение сейчас сказанного напомню здесь, что, благодаря неумелому хозяйничанью у нас, гро­мадные пространства чернозёмной России превращены по верху в пылевид­ное, в сущности, очень плотное состояние, мешающее (подобно подзолам) правильному и свободному проникновению в почву воды и воздуха. В других местах, как, например, в наших казачьих землях, девственные степи забиты скотом до такой степени, что на их поверхности образуется довольно толстая, как бы каменистая корка, иногда в палец и более толщиной. А при таком со­стоянии почвы, можно сказать, при почти полном отсутствии растворителя и затруднённости почвенного дыхания, никакой чернозём, как бы он ни был богат питательными веществами, не может быть тароватым. Вот почему за последнее время в наших чернозёмных степях произошло заметное пони­жение урожайности не только хлебов, но и трав»1.

1 Докучаев В.В. Доклад об оценке земель вообще и Закавказья в особенности. Почвенные горизон­тальные и вертикальные зоны // Соч. Т. 6. М. ; Л.: Изд-во АН СССР, 1951. С. 388-389.

Докучаев критически оценивал работу Петровской земледельческой и лес­ной академии и её преемника — Московского сельскохозяйственного инсти­тута (ныне Московская с.-х. академия имени К.А. Тимирязева). По мнению великого почвоведа, преподаватели Петровской академии чрезмерно ориенти­ровались на зарубежную, особенно немецкую, агрономическую науку. Однако «зарубежная агрономия выросла и расцвела на почвах и под небом, отличаю­

щихся от наших Если западная агрономия в какой-то мере применима, и то с оговорками, на наших северных почвах и подзолах, то в случае приме­нения её земледельцем нашей чернозёмной полосы это привело бы к самым плачевным для него результатам...»1.

ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПОДЛИННИК И СОВЕТСКИЙ СПИСОК

В 1920-1930-е годы власти не жаловали основанное Докучаевым генети­ческое почвоведение да и самого великого учёного оценивали невысоко. (Ха­рактерная деталь: в Малой советской энциклопедии предвоенных лет Докуча­еву посвящено 9 строк, а, скажем, польскому коммунисту Домбалю — кто его сейчас помнит? — целых 14.) Но и особо не мешали жить этому научному направлению. В 1926 году даже удалось создать Почвенный институт, который сравнительно успешно работал на протяжении первых 10 лет своего сущест­вования. В 1937-м его, правда, несколько проредили, но так поступали в то время со всеми учреждениями и предприятиями.

После войны всё волшебным образом изменилось. 20 октября 1948 года совместным постановлением Совмина СССР и ЦК ВКП(б) был провозглашён Великий Сталинский План преобразования природы. Это событие с самого начала объявили историческим. Что любопытно, в постановлении говорилось, что план основан на идеях русских учёных Докучаева, Костычева и Вильямса. Для любого почвоведа и просто грамотного специалиста сельского хозяйства такое сочетание имён звучало дико. Докучаев и Костычев в конце жизни ра­зошлись во взглядах и вели между собой достаточно жёсткую полемику, а Вильямс вообще представлял собой лжеучёного.

1 Докучаев В.В. Природные почвенные зоны. Сельскохозяйственные зоны. Почвы Кавказа // Соч. Т. 6. М. ; Л.: Изд-во АН СССР, 1951. С. 467-468. (Подлинник на франц. языке; пер. с франц. И.А. Моро).

Анализ постановления показывает, что его составители действительно вос­пользовались некоторыми идеями Докучаева. В первую очередь чиновники ус­воили мысль о необходимости лесопосадок в степи. Этот факт сам по себе следовало бы только приветствовать. Но... план предусматривал расположе­ние лесополос правильными линиями вдоль широт и меридианов, что нельзя не признать очевидной нелепостью. А научное руководство этим действитель­но важным делом поручили «академику» Лысенко. И его «квадратно-гнездо­вой» метод посадок дуба в сухих степях и полупустынях привёл лишь к гибе­ли подавляющего большинства запланированных лесополос. Дубы дали дуба. По подсчётам крупнейшего ботаника и лесовода академика В.Н. Сукачёва, из посаженных в степях и полупустынях СССР с 1948 по 1953 год деревьев

до осени 1956 года дожило всего 4,3%. Огромные средства ушли впустую. Тем не менее часть лесопосадок выжила, и это единственная польза, которую стра­на извлекла из «великого» сталинского начинания.

Гораздо хуже получилось с другой составляющей докучаевского плана — водохранилищами. Вместо множества малых водохранилищ на небольших степных речках советские чиновники приказали построить гигантские водо­хранилища по Волге, Дону и Днепру. Что поделаешь: страсть чиновничества к показухе и гигантомании непреодолима, она и советскую власть пережила. Цели, которые ставил Докучаев, при этом не были достигнуты. Водохранили­ща-гиганты не помогли сберечь ту влагу, которая достаётся степям от дождей. Она по-прежнему безвозвратно и бесполезно теряется. А вода, которая скап­ливается в волжских или днепровских водохранилищах, — это транзитная во­да, поступающая из лесной зоны. В итоге малые степные речки частично прос­то исчезли, а частично до крайности обмелели и превратились в ручьи. Уро­вень грунтовых вод в степях падает, следовательно, вредоносность засух возрастает. Орошаемого земледелия в стороне от немногих крупных рек как не было, так и нет. Зато загрязнение перегороженной плотинами Волги неук­лонно нарастает. Великая река превратилась в цепь водоёмов с почти стоячей водой и утратила способность к самоочищению. В водохранилищах всё чаще встречаются рыбы-мутанты. Всё это сказывается и на здоровье нации, ведь ка­чество питьевой воды в Среднем и Нижнем Поволжье неуклонно ухудшается. Так что, может быть, чиновники и хотели, как лучше, а вышло намного хуже, чем было до «преобразования природы». Итог этой кампании подвёл наш за­мечательный биолог А.А. Любищев: «...преобразование природы имело место, но не в положительную, а в отрицательную сторону»1.

ПОВОРОТ К ЗДРАВОМУ СМЫСЛУ

Если кризисные 1990-е годы и принесли нашей стране какую-то пользу, то эта польза состоит в избавлении от иллюзий и самообмана и более трезвом взгляде на вещи. Конечно, не все способны глядеть правде в глаза, когда она неприятна. Но это необходимо. Поскольку провал позднесоветской интенси­фикации стал очевидным фактом, начался поворот к более реалистическим путям развития российского сельского хозяйства.

1 Любищев А.А. В защиту науки. Статьи и письма / сост. Р.Г. Баранцев, Н.А. Папчинская. Л.: Наука, 1991.

Здесь следует особо отметить труды Пензенского НИИ сельского хозяй­ства и его директора В.Б. Беляка. Он поставил своей целью разработать такую систему агротехнических мер, которая позволила бы совместить экономичес­

кую эффективность, энерго- и ресурсосбережение и благоприятное воздей­ствие на окружающую среду, особенно на почву1. Это вообще трудно, а в со­временных российских экономических условиях особенно. Но всё же задача оказалась разрешимой.

В условиях роста цен на горючее, нехватки техники и (ещё больше) меха­низаторов начался стихийный отказ хозяйств от пропашных культур типа ку­курузы на силос. По сути, это здоровое и правильное явление. Об энергоза­тратности кукурузы и разрушительном воздействии на почву севооборотов с высокой долей пропашных мы уже говорили. В Среднем Поволжье к тому же урожаи кукурузы на силос неустойчивы и сильно колеблются по годам. Но чем заменить её в качестве корма? Клевер и люцерна для этой цели не очень-то подходят из-за трудностей получения их семян. Площади под ни­ми по этой причине ограничены. Виктор Беляк предложил шире использовать хорошо известные, но не пользовавшиеся расположением начальства в эпоху социализма бобовые культуры: донник белый, донник жёлтый и эспарцет. Эс­парцет, к примеру, незаменим на песчаных и щебенчатых почвах, которые плохи для других бобовых культур. Он может занимать выводное поле (так называют поля, на время выведенные из севооборота и занятые многолетней культурой) по 3-5 лет.

Ещё полезнее новая культура — козлятник восточный. В условиях Пензен­ской области он даёт больше сухого вещества с гектара, чем любое другое кор­мовое растение. Как все бобовые, козлятник благодаря симбиозу с клубенько­выми бактериями сам себя снабжает азотом. Оттого травы из семейства бобо­вых так богаты белком. При этом козлятник занимает выводные поля, которые не надо каждый год пахать и засеивать. Козлятник — либо в чистом виде, ли­бо в смеси с кострецом — может занимать выводное поле по 10-15 лет. И всё это время он даёт урожай корма с высоким содержанием белка. То есть эта культура позволяет не только получить много корма высокого качества, но и сэкономить большое количество горючего и рабочего времени механиза­торов.

Благодаря сочетанию традиционных (клевер, люцерна), незаслуженно от­вергавшихся советскими плановиками (донники, эспарцет) и новых (козлят­ник) растений долю многолетних трав из семейства бобовых можно увеличить до 30-50%. В отличие от тех жалких 5-11%, которые они традиционно зани­мали и занимают, это уже серьёзный масштаб.

1 См.: Беляк В.Б. Интенсификация кормопроизводства биологическими приёмами (теория и прак­тика). Пенза: Изд-во ПТИ, 1998.

Заметим, что азот в почве может иметь своим источником либо азотфик-сацию бактериями, либо минеральные удобрения. Азот органических удобре­ний, в конечном счёте, происходит от одного из этих двух источников. По­

скольку свободноживущие бактерии фиксируют сравнительно мало азота, ос­новная часть его накапливается благодаря клубеньковым бактериям, живу­щим в симбиозе с бобовыми. Поэтому для страны, где минеральных удобре­ний не вносят или вносят очень мало, как в современной России, резкое рас­ширение площадей под бобовыми культурами — это единственный выход. При этом с энергетической точки зрения бактериальный азот многократно выгоднее, чем азот минеральных удобрений. По немецким данным, 42% (!) всех затрат энергии в земледелии приходится на промышленное получение минеральных азотных удобрений1. Фосфорные и калийные удобрения не­сравненно менее энергоёмки: на их получение идёт соответственно 4 и 2% энергозатрат.

