Утро 28 апреля выдалось свежим и солнечным. Ни облаков, ни дымки над окружающими Кабул горами. Снежные вершины четко прорисовывались на фоне бездонного голубого неба.

— Сегодня дождя точно не будет, — сказал Старостин своей жене Тамаре, когда они садились в закрепленную за оперативным работником «Волгу».

Вообще-то по пятницам был выходной день, но сегодня, учитывая особые условия, они спозаранку поехали на работу. Тамара, как и все женщины, обычно очень интересующаяся прогнозом погоды, не обратила на слова мужа никакого внимания. Сейчас ей было не до атмосферных явлений. Тамару волновало другое: как там сын-пятилетка, которого они прошлым вечером оставили у друзей в посольском жилом городке? Не напугался ли войны? «Господи, помоги, хотя бы все было хорошо», — молилась Тамара про себя.

При выезде на проспект Дар-уль-Аман Старостины стали свидетелями жуткой сцены. Лейтенант и два унтер-офицера вели из переулка под прицелом автоматов молодого человека в офицерской форме, но без фуражки, без галстука, без ремня и портупеи. Пленник выглядел подавленным, безразличным ко всему. За группой военных на небольшом расстоянии, плача и причитая, семенила молодая толстоватая женщина с длинными распущенными черными волосами, в домашней рубахе, в золотистых тапках с загнутыми вверх острыми носками. Неожиданно женщина рванулась вперед, догнала военных. Она схватила лейтенанта за рукав и, глядя ему прямо в глаза, начала что-то быстро говорить, размахивая у него перед лицом свободной рукой. Офицер пытался что-то ей отвечать. Конвоиры отвели арестованного вперед и тоже остановились, наблюдая за своим начальником.

Чтобы не попасть под горячую руку, Валерий не поехал мимо военных, а очень плавно припарковался возле парадного крыльца одного из расположенных на улочке коттеджей. Лейтенант слушать женщину, видимо, не желал. Он оттолкнул ее не резко, а как бы отстраняясь, и быстро направился к арестованному, на ходу расстегивая кобуру. Пленник, поняв намерение своего палача, сам подошел к придорожной канаве, встал на колени и положил руки за голову. Офицер выстрелил ему в затылок. Тело пленника вздрогнуло. Раскинув руки, словно для дружеских объятий, он упал вниз головой в еще не просохшую после вчерашней грозы канаву. Женщина, истошно заголосив, бросилась к убитому. Она стала тянуть его на дорогу, то за плечи, то за ноги. Палач и его спутники быстро скрылись в одном из переулков.

Когда Валерий вошел в кабинет Осадчего, он понял, что начальник торопится: Вилиор Гаврилович с нескрываемым раздражением, чертыхаясь, собирал в папку какие-то бумаги. Выглядел резидент очень плохо. Лицо его отекло, веки опухли, а под покрасневшими глазами образовались синие мешки. На письменном столе стояла кружка с недопитым чаем. На телеграммах из Центра лежали куски сахара, раскрытая пачка печенья. Возле книжного шкафа с многочисленными справочниками Валерий увидел койку-раскладушку с расстеленным жидковатым байковым одеялом и примятой подушкой.

— У тебя нет ничего срочного? — спросил резидент.

Из вопроса можно было понять: «Не лезь ты ко мне сейчас со своими делами. Разве не видишь, что мне не до тебя?».

От резидента Валерий отправился к его заму Орлову-Морозову.

Как всегда подтянутый, в элегантном костюме, тот спокойно сидел за письменным столом, держа в руке перьевой серебряный «Паркер» ручной работы, читал телеграмму. Во рту он, как обычно, держал ароматно дымящуюся, изящную английскую трубку.

Уставившись в препарируемый Александром Викторовичем текст, справа от него, за столиком, приставленным к письменному столу, всклокоченный, с сигаретой «Ява» во рту, нога на ногу, примостился аналитик резидентуры Владимир Хо-тяев. Заместитель резидента безразлично взглянул на Валерия поверх красующихся на кончике его носа прямоугольных «учительских» очков. Затем едва заметным жестом пригласил его сесть напротив Володи. Закончив правку информационной телеграммы, он аккуратно подвинул листы телеграммы Валерию, едва выдохнув: «На… почитай»…

С Орловым-Морозовым Валерий был знаком с первых лет своей работы в Центре. Он с симпатией и доверием относился к заместителю резидента, который был лет на десять старше его.

Сейчас Валерий внимательно прочитал готовую к отправке телеграмму. В ней по результатам уже добытых его коллегами сведений и данных ночного прослушивания эфира сообщалось о жертвах каждой из участвовавших во вчерашних боях сторон. Говорилось о полном поражении президентской гвардии, которая потеряла убитыми и ранеными не менее трех четвертей своего личного состава, о пока неизвестном количестве погибших в различных воинских частях афганской армии, где гибель солдат и офицеров в день переворота произошла не только в результате боестолкновений с восставшими, но и из-за внутренних «разборок».

Заканчивалась телеграмма такими словами:

«Мы хорошо понимаем, что (как бы мы ни пытались отрицать свою непричастность к событиям в Кабуле), по мнению большинства афганцев, а также в пропаганде западных СМИ, военный переворот в Афганистане будет неизбежно увязываться с геополитическими устремлениями Советского Союза в этой части мира и с проводимой им антиимпериалистической политикой. Мы не сомневаемся, что все просчеты новой власти в конечном итоге будут вменены нам. Потому мы считаем целесообразным максимально повлиять на пришедших к власти афганских друзей в плане ограничения их репрессивных действий против бывших сторонников режима Дауда, привлечения даудовских кадров к участию в проведении прогрессивных реформ. При этом мы, однако, сомневаемся, что наши доводы подействуют на Тараки и его сподвижников, пока в переговоры с ними не вступят более авторитетные фигуры, чем наш оперработник. В этой связи предлагаем завтра, 29 апреля с.г., или в последующие дни через наши возможности организовать негласную встречу совпосла с Тараки в корпункте ТАСС недалеко от совпосольства. Полагаем, что к этому времени посол будет обладать необходимыми полномочиями для проведения переговоров по изложенной тематике. В ходе такой встречи можно было бы также обсудить процедуру и формулировку признания нового режима в Афганистане».

Прочитав телеграмму, Валерий в красках рассказал о казни молодого офицера, которую он и его жена видели меньше часа назад по пути в посольство. Володя Хотяев от рассказа Валерия сильно возбудился и начал требовать, чтобы этот эпизод был обязательно вставлен в телеграмму. Или чтобы Валерием была написана отдельная, специальная телеграмма, в дополнение к предыдущей. У Володи была особая идея: всякие конкретные сюжеты, комиксы, мелодрамы, картинки оказывают куда большее влияние на стареющих советских руководителей, чем политические депеши и сухие цифры статистических данных.

Александр Викторович пару раз пыхнул трубкой и сказал:

— Нас и так наверху не слишком понимают… Вряд ли поймут нас и сейчас… Нужно чаще думать о людях, которым мы пишем.״ Поймут ли они нас или не поймут?.. Не будем давить на их… психику. А ты, Валера, сохрани эти свои впечатления до времени, пхх… — из трубки пошел очередной клуб ароматного дыма, — когда будешь писать мемуары. Если доживешь до такого времени.

Закончив свою тираду, он еле заметно улыбнулся. В это время в кабинете заместителя резидента позвонил телефон. В трубке послышался отрывистый голос Вилиора Гавриловича.

Орлов-Морозов, Володя и Валерий немедленно направились на совещание к Осадчему.

Войдя в кабинет резидента, Хотяев сноровисто подсунул на подпись начальнику только что обсужденную телеграмму. Вилиор Гаврилович на несколько минут — пока сотрудники здоровались и рассаживались — сосредоточился на тексте. Потом он одобрительно кивнул Хотяеву и размашисто подписал эту депешу в Центр.

Сев за стол, Осадчий одним взглядом охватил внешний вид «личного состава». Вроде бы общая картина не вызывала серьезных подозрений по части похмельности кого-либо из оперативных работников. А ведь повод для злоупотреблений был. За прошедшие сутки многие пережили, возможно, самые сильные впечатления в своей жизни.

— Вчера мы с вами не могли собраться из-за известных событий, — начал резидент не свойственным ему в обычной жизни зычным командирским голосом. — Каждый работал в «автономном режиме». Однако сейчас мы должны определиться. Я только что пришел от посла. При мне ему звонил Леонид Ильич Брежнев. Поэтому совещание у Пузанова несколько затянулось. Сейчас главная забота политбюро — это вопрос о признании нового режима в Афганистане. Я советовал Александру Михайловичу ответить, чтобы в Москве не слишком торопилось с официальным признанием новой власти. Пусть до нас это сделают какие-нибудь другие страны. Например, Болгария, Вьетнам, ГДР. А лучше бы, Индия. Как вы думаете, я прав? — При этом Осадчий, блеснув безупречно чистыми самозатемняющимися линзами «фирменных» очков, внимательно посмотрел на подчиненных. Возражений не последовало. — Сегодня у нас пятница. Встреч с агентами мало. Кто должен встречаться, пусть встречается. Но очень осторожно. По каждой встрече поговорим индивидуально. У кого нет встреч с агентами — все в город. Срочно собирайте отклики населения и иностранцев на то, что было вчера, позавчера… Вы меня понимаете? Все отклики несите Хотяеву. Ко мне только с серьезными вопросами. Особое внимание обратите на прогнозы развития политической ситуации. Сергей Гаврилович! — обратился резидент к офицеру безопасности Бахтури-ну. — К вам особая просьба. Срочно дайте мне полную информацию о пострадавших советских гражданах и о положении советской колонии в Кабуле и в других городах. Срочно!..

* * *

Владимира Хотяева сотрудники резидентуры за глаза называли Вовой Гвоздем. Володя это знал и не обижался. Те, кто его так называл, были в основном молодыми и смешливыми. Сорокалетний Володя казался им почти стариком. Аналитик резидентуры был высок ростом, тощ, прям фигурой, крючковат носом, кудряв прической. Напоминал англичанина. Но не эти внешние признаки стали причиной его прозвища. Владимир был несговорчив, иногда слишком прям и резок в суждениях, не шел на компромиссы, когда был уверен — и даже не очень уверен — в своей правоте. Иногда казалось, что Володя почему-то стремится умышленно раздражать начальство и нелюбимых им коллег. Ему всегда хотелось, чтобы откованный им в процессе умственных усилий «гвоздь» информации обязательно впился в ленивую задницу самому высокому начальнику в Москве и чтобы этот начальник, ощутив из глубины своего кресла боль Кабула, понял: нужно поступить так, как предлагает Вова.

Наступил вечер. Смеркалось. В общей комнате резидентуры было пыльно и накурено. Хотяев сидел там наедине с пишущей машинкой. Отхлебывая чай из полулитровой давно не мытой, рыжеватой по краям кружки, он курил и перебирал ворох принесенных ему отзывов о вчерашнем государственном перевороте. Бумажки в беспорядке лежали на его столе, сложенные вдвое и вчетверто, измусоленные в карманах оперработников, спутанные. В большинстве записок содержались восторженные отклики на приход к власти нового режима со ссылкой на «афганский народ».

Володе, вообще-то, было не очень понятно, что это такое — «народ». Советский народ, афганский народ. А тем более американский народ. По поводу этого термина он любил шутить: «Лев спросил бабуина: что такое народ? — Это что народилось, живет и умрет».

А что это за народ такой, «афганцы»? Пуштуны, таджики, парсиваны, хазарейцы, узбеки, кафиристанские арийцы. Мусульмане — сунниты, шииты, исмаилиты… Мужчины, женщины, дети. Молодые, старики. Здоровые, больные. Крестьяне, феодалы, учителя, чиновники, лавочники, бандиты, муллы, военные.

«Наконец-то мы вырвались из пут многовекового феодального мрака! Наконец-то мы выбили зубы ненавистному тирану!» — радовался в лежащих перед Вовой откликах на вчерашнюю революцию «афганский народ». В таких радостях вполне логично можно было заподозрить главным образом людей, близких к халькистам. Однако Володя был уверен, что не только члены НДПА, но и многие, очень далекие от этой партии афганцы сейчас считают именно так. «Господи, — думал Володя, — какая гадость, какая подлость! Еще пару дней назад я писал в Москву, с каким искренним воодушевлением “народные массы” воспринимают поездки Мохаммада Дауда по провинциям страны. Ведь и на самом деле были ликующие приветственные демонстрации! “Да здравствует гарант Конституции!” — орали тогда многотысячные толпы. И ведь удивительнее всего, они действительно в те дни любили своего президента и искренне ему радовались. А теперь эти же толпы с теми же ликующими лицами точно так же радуются гибели своего президента и «гаранта» никому не нужной и почти никем не прочитанной Конституции».

По поводу положительной реакции на свержение режима Дауда Владимир написал телеграмму в Центр. Записки оперработников, в которых рассказывалось о позитивной реакции афганского общества на государственный переворот, он сложил в полиэтиленовый пакет. «Когда пойду домой, сожгу», — решил он. Материалы, полученные от «источников», не причисленных к «агентурной сети», не могли считаться секретными, поэтому уничтожались они, как обычный мусор. Печка для сжигания таких бумаг находилась в посольстве возле лестницы на втором этаже.

После этого Владимир с жадностью гурмана, увидевшего любимое блюдо, посмотрел на оставшиеся несекретные бумажки. Написанное в этих «записочках» не вошло в подготовленную им телеграмму. Было отложено. Он знал, что ребята, которые писали эти записки, обязательно подготовят нечто особенное, сделают «из дерьма. котлетку».

Один из оперработников писал:

«Встретился с официальной связью, суфийским шейхом, хозяином магазина на Майванде Мобалегом в присутствии его учеников-мюридов. Беседовал с ним о вчерашнем государственном перевороте. Мобалег сказал:

— Знаю, что Тараки и его соратники совершили этот переворот ради справедливости. Однако эти интеллигенты — писатели, учителя — не понимают, всей глубины понятия “справедливость”. Они думают как люди Запада, как думаете, возможно, к сожалению, и вы. На Западе понятие справедливости давно утрачено. Там господствует глупость. Там судят не за преступление кражи, а за количество украденного. Что может быть глупее? Поэтому на Западе, да и для вас, нет правосудия, нет справедливости. Те люди, которые вчера пришли к власти, не смогут обеспечить справедливость. Они — не мусульмане. Они далеки от Бога. Поэтому они никогда не будут приняты населением страны, как достойные руководители Афганистана. Пусть они идут в мечети, пусть кривляются там в своих шутовских молитвах. Они “монафеки”, то есть лицемеры, а лицемерие — один из главных грехов ислама.

Вы — русский, советский, который прямо говорит: “Я коммунист! Я Бога не знаю!” — лучше для наших мусульман, чем они. Вы не скрываете свое лицо. Ваше лицо может не нравиться нам. Бог создает разные лица. Однако пока вы не лезете в наши дела, не посягаете на нашу честь, религию и имущество, нам безразлично, кто вы. Хвала Богу! — между нашими странами существует граница. Она проходит не только по земле или по реке. Она существует и в понятиях наших народов о жизни. Вы живете по-своему, а мы хотим жить так, как мы живем. И не надо эту границу переходить. Ни вам, ни нам.

Я знаю, эти халькисты-народники, притворяясь мусульманами, обязательно начнут насаждать ваши западные понятия, попытаются изменить сознание наших граждан, ограничивать власть духовенства, и это приведет их к гибели. Потому что они вступят в конфликт с собственным народом. Потому что они — интеллигенты.

Дауд убил сотни благочестивых мусульман. Однако на него никто сильно не обиделся. Все знали: Дауд — “свой”. Он книг о бедняках, как Тараки, не писал. В лицеях не преподавал. Он был сардар — феодал и тиран. Он был афганец. Он убивал одних мусульман ради блага других мусульман. Он был грешный, но мусульманин. Он был с народом. И в этом никто не сомневался. Он поступал, как принято у нас, в нашей стране, в нашей истории! Чем больше властитель убивает людей, тем больше его уважают. А эти ваши революционеры — не “свои”, они вне народа, они — ваши, западные».

Владимир криво ухмыльнулся. «Ну и рассуждают же эти фундаменталисты, — подумал он. — А ведь из подобного исламского рассуждения может получиться такое… даже страшно представить».

Потом он взял в руки другую записку:

«Во время беседы консул США в Афганистане Марик Уоррен высказал мнение, что в результате вчерашнего “коммунистического переворота” Советский Союз попал в капкан. Теперь, по словам Уоррена, у СССР существует два варианта афганской политики — и оба проигрышные.

Первый вариант: подключиться к осуществлению утопической программы НДПА, предполагающей строительство социализма в Афганистане. Такое подключение потребует вложения от нас огромных материальных средств. Потребуются также высококвалифицированные, дисциплинированные, знакомые со спецификой Афганистана человеческие ресурсы. Однако таких человеческих ресурсов и материальных средств у нас, в СССР, по словам Уоррена, на сегодняшний день недостаточно. Кпд от использования этих сил и средств будет минимальным. Таким образом, мы “выложимся” в Афганистане, так ничего и не получив взамен. В результате наша страна, отдав деньги на “социалистическое процветание южного соседа”, будет вынуждена отказывать себе во многом и, прежде всего, в оборонных программах. А что получится? Получится выгода для США!

Вариант второй: мы (Советский Союз) не будем вкладываться в достаточной мере в Афганистан. В результате наши афганские друзья через месяц-два вынуждены будут задуматься, как ответить на вопрос общественности, ожидающей от них “прогрессивных свершений”: “А какого хрена вы, парни, боролись за власть, совершали эту кровавую революцию, убивали президента, если ничего не можете сделать для своей страны? Где ваши «преобразования», где перемены к лучшему?” После этого начнется разоблачение дураков, поиск злодеев, выяснение причин обманутых ожