Следующим утром, в самом начале девятого, я сидел в пустой комнате на втором этаже муниципальной больницы Дельфии и смотрел на самого себя, мелькавшего на экране телевизора. В начале обзора новостей диктор вещал из студии, читая что-то по бумажке. У телевизора не работал звук, так что я не мог слышать, что именно он говорит, но догадывался, что речь идет о ночном происшествии: в кадр секунд на пять попал я, снятый в тот момент, когда выходил из полицейской машины и направлялся к больнице. Сгорбленный, с поникшей головой, я шел торопливым шагом и был сам на себя не похож — это обстоятельство меня радовало. Потрясенный случившимся, дрожащий от волнения, я вполне годился на роль, которую мне отвели в этом репортаже.

Следом за мной на экране появилась женщина-репортер, которая говорила что-то в микрофон, стоя перед домом Лу. Одета она была в объемную пуховую куртку и толстые, желтого цвета, горнолыжные перчатки. Ее длинные темные волосы трепал ветер. За ее спиной, на подъездной аллее, просматривались полицейские машины. Снег во дворе был испещрен следами автомобильных шин. Дверь в дом была широко распахнута, и я разглядел в коридоре двух мужчин, которые беспрерывно щелкали фотоаппаратами.

Женщина-репортер говорила недолго, и все это время выражение ее лица оставалось серьезным, скорбным. Ее вновь сменил на экране диктор, и мне показалось, что он адресует ей какие-то слова утешения. На этом выпуск новостей закончился.

Затем прошел блок рекламы и после него начался мультфильм. Я отвернулся от экрана. Вместе с Сарой и Амандой я находился в комнате, которая раньше была двухместной больничной палатой. По какой-то неведомой мне причине мебель отсюда вынесли. Кровати, тумбочки — в общем, все. За исключением лишь двух складных стульев, на которых сейчас сидели мы с Сарой. Пол в комнате был светло-голубым. Я различил место, где раньше стояли кровати: там кафель был чуть темнее, и два прямоугольника выделялись на полу, словно тени. Имелось одно-единственное оконце, скорее, напоминавшее смотровую щель, — той же формы и размеров, что вырубали в стенах старинных замков, чтобы оттуда забрасывать неприятеля стрелами. Из окна открывался вид на автостоянку.

Телевизор был установлен на навесной полке, которая крепилась крюком к потолку. Хотя мне и тягостно было смотреть на экран, тем не менее он прямо-таки притягивал мой взгляд. В комнате имелось всего два объекта внимания — телевизор и Сара, а встретиться сейчас взглядом с ней мне хотелось меньше всего. Я знал, что, стоит мне посмотреть на нее, как я тут же начну говорить, а в том, что нас не прослушивают, я сомневался.

Нам отвели эту комнату в порядке любезности, чтобы мы могли отдохнуть и побыть в уединении. Дело в том, что внизу, в комнате ожидания, устроились репортеры. Я не спал всю ночь, не ел со вчерашнего дня. Я был небритый, грязный, внутри у меня все дрожало.

ФБР не вызвали. Расследованием занялось полицейское управление Фултонского округа. Я битых два часа беседовал с их представителями, и, как мне показалось, все прошло как по маслу. Это были нормальные ребята, как Карл Дженкинс, и они представляли себе картину преступления именно так, как мы с Сарой и ожидали: Лу возвращается домой пьяным, застает Ненси в постели с Сонни, хватается за ружье и убивает обоих; мы с Джекобом, отъезжая от дома, слышим выстрелы, Джекоб бежит к дому, прихватив из машины ружье, Лу открывает дверь, вскидывает свой дробовик, и еще два выстрела сотрясают ночную тишину.

Сотрудники шерифа тоже отнеслись ко мне с большим вниманием и сочувствием — скорее, как к жертве, а не как к подозреваемому, — ошибочно принимая мои душевные страдания из-за тяжелого состояния Джекоба за проявление искреннего братского участия.

Вот уже третий час Джекоб находился на операционном столе.

Мы с Сарой сидели в комнате и ждали.

