Турбину грузили на трейлер пять часов. Кран, поднатужившись, поднял её в воздух, и она повисла над платформой, в голубом небе, сверкая светлой краской. Повисла, как капля, с такой же неминуемостью падения. Если, конечно, бывают капли весом в сорок тонн.

Но капля не упала. Кран, поиграв с турбиной, мягко опустил её на трейлер. Рельс, на который должна была лечь турбина, треснул от тяжести, как щепка под гирей.

— Ничего себе деталька, — сказал Макаренко.

Пришлось начинать сначала.

Через пять часов турбина уселась на трейлер. Округлая, дородная, она важно сидела на своем железном троне.

— Царица! — сказал Макаренко. — Как мы её, матушку, довезем?

— Всё шутишь! — заметил Тихон Танке. — Тебе, гладкому, всё шутки.

Турбину привязали тросами к трейлеру, чтобы предупредить её дорожное буйство.

«КРАЗ» набирал скорость.

Теперь их осталось двое: Макаренко и Танке. Длинный и широкий нос автомобиля втискивался в шоссе всё быстрее и быстрее. Встречные машины вежливо прижимались к обочинам. Шоферы затыкали уши и долго глядели вслед дизелю. Они знали, что ожидает водителей «КРАЗа» на долгом восьмисоткилометровом пути.

Горы.

Дорога лежала на хребтах с причудливостью второпях брошенной телеграфной ленты. Дорога выписывала крендели, танцевала среди обрывов, лезла на перевалы, падала в распадки и снова лезла вверх, к небу, для нового падения.

Реки.

Потеплевшие от весеннего дыхания, они размывали лёд, и в голубых зеркалах промоин уже лежало апрельское желтое солнце.

Мосты.

Старые деревянные мосты, которые отвечали каждой машине стоном и хрипом. Мосты, которые строились в те времена, когда в здешних местах не было ни «КРАЗов», ни турбин.

Каждому, кто глядел со стороны на «КРАЗ», казалось, что за рулем этой машины должны сидеть люди необыкновенного роста и чрезвычайной физической силы. Но Саша Макаренко и Тиша Танке вовсе не были необыкновенными людьми.

Саша Макаренко слыл на тракте первым балагуром и насмешником. Кабина «КРАЗа» была для него слишком просторной, а руль — непомерно большим. Рядом с ним молчаливый сухопарый Танке казался особенно высоким, особенно худым и особенно немногословным. В их характерах не было ни одной черточки, которая роднила бы их. Но вместе они представляли таранную силу.

Этот рейс был для них внеплановым и неожиданным. Вообще этого рейса не должно было быть.

Их подняли ранним утром, ещё в сумерках, как по тревоге. Ребята отсыпались после тяжелых зимних рейсов. «КРАЗ» отдыхал во дворе гаража в самом дальнем углу, среди грузовиков — массивный буйвол, случайно забредший в загон для овец. Каждую весну с потеплением «КРАЗ» уходил в этот загон. Он мог работать только зимой, когда на реках лежал лед стальной прочности. Мосты не выдерживали тяжести «КРАЗа». Весна разъединяла Сашу Макаренко и Тишу Танке.

Ранним утром, в сумерках, Тиша Танке прыгал на одной ноге, натягивая сапог, и ворчал, как умеют ворчать шоферы, когда они сердиты. Он ворчал, имея в виду начальство, стоявшее перед ним в лице диспетчера, и заодно Сашу Макаренко, потому что за зиму он привыкал ворчать на своего напарника и не сразу расставался с этой привычкой.

Диспетчеру было двадцать лет. Он пришел к шоферам как секретарь комитета комсомола и как человек, ответственный за доставку грузов на тракте.

— Ты пойми, — говорил он и бил себя в грудь. — Турбина. Ночью. Никто из нас и не думал… А на стройке её, знаешь, как ждут? Сейчас не вывезем — останется до зимы. А что такое стройка без энергии? Что такое комсомольская стройка без электрической энергии, скажи ты мне?

И вот они мчатся по тракту навстречу горным рекам и перевалам. Турбина давит на задние колеса дизеля всеми сорока тоннами. Нос машины подпрыгивает на неровностях асфальта, как легкий катер на волне.

Теперь за рулем Танке. Краем глаза он высматривает в боковом зеркале убегающий назад тракт.

Танке… Разумеется, шоферы зовут его Танком. На курсах водителей, когда Тиша был совсем зеленым и в уголках его глаз не собирались стайкой морщины, ребята звали его Танкеткой. Прадед Тиши, Стефан Танке, прибыл в Сибирь по этапу — он участвовал в восстании против царя. От Стефана и пошли сибирские Танке — революционеры и красные командиры, механики, шоферы и трактористы. Им, сухопарым, крепко сбитым, настойчивым, хорошо пришлась резкая и звонкая, как броня, фамилия Танке.

Смеркается. Ветер гонит по шоссе пыль — розоватую в закатных лучах. Над заснеженными сопками светлеет тонкое лезвие новенького месяца.

— Молодик ветерком обмылся, — замечает Макаренко. — Жди тихой погоды.

Краснеют в сумраке кабины огоньки папирос. Макаренко оглядывает панель. Стрелки приборов ведут себя, как прилежные ученики на экзамене. Мотор здоров.

Они, Танке и Макаренко, знают, что стоит добиться прилежания стрелок. Рука Саши, в которой тлеет папироска, покрыта синеватыми шрамами, светлыми ссадинами и розовыми следами тех ожогов, которые морозный ветер оставляет на коже, смоченной бензином.

Ты кино такое, «Плата за страх», смотрел? — спрашивает Макаренко. Он спрашивает об этом не в первый раз. Надо же занять молчаливого товарища. Без разговора и дорога длинней, и глаза слипаются, и руки тяжелеют. Сам Макаренко и пяти минут не высидит молча.

— Смотрел.

— Во шофера, а?

— Да ну, шофера! Из-за денег…

Потом они говорят о других кинофильмах: «Адские водители», «Порожний рейс», «Там, где кончается асфальт». Макаренко не пропускает ни одного фильма о шоферах.

Ночь ложится на землю тихо и бесшумно, как черный парашют. Светлая дорожка от фар бежит впереди машины. Макаренко пересаживается за руль и до отказа топит сапогом педаль акселератора. Надо успеть. Надо спешить, пока гололедица не легла на дорогу блестящей лентой. Танке, кое-как свернув клубком свое длинное нескладное тело, укладывается на горячее жестяное днище кабины. У него отдых.

— Тиш, а Тиш!

Танке не отвечает. Ему положен отдых, и он должен отдохнуть. Он должен заставить себя отдохнуть на этой горячей сковородке, которая заменяет ему постель. Пунктуальный водитель Тиша Танке.

Тогда Макаренко запевает песню. Он сам сложил эту песню, когда ещё только приехал в Сибирь с Украины, потом песня стала кочевать по тракту.

Я на «КРАЗе», друг на «МАЗе», йдэм!..

Глянув я на спидомэтр, до стовба остався мэтр, бэм!..

«КРАЗ» с грохотом и ревом ползет на сопку. Стрелка спидометра все ниже и ниже кланяется нулю. Днище раскаляется от огненного усилия мотора, и Танке беспокойно ворочается под ногами Макаренко.

— Это еще чепуха, — бормочет Макаренко. — Так, дурныця, а не гора. Настоящие горы впереди.

Впереди у них всё: реки, горы и гололедица на перевалах.

Первая река. Она хлюпает, хрюкает, шуршит — в «окнах», пробитых чьими-то колесами и солнечными лучами, вьются-перевиваются жгутики быстрой и чистой горной воды. Солнце ещё не вышло, оно бродит где-то за пушистыми рассветными облаками, но горы — они развертываются за рекой, как декорация, — уже розовеют, легкие, утренние горы, словно дымки.

«КРАЗ» стоит у самого берега, упершись тяжелыми колесами в гальку. Он стоит, как собака у неостывшей миски, — он ворчит всеми цилиндрами, и его тупо обрубленный нос выражает и готовность к прыжку и боязнь.

С высокого и хрупкого деревянного моста, стоящего на тонких мухоморных ножках, за шоферами наблюдает начальник гидропоста.

Бесполезно! — кричит он. — Тут до вас «ЗИЛ» сидел. Бесполезно!

Помолчал бы, — бросает Макаренко. — Наблюдатель!

Макаренко и Танке долго ходят по льду, нагибаются к полыньям, деловито щупают холодные закраины. Они не имеют права идти на явный риск. Утопишь турбину — не вытащишь. Нет здесь такого крана, чтобы вытащить из реки сорокатонную турбину.

Но не имеют они права и задерживаться.

Тиша Танке сгибается над полыньей. Рассматривает сквозь прозрачную воду каменистое дно.

— Принеси-ка прутик.

Саша подает ему длинную хворостину, гибкую, как удилище. Танке опускает хворостину в промоину. Надо узнать, где здесь, на этой реке, самые глубокие места. Где глубоко, там течение тише. Где тише течение, там толще лёд. Где толще лёд, там и переправа.

Наконец трасса намечена. Танке становится на другом берегу, изображая вешку. На него должен взять направление «КРАЗ». Танке стоит вытянувшись, ничем не выдавая волнения.

— Из тебя хороший столб получится! — кричит Макаренко с подножки дизеля. — Телеграфный!

Танке, очень серьезный, показывает напарнику кулак. Ему, Макаренко, всё шуточки! До чего необстоятельная личность!

— Разгон больше! — кричит Тиша. — Гони вовсю!

Макаренко машет рукой: «Знаю!» Он дает обороты двигателю. Взрывное эхо прокатывается по реке и убегает куда-то к горам. «КРАЗ» кидается вниз, как ныряльщик. Он катится по льду прямо на Тишу Танке. Все это длится несколько секунд. Передние колеса уже хватают пологий берег. Вслед за ними выскакивают все шестнадцать колес трейлера. Пыхают сжатым воздухом тормоза.

Готово.

— Лиха беда начало! — говорит Макаренко напарнику.

Тот усаживается на сиденье.

— Достань-ка термос, Тиша. Что-то пить захотелось.

Гололедица начинается, когда машина вкатывается в горы. Сначала легкие и светлые, они темнели на глазах и росли, росли, и вот уже нет горизонта, а вокруг тяжелые каменные утюги, присыпанные снегом, покрытые ершистым покровом лиственниц.

В горах много снегу, но мартовское солнце жжет и здесь. На северных, затененных склонах тракт покрыт влажной ледяной корочкой. Дизель с ревом катит турбину на подъем. Но вот колеса начинают беспомощно вращаться на одном месте. «Вву-вву-вву», — ревет двигатель. Машина не находит точки опоры. Трейлер заносит куда-то в сторону. Танке выворачивает руль.

— Саша!

Макаренко на правах второго пилота отжимает назад рукоятку межосевого дифференциала. Теперь задние колеса должны вращаться одновременно.

Раз — включен и рычаг демультипликатора. Мощь машины возрастает.

«Вву-вву-вву», — продолжает реветь дизель.

— Саша!

Макаренко выскакивает из кабины, ноги его разъезжаются и скользят на льду. Он выдирает из-под обоймы запасного колеса, за кабиной, лопату. Это тяжелая экскаваторная лопата с хорошо развитой челюстью. Ворочать ею может человек, знакомый с тем, что такое мозоли. На трейлере — кучи песка. Макаренко сыплет песок под колеса, лопату за лопатой, вытирая пот замасленным рукавом телогрейки.

Ну, поднатужься, «КРАЗ»!

Танке осторожно отжимает сцепление и чуть увеличивает подачу топлива в форсунках. Теперь нужно поймать момент, чтобы колеса дрогнули чуть-чуть и не пробили сквозь песок ледяные лунки. И чтобы не заглох мотор на малых оборотах. Надо сдвинуть с места эти пятьдесят тонн, вцепившиеся железной хваткой в хвост тягача. Сорок тонн турбина и десять тонн трейлер.

«Врр-врр-врр», — рычит дизель. Это уже не вой, это ласковое рычание. Колеса дрогнули и потянули трейлер. Турбина величественно поплыла среди лиственниц. Горы заиграли эхом от двигателя.

Через минуту-две снова вой дизеля.

— Саша!

Лопату за лопатой — песок. Шаг за шагом рядом с колесами — осторожно, чтобы не поскользнуться и не растянуться под рубчатой шиной. Кончается песок на трейлере — остановка. Поиски ближайшего фанерного щита с надписью «Подсыпка». Там под снегом горки золотистого песка. Люди с осени позаботились о тех, кому придется буксовать весной.

Танке за рулем — Макаренко за лопатой.

Макаренко в кабине — Танке кидает под колеса песок.

Так встречают их горы.

Подъем длится до сумерек.

Макаренко спит в ногах у Танке. Он вздрагивает, что-то бормочет и бьет ногой по щиколотке напарника. Это Макаренко во сне нажимает на тормоза. Он делает то, что делает и Танке. Только Танке наяву, а его приятель во сне.

Машина бежит вниз, нагоняет время, упущенное на подъеме по ледяной дороге. Тракт петлями спускается с Лысой. Лысая — это первая большая гора. Она позади.

Вираж. Шипит воздух в тормозах. В лучах фар мелькает восклицательный знак: «Прочие опасности» — черный восклицательный знак в желтом треугольнике. Когда те, кто придумывал дорожные знаки, изобразили на них локомотив, грузовик, человека с лопатой, детей, зигзаг, круг, когда они исчерпали всю свою фантазию, они обратились к восклицательному знаку — символу, скрывающему за собой все опасности, которые могут встретиться в дороге.

Над всей этой дорогой следовало повесить восклицательный знак. Такой гигантский знак, точка которого лежала бы где-нибудь на горной вершине, а эта самая палка над ней, похожая на жезл регулировщика, уходила бы куда-нибудь в облака. Вот это был бы знак!

Танке тормозит. Ещё один вираж. Надо вписаться в него, повернуть «телегу» так, чтобы ни одно колесо не заехало в предательскую гладкость снега, скрывшего под собой кювет. Особым внутренним зрением, свойственным опытному шоферу, Танке определяет положение каждого из десяти колес «КРАЗа». Каждого из шестнадцати колес трейлера. Левее. Ещё левее. И вот теперь, когда, казалось, переднее колесо захватило кромку кювета, право руля. Вот так. И ещё вправо. Теперь можно добавить газу. Время не ждет.

Это его одиннадцатый рейс за зиму. А всего должно быть десять. Но это одиннадцатый. Внеплановый.

Танке трясет головой, отгоняя сон.

Ему предлагали перейти на стройку. Там тоже есть дизели. Ещё побольше этого. «Четвертаки». Они легко берут в свой ящик двадцать пять тонн. Рабочий день на стройке строго отмерен графиком. Семь часов. И дом рядом. Отработал — прими душ в гараже и катись восвояси. Хорошо. Ну, а кто будет возить турбины и бульдозеры? Разве он не на стройке? Он на стройке. Только, может быть, о нём не вспомнят, когда закончат эту электростанцию и комбинат. Его не будет на митинге строителей. Он наверняка будет в рейсе в этот день.

И, кроме того, он любит горы. Он любит этот тракт. Конечно, есть на свете более легкая работа. Можно её найти, эту более легкую работу. Но он любит своё дело. Он любит, взобравшись на перевал, глядеть вниз, на блуждающие огоньки машин. Любит ветер, и горные реки, и эти крутые виражи. Он любит даже, когда его будят по ночам. Конечно, он ворчит, но ведь не каждого будят между двумя и тремя ночи. Только того, кто очень нужен. Хирурга, который — только он один — может сделать сложную операцию на сердце. Инженера, который может спасти город от наводнения. Будят летчика, который должен обезопасить небо от врага. Будят его и Макаренко — дизелистов-дальнерейсовиков.

Из-за поворота выползают фары встречного автомобиля. На секунду они слепят глаза и тут же гаснут. Алый свет от раскаленных нитей растворяется в ночи. Шофер, почуявший впереди большую машину, прижимается к обочине. Миролюбиво светят подфарники.

Танке тормозит.

— Как там впереди?

Шофер кричит, пересиливая рокот дизеля:

— Скользко! Очень скользко. Сидит уже один в кювете.

Шофер оглядывает тускло мерцающую светлой краской турбину.

— Ну и кастрюля!

Танке нагибается к Макаренко.

— Саша, вставай! Опять подъем.

Макаренко вскакивает, протирает глаза.

— Поехали!

Мост. Старый деревянный мост — доски потемнели от ветров и дождей, перила покосились. Перед мостом столбик, на столбике жестяной диск. В диске цифра «15». Мост рассчитан на пятнадцать тонн. Более тяжелая машина может сломать ему деревянный хребет.

Рядом с мостом должен быть объезд для «КРАЗа». Здесь был недавно объезд. Но сейчас его нет. Вырытый в слежавшемся снегу коридор доверху забит пушистым свежим снежком. Здесь прошли снегопады и поработали ветры. Они всегда дуют в этом ущелье.

Надо вызывать бульдозер. Надо вызывать снегоочиститель.

Но нет ни снегоочистителя, ни бульдозера. И нет времени ждать, пока они придут. На это может уйти день, а то и два.

