Когда Фрэнси решительно захлопнула дверь в офис, Ной выскочил на улицу. Он и сам не понимал, отчего вдруг пришел в такую ярость. Несколько раз обойдя автостоянку быстрым размашистым шагом, он немного пришел в себя и понял: со стороны он выглядит странно. То, что хозяин собственности обходит свои владения, которые собирается продать, — это нормально. Но почему так нервничает при этом? Откуда такое душевное смятение? Какое ему дело до того, как Фрэнси отреагировала на появление своего бывшего партнера? И почему его так тревожит, что именно происходит в данный момент в офисе? Откуда вдруг ревность, на которую он не имеет никакого права? Однако одна мысль о том, что Фрэнси находится наедине с мужчиной, тем более с этим Брентом Макинтошем, причиняла ему дьявольское страдание.

Он бродил вокруг катка, пока совсем не окоченел. И все пытался убедить себя, что приехал в Геттисберг разобраться с катком, а не с Фрэнси Пикар. Когда он наконец вернулся в здание, офис уже был пуст, а дверь в него, как обычно, стояла нараспашку. Оставалось лишь сесть за стол и дождаться предмета своих тревог. Он ждал, сколько хватило терпения. Решив, что она, возможно, снова пылесосит пол или отправилась в бар проглотить давно заслуженный обед, он осмотрел оба эти помещения. Но нашел ее в радиорубке.

Фрэнси сидела перед экраном маленького телевизора, к которому подключила видеоплейер. И даже не услышала, как он вошел, прикипев взглядом к экрану. Звучала музыка, а она плыла по льду прекрасным лебедем, и волосы плавно двигались в такт ее движениям: то рассыпаясь по плечам, то развеваясь сзади хвостом. Изумрудно-зеленый костюм то туго облегал ее, то трепыхался подобно крыльям бабочки. Все ее позы, движения рук и тела были отточенно-артистичны, как у балерины. А ее элегантная грациозность подчеркивалась силой и мощью партнера — Брента Макинтоша. Вот он поднял ее над головой, удерживая одной рукой, так что тело Фрэнси выгнулось изумительной дугой и поплыло над залом. Ной боялся вдохнуть, словно все это происходило здесь и сейчас и от него зависит, упадет она или благополучно опустится на лед.

Когда над залом взорвались аплодисменты, Фрэнси повернула голову и увидела Ноя.

— Это было великолепно, — в искреннем восхищении выдохнул он.

— Мы выиграли тогда первенство страны, — просто сказала она, и ее глаза таинственно замерцали, полные воспоминаний.

Ною хотелось спросить, о чем она сейчас думает, что чувствует, но он боялся, что она не ответит. Не настолько они знакомы, чтобы открывать душу. Но все же спросил ее, как прошла встреча.

Она выключила телевизор и вытащила видеокассету.

— Она дала мне пищу для размышлений.

— Что-то связанное с фигурным катанием?.. — решил уточнить Ной.

— Брент просил, чтобы я снова стала его партнершей.

— В профессиональном спорте?

— Нет. Он намерен выиграть олимпийское золото.

— А вы сомневаетесь?..

— Не знаю. Когда-то у нас все получалось отлично.

Ной интуитивно понял, что она имела в виду не только спорт, но решил не подавать вида.

— Как долго вы не тренировались?

Она отсоединила видеоплейер и убрала его в сейф.

— Я никогда не забрасывала спорт окончательно. Каждый день делаю пробежку, поднимаю гири, еженедельно посещаю занятия с хореографом. И легко могу похудеть на пять — восемь фунтов…

— Но…

— Вот именно, что «но». Я совсем не уверена, хочу ли снова вернуться к прежней жизни.

Ной понял, что за ее словами крылось еще что-то, и очень хотел бы понять ее до конца. Приблизившись вплотную, он взял ее за локоть и кивнул на экран.

— Это очень многое значило для вас?

Она прикрыла глаза.

— Мне трудно ответить. Все так сложно и неоднозначно… — Она замолчала и отошла. — Но все это вас совершенно не касается, — вдруг вспылила она. — На моей работе это никак не отразится.

Он даже не заметил, что держит ее за руку. Однако с болью ощутил, когда она освободилась от его ладони.

— К черту эту вашу работу! Я волнуюсь за вас. Я ведь заметил выражение ваших глаз, когда вы увидели Макинтоша. — Ной кивнул на экран телевизора. — Преступно пропадать такому таланту. Уверен, вам не раз говорили это. Так какого же дьявола вы занимаетесь здесь ерундой вместо того чтобы совершенствовать редкий природный дар?

Она с вызовом взглянула на него:

— Что вы понимаете в этом? Вы любили что-то с такой силой, чтобы не помышлять ни о чем другом? Жили этим каждую минуту? Теряли вдруг всякую радость, которая делала ваш труд волшебным? Представьте себе, каково это: вдруг понять, что награда стала важнее искусства, успех выше красоты, а тренировки превратились в бесконечное истязание тела? Вот и скажите — стоит ли мне возвращать прежнюю жизнь?

Он давно познал горечь утрат. Знал, как тяжко пережить крушение веры. Но имел представление и о том, каким мощным стимулом может стать надежда.

— А вы могли бы вновь вернуть радость и красоту?

— Не знаю. Не уверена. К тому же вполне возможно, что я уже опоздала. Тут каждый день воистину на вес золота.

— Все это пустые отговорки. Я видел, как светилось ваше лицо, когда вы смотрели на свое выступление. Этот спорт — часть вашей души.

Она опустила глаза.

— Да нет, вы понятия не имеете, что произошло.

— Какая-нибудь серьезная травма?

— Мне не хочется обсуждать эту тему.

— Вообще? Или со мной?

Она, не мигая, смотрела ему в глаза.

— Мы с вами едва знакомы.

— Иногда значительно легче открыть душу малознакомому человеку. — Ной почувствовал горечь в этих словах и вдруг понял: его совершенно не устраивает роль незнакомца в жизни Фрэнси. — Но вы не собираетесь никому исповедоваться.

— Я давно уже выросла и привыкла без подсказки решать свои проблемы. Каждый сам выбирает свой путь. Так что уж позвольте мне самой поломать голову над этой задачкой и принять решение. Но все равно спасибо за желание помочь.

Девушка ясно дает понять, что это не его ума дело. Надо полагать, она вообще никому не доверяет настолько, чтобы открывать душу. И все же — что у нее произошло? Ее заставили страдать? Это Макинтош? У Ноя хватало собственных демонов в душе, когда речь шла о доверии. Говоря по правде, он и жизнь на колесах вел именно потому, что старался лично проконтролировать все. Да и не оставался подолгу нигде, чтобы не возникало никаких привязанностей, — вот и некому причинить тебе боль.

Но предложение Фрэнси остаться в Геттисберге на несколько недель заинтриговало его. И она сама. И ее семья в конце концов. Можно руководить всеми его катками и отсюда, не обязательно из Ричмонда. Он почти три месяца в разъездах и заслужил передышку.

— Когда вы должны дать ответ Макинтошу?

— Через пару недель. А пока он пригласил меня в Нью-Йорк понаблюдать за его тренировками, покататься вместе и окончательно решить, дам ли я согласие на его предложение. Но не могу же я бросить каток и уехать?

— Почему же нет? Насколько я понял, на Веронику вполне можно положиться. Я прав?

— Не представляю, как бы я обходилась без нее. Она такая организованная, да и персонал ее уважает.

— Тогда в чем дело? Здесь остаюсь я и Вероника. Можете спокойно ехать в Нью-Йорк.

— Я думала, вы собираетесь уехать.

— А я решил принять ваше предложение. Остаюсь на пару недель.

Она просияла так, словно он поклялся не продавать каток.

— Фрэнси, я пообещал лишь задержаться. Но буду искать покупателя.

Ее улыбка померкла, но не исчезла совсем.

— Я поняла, не волнуйтесь. И все же вы даете нам шанс показать свои возможности. И вы не пожалеете об этом.

Он уже пожалел. Но, глядя в прекрасные глаза Фрэнси, чувствовал, что вознагражден сполна.

Когда Фрэнси пришла на каток в воскресенье после семейного обеда, Ной уже сидел за ее столом. Господи, какую же сумятицу мужчины вносят в жизнь женщины! Из-за Ноя и вновь объявившегося Брента она промаялась почти всю ночь без сна.

— А это здесь откуда? — спросила она, кивнув на компьютер.

— Я всегда вожу его с собой. Подумал, а вдруг вы захотите познакомиться с этим господином?

Ной снял пиджак и закатал рукава рубашки. Курчавые волоски на его руках — что за наказание! — тут же привлекли внимание Фрэнси. И вообще он был сегодня не таким чопорным и официальным, а как-то проще, ближе… Фрэнси с недоумением посмотрела на компьютер.

— Зачем он мне?

— Если удастся продать каток тому, кто захочет продолжать этот бизнес, и вы останетесь на работе, эта машина значительно облегчит вам жизнь. Попробуйте — и вы согласитесь со мной. У вас еще сорок пять минут до начала занятий.

— У меня и так дел невпроворот.

— Мне показалось или вы действительно боитесь его? — Зеленые глаза с иронией смотрели на Фрэнси. Она заколебалась. — Просто следите за инструкциями на дисплее. Садитесь, я вам все покажу.

Решив, что лучше не настраивать его против себя упрямством, она вздохнула и села. Ной сразу же склонился над ней. В ноздри ударил хвойный запах одеколона. Как же тут сосредоточишься? Утешив себя, что это ненадолго, она вдохнула побольше воздуха, чтобы успокоить пульс. Выполняя его указания почти машинально, она добилась кое-чего и внесла в файл данные из гроссбуха, а вот сражение с собственным пульсом было проиграно. Не мудрено — Ной так и проторчал рядом все сорок пять минут.

С облегчением услышав шум роликов на катке, она подняла голову.

— Мне пора. Спасибо за урок. Возможно, когда-нибудь это действительно пригодится.

— Когда у вас появится несколько свободных минут, я покажу, как это распечатать. Вы и сами поразитесь, сколько информации уместится на одном листке бумаги.

Она послушно кивнула, лишь бы не спорить, и встала.

— Отлично. Но сейчас у меня в голове что угодно, только не компьютеры.

— По-моему, вы просто боитесь всего нового.

Ей очень хотелось высказать в эти нахальные зеленые глаза, что ей вовсе не доставляет удовольствия то, что он постоянно торчит рядом.

— Вам просто показалось.

— Я ошибаюсь?

Фрэнси не умела лгать. Поэтому просто пожала плечами.

— Возможно, и нет.

— Чего вы боитесь?

Уловив в его голосе нежность, она опустила голову.

— Это трудно объяснить. Когда большинство детей открывало для себя мир, я была по рукам и ногам связана графиком тренировок. Единственное, что я узнавала нового, — это более сложные прыжки, новая музыка, элементы хореографии — все так или иначе связанное с фигурным катанием, а не с жизнью вообще. Спорт стал моим убежищем, безопасным и хорошо изученным миром.

Он оторопел:

— Но вы рискнули управлять катком, не имея опыта! Разве это не потребовало мужества?

— Нет. — Она покачала головой. — Я просто была на грани отчаяния, и мне нужно было заполнить чем-то жизнь, обрести смысл существования, выплеснуть свою энергию, чтобы… забыть. — Она выболтала больше, чем намеревалась. Расстроившись, что ему слишком легко удалось добиться этого, она направилась к двери.

— Фрэнси! Я оставлю компьютер включенным?..

В его голосе не было ни тени вызова. Он просто предлагал ей научиться чему-то полезному. Она молча кивнула и вышла — ее ждала работа.

Придерживая двумя руками пластмассовую коробку с пирожными, Фрэнси взбиралась по крутым ступеням в квартиру над гаражом. Когда Анджела Пикар предложила ему снять это жилье, Ной не раздумывал ни минуты, мотивируя свой выбор тем, что ему осточертели номера в мотелях. А Фрэнси не рискнула возразить матери. Теперь она послушно тащила наверх их квартиранту очередное проявление материнской доброты и прокручивала в уме все то, над чем не переставала размышлять остаток дня. Для начала было бы замечательно, чтобы мамины пирожные понравились Ною Гордону не меньше лазаньи, потому что он ей нужен в благодушном настроении. Она шла к нему с серьезным предложением. Возможно, это импульсивное решение — попросту ошибка. Но может быть, и самый выгодный вклад ее денег.

Порыв холодного ветра заставил ее поежиться. Она выскочила из дома без жакета, решив, что свитера из ангоры вполне достаточно, чтобы пробежать какой-то десяток метров. И вот теперь мерзла под дверью, за которой стояла мертвая тишина. Фрэнси постучала погромче.

Ной открыл дверь, и Фрэнси невольно попятилась, вцепившись в коробку, словно в спасательный круг. На нем не было рубашки. И мышцы на загорелой груди красноречиво свидетельствовали о постоянных тренировках. Каштановые волосы курчавились на груди, и узкая темная полоска уходила под расстегнутый ремень на брюках. Она заставила себя перевести взгляд на его лицо. Ной Гордон склонил голову набок, в его глазах прыгали веселые чертики. Он буквально наслаждался ее смущением. Она еще попятилась назад.

— Я зайду позже. Извините, что помешала.

Он как ни в чем не бывало описал рукой церемонный круг:

— Входите, пожалуйста. Вы ничуть мне не помешали. Я просто переодевался для разминки. Но это подождет.

Ее взгляд снова метнулся к расстегнутому ремню.

— Да входите же. Я только наброшу рубашку, и мы поговорим.

«Поговорим»! Ради этого она и пришла сюда. Она робко вошла в гостиную и протянула ему коробку.

— Мама решила подсластить вам новоселье…

Он приподнял крышку. Пирожные венчали конусы белого крема, щедро усыпанные фисташками и шоколадными чипсами. По-детски макнув палец в крем, он облизал его.

— Восхитительно! Как они называются?

— Канноли.

Он улыбнулся. Затем внимательно посмотрел на Фрэнси:

— Но вы ведь пришли не только из-за этого?

«Догадливый, дьявол, — подумала Фрэнси. — Вот Брент никогда не мог читать ее как открытую книгу. А этот Ной…» Это ее раздражало, и она разнервничалась еще больше. Еще бы, они с Ноем одни в небольшой комнате, а у него голый торс… Она отводила взгляд, чтобы не пялиться на него. На глаза попались гири.

— Вы их таскаете за собой, куда бы ни поехали?

— Даже тренажер лыжники складывают, и он помещается в любой багажник, а уж для гирь и подавно не требуется много места.

— Вам удобно здесь? У вас есть все необходимое?

Его глаза вспыхнули. Идиотский вопрос. Но и его реакция очень странная. Между ней и этим Ноем так и проскакивают какие-то дьявольские искры. Интересно, о чем он думает?

Но ответил он совершенно буднично и, как всегда, очень вежливо:

— Великолепная квартира. Гораздо уютнее, чем номер в мотеле. Здесь чувствуешь себя почти… как дома.

И снова в его голосе прозвучала грусть, так что хотелось протянуть руку и погладить его. Она попыталась увидеть комнату его глазами. Мама сама сшила портьеры, покрывало и съемный чехол на кресло: персиковые цветы на синем фоне. Софа и кресло занимали большую часть комнаты. На паркетном полу лежал сплетенный из синих и коричневых косичек ковер, очень домашний. Фрэнси приложила руку к вышивкам, висевшим на стене вместо картин, — пейзажики по мотивам времен года. Она отдыхала за вышивкой — прекрасный способ расслабиться. Сидишь себе и ни о чем не думаешь, а руки сами делают свое дело. Встанешь потом с кресла — а стресса как не бывало.

На кухне стол из светлого дерева, как и шкафчики; с ними прекрасно гармонировали занавески цвета кофе с молоком с синими разводами. От приоткрытой форточки занавески слегка колыхались, делая всю обстановку еще радостнее и уютнее, создавая хороший настрой.

— Я рада, что вам здесь понравилось. Иногда зимой, правда, бывает холодновато.

— Ваша мама принесла еще одно одеяло.

Фрэнси подозревала, что он не жаловал пижам, предпочитая спать нагишом. Это невыносимо — все время пялиться на его голую грудь. Еще и пальцы дернулись сами по себе — неужто к этим шелковистым завиткам? Господи! И что это с ней?

Она кивнула на коробку с пирожными, засунув непослушные руки в карманы джинсов.

— Если не собираетесь есть мамино угощение сейчас, то лучше сразу сунуть в холодильник.

Он так и сделал. Холодильник поражал пустотой.

— Завтра же закуплю продукты. Где у вас ближайший магазин? — извиняющимся тоном спросил Ной.

Фрэнси объяснила.

— Неужели вы сами готовите? — удивилась она.

Он улыбнулся.

— Мне уже тридцать шесть. Как иначе мне удалось бы выжить?

— Наверное, благодаря хот-догам?

Он рассмеялся.

— Ваши братья прекрасно справляются с разными блюдами. Чем я хуже их?

— Вы не похожи на человека, который стоит у плиты.

Лицо его стало суровым.

— Ребенком я был часто предоставлен самому себе. Вопрос стоял остро: либо научиться готовить, либо голодать.

— И не было ни брата, ни сестры?.. Никаких родственников?

— Ни единого.

У нее от сочувствия екнуло сердце. Для нее семья — это поддержка, понимание, любовь, она не представляла себя без своих близких.

— Извините. Я не хотела бередить…

Зазвонил телефон. Фрэнси вздрогнула. Ной облегченно перевел дух.

— Я оставил этот номер у себя в офисе.

— Но ведь уже поздно, да и воскресенье сегодня…

Он пожал плечами и снял трубку.

— Мне звонят только по делу и тогда, когда я действительно нужен.

Слушая своего менеджера, он не сводил глаз с Фрэнси, а та углубилась в изучение лыжного тренажера. Что-то тревожит ее. А это не давало покоя и ему. Колдовские шоколадные глаза так невинно округлились, когда она увидела его без рубашки, что это польстило бы кому угодно. Ясно, обычное мужское тщеславие, а вот надо же — приятно. Но уже вскоре им овладели совсем другие мысли и чувства. Страстная натура Фрэнси излучала мощные флюиды. Они лишь слегка коснулись его, когда речь зашла о катке. Но когда ее глаза остановились на его расстегнутом ремне, он прочел в ее взгляде такое…

Мужчина и женщина. Их властно влекло друг к другу. Это так просто. И так сложно. Он вздохнул и вновь сказал себе: «Оставь Фрэнси в покое. Она заслуживает большего, чем ты можешь дать ей». Ее вопросы и его ответы о семье лишний раз показали, насколько они разные. Два абсолютно несхожих мира.

Когда он повесил трубку, Фрэнси сказала:

— А вот я никогда не звонила вам после работы.

— Кажется, вы вообще предпочитали не звонить, иначе знали бы, что Крэг вышел из компании.

Она приподняла пятифунтовую гирю и несколько раз отжала ее.

— Я стараюсь решать проблемы своими силами.

— Крэг говорил мне об этом.

— С ним правда все в порядке?

— Да. Он снова вернулся в аудиторскую фирму.

— Аудиторскую?

— Когда-то мы оба там начинали, а уж потом занялись катками.

— А почему он решил продать свою долю?

— У него возникли личные проблемы. И это все, что я могу вам сказать.

Крэг был единственным человеком, с которым Ноя связывала дружба. И он не станет обсуждать его проблемы с кем бы то ни было. Даже с Фрэнси. Кто знает, что творится в этой красивой головке? Но одно он уже понял: им опасно находиться вдвоем в этой тесной комнатке.

Она оставила в покое гири и остановилась возле кухонного стола.

— Ной, у меня к вам деловое предложение.

Он едва не расхохотался. Но вовремя сдержался. Она выглядела очень серьезной.

— Я весь внимание.

Она прижала руки к груди:

— Я хочу выкупить у вас пай геттисбергского катка.