Опыт Беляка доказывает, что не нужно воспринимать органическое земле­делие как догму. Без внесения фосфорных и калийных минеральных удобре­ний обойтись нельзя. Но ввиду их малой энергоёмкости использование этих удобрений нельзя считать расточительством энергии. Кроме того, они реже уг­рожают водоёмам загрязнением, чем минеральные азотные удобрения. Что ка­сается минеральных азотных удобрений, то их применение должно быть ми­нимальным и они призваны служить лишь небольшой добавкой к азоту, полу­ченному путём бактериальной фиксации.

Много бобовых нам необходимо ещё и по причине нехватки исправных тракторов и трезвых механизаторов в большинстве хозяйств. Как подсчитал тот же Беляк, для получения средней урожайности 350 ц зелёной массы с гек­тара требовалось на гектар для многолетних бобовых трав 12-15 гигаджоулей (ГДж), многолетних злаковых трав — 16-20, кукурузы — 25-30, кормовой свёклы — 32-46. При этом в Пензенской области наличие тракторов не поз­воляет рассчитывать на осуществление сезонной технологической нагрузки 20 ГДж на гектар, а в некоторых хозяйствах достижима нагрузка не более 15 ГДж на гектар2. Но, по данным немецких учёных, систематическая антро­погенная нагрузка более 20 ГДж на гектар вообще недопустима, поскольку она нарушает экологическое равновесие и ведёт к разрушению почвы.

1 См.: Кант Г. Указ. соч. С. 68. 2 См.: Беляк В.Б. Указ. соч. С. 127-128. 3 См.: Гоготов И.Н. Биотехнологический потенциал сапропеля // Нетрадиционные природные ре­сурсы, инновационные технологии и продукты. Вып. 13. М.: РАЕН, 2005. С. 27-36.

Есть и другие пути наряду с использованием многолетних трав и бактери­альных удобрений. Так, в озёрах России накоплены огромные отложения ила — сапропеля. Его разведанные запасы превышают 250 млрд тонн3! В ев­ропейских и южных странах сапропеля либо нет, либо его запасы уже израс­ходованы. Так что за это богатство нам следует благодарить холодный климат лесной зоны нашей страны. Использовать сапропель не только можно, но и нужно именно ради сохранения экологического равновесия. Ил продол­

жает накапливаться и в наши дни, это возобновляемый ресурс. И его избыточ­ное накопление ведёт к эвтрофикации водоёмов, гибели рыбы и ухудшению качества воды. В лесной зоне — именно там, где удобрение, по словам Доку­чаева, нужно во что бы то ни стало — широкое использование сапропеля как органоминерального удобрения полностью оправданно. Разумеется, его не на­до возить на дальние расстояния, тогда удобрение сапропелем превратится в энергетическую бессмыслицу.

Иными словами, мы можем выйти из существующего аграрного кризиса в соответствии с поговоркой «не было счастья, да несчастье помогло». Не будь кризиса, свернуть наше сельское хозяйство с экологически вредного и энерге­тически расточительного пути интенсификации, пожалуй, было бы трудно. Но сейчас интенсификация приказала долго жить. И воскрешать её труп не следует. У нас есть отличная возможность повернуть сельское хозяйство России на природо- и энергосберегающий путь развития.

Конечно, само собой это не сделается. Необходимы значительные усилия. Нужно, чтобы любой агроном или самостоятельный фермер имел возмож­ность обратиться к научным консультантам и при их помощи составить гра­мотный севооборот и соответствующую ему технологическую карту, которые обеспечивали бы сохранение и даже увеличение содержания гумуса и азота в почве. Не менее необходимы крупные капиталовложения. Однако важно, что при ресурсосберегающем и экологически ориентированном хозяйствова­нии капитала потребуется всё-таки намного меньше, чем при ставке на «ин­тенсивные технологии».

СКОЛЬКО НАРОДУ ПРОКОРМИТ РОССИЙСКАЯ ПАШНЯ?

Допустим, что предложенная выше перестройка российского сельского хо­зяйства осуществлена. Какое население в таком случае сможет прокормить российская пашня?

Предположим, что средняя урожайность зерновых будет составлять 25 ц/га. Это минимальная оценка. Она основана на допущении, что мы пол­ностью откажемся от интенсивного (то есть энергозатратного и капиталоём­кого) пути развития и будем руководствоваться идеями устойчивого развития. Но и при этом допущении взятая нами цифра — самая низкая. Скажем, в Мос­ковской области при отсутствии минеральных удобрений и правильной в ос­тальном агротехнике нормальная урожайность озимой пшеницы — около 30 ц/га. На курских, воронежских или самарских чернозёмах она, естествен­но, будет выше, а на Кубани — ещё выше. Но возьмём самую низкую оценку урожайности из возможных, чтобы избежать упрёков в строительстве воздуш­ных замков.

Площадь под зерновыми немного повысится по сравнению с уровнем по­следних лет не за счёт других культур, а за счёт повторного освоения забро­шенных за последнее десятилетие и превратившихся в залежи полей. Допус­тим, она составит 50 млн га. Меньше, чем в советское время, но это и хорошо. Ведь мы договорились, что многолетних трав (бобовых и бобово-злаковых смесей) следует сеять гораздо больше, чем это делали в советский период.

Следовательно, валовой сбор зерна у нас в условиях рынка (а не тепереш­него монополистического квазирынка) должен составлять примерно 125 млн т. При этом скот мы кормим в основном не зерном. Какое население можно будет прокормить при этих условиях? Где-то от 160 до 200 млн чело­век, скорее всего около 180 миллионов. Речь идёт, понятно, о таком уровне продовольственного обеспечения, который не уступает развитым странам. По­лучается как будто больше не только по сравнению с теорией Паршева, но и по сравнению с наличным российским населением.

И ведь можно с полной уверенностью сказать, что после устранения при­чин современного российского экономического (в том числе аграрного) кри­зиса население России за несколько десятилетий непременно достигнет ука­занной величины. Другое дело, что это будет за население и какой процент его составят потомки нынешних жителей, а какой — выходцы из Китая, Средней Азии и других густонаселённых стран. Чтобы потомки современных россий­ских граждан составляли большинство и в будущем, необходимо коренное из­менение демографической и всей социальной политики, а это опять-таки не­мыслимо без смены власти. Но мы слегка отвлеклись от темы.

КАКОЙ ТИП ХОЗЯЙСТВ ВЫТАЩИТ РОССИЮ ИЗ ЯМЫ?

Мы уже разобрали, какие агротехнические и иные меры способны обеспе­чить устойчивое развитие. Но не менее важен другой вопрос: какой тип хо­зяйств способен осуществить такую программу?

На этот счёт выдвигаются разные мнения. Коммунисты считают (или, по крайней мере, говорят), что надо вернуться к колхозно-совхозному строю. Не стоит повторять то, что мы уже сказали о его нежизнеспособности, — она очевидна. Зададимся лишь вопросом: а кому сегодня принадлежит так называ­емый общественный сектор?

В советский период реальным собственником выступало государство. К разряду государственных предприятий на деле принадлежали не только сов­хозы, но и колхозы. У тех и других государство забирало в «закрома Родины» столько, сколько считало нужным. Но с начала 1990-х государство бросило эти предприятия и фактически отказалось от прав собственности на них. От­дельные исключения вроде ОПК «Непецино» редки и нетипичны.

Формально-юридически бывшие колхозы и совхозы вроде бы являются коллективной собственностью своих работников. Эти работники даже полу­чили от правительства Ельцина очень смешные земельные паи. Особенность этих паёв, как известно, состоит в том, что им не соответствуют никакие ре­альные земельные участки. Выйти из ЗАО или ТОО (СХПК) с земельным на­делом фактически невозможно. Начальство не позволит. Причём не только ад­министрация бывшего колхоза или совхоза препятствует этому всеми силами, но и районные власти всегда с ней заодно.

Но вот с тех пор, как Путин пробил через Думу закон о купле-продаже зем­ли, продавать земельные паи стало очень даже можно. Тут начальство не зап­рещает. Наоборот, оно почти всегда выступает инициатором продажи паёв. Особенно бойкая торговля паями развернулась в Московской области.

Здесь стоит особо удивиться доверчивости многих наших соотечественни­ков. На протяжении почти всех 1990-х годов КПРФ и СПС (а до того его пред­шественник ДВР) яростно ломали копья по поводу купли-продажи земли. Страсти просто кипели! Но самое забавное, что обе стороны во время этих споров исходили из предпосылки, что купли-продажи земли в России якобы нет. И ведь многие рядовые приверженцы обеих партий принимали эту пред­посылку за чистую монету!

Когда же наши сограждане научатся верить своим глазам, а не демагогии политиков? Ведь по статистике у 60% российских горожан есть дачи, садовые участки или собственные дома в деревне. И каждый из них, отправляясь за го­род, не мог не замечать растущие подобно мухоморам красные кирпичные коттеджи «новых русских». А многие — правда, это больше автовладельцы — наблюдали своими глазами и более укромно расположенные посёлки из чи­новничьих и генеральских дач. И на чьей земле это всё построено? В громад­ном большинстве случаев это бывшая колхозная или совхозная земля. При­чём, конечно, владельцы дач её купили за деньги. А директора (председатели) всяких ЗАО, ТОО и СХПК землю продали. Причём в подавляющем большин­стве случаев всё это произошло ещё задолго до путинского Земельного кодек­са, узаконившего такие операции.

Рядовые члены и сторонники КПРФ и СПС (ДВР) могли по своей наивнос­ти или, скорее, зашоренности этого не понимать. Но верхушка обеих партий состоит не из оторванных от жизни людей, она всё прекрасно знала. А это зна­чит, что те и другие сознательно дурачили публику. Фактически же весь этот спор представлял собой «классовую борьбу» продавцов земли (КПРФ) с её по­купателями (СПС). Покупатели считали для себя полезной легализацию сде­лок, а продавцов вполне устраивал теневой характер операций. Одна из при­чин, по которой теневой характер сделок казался руководителям хозяйств «общественного сектора» более выгодным, это возможность ничем не делить­ся с рядовыми работниками своего хозяйства.

После того как Путин ввёл Земельный кодекс с узаконенной куплей-про­дажей земли, делиться с рядовыми работниками всё же пришлось. В послед­нее время эта самая забитая и бесправная часть населения России имеет воз­можность выручить за проданный земельный пай кое-какие деньги. Но своё право владеть землёй они при этом теряют. И куда эти люди денутся, пока не­ясно. Ведь при новом законодательстве фирмы стали скупать уже не отдель­ные участки земли, а целые хозяйства с потрохами! Например, по свидетель­ству фермера Г.Ф. Дмитриева, в Рузском районе Московской области компа­ния «Русское молоко» скупила 7 бывших колхозов. Компания «Союзснаб» скупила два развалившихся совхоза в Людиновском районе Калужской облас­ти. О деятельности компании «Интеко» по скупке земель в Белгородской об­ласти теперь знают все, поскольку эта фирма принадлежит родственникам Ю. Лужкова. И это далеко не единичные примеры.

То есть все бывшие совхозы и колхозы по их состоянию на текущий мо­мент можно разделить на четыре группы. Очень немногие остались государ­ственной собственностью, как «Непецино». Доля таких с.-х. предприятий не превышает 1/8 от их общего числа. Другие фактически перешли в собственность своих директоров (председателей) или в коллективную собственность администрации и бухгалтерии в целом. Но при этом они сохра­няют не соответствующую действительности кооперативную (колхоз, СХПК) или акционерную (ЗАО, ОАО) форму с видимостью большого числа мелких пайщиков — рядовых работников. Как показывает весь мировой опыт, такое состояние крайне вредно и опасно для любого предприятия. Во всех акцио­нерных обществах, где ни у кого нет контрольного или блокирующего пакета, наблюдается одна и та же картина: администрация обманывает и облапошива­ет рядовых (мелких) акционеров. И неважно, где это происходит: в огромной американской корпорации «Энрон» или у чёрта на куличках, в ЗАО (бывшем колхозе) «Красный лапоть». Хотя размеры воровства могут различаться в ты­сячи и десятки тысяч раз, в обоих случаях усилия управляющих направлены не на благо акционерного общества, а на присвоение чужой собственности.

Яркий пример — бывший совхоз «Заветы Ленина» в Подмосковье. Его председатель Михаил Лапшин путём таинственной эмиссии в 1998 году, о ко­торой односельчане знать не знали и слышать не слышали, сосредоточил в своих руках 30,28% акций хозяйства. А ещё 34,23% акций перешли к его родственникам («Новая газета», 6-12 мая 2004 года). В данном случае самое смешное в том, что г-н Лапшин по совместительству ещё состоял председате­лем Аграрной партии России, которая годами проливала крокодиловы слёзы по поводу тяжёлой участи российского крестьянства. Да и теперь, когда Лап­шина выгнали с должности главного агрария, он сохраняет пост губернатора Республики Алтай. И от стыда не краснеет. Это вообще руководителям левых сил несвойственно: они и без того красные. Лапшин, бесспорно, передовик

колхозно-совхозной «прихватизации». Но важно то, что процесс пошёл. И в тысячах хозяйств он уже пришёл или скоро придёт примерно к тем же са­мым результатам, что и в «Заветах Ленина». Отсюда следует сделать ещё один не слишком утешительный вывод: реформирование колхозов и совхозов, ко­торое предлагали в своё время Гулов и другие «постепеновцы», в громадном большинстве случаев уже запоздало.

Третья группа бывших колхозов и совхозов на деле превратилась в собственность коммерческих фирм. Причём одни из них оформляют такую приватизацию юридически («Русское молоко»), а другие этого избегают («Раз­гуляй»). Точно исчислить размеры этой группы по указанной причине слож­но, но она быстро растёт. Наконец, четвёртая группа хозяйств «общественно­го сектора» попросту развалилась. Одни из них даже юридически прекратили существование, а другие на бумаге ещё числятся, а на деле уже ничего не про­изводят. По оценке президента АККОР В.Ф. Башмачникова, доля официаль­но и фактически развалившихся хозяйств «общественного сектора» к февра­лю 2004 года достигла 35%1.

Будет ли «Русское молоко» на самом деле производить молоко? Едва ли. Скорее всего, эта фирма продаст купленную ею землю под коттеджи и дачи. Но это занятие особенно выгодно в Подмосковье. Может быть, на остальной территории России такие коммерческие фирмы станут вкладывать капиталы в сельское хозяйство и тем самым поднимут его?

Именно такой путь развития сельского хозяйства в России отстаивает Пу­тин. Он сделал ставку на агрохолдинги, то есть на «Интеко», «Разгуляй», «Рус­ское молоко» и им подобных. Действующее законодательство требует от собственников земельных паёв до 2007 года либо продать их, либо сдать в аренду, либо самим пойти в фермеры. Но последний вариант практически не­осуществим из-за полной недоступности кредитов. Таким образом, многократ­но обманутые и ограбленные государством селяне поставлены перед безрадост­ным выбором: либо продавать свои паи коммерческим фирмам и, получая не­большие деньги, терять право на землю, либо сдавать паи в аренду всяким переименованным бывшим колхозам и совхозам и вообще ничего не получать.

1 По свидетельству хабаровчанки Т.А. Копотевой, на весь далеко не маленький Хабаровский край остался один реально работающий совхоз — тепличный комбинат. Понятно, что энергии он тра­тит больше всех. Будь теория г-на Паршева истинной, тепличный комбинат, напротив, закрылся бы первым.

Но этот путь создания земельной олигархии ведёт в тупик. Олигархи (во­обще-то, правильнее называть их плутократами, да оно и по-русски звучит вы­разительнее) ещё способны качать нефть, добывать никель и платину и, при условии низких цен на электроэнергию, выплавлять алюминий. Однако с сельским хозяйством им не справиться. При выборе между долгосрочными инвестициями и скорейшим получением прибыли они наверняка выберут вто­

рое. Выберут ещё и потому, что не уверены в своём будущем. А что, если их завтра раскулачат, как Ходорковского с Лебедевым? Но путь скорейшего получения максимальной прибыли в сельском хозяйстве к добру не приводит никогда.

Вдобавок далёкие от сельского хозяйства хозяева агрохолдингов сами руководить производством не будут. А найдут ли они толковых специали­стов? Ведь из хозяйств Московской и нескольких соседних областей значи­тельная часть агрономов уже сбежала в Белокаменную — озеленять дачи чиновников и «новых русских». И по силам ли хозяевам агрохолдингов вер­нуть их на село?

К тому же рядовые работники при этой системе отношений остаются на положении батраков. И у них нет никаких побуждений работать лучше и пить меньше, чем при колхозном строе. Так что агрохолдинги не смогут ре­шить проблему повышения производительности труда. А если в отдельных случаях у них это и выйдет, то лишь за счёт крупных капвложений. Однако, как мы уже доказали выше, склонность агрохолдингов к значительным инвес­тициям не стоит преувеличивать. Получается заколдованный круг...

Выйти из него можно только одним способом: земля должна принадлежать тем, кто её обрабатывает. Но не государству (читай: чиновничеству) и не круп­ному капиталу.

СКОЛЬКО ПРОИЗВОДЯТ ФЕРМЕРЫ?

Ни для кого не секрет, что большинство стран мира кормят в основном фер­меры или крестьяне-единоличники (называйте, как хотите). Исключений нем­ного: страны СНГ, некоторые другие государства бывшего соцлагеря и в какой-то степени Израиль. Прежде исключение составляли ещё латиноамериканские страны, где львиная доля земли принадлежала немногим крупным латифундис­там и иностранным компаниям. Но аграрные реформы последних десятилетий изменили положение в большинстве этих стран, и главным образом по этой причине бывший «пылающий континент» перестал пылать.

Известно также, что большинство крестьян очень хорошо работают на сво­ей земле. А те, кто работает плохо, быстро разоряются. Менее известно, что трудовое крестьянское хозяйство отличается ещё и высокой энергетической эффективностью. Например, по отношению выработки энергии к её затратам мелкие крестьянские хозяйства Китая превосходят весь остальной мир1.

1 См.: Кант Г. Указ соч. С. 69.

Но, может быть, Россия составляет какое-то исключение из общего прави­ла? Ведь все противники фермерского движения в нашей стране — от красных

до бурых — любят козырять якобы очень низкой производительностью фермер­ских хозяйств в России. Действительно, согласно официальной статистике рос­сийские фермеры в 2002 году произвели лишь 3,7% с.-х. продукции (по стои­мости). Правда, на их долю пришлось 12,2% сбора зерна и 19,9% урожая под­солнечника. Но по большинству других видов продукции доля фермеров ничтожна. Если доверять официальным цифрам, они произвели всего 2,6% ово­щей, 2,1% молока, 1,9% скота и птицы на убой, 1,3% картофеля. При этом фер­мерам принадлежит 11% российской пашни и 5% кормовых угодий. На основа­нии этих данных проправительственные и левые экономисты делают радостный для себя вывод, что фермерские хозяйства в России крайне неэффективны.

По Московской области можно привести ещё более впечатляющую ци­фирь. Если верить официальной статистике, урожайность картофеля на фер­мерских полях — 43 ц/га. А средняя фермерская корова в Подмосковье даёт якобы всего 1590 л молока в год! Но уж в это поверить никак нельзя. Такую корову никто не стал бы держать, её сразу же забили бы на мясо.

В данном случае на чиновников от статистики грешить не стоит. Врут не они. Врут фермеры. И притом врут поголовно или почти поголовно.

На 16-м ежегодном съезде Московского крестьянского союза (18 февраля 2004 года) председатель совета этой организации луховицкий фермер Н.А. Соин горячо убеждал делегатов отказаться от вранья и давать статисти­ческим органам правдивые сведения. Соин рассказал, что фальшивые отчёты российских фермеров изумляют даже американцев. И из США должна при­быть группа, которая намерена обследовать действительное состояние ферме­рских хозяйств на примере двух районов Московской области — Дмитровско­го и Рузского. Но, судя по репликам из зала, его красноречие пропало даром. Фермеры не изменят своих привычек. Они уверены в том, что, начни они да­вать правдивые сведения об урожаях, надоях и т.п., их попросту съедят.

Правда, председатель Талдомской районной ассоциации фермеров Н.В. Пере­гудов на том же съезде призвал вообще не отчитываться перед государственными статистическими органами и пообещал исключить из руководимой им ассоциа­ции любого фермера, который не присоединится к бойкоту статистики. Но мож­но не сомневаться, что и этот призыв не найдёт поддержки. Фермеры — люди практичные. Они знают, что лишний раз вступать в конфликт с чиновниками се­бе дороже, и продолжат делать вид, будто ничего или почти ничего не вырастили.

Разница между отчётами и реальными результатами работы фермеров очень велика. Так, в Московской области по отчётам фермеры производят от 1 до 3% всех основных видов сельскохозяйственной продукции — зерна, кар­тофеля, овощей, молока, мяса. В действительности, по оценке Соина, их доля составляет не менее 7-8%. Сходную картину можно наблюдать и в других рос­сийских регионах. Только там и официальная, и фактическая доля фермер­ских хозяйств обычно значительно выше, чем в Подмосковье.

О НАЛОГАХ, ОТЧЁТНОСТИ И СЕРТИФИКАТАХ

Итак, по статистике получается, что подавляющее большинство фермерс­ких хозяйств в России убыточно. Причём эта убыточность сохраняется уже лет 10 или больше. Как все фермеры за такой срок не бросили землю и не разбе­жались — непонятно. Но ситуация прояснится, если учесть, что государство за­бирает из прибыли 24% в виде налога. А ведь большую часть прибыли ферме­ры тратят на производственные нужды, уплату не зависящих от наличия при­были налогов и на возврат кредитов, а не на личное потребление. Поэтому сознаваться в наличии прибыли — себе дороже. Хотя государство наказывает и за убыточность. Убыточное крестьянское хозяйство не является по данному году плательщиком страховых взносов, и потому этот год не входит в трудовой стаж членов хозяйства. И независимо от прибыльности или убыточности при­ходится платить единый социальный налог (22,8%), а также налог на землю.

Казалось бы, главное в налоге — заплатить его. Но мы живём в России, и у нас всё не так просто. Заполнить форму налога на землю — очень слож­ная задача. Причём это завоевание путинского периода. Ещё в 2000 году фер­меры заполняли простенькую форму на одном листе. Сейчас форма разрос­лась уже до шести листов. А главное — её невозможно заполнить без помо­щи профессионального бухгалтера. Если фермер богат и его хозяйство процветает, то обращение к бухгалтеру не сильно подорвёт его финансовое положение. Но для бедных и особенно для начинающих фермеров необходи­мость прибегать к платным услугам бухгалтера крайне разорительна. По су­ти, это добавочный налог! И его нельзя истолковать иначе, как стремление государства не дать встать на ноги начинающим фермерским хозяйствам.

А есть и другие подобные бумаги. От фермера могут потребовать сертификат от санэпидстанции или паспорт по экологии. Самостоятельно составить паспорт по экологии невозможно! Приходится заключать договор на 15 тыс. рублей. Для фермера, у которого 5 или 10 гектаров пашни, это очень ощутимая прореха в бюджете. Да и для более зажиточных — чувствительно. Тяжёлой ношей ложит­ся на небогатых фермеров и статистическая отчётность. Заполнять приходится точно такой же гроссбух, который заполняют колхозы и совхозы или богатые фермеры (у которых есть своя бухгалтерия). В данном случае прямых денежных потерь удаётся избежать, но большие потери рабочего времени неизбежны.

Существуют и иные удавки. Скажем, геодезические работы по определе­нию контуров поля. Фермеру приходится проводить их в обязательном поряд­ке. Плата в Московской области — 15-20 тыс. рублей за гектар. Можно было бы нанять калужских геодезистов — они берут меньше. Но чиновники не раз­решают! Нет у калужан разрешения проводить такие работы в Подмосковье. И не будет! Потому что российский чиновник понимает рынок как монопо­лию, а «рыночной» называет монопольную цену.

А вообще, по оценке В.Ф. Башмачникова, фермеры в нашей стране вы­нуждены до половины своего рабочего времени тратить в инстанциях. Поэто­му наличие джипа для фермера зачастую важнее, чем наличие комбайна.

Проведённый автором этих строк мини-опрос подмосковных фермеров по­казал, что по некоторым вопросам их мнения полностью совпадают. Все опро­шенные фермеры считают, что климатические условия не идеальны, но допус­кают возможность рентабельного с.-х. производства. Такую же оценку они дают почвам своих хозяйств. Не менее единодушны они в оценке налоговой отчёт­ности: она усложнена и ведёт к непроизводительным тратам рабочего времени. Наконец, все фермеры утверждают, что получение различных разрешений и ли­цензий на работу затруднительно и отнимает не только время, но и деньги.

Вывод очевиден: причины трудностей российских фермеров и кризиса фермерского движения отнюдь не климатические, а сугубо социальные (и криминальные).

Среди доводов против фермерства есть и такой: дескать, небольшие част­ные хозяйства не способны эффективно использовать технику. Но этот аргу­мент — от лукавого. Не из чего не следует, что каждому фермеру надо иметь весь набор необходимых в хозяйстве машин. В Германии широко распростра­нены «машинные кружки», члены которых совместно используют технику и оплачивают друг другу себестоимость выполненных работ. Число таких кружков превышает тысячу! При этом машины не превращаются в «колхоз­ную» собственность — каждая из них имеет конкретного хозяина. После па­дения коммунизма такие кружки начали возникать и в Польше1.

1 См.: Шептыцки А. Польское сельское хозяйство в период системных перемен в стране // Сельско­хозяйственная наука северо-востока европейской части России. Т. 3. Животноводство, экономика. Киров: 1995. С. 105-109.