Нам бы радиотелефон, — говорит Макаренко. — Позвонил по ноль один, вызвал помощь.

Болтаешь! — раздраженно отвечает Танке. — Нет тебе покоя.

Плохо тебе было бы без моей болтовни, — замечает Саша. — Завял бы, как тюльпан в солярке.

Вдвоем идут осматривать мост. Каждый сибиряк — плотник. Даже если он имеет дело только с железом, он должен знать толк в дереве. Без этого здесь не проживешь.

Они ощупывают мост, как придирчивые покупатели на ярмарке. Проверяют каждый держак и каждый гвоздь. Ковыряют мозолистыми пальцами труху.

Вообще-то раз перед мостом стоит ограничительный знак, ехать по нему нельзя. Это грубейшее нарушение всех инструкций. Если что-нибудь случится с мостом, они будут нести ответственность за ДП — дорожное происшествие. Паровая турбина мощностью в несколько тысяч киловатт не игрушка.

Однако какое дело тем тысячам строителей, которые их ждут, до запрещающего знака и всех шоферских переживаний? А если за дни ожидания вскроются реки? Впрочем, их никто не будет судить, если не доставят турбину на стройку. У них будут объективные причины. Причины-то будут, но турбина…

— Выдержит! — после долгих исследований решает Танке. — Запас есть.

Он вколачивает обухом вылезший гвоздь. Ещё целый час они подправляют мост то тут, то там.

Потом, когда «КРАЗ» уже стоит по ту сторону речушки, они снова возвращаются к мосту с топорами в руках. Надо посмотреть, не нарушено ли что-нибудь жесткими колесами дизеля. Не потому, что им хочется скрыть следы нарушения. Просто они хозяева и должны заботиться о том, чтобы везде на тракте был порядок. Особенно на мостах. Мосты — это плечи дороги. Они несут на себе главные тяжести.

В левом баке плещется на дне солярка. А в правом баке вместо двухсот литров солярки двести литров воздуха — правый бак пуст. Горная дорога, гололедица и объезды съели все горючее, положенное им по норме.

Макаренко работает воздушным насосом, накачивая в форсунки остатки топлива. Километровый столбик, высунув из сугроба жестяные белые крылья, заглядывает в кабину и уходит назад. Ещё один столбик. Тяни, тягач, тяни!

Тахометр предупреждает. Обороты падают. Форсунки судорожно глотают последние порции горючего. Танке чувствует, как сникает сила двигателя. Одна за другой вылетают из упряжки лошадиные силы.

«Чхи!»

— Закурим…

Что ещё остается делать шоферу в такую минуту? Надо посидеть, пораскинуть мозгами. Только теперь, в непривычной тишине, чувствуешь, как набрякла тяжестью каждая мышца, как устал каждый шоферский нерв.

До заправки — пятьдесят километров. До заправки — ни дома, ни заимки. Вот как бывает в шоферской судьбе: спешишь, ведешь счет каждой секунде, а потом случается непредвиденное, и ты… куришь себе в кабине. И дым не сладок тебе, а горек, будто в папиросу набили полыни.

Солнце стоит в зените. Горные снега ослепительны. Потрескивает, остывая, мотор.

Дорога прямо уходит в гору. Черной веревкой она пересекает склоны и теряется где-то в кедраче.

Но вот из кедрача выпадает зеленая капля. Она катится вниз, видны уже зеленая кабина и солнечные отблески на краске.

— Новенький «газон», — замечает Макаренко.

«Газик» весело мчится навстречу остывающему «КРАЗу».

— Стой!

«Газик» тормозит. Из кабины высовывается молодое розовое лицо. На дверце нарисован красный флажок: «Ударник коммунистического труда».

— Привет ударнику от ударников!

Макаренко протягивает юнцу пачку «Беломора». Это вроде верительной грамоты при дипломатическом знакомстве. Без «Беломора» не начнешь серьезного разговора.

Но парень отказывается.

— Не курю.

— Так, так… медицину уважаешь. Спешишь?

— Спешу.

Танке не в силах вынести дипломатии Макаренко.

— Ты лясы не точи! Прямо объясни человеку.

Макаренко вздыхает и объясняет. Солярка кончилась. Надо съездить на станцию и привезти бочку. Или хотя бы три канистры. Вот, собственно, и всё.

У парня вытягивается круглое лицо.

— Обратно ехать? У меня график…

Он нажимает стартер.

— Ну его! — Танке машет рукой. — Сквалыга!

Макаренко вскакивает на подножку «газика».

— Слушай, парень, ты знаешь, что такое комсомольская стройка без электрической энергии? Да заглуши ты мотор!..

И он объясняет розовощекому, что такое стройка без энергии. Потом объясняет, что такое, по его мнению, ударник коммунистического труда. Это, считает Макаренко, не просто гонять по графику. Это не просто театры посещать и читать новинки литературы. Для этого надо за душой кое-что иметь…

— Хватит политграмоту читать, — говорит парень. — Садись в кабину. Поехали.

…У последнего перевала забавное название — Пыхтун. Здесь, в горах, два перевала со смешными именами — Смехтун и Пыхтун. Какой-то острый на слово человек, вроде Саши Макаренко, дал перевалам прилипчивые имена.

Тот, кто сумел вылезть на Пыхтун, может считать себя победителем. Будут ещё горы и сопки, но куда им до этого перевала! Так, мелочь.

Искрятся острые вершины трехтысячников, а в распадках уже тень. Третью ночь встречает «КРАЗ» на пути к стройке.

На Пыхтуне снова гололедица.

Макаренко медленно подводит машину к виражу. За нависшей скалой дорога делает крутой поворот, карабкаясь к седловинке. С одной стороны скала, с другой — почти отвесный обрыв. Здесь кедрач, значит высота порядочная. Кедры любят высоту.

Сказывается усталость. Руль делает попытку вырваться из натруженных рук. Танке рядом с Макаренко сидит, утопив подбородок в воротнике. Голова его отсчитывает такт, как метроном. Глаза полузакрыты. Макаренко осторожно начинает вписываться в поворот.

Колеса вдруг срываются, словно им надоела черепашья осторожность. Они жаждут скорости. Они кружатся на скользкой ледяной корке.

Буксовка на крутом вираже.

— Тиша, песок!

Танке хватает лопату. Но песка нет — израсходован.

На трейлере должен быть ещё мешок с цементом. Он только что лежал здесь… Выпал. Где-то неподалеку.

Танке бросается вниз по дороге. Падает на льду. Катится. Вон там, в двухстах метрах, бумажный мешок.

Макаренко еле удерживает машину на крутом склоне. Стрелка тахометра падает.

Где этот Тишка Танке, длинный черт?

Тиша бежит вверх, хватая ртом горный холодный воздух. Он прижимает к груди тридцатикилограммовый мешок.

Ну, быстрее, быстрее! Ноги подгибаются. Когда-то Танке хорошо бегал стометровку. Но только без мешка с цементом. Бегать стометровку с мешком цемента на руках — этому его нигде не учили.

Двигатель глохнет. Схваченные тормозами колеса медленно утюжат дорогу, оставляя за собой черный лоснящийся след. Шестьдесят тонн металла едут к обрыву.

И в эту секунду, почти падая, Танке высыпает мешок под колеса. Тягач как будто натыкается на стенку. Он застывает. От черных колес идет пар.

Серый спасительный порошок надежно скрепил дорогу и колеса.

…На четвертые сутки «КРАЗ» остановился у длинной избы-пятистенки, над окнами которой алело полотнище с белыми буквами: «Добро пожаловать!» «КРАЗу» предстояло одолеть ещё не одну сотню километров, но самые опасные реки и самые высокие горы позади.

Турбина будет на стройке. Те тысячи строителей, которые ждут её, могут быть спокойны. Турбина будет вращаться. Пусть только не жалеют для неё пару.

Шатаясь, Макаренко и Танке вошли в заезжую.

Шоферы сидели за дощатым столом и ужинали. Консервные банки сияли под голой электрической лампочкой серебристой жестью. Пахло свежим чаем и хлебом.

— Я на «МАЗе», друг на «КРАЗе»! — заорал кто-то из шоферов, увидев Макаренко.

И замолчал.

Макаренко приветственно поднял руку. Лицо его изобразило что-то близкое к улыбке. Он и Танке прошли в одну из комнат и захлопнули дверь. Водители молча глядели им вслед.

Шофер может понять шофера без слов.

Потом один из шоферов взял тетрадь, в которую записывали жалобы и пожелания, вырвал листок в косую клетку и, крупно красным карандашом выведя надпись, прилепил хлебным мякишем листок на дверь: «Не тревожить, не стучать. Спят ребята с «КРАЗа».