Ни у кого из нас желания говорить не возникало. Сара нянчила Аманду. Она качала ее и, прижимая к себе, что-то ей нашептывала. Когда ребенок уснул, Сара тоже закрыла глаза и чуть подалась вперед. Я продолжал смотреть немой телевизор — прошли мультики, игровое шоу, повторный показ «Странной парочки». Во время рекламной паузы я подошел к окну и уставился вниз, на автостоянку. Она была очень большая, прямо-таки асфальтовое поле. Машины жались к зданию больницы, так что дальний конец стоянки был пуст и выглядел заброшенным. За автостоянкой уже начиналось настоящее поле; сейчас оно было занесено снегом. Налетавший ветер сметал с поля снежную крупу и расшвыривал ее по асфальту.

Мы с Сарой продолжали томиться ожиданием. За дверью ходили доктора и медсестры, полицейские; их шаги эхом разносились по выложенному кафелем коридору. Мы провожали всех проходивших мимо взглядами, но никто так и не остановился, чтобы побеседовать с нами.

Стоило ребенку захныкать, как Сара тут же начинала тихонько напевать, и девочка успокаивалась. Не сразу, но я узнал мелодию. Это был «Братец Жак». Песенка передалась мне и прочно засела в голове, так что, даже когда Сара замолкала, я продолжал напевать ее про себя.

В самом начале двенадцатого в комнату вошел помощник шерифа. При его появлении я сразу же встал со стула и протянул для пожатия руку. Сара приветливо улыбнулась и кивнула головой.

— На меня возложена крайне неприятная миссия, — начал помощник. И умолк, словно забыл, о чем хотел сказать. Он уставился в телевизор — на экране крутили рекламный ролик «Тойоты» — и нахмурился. С этим парнем мне еще не доводилось беседовать. Он был очень молод и совсем не походил на полицейского, а выглядел, скорее, переодетым в маскарадный костюм мальчишкой. Форма была ему, пожалуй, великовата, начищенные черные ботинки чересчур сияли, фуражка сидела на голове слишком уж безукоризненно. У него было абсолютно круглое лицо, слегка веснушчатое — типичное лицо сельского парнишки — плоское, бледное, луноподобное.

— Мне искренне жаль вашего брата, — вновь начал он. И робко взглянул на Сару, не оставив без внимания и малышку, потом опять повернулся к телевизору.

Я ждал, весь обратившись в слух.

— У нас его собака, — сказал он. — Мы нашли ее на месте преступления. — Он прокашлялся, отвлекся от телевизора и растерянно посмотрел на меня. — Мы тут подумали… не захотите ли вы взять ее себе.

Помощник шерифа переступил с ноги на ногу. Ослепительные черные ботинки скрипнули.

— Если нет, — быстро продолжил он, словно спохватившись, — если вам сейчас не до этого, мы можем пока поместить собаку в зверинец. — Он взглянул на Сару. — До тех пор, пока не улягутся все волнения.

Я тоже посмотрел на Сару. Она кивнула мне.

— Нет, — сказал я. — Мы сами о ней позаботимся. Полицейский улыбнулся. По-видимому, он испытал огромное облегчение.

— Тогда я завезу ее к вам домой, — проговорил он. И, уходя, вновь пожал мне руку.

Сорок минут спустя к нам зашел доктор и сообщил, что операция закончена. Джекоба перевели в отделение интенсивной терапии; состояние его было критическим. Доктор сказал, что от дроби, выпущенной из ружья, пострадали оба легких, сердце, аорта, три грудных позвонка, диафрагма, пищевод, печень, желудок. Он захватил с собой схему расположения этих органов в теле человека и развернул ее перед нами. Перечисляя названия задетых участков, он обводил их красным карандашом.

— Мы сделали все возможное, — сказал он. Судя по его словам, шансов выжить у Джекоба было маловато.

Позже, когда я вновь занял свой пост наблюдения у окна, Сара подошла ко мне и прошептала:

— Почему ты не проверил, жив он или нет?

По ее голосу я догадался, что она была на грани истерики.

— Если он выживет…

— Тссс. — Я бросил взгляд на дверь.

Мы молча переглянулись. Потом я опять отвернулся к окну.

Около трех часов пополудни зашел уже другой доктор. Он явился словно по волшебству: ни я, ни Сара не слышали его шагов по коридору, он просто возник вдруг в дверном проеме. Высокий, худощавый, приятной наружности, с коротко подстриженными седыми волосами, в белом халате. Под халатом виднелся красный галстук — ярко-красный, — и мне почему-то сразу померещилась кровь.

— Я — доктор Рид, — представился он.

У него было твердое рукопожатие, сухое и жалящее, как укус змеи. Говорил он быстро, словно боялся, что его в любой момент хватятся и он не успеет сказать то, что хотел.

— Ваш брат пришел в сознание.

Я почувствовал, как кровь горячей волной хлынула к лицу. Взглянуть на Сару я не отважился.

— Речь его еще бессвязна, — продолжил доктор, — но он все время зовет вас.

Я вышел вслед за ним из комнаты, и мы быстрым шагом двинулись по коридору. У доктора была размашистая, стремительная походка, и мне приходилось чуть ли не скакать за ним вприпрыжку, чтобы не отстать. Мы подошли к лифтам. Ждать не пришлось: перед нами тут же открылась дверь одного из них. Доктор Рид нажал кнопку пятого этажа, раздался мелодичный звонок, и двери лифта закрылись.

— Он говорит? — спросил я, чуть дыша. Спохватившись, что вопрос мой может вызвать подозрение, я отвернулся.

Доктор следил за движением цифр на табло. За спиной он держал свой блокнот.

— Нет еще, — ответил он. — У него появились лишь проблески сознания. Все, что нам удалось разобрать в его речи, так это ваше имя.

Я закрыл глаза.

— Вообще-то, я не имею права пускать вас сейчас к нему, — признался доктор. — Но, откровенно говоря, это может быть вашим последним свиданием.

Двери открылись, и мы ступили в коридор пятого этажа. Освещение здесь было тусклое. Справа от лифтов, за высокой стойкой, шептались о чем-то медсестры; при нашем появлении они быстро взглянули на доктора, но не на меня. Я расслышал слабые сигнальные гудки, которые доносились откуда-то сзади.

Доктор Рид подошел к одной из сестер и переговорил с ней; потом вернулся ко мне, взял меня за локоть и быстро увлек по коридору налево. Мы миновали несколько палат, двери в которые были открыты, но я не осмеливался заглядывать внутрь. Я сразу определил, в какой палате лежит Джекоб. Она находилась в самом конце коридора, в левом углу. Возле нее стоял Карл Дженкинс; он беседовал со своим помощником — тем самым, с лицом сельского парнишки. Оба они кивнули мне головой; доктор провел меня в палату.

Мой брат лежал на кровати сразу возле двери. Под простынями он казался огромным, похожим на мертвого медведя, но в то же время и каким-то усохшим, словно из него выкачали все внутреннее содержимое и от него осталась лишь одна оболочка. Он был абсолютно неподвижен. Отовсюду торчали трубки; они свешивались с кровати, беспорядочно стелились по полу. Джекоб был весь утыкан ими и напоминал куклу-марионетку.

Я подошел поближе.

По другую сторону кровати стоял санитар — низкорослый, темноволосый молодой человек, который следил за трубками. На меня он не обратил ни малейшего внимания. За его спиной располагался большой агрегат на колесах с крошечным желтым экраном, все время подававший какие-то сигналы.

Палата была просторная и имела форму вытянутого прямоугольника; здесь стояло еще несколько кроватей, каждая была отделена от других белой ширмой. Я не мог определить, заняты они или пустуют.

Санитар работал в прозрачных резиновых перчатках. Сквозь них я даже разглядел волосы на его руках — черные жесткие завитки.

Доктор Рид остановился в ногах кровати.

— Вы можете побыть здесь только одну минуту, — сказал он. Потом повернулся к санитару, и они о чем-то зашептались. Доктор по ходу разговора делал пометки в блокноте.

С трудом переведя дыхание, я взял брата за руку. Она была холодной, тяжелой, влажной, как кусок мяса. Казалось, будто Джекобу она уже больше и не принадлежит. Я испытал отвращение. Пришлось крепче сжать руку, чтобы устоять перед острым желанием немедленно отшвырнуть ее от себя.

Веки его чуть дрогнули — судя по всему, Джекоб пытался открыть глаза. Когда ему это наконец удалось, он устремил взгляд прямо на меня. И смотрел не мигая. Из носа у него торчали трубки. В лице не было ни кровинки, и оно казалось почти прозрачным. Я смог разглядеть вены на его висках, выступившую на лбу испарину.

Он все смотрел на меня, и вдруг губы его зашевелились и, словно повинуясь некоему рефлексу, растянулись в подобие улыбки. Это не была улыбка Джекоба, да и вообще я никогда и ни у кого такой не встречал. Она, скорее, напоминала собачий оскал. Глаза его при этом оставались неподвижными.

— Я здесь, Джекоб, — прошептал я. — Здесь, с тобой.

Он попытался откликнуться, но не смог. Судорожно глотнув воздух, он издал гортанный хриплый звук, и аппарат тревожно загудел. Доктор и санитар отвлеклись от беседы. Джекоб закрыл глаза. Постепенно ритм подаваемых сигналов вернулся к прежней монотонности.

Я продолжал держать его руку еще минуту-другую, пока доктор не попросил меня уйти.

Доктор Рид остался в палате, так что обратный путь к лифту я проделал в одиночестве. Карл уже переместился в противоположный конец коридора, где беседовал с медсестрой. «Сельский парнишка» исчез.

Войдя в лифт, я краем глаза уловил, что Карл отвернулся от медсестры и быстрым шагом направляется в мою сторону. Не раздумывая, я нажал кнопку закрытия дверей. Этот поступок продиктован был скорее простым желанием побыть одному, нежели страхом, но, уже совершив его, я вдруг подумал о том, что мое поведение может быть истолковано как попытка бегства от дальнейших расспросов. Я ткнул пальцем в кнопку открытия дверей. Но было уже слишком поздно: лифт медленно заскользил вниз.

Когда двери открылись, я вышел и свернул влево. Не пройдя и десяти шагов, я понял, что попал не на тот этаж. Торопясь удрать от Карла, я нажал кнопку третьего, а не второго этажа и оказался в родильном отделении; я сразу узнал его, поскольку недавно навещал здесь Сару. Я развернулся и пошел обратно, но стоило мне подойти к лифтам, как тот, который привез меня, закрыл двери и уехал.

Напротив лифтов находился медицинский пост — длинный Г-образный стол, выкрашенный в ярко-оранжевый цвет, — в точности такой же, как и на втором этаже. За ним сидели три медсестры. Еще при выходе из лифта я заметил, что они обратили на меня внимание, а сейчас прямо-таки откровенно разглядывали меня. Я стоял к ним спиной, размышляя о том, знают ли они, кто я, видели ли меня по телевизору, или, может, до них дошли блуждающие по больнице слухи о моей скромной персоне. «Это в его брата вчера ночью стреляли», — наверняка сообщили друг другу шепотом девушки, провожая меня участливыми взглядами.

Откуда-то слева доносился детский плач.

Мелодичный звонок оповестил о прибытии другого лифта, и вот наконец двери его распахнулись. В кабине находился Карл Дженкинс. Увидев его, я пришел в замешательство, но тут же взял себя в руки и постарался говорить как можно спокойнее.

— Привет, Карл, — сказал я, шагнув в лифт. Он просиял.

— Что ты делаешь здесь, на этом этаже, Хэнк? Хочешь сказать, что произвел на свет еще одного ребенка?

Я улыбнулся в ответ, нажимая кнопку второго этажа. Дверцы закрылись.

— Да вот, привык навещать Сару. И машинально нажал на другую кнопку.

Он издал тихий, короткий смешок — так, вежливо ухмыльнулся. И тут же лицо его стало серьезным.

— Я искренне жалею о случившемся, — сказал Карл. В руках он комкал фуражку и, пока говорил, не отрывал от нее взгляда.

— Я знаю, — ответил я.

— Если я чем-то могу…

— Очень любезно с вашей стороны, Карл. Тренькнул звоночек, двери распахнулись. Мы были на втором этаже. Я вышел из лифта. Карл придержал двери рукой.

— Он что-нибудь сказал тебе, пока ты был там?

— Кто? Джекоб?

Карл кивнул головой.

— Нет, — ответил я. — Ничего.

Я огляделся по сторонам. В правом углу коридора о чем-то тихо беседовали два доктора. Слева звучал женский смех. Карл не убирал руку с двери лифта.

— И все-таки: чем вы трое занимались вчера вечером? — спросил он.

Я пристально посмотрел на него, стараясь уловить в его лице хотя бы тень подозрения. Ведь он присутствовал при моем разговоре с его помощниками и, поскольку в числе прочих мне задавался и этот вопрос, слышал мой ответ на него. Двери начали автоматически закрываться, но он, упершись рукой, вновь их раздвинул.

— Мы отмечали рождение ребенка. Джекоб вытащил меня из дома.

Карл кивнул головой. Казалось, он все-таки ожидал услышать что-то другое.

— На самом деле я не очень-то хотел идти, — продолжил я. — Но он так радовался тому, что стал дядей, и мне неудобно было обижать его отказом.

Двери лифта вновь дернулись, пытаясь закрыться.

— А Лу говорил что-нибудь Джекобу перед тем, как выстрелить в него?

— В каком смысле?

— Ну, скажем, ругался или обзывал его?

Я покачал головой.

— Нет, он просто открыл дверь, вскинул ружье и выстрелил.

Доктора, стоявшие в коридоре, закончили беседу, и один из них направился в нашу сторону. Ботинки его звонко цокали по кафельному полу.

— Едете вниз? — крикнул он. Карл высунулся из лифта и кивнул.

— А как насчет того вечера, когда я встретил вас троих у заповедника?

При упоминании о той встрече у меня екнуло сердце. Я так надеялся на то, что он уже забыл о ней.

— А что именно вас интересует? — спросил я.

— Что вы там делали?

Я никак не мог сообразить, как правильно ответить, не мог вспомнить, что я говорил ему тогда, при встрече, и говорил ли что-нибудь вообще. Я все напрягал память, но мозг мой, видимо, слишком устал. Доктор уже почти приблизился к Нам.

— Это был канун Нового года, — начал я, пытаясь увильнуть от прямого ответа. Это все, что мне пришло в голову в тот момент.

— Тоже куда-нибудь ходили выпить втроем?

Я понимал, что совершаю ошибку, но не мог придумать ничего лучшего и медленно кивнул головой. Тут подоспел и доктор, быстро прошмыгнув мимо меня в лифт. Карл, пропуская его, отступил назад.

— Не стесняйся звонить мне, Хэнк, если вдруг что-то понадобится, — сказал он, когда двери лифта уже заскользили навстречу друг другу. — Знай, что я всегда буду рад помочь чем только смогу.

Хотя доктора и сказали, что мне можно идти домой, я остался в больнице до вечера. Джекоб время от времени приходил в сознание, но больше меня к нему не пустили. Доктора были по-прежнему настроены пессимистично.

Ближе к пяти начало темнеть, Аманда расплакалась. Сара попыталась накормить ее, потом спела ей песенку, походила с ней по комнате, но девочка не унималась. Плач ее становился все громче и громче. От этого крика у меня разболелась голова, возникло ощущение, будто стены давят на меня, и я попросил Сару увезти ее домой.

Она предложила мне поехать с ними.

— Ты только тратишь время, Хэнк, — уговаривала она. — Сейчас мы уже бессильны что-либо изменить.

Аманда все надрывалась; ее крошечное личико покраснело от натуги. Я смотрел на плачущее дитя, пытался сосредоточиться, но бесполезно: я слишком устал, чтобы думать. Скрепя сердце я согласился:

— Хорошо. Едем домой.

Садясь в машину, я испытал Удивительное облегчение. Весь день я носил в себе секреты, которыми мог поделиться только с Сарой.

Теперь же я мог рассказать ей, что произошло. И потом, приехав домой, поесть что-нибудь и наконец лечь спать. А тем временем истерзанное тело Джекоба будет бороться за жизнь, тем самым решая и мою судьбу.

Сара устроила ребенка на заднем сиденье, а сама села за руль. Я сидел рядом — обмякший, вялый, опустошенный. Мышцы ломило от усталости, к горлу подступала тошнота. Солнце уже зашло; небо было темно-синим, с каждой секундой все больше приближаясь к черному. Одна за другой высыпали звезды. Луны не было.

Я прислонился к оконному стеклу, чтобы его прохлада не давала мне заснуть. Заговорил я, лишь когда мы выехали с автостоянки и направились к дому. Я рассказал Саре все. Про то, как мы пили в баре, как ехали обратно к Лу, как заманили его в ловушку, уговорив разыграть сцену признания в убийстве. Я рассказал, как Лу достал ружье, как Джекоб убил его и как я убил Ненси. Рассказал, как ходил к Сонни в трейлер, как раздевал его на крыльце, а потом гнался за ним по лестнице, до самой спальни. Сара внимательно слушала меня, чуть повернув ко мне голову. Она то и дело кивала, словно подтверждая, что ловит каждое мое слово. Руки ее уверенно сжимали руль.

Аманда, лежа сзади нас в переносной люльке, продолжала плакать.

Когда пришло время рассказать о том, как Джекоб начал ломаться, я почему-то запнулся. Сара тут же бросила на меня взгляд и убрала ногу с акселератора.

— Он начал плакать, — сказал я, — и я понял, что должен это сделать. Было ясно, что он долго не продержится, что, когда нагрянут полицейские и репортеры, он непременно признается.

Сара кивнула, как будто и сама предвидела такой вариант.

— И не было ни малейшей надежды на то, что ему удастся взять себя в руки, — продолжал я. — Так что пришлось его убить. Я принял решение — я же и исполнил его. И нисколько не жалею об этом. С самого начала я не сомневался в том, что поступаю правильно.

Я уставился в окно, ожидая реакции Сары. Мы проезжали мимо здания средней школы Дельфии. Оно было огромным, современным, во всех окнах горел яркий свет. Очевидно, сегодня вечером там намечалось какое-то мероприятие: спортивные соревнования, спектакль или концерт. Автомобили один за другим подъезжали по кружной аллее к зданию школы. Подростки толпились во дворе, вспыхивали огоньки сигарет. Родители направлялись с автостоянки к стеклянному входу в школу.

Сара молчала.

— Когда же, уже после того, как вызвал полицию, я увидел, что он жив, мне стало не по себе, я буквально остолбенел. Но даже если бы я и нашел способ прикончить его, то все равно бы этого не сделал. — Я взглянул на Сару. — Мне не хотелось, чтобы он умирал, — добавил я.

— А сейчас?

Я пожал плечами.

— Он мой брат. У меня такое ощущение, будто я на время заставил себя забыть об этом, но чувства к брату оказались сильнее, чем я мог предположить.

Сара ничего не сказала, и я закрыл глаза и позволил себе расслабиться и погрузиться в дрему. Я слышал плач Аманды и даже улавливал его ритм. Вскоре мне начало казаться, что он уносится куда-то вдаль.

Когда я снова открыл глаза, мы уже въезжали в Форт-Оттова. Из-за кустарников, что тянулись стеной вдоль дороги, выскочили трое мальчишек, которые обрушили на нашу машину целую батарею снежков. Подсвечиваемые фарами, они падали на дорогу и разбивались.

Сара сбавила скорость.

— Если он останется жив, нам обоим грозит тюрьма.

— Я хотел поступить по справедливости, — сказал я, — но никак не мог решить для себя, как это должно выглядеть. Я хотел защитить нас и в то же время спасти Джекоба. Я хотел всего сразу.

Взглядом я обратился к Саре за ответом, но лицо ее оставалось бесстрастным.

— Впрочем, моим желаниям не суждено было сбыться, — продолжил я. — Пришлось все-таки выбирать одно из двух.

Сара понизила голос до шепота.

— Ты поступил правильно, Хэнк.

— Ты так считаешь?

— Если бы он сломался, мы бы уже сейчас были в тюрьме.

— А ты думаешь, что он наверняка бы сломался? Мне было необходимо услышать ее «да» в ответ, оно бы утешило меня и приободрило, но Сара сказала совсем другое:

— Он твой брат. Если ты посчитал, что он становится опасным, значит, так оно и было.

Нахмурившись, я уставился на свои руки. Они слегка дрожали. Я попытался унять дрожь, но руки меня не слушались.

— Расскажи, что было дальше, — попросила Сара. Я продолжил. Рассказал, как выстрелил в Джекоба, как ездил обратно к Сонни, чтобы выключить свет. Как вызывал по радио полицию, как Джекоб схватил меня за щиколотку. Уже на подъезде к дому я начал описывать свой разговор с сотрудниками шерифа. Сара заехала в гараж, и мы еще какое-то время оставались в машине, пока я не закончил; двигатель был выключен, и мы чувствовали, как подкрадывается озноб. Аманда не смолкала ни на минуту, ее голосок казался теперь скорее усталым, нежели раздраженным. Я протянул назад руку и, вытащив девочку из люльки, передал ее Саре, которая безуспешно пыталась успокоить ее, пока я продолжал говорить.

Я рассказал Саре о том, как навещал Джекоба в палате.

— Он улыбнулся мне так, как будто все понял, — проговорил я, хотя сам и не верил в это. Я взглянул на жену, пытаясь угадать по ее лицу, поверила ли она, но в этот момент Сара как раз корчила рожицы, забавляя Аманду. — Он как будто простил меня, — добавил я.

— Скорее всего, он просто в шоке, — сказала Сара. — Пока, Наверное, даже не может вспомнить толком, что произошло.

— А потом вспомнит? — Мне отчаянно хотелось верить в то, что этого не случится; как утопающий за соломинку, я хватался за эту идею. Я был бы рад, если бы Джекоб выжил и обо всем забыл — о деньгах и стрельбе, обо всем, что с этим было связано.

— Не знаю.

— Если он заговорит, за нами, наверное, тут же придут и арестуют без всякого предупреждения.

Сара кивнула, потом склонила голову и поцеловала Аманду в лобик. Девочка все еще плакала, но уже гораздо тише. Сара ласково прошептала ее имя.

— Нам нужно вынести деньги из дома, — почти скороговоркой произнес я. В словах моих сквозила паника, она спрессовала их, скомкала в нечленораздельную фразу. — Мы должны спрятать их где-то или взять…

— Шшш, — успокоила меня Сара. — Все хорошо, Хэнк. С нами ничего не случится.

— Почему бы нам не сбежать? — выпалил я не задумываясь.

— Сбежать?

— Мы могли бы собраться прямо сейчас. Взять деньги и исчезнуть.

Она бросила на меня угрюмый взгляд.

— Бегство будет означать признание. Именно на этом нас и поймают Что сделано — то сделано, теперь нам остается лишь ждать и надеяться на лучшее.

По улице проехала машина; Сара проводила ее взглядом, наблюдая за ней в зеркальце заднего вида. Когда она вновь заговорила, голос ее прозвучал очень тихо.

— Доктора полагают, что он умрет.

— Но я не хочу, чтобы он умирал, — воскликнул я. И не потому, что действительно так думал, просто на душе было легче от этих слов.

Сара повернулась и в упор посмотрела на меня.

— Мы можем выстоять, Хэнк, но только если будем предельно осторожны. Мы не вправе позволить себе переживать по поводу случившегося. Все это нужно рассматривать как несчастный случай. У нас не было выбора.

— Но то, что произошло с Джекобом, нельзя назвать несчастным случаем.

— Ты не прав. С того момента, как Лу схватился за ружье, события развивались именно по сценарию несчастного случая. Нашей вины в этом нет.

Она коснулась щечки Аманды, и ребенок наконец затих. В машине как-то сразу стало просторнее без ее плача.

— То, что мы совершили, само по себе ужасно, — продолжала Сара. — Но это не значит, что мы отъявленные негодяи и грешники и не имели права так поступить. Мы спасали себя. Каждый твой выстрел был самозащитой.

Убрав с лица упавшую прядь волос, она взглянула на меня, ожидая ответа. И я понял, что она была права в своих рассуждениях. Именно такими словами можно было убедить себя в том, что все наши действия были оправданны и простительны, что их жестокость диктовалась не нашим желанием, но ходом событий, развитием ситуации, заложниками которой мы невольно оказались. Да, действительно, мы не являлись виновниками трагедии, а были лишь еще двумя несчастными в списке ее жертв. Только уверовав в это, можно было продолжать жить, обрести душевный покой.

— Ты согласен со мной? — прошептала Сара.

Я посмотрел на Аманду, на ее кругленькую головку и крошечные пальчики и почувствовал, как спадает напряжение.

— Согласен, — шепнул я в ответ.

Мы как раз выбирались из пикапа, когда темноту гаража прорезал луч света. К дому подъезжала машина. Я обернулся и, щурясь, пытался разглядеть ее.

— Это полиция, — сказала Сара.

Услышав это, я почувствовал, что силы меня покидают. Если я и испугался, то лишь на уровне подсознания. «Джекоб заговорил, — пронеслось в голове. — Они пришли, чтобы арестовать нас». Мысль эта, едва родившись, тут же меня покинула. Я был слишком измотан, чтобы реагировать на подобные предостережения, слишком близок к пределу своих физических возможностей.

Фары погасли, и полицейская машина обрела видимые очертания, зловещей тенью вырисовываясь в глубине подъездной аллеи. Хлопнула дверца.

До меня донесся мой собственный стон.

— Тсс, — произнесла Сара. Она протянула ко мне руку. — Они пришли лишь за тем, чтобы сказать, что он умер.

Но она ошиблась.

Я заставил себя двинуться по аллее; возле полицейской машины меня поджидал помощник шерифа, похожий на сельского парнишку.

Он заехал, чтобы передать нам собаку Джекоба.

Сара подогрела оставшуюся лазань. Мы ели за кухонным столом, сидя напротив друг друга. Мэри-Бет тоже положили в миску немного лазани, но пес есть отказался. Он лишь обнюхал еду и, подвывая, вышел из кухни. Пока мы ужинали, слышно было, как он бродит по дому.

— Наверное, ищет Джекоба? — предположил я. Сара подняла на меня взгляд.

— Успокойся, Хэнк, — сказала она. — Не надо. Я вновь уткнулся в тарелку. Лазань напоминала мне о последнем ужине с братом. Я ощутил всплеск эмоций — не то чтобы меня охватила грусть или сознание собственной вины, просто в груди разлилось какое-то необъяснимое тепло. Я был слишком утомлен, чтобы плакать, да и Сару волновать мне не хотелось.

Она встала из-за стола и отнесла свою тарелку в раковину.

Аманда опять расхныкалась. Но нам сейчас было не до нее.

В кухню забрел скулящий пес.

Я на какое-то время замер, обхватив голову руками и уставившись в тарелку. Когда я зажмурился, перед глазами возникла картонка с диаграммой состояния Джекоба, которую держал в руках доктор.

Сара пустила воду.

Перед глазами поплыли красные круги.

Очнулся я в спальне, чувствуя себя совершенно разбитым. Тело было словно налито свинцом и намертво привязано к матрацу. Я подумал, что в кровать меня, должно быть, перенесла Сара. Вспомнить я так ничего и не смог. Я лежал нагишом; одежда моя была сложена на стуле в другом конце комнаты.

Судя по тому, что сквозь шторы в комнату просачивался серый свет, уже наступило утро. Поворачиваться, чтобы взглянуть на часы, не хотелось. Я был в совершенной прострации. Чувствовал, как чуть ныло ребро — там явно намечался синяк, — именно в том месте, куда отдавало ружье при выстреле.

Потом я расслышал, что звонит телефон. Внизу Сара сняла трубку, что-то негромко ответила. Разобрать, о чем она говорит, я не мог.

Собака продолжала скулить, хотя теперь казалось, что ее завывания доносятся откуда-то издалека, возможно, даже со двора.

Я начал было приподниматься, но, заслышав шаги Сары на лестнице, обессиленно рухнул обратно на подушку. Полусонный, еще даже не продрав глаза, я следил за тем, как она входит в спальню.

Уже по тому, как она двигалась, я мог сказать, что Сара считает меня спящим. Сначала она, подойдя к окну, уложила Аманду в колыбельку. Потом вернулась к кровати и начала очень медленно раздеваться. Сквозь ресницы я разглядывал ее тело, которое она постепенно обнажала: сначала сняла свитер, потом носки, джинсы и, наконец, нижнее белье.

Груди ее разбухли от молока; она уже сумела почти полностью сбросить вес, набранный за время беременности. Тело ее обрело стройность, стало упругим и красивым.

Аманда опять расплакалась, словно подражая собаке, которая сидела под окном и тихонько и заунывно скулила.

Сара перевела взгляд с меня на колыбельку и обратно. Она, казалось, колебалась; потом все-таки резко сняла серьги и положила их на тумбочку возле кровати. Они еле слышно звякнули, соприкоснувшись с деревом.

Обнаженная, она скользнула под одеяло и тесно прижалась ко мне, рукой обвив мою шею. Я лежал не двигаясь. Кожа ее была мягкой и душистой, и рядом с ней я почувствовал себя немытым. Сара легким поцелуем коснулась моей щеки, потом губами ткнулась мне в ухо.

Еще до того, как раздался ее шепот, я угадал, что она сейчас скажет. Но все равно выжидал. Волнуясь, как будто готовился к сюрпризу.

— Он умер.