Ной понял, что Фрэнси не знает, как ответить на враждебный тон сестры. Он положил руку ей на плечо.

— Фрэнси, мне пойти прогуляться?

— Это зависит от Джины.

Джина пожала плечами.

— Можете остаться. Мне все равно нечего вам рассказать.

— Тогда пойдемте в кафе и выпьем по чашке кофе или горячего шоколада. Нам это не помешает.

Джина взорвалась:

— Ты в своем амплуа! Откуда тебе известно, что я хочу горячего шоколада?

— Ты ведь всегда пьешь его перед сном.

— Дело не в этом! Просто ты сразу начала командовать, никого не спросив! Только это и делаешь, с тех пор как приехала!

— Да я почти не бываю дома!

Ной почувствовал себя неуютно. Ему еще никогда не доводилось присутствовать при семейной ссоре. Но его и разбирало любопытство: что будет, когда страсти улягутся? Он знал лишь, по какой схеме протекали ссоры его матери с мужчинами: громкие голоса, крик, затем хлопала входная дверь и мать снова оставалась одна.

— Даже когда тебя нет, ты остаешься для всех образцом, — зло буркнула Джина.

Фрэнси и Ной переглянулись. Ной поерзал на стуле и спросил:

— Почему ты злишься на Фрэнси?

— Я не злюсь, просто… устала оттого, что все только и думают о Фрэнси. Пока я росла, мама то возила ее на соревнования, то навещала в Бостоне. Все в доме вертелось вокруг нашей чемпионки и ее графика. Все только и говорили о ее таланте, ее занятиях, ее достижениях… А вы бы на моем месте не взвыли от досады?

— Ну и почему же ты внятно и громко не сказала об этом? Мама знает о твоей обиде?

— Конечно, нет. Она бы просто похлопала меня по коленочке и сказала: прекрати ревновать попусту. А это не ревность! Я просто хочу…

— Внимания к себе? — подсказала Фрэнси.

— Не делай из меня сопливую малолетку! — взвилась Джина.

— Внимание нужно всем, — мягко вмешался Ной. — И когда человек не получает его дома, он ищет его в другом месте. — «Слава небесам, что я в свое время не связался со шпаной, а направил всю свою энергию на спорт, добиваясь стипендий, и на работу, чтобы хоть что-то звенело в кармане».

Джина выслушала его и, кажется, поняла.

— Именно поэтому у меня в школе одни пятерки и я там самая большая активистка. В отличие от Фрэнси.

— А я ведь всегда завидовала тебе, Джина.

— Ты?! Завидовала?!

— Конечно. Ты ведь такая способная. Стоит тебе прочесть страничку, и ты готова рассказать ее наизусть. А я могу просидеть весь вечер и так и не запомнить урока.

— Но в твоих программах тысячи сложнейших движений.

Фрэнси отмахнулась:

— Это совсем другое. А возможно, я бывала слишком усталой, когда садилась за уроки. Но одно я знаю точно: я жутко завидовала тебе — ведь ты все время жила с семьей. А я? Винса и Фрэнка видела лишь тогда, когда они подвозили меня на тренировки. Папу вообще не видела месяцами и была счастлива, если удавалось обменяться с ним хотя бы парой фраз перед сном. Лето у меня целиком уходило на тренировки, а со временем я и вовсе переехала в Бостон. Разве тогда ты не стала центром внимания всей семьи?

— Нет! Они по-прежнему говорили только о тебе. А уж когда дело дошло до Олимпийских игр… Им стало совершенно безразлично, что я делаю и как.

Фрэнси мягко положила ладонь на руку сестры.

— Ты все преувеличиваешь. Каждый раз, когда я звонила домой, мама сообщала мне, какие ты делаешь успехи и как они все гордятся тобой. И в письмах не раз об этом писала. Мне так хотелось порой поменяться с тобой местами! Ненавижу и всегда ненавидела уезжать из дома.

— А я… хотела быть тобой. Поездить по стране, увидеть другие города.

— Еще успеешь. Так что наслаждайся семьей, пока ты здесь. Поверь, уедешь — и начнешь жутко скучать по дому, по родным лицам.

Джина, поколебавшись, робко сказала:

— Я по тебе тосковала.

Фрэнси заморгала повлажневшими глазами.

— А я по тебе. Ты же моя младшая сестренка. Я всегда заплетала тебе косички по утрам. Как же мне тебя не хватало!

Сестры сдвинули стулья, чтобы ничто не мешало им обняться. Официантка принесла поднос с напитками — кому кофе, кому шоколад. Ной спросил:

— Ты и с Джейком начала встречаться, чтобы семья встала на дыбы?

Джина виновато улыбнулась:

— Наверное. Он не такой прилизанный и напомаженный, как все, и мне показалось: ну, все так и взовьются.

— А что произошло сегодня? — поинтересовался Ной.

Джина настороженно покосилась на него, но решила, что исповедуется до конца:

— Мы встретились с приятелями Джейка и отправились на пикник. Только они сразу же стали пить. Потом Джейк с парочкой других идиотов завелись насчет гонки на своих авто. Я до смерти перепугалась. Он раньше никогда не пил, садясь за руль. Да и про участие в гонках они впервые заговорили. Я не самоубийца и заставила его высадить меня здесь.

— И он послушался? — с сомнением спросил Ной.

— О! Конечно, он шумел и ругался. Но я пригрозила, что выпрыгну на первом повороте, если он меня не высадит.

Фрэнси поежилась, представив себе, что могло случиться.

— Что ты расскажешь родителям? — хмуро спросила Джина.

— Думаю, лучше сказать им правду.

— Но они тогда накажут меня!

— Возможно. Только мы расскажем им все-все. И про наши с тобой отношения в том числе.

Джина опустила голову.

— Я и тебе-то с трудом рассказала…

— Они все поймут как надо. И то, почему ты начала встречаться с Джейком. И знай, я все время буду рядом. Вместе с тобой.

Сестры обменялись понимающими взглядами.

По дороге Ной вспоминал, как загнал в ловушку Крэга, как доказал ему с документами на руках, что тот пользовался деньгами компании. Крэг сначала бесился, изрыгал проклятия, но наконец сломался и — сознался. Рассказал про свои проблемы, и они вместе начали искать выход из тяжелейшего положения. Что-то похожее было и сегодня у девочек. Наверное, семейные проблемы решаются примерно так же, как и деловые…

Как девушки ни старались бесшумно проскользнуть в дом, их встретил голос матери:

— Фрэнси?

— Да, мама. Мы с Джиной вернулись. Все в порядке.

— Тогда ложитесь спать. Поговорим утром.

Джина улыбнулась и прошептала:

— Она поняла — что-то случилось.

— А ты сомневалась?

— Нет. Она у нас как радар — все улавливает.

Фрэнси и Ной остались одни и прошли в кухню.

— Мне лучше уйти, — сказал Ной, но не сдвинулся с места.

— Спасибо тебе за Джину. Ты чудесный человек, Ной Гордон.

— Вот только мысли у меня не совсем чудесные.

— О чем же твои мысли?

— О нас с тобой… Обнаженных. Которые не побоялись пойти дальше того, что начали… Но мы не можем позволить себе это. Ведь ничто не изменится в нашей жизни.

— Как ты можешь?! Ведь только что доказал, какой ты добрый, чуткий.

— От чуткости до любви — огромная дистанция. А тебе ведь нужна именно любовь, не так ли? Уж такая ты женщина, Фрэнси.

— Но ты даже не стараешься что-то изменить.

— Дело не в старании. Я просто не знаю, с чего начать.

— Начни с честности.