Но сильнейший довод врагов фермерства состоит в том, что в фермеры-де никто не пойдёт. При существующих социально-экономических условиях он не лишён смысла. В последние годы число фермерских хозяйств в России не растёт, а даже несколько сокращается. Это следствие государственной по­литики, о которой мы уже говорили выше. Фермеры, как свободные и незави­симые люди, нашей государственной машине не нужны, более того, они для неё опасны. Но ведь нынешний режим не вечен! А при другой политике — когда фермеры смогут получать кредиты в банках, когда в сельской местнос­ти проложат нормальные дороги, когда прекратится вымогательство со сторо­ны чиновников и ментов (которые сегодня опаснее бандитов) — число жела­ющих стать фермерами вряд ли окажется столь же незначительным.

ГЛАВА 3. ШВЕДСКИЙ ВИНОГРАД И РОССИЙСКАЯ КЛЮКВА

Мы сидели под сенью развесистой клюквы и пили чай, закусывая кусками самовара.

Иностранный фольклор о России

Автор книги «Почему Россия не Америка» весьма неравнодушен к вопро­сам плодоводства. Как обладатель диплома учёного агронома по плодоовоще-водству и виноградарству и кандидат сельскохозяйственных наук, я могу толь­ко приветствовать такую склонность. Беда, однако, в том, что познания г-на Паршева в данной области не отличаются глубиной.

О якобы вымерзающей в Московской области черешне мы уже упоминали. Надо отметить, что «открытия» г-на Паршева в этой области не оказали ника­кого влияния на Госкомиссию по сортоиспытанию. В 2001 году она райониро­вала сорт Фатеж, выведенный А.И. Евстратовым в Подмосковье и для Подмос-ковья1. А в настоящее время сортоиспытание проходит другой евстратовский сорт — Чермашная. Притом саженцы обоих этих сортов уже лет пять в боль­шом количестве продаются садоводам-любителям. При моей единственной личной встрече с г-ном Паршевым я обещал ему раздобыть саженцы черешни для дачи, однако идеолог почему-то не клюнул. А жаль! Кушал бы теперь че­решню прямо с дерева да меньше сочинял небылиц в своих книгах.

ГЕОГРАФИЯ ВСМЯТКУ

Мы уже отмечали, что в географии г-н Паршев слаб. И на карту смотрит редко. Иначе на страницах его шедевра «Почему Россия не Америка» не бы­ло бы таких чудес, как на с. 39: «А в США группа самых престижных уни­верситетов — Гарвард, Йель, Стэнфорд, Принстон и т.д. называется "плю­щевой лигой" за их старые здания, увитые плющом». Представляете дивное зрелище? По щучьему велению, по паршевскому хотению Стэнфордский уни­верситет приобрёл старые здания (у этого молодого университета в Калифор­нии никаких старых зданий отродясь не бывало), в кратчайшие сроки оброс плющом и — главное! — перелетел на противоположный, северо-восточный конец США, где находится «плющёвая лига».

1 См.: Характеристики сортов растений, впервые включённых в 2001 году в Государственный реестр селекционных достижений, допущенных к использованию. М.: 2001.

(В скобках заметим, что в данном случае г-на Паршева интересовал не Стэнфордский университет, а плющ. Силясь доказать, что климат России неизмеримо холоднее по сравнению со всем остальным миром, наш идеолог

вспомнил про эту лиану: «У нас эти вечнозелёные растения — тис и плющ — растут только в Крыму и на Кавказе» (с. 39). Незадача г-на Пар­шева в том, что в США... плющ вообще не произрастает! Это европейское растение. В американском варианте английского языка плющом (ivy) стали называть другую, листопадную, лиану — девичий виноград. С настоящим плю­щом он состоит даже в более отдалённом родстве, чем сибирская «кедровая» сосна с настоящим ливанским кедром. Что касается зимостойкости девичьего винограда, то для Подмосковья она вполне удовлетворительная. И у нас тоже немало зданий, увитых девичьим виноградом или, по-американски, «плю­щом». Хотя бы то, в котором ещё недавно располагался кабинет автора этих строк. Но это так, к слову.)

НОВИНКА: ШВЕДСКИЙ ВИНОГРАД

И вот неожиданно на с. 46 паршевского труда мы видим карту! Да какую — карту зон зимостойкости плодовых и ягодных культур! Просто дух захватыва­ет от такой приятной неожиданности. И от подписи к карте: «Илл. 2. Схема зон сравнительной благоприятности для плодоводства (из книги X. Бейке-ра "Плодовые культуры", М., Мир, 1990, дополнена по материалам книги Е. Ярославцева и др. "Ваш сад", М., Агропромиздат, 1992)». И особенно от авторского комментария: «Обратите внимание на схему (Илл. 2): это уже не отвлечённая информация о климате, а, по сути, наглядное представле­ние сведений о выгодности определённого вида хозяйственной деятельнос­ти. Каждая зона соответствует определённому набору культур и сортов, и устойчивость и продуктивность их (и прибыльность) падают от зоны к зоне. В Швеции и Болгарии ещё можно разводить виноград, но он будет хуже, чем во Франции» (с. 47).

Читатель, вы когда-нибудь слышали про шведский виноград? Не п