Он вздохнул, умирая от желания обнять ее. Но объятия, как известно, ведут к поцелуям, которые, в свою очередь, заканчиваются постелью. А это снова заведет их бог знает куда. Это тупик.

— До завтра, Фрэнси.

Она только вздохнула в ответ.

Чтобы как-то уйти от неловкости, он спросил:

— Ты расскажешь мне, что наметила ко Дню святого Валентина?

— Нет, это сюрприз.

— Вообще-то я не любитель сюрпризов. Надеюсь, этот будет исключением.

В воскресенье днем снег повалил с такой щедростью, что поездка в Херши превратилась в пытку. Но и этому испытанию пришел конец. Ной не только благополучно довез Фрэнси до места, но и поддерживал ее под локоток, когда они пробирались между сугробами к катку.

— Если ты упадешь, Пол свернет мне шею. — Говоря это, Ной некстати улыбался.

Пол поручил ему отвезти Фрэнси в Херши во время обеда, на который Ноя пригласила Анджела, дав понять, что хочет таким образом поблагодарить его за Джину. Но как ни странно, вела себя с ним Анджела не столь сердечно, как раньше, и на мужа бросала настороженные взгляды, подозревая его в сговоре с Ноем — пресловутой мужской солидарности.

Во время поездки Фрэнси хранила молчание. Между ними снова возникла невидимая преграда. Фрэнси лишь разок открыла рот, чтобы недовольно пробурчать:

— Папины уловки меня просто бесят. Я вполне в состоянии водить машину в снегопад, в дождь и даже во время грозы.

— Он волнуется за дочь, и я его понимаю.

— Снег уже почти прекратился.

— Кто знает, что будет через три часа. Я вообще удивлен, что клуб не перенес соревнования на другой день.

— На катках всегда сложности со свободным льдом из-за хоккеистов. Да и вряд ли снегопад окажется затяжным.

Зрителей почти не было, зато несколько десятков фигуристов толпились у судейской ложи. Фрэнси машинально подхватила Ноя под руку — учащенный пульс тут же дал ему понять, что тело вновь вступает в борьбу с разумом.

— Я ненадолго забегу в раздевалку к приятелям. Ты со мной или посидишь здесь?

— Я всегда умирал от любопытства, стремясь подглядеть, что происходит за сценой.

— Сущий бедлам!

В тесном проходе действительно творилось нечто невообразимое. Спортсменам приходилось проталкиваться локтями, чтобы попасть в раздевалку или выйти из нее. Симпатичная молодая женщина, узнав Фрэнси, пылко обняла ее, несмотря на толчею.

— Ты выбралась! Вот умница! Мы с Чаком просто извелись от волнения. И это никогда не проходит, правда? Эй, посмотрите-ка, кто приехал! Лапочка Фрэнси! Умница наша, драгоценная наша!

Теперь центром внимания стала Фрэнси. Ее обнимали, чмокали, жали руки. Похоже, ей это нравилось. Ной понял, что ради этого она, собственно, и приехала сюда. Ради дружбы. Она выслушивала комплименты, хвалила в ответ других, шутила, смеялась и вообще вела себя с этими людьми как своя, как равная. Наверное, поэтому она и не сидит отдельно, в судейской ложе, — чтобы не выделяться, не премьерствовать. Каждые пять минут Фрэнси поворачивалась к Ною и представляла его кому-то. Он чувствовал себя почти членом шумной компании спортсменов. Почти…

Когда громкоговоритель объявил начало соревнований, Фрэнси пожелала всем удачи. Кто-то сунул им с Ноем в руки пластмассовые стаканчики с горячим шоколадом, и они отправились в зал. Усевшись, Фрэнси уткнулась носом в стаканчик, пытаясь согреться.

Ной засмеялся:

— Ты научилась приспосабливаться к постоянному холоду.

Она облизала измазанные шоколадом губы.

— Я просто не замечаю его. Вечно холодные ноги — издержки профессии.

Ной вспомнил ее обнаженную ногу на своем бедре. Фрэнси излучала тогда жар и свет. Хм, это он зря придумал — предаваться воспоминаниям: боль в теле, боль в душе. Покосившись на нее, он понял, что и она вспоминала то же самое, и перевел взгляд на лед.

— Почему ты поехал со мной? Ведь не потому же, что папа попросил?

— Потому что хотел быть с тобой.

— Как же тебя сложно понять, — вздохнула она.

Он и сам перестал понимать себя. Общение с Фрэнси пугающе изменило его — оно взвинчивало, но и магически притягивало. Ему теперь нравилось балансировать на острие ножа. Только умение владеть собой и постоянная настороженность помогали избегать крайностей, граничащих со срывом.

Фрэнси объяснила ему, что сегодня соревнуются танцевальные пары. Она громко аплодировала после каждого выступления.

— Только тот, кто испытал сам, знает, каково это — выйти на сцену, оказаться один на один перед огромным залом. Нервы — как натянутая струна… Вон — видишь? — Дженнифер. Мы с ней когда-то вместе ходили на тренировки. А в один прекрасный день она бросила спорт, захотела, по ее словам, вести нормальную жизнь: ходить в кино, встречаться с друзьями. Но вот вернулась. Теперь у нее танцы на льду — хобби.

Ною послышалась зависть в голосе Фрэнси. Ясно как день, что она любит фигурное катание. Но только вот как искусство или как профессию? Вдруг она решила бросить спорт и остаться в Геттисберге? А он сможет выкрутиться, не продавая каток? Тогда они бы виделись довольно часто. Но разве этого достаточно? А если все же придется продать каток? Что тогда? Что их свяжет? «Ладно, не трави себе душу раньше времени, парень. Сидишь рядом с очаровательнейшей девушкой — вот и радуйся».

После объявления победителей Фрэнси потащила его поздравить счастливчиков. Ной весь напрягся, когда какой-то мужчина обнял и расцеловал Фрэнси. Она ведь так легко откликалась на ласку…

Погода угрожающе изменилась. Немного потеплело, и дороги покрыл двухдюймовый слой снега, а под ним образовалась тонкая корка льда. Фрэнси уже несколько раз поскользнулась.

Ной открыл ей дверцу и помог сесть в машину — всегда такой внимательный и галантный. Интересно, где он этому научился? Ведь сам же рассказывал, как прошло его детство. Ладно, что зря ломать голову? Ной — сплошная загадка. Она всегда терялась, не зная, как вести себя с ним, а потому стала думать о предстоящем празднике влюбленных. Радовалась, что ей удалось уговорить диджея с местного радио вести вечернюю передачу прямо с катка. Конечно, очень хотелось поделиться с Ноем кое-какими идеями, но лучше потерпеть. Пусть сам увидит, что тесное общение так же нужно людям, как и дружная семья.

Едва они вырулили со стоянки, как Фрэнси поняла, что путь им предстоит нелегкий. Задние колеса скользили, и ехать пришлось очень медленно. На шоссе их занесло и крутануло так, что галантный Ной ругнулся сквозь зубы.

— Кажется, папа был прав. Я рада, что мне не придется в одиночку сражаться с гололедом.

— А я удивлен, что ты призналась в этом.

— Почему?

— Потому что не заметил на лице у девушки особого счастья, когда отец попросил меня съездить в Херши.

— Это потому, что я теряюсь, не знаю, как себя вести… с тобой.

— Да будь сама собой.

— Угу. Только из-за этого я постоянно попадаю впросак. Вот сейчас, например, я бы с удовольствием положила руку на твое бедро. Просто чтобы почувствовать тебя рядом. А вот что из этого получится?..

— Ты права. Это заведет нас в такие дебри…

В машине воцарилось молчание. Ной боролся с дорогой, но и каждый из них — сам с собой. Ной откашлялся.

— Как Джина переносит наказание? — нашел он нейтральную тему.

— Она понимает, что месяц домашнего ареста — пустяковое наказание, и не ропщет. К тому же мамуля решила дать ей поблажку на День святого Валентина. И Джина примет участие в семейном застолье у дяди Дома. Мы приготовили для родителей несколько сюрпризов.

— Она не говорила, будет ли еще встречаться с Джейком?

— Нет. Но мне кажется, что она рада была бы избавиться от него.

Медленная езда, монотонное шарканье дворников. Они до сих пор не встретили ни одной машины. И сзади никаких огней. Снег повалил стеной, да еще и с примесью льдинок. Ехали теперь с черепашьей скоростью. Вдруг автомобиль дернулся и, заскользив, развернулся на сто восемьдесят градусов. Ной выдал такую серию эпитетов, что лед должен был бы тут же растаять. Он повернулся к Фрэнси.

— Ты в порядке?

— Нормально, — прошептала она.

— Скрести пальцы на счастье, дай-то Бог, чтобы мне удалось развернуть машину.

Но ни руль, ни колеса не слушались водителя. Он вынужден был на ничтожно малой скорости сделать огромный круг по шоссе, развернуться, пристать к обочине и выключить мотор.

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь доставить тебя домой в целости и сохранности. А нам этого ни за что не сделать, пока не проедет уборочная бригада. Они и снег сгребут, и дорогу песком посыплют.

— Но если ты выключил мотор, то и отопление…

— Ничего, в салоне пока тепло.

— И долго нам ждать?

— Не думаю. Это главное шоссе, его должны расчистить в первую очередь.

— И чем же мы займемся?

— Будем развлекать друг друга.

Это могло стать интересным, если бы Фрэнси не боялась попасть впросак. С ее-то везением!

— Сыграем в «двадцать вопросов»?

— Для начала неплохо.

— Можно, я первой спрошу?

— Хорошо. Дамам полагается уступать.

— Как раз об этом я и хочу спросить. Откуда у тебя такие манеры? Знаешь, какая это редкость в наши дни?

— Первые два года я ходил в школу при церкви. Наверное, старые привычки стали второй натурой.

— Нет, здесь что-то более глубокое.

— Тебе просто хочется так думать, — насмешливо протянул Ной, словно желая отвлечь ее от серьезных вопросов.

— Я и правда так считаю. Почему ты всегда так уважителен с людьми?

— Потому что люди заслуживают этого. Особенно женщины.

Она ждала дальнейших объяснений. Возможно, надеялась хоть что-то узнать о тенях, омрачавших его прошлое.

— Мой отец рано бросил нас. Мать была певицей в баре, а закончила карьеру официанткой, подающей коктейли, и уже полной алкоголичкой. Что и свело ее в могилу. Я всегда считал, что несу ответственность за то, чего у нас с ней не было.

— А чего у вас не было?

— Мы всегда снимали дешевое жилье поблизости от места ее работы, чтобы не тратиться на бензин и автомобиль. Само собой, это были не лучшие районы города. Мне, впрочем, было наплевать, где мы жили, но совсем небезразлично людское мнение о нас с матушкой.

— Вы были очень бедными?

— Это лишь верхушка айсберга. Главное, что мужчины пренебрежительно относились к матери. А она была добрейшей женщиной, достойной уважения. Но она пела в ночных барах, и мужчины просто перешагивали через нее. Она и пить-то начала из-за этого.

— Тебе это причиняло боль?

— Естественно. Я-то всегда любил ее и поклялся, что буду с уважением относиться ко всем женщинам.

— А у тебя были с кем-нибудь серьезные отношения? — решилась наконец спросить Фрэнси.

— Под «серьезными» ты подразумеваешь длительные?

— Хотя бы.

— Нет, не было. Я всегда слишком занят, ставя свой бизнес.

— А сейчас?

— Сейчас у меня уже выработались определенные привычки, которые трудно изменить.

— И ты не хочешь ничего менять в своей жизни? — Она спрятала нос в воротник пальто, ожидая ответа.

В салоне заметно похолодало.

— Люди вообще редко меняют привычки. Ты же слышала, в каких условиях я рос. Всего два года мне удалось проучиться в одной школе, а потом — сплошные скитания.

— А что случится, если ты осядешь на одном месте?

— Во-первых, есть риск разориться. Мне ведь нужно постоянно контролировать своих менеджеров.

— Но они тоже бывают разные. Некоторым можно доверять.

— Бизнес не может идти сам по себе.

— В наше время есть факсы, телефон, возможность вызвать всех на совещание. Неужели твой бизнес пострадал за время, пока ты живешь в нашем городе?

— Это станет ясно, когда я отправлюсь с новой инспекторской поездкой. А насчет доверия… Некоторых сотрудников, с кем работал Крэг, я еще вообще не знаю.

Ной доверял Крэгу и не бросил его в беде. Однако после истории с ним вера в людей поколебалась. Он пришел к выводу: хочешь чего-либо добиться — бери все в свои руки. И делай. Делай — значит, разъезжай, проверяй, подсказывай.

Фрэнси задрожала, застучала от холода зубами.

— Нет смысла включать мотор. Согреемся только на время, а вот риск отравиться велик. И попусту сожжем горючее. Сними-ка пальто.

— Что?!

— Давай-ка обнимемся и укроемся нашими двумя пальто. Отлично сохраним тепло.

— Может, не стоит? — пробормотала она.

— Дай мне руку. Ну вот, ты окончательно замерзла. Не хватало еще схватить пневмонию.

Когда Ной начинал говорить категоричным тоном, она уже знала: его не переубедишь. Да и он прав в конце концов. Без тепла им не продержаться. Она расстегнула пальто и спустила его с плеч.

— Снимай, снимай, — проговорил он низким, охрипшим голосом. — Мы передвинемся на твое сиденье, чтобы не мешал переключатель скоростей.

Им пришлось немало повозиться, чтобы устроиться поудобнее, но вскоре он уже тесно прижимал ее к своему жаркому телу. Ноздри Фрэнси возбужденно вдыхали слабый запах его одеколона. Толстый свитер Ноя так и влек ее к себе, она с удовольствием зарылась бы в него лицом, не только для тепла, но и для блаженной близости. Но Ной не хотел их близости… Она окаменела и постаралась выпрямиться.

— Расслабься, Фрэнси. Нам надо сохранить тепло.

Она обмякла и поневоле прижалась к его бедру. Он просипел:

— Не шевелись, пожалуйста.

— Я пытаюсь найти удобное положение.

— Ты пытаешься отодвинуться. А это нереально. Так что смирись. Расслабься и прижмись ко мне. — Он уткнул свой подбородок в ее волосы. — Ты пахнешь цветами.

— Это шампунь, — прошептала она. — Называется «Садовый букет».

— Ты и сама как летний цветок. Такая же жизнелюбивая, цветущая, доверчиво тянешься к солнцу.

У нее чуть слезы не выступили на глаза от таких слов. Но прозвучали они… как-то грустно, обреченно. А она хотела бы избавить его от одиночества, подарить ему семью. Неужто она действительно хочет именно этого? Если да, то нельзя отпускать Ноя. Детям нужны родители, которые всегда рядом, а не те, что вечно в разъездах.

Господи, что за несбыточные мечты она лелеет? Она, Ной, дети… Ему нет дела до всего этого. На глаза снова набежали слезы. Руки Ноя напряглись, и он уперся губами в ее висок.

— Знаешь, как мне трудно обнимать тебя, запрещая большее?

— Я хочу большего.

— Ты хочешь невозможного, — пробормотал он, приникая к ее мягким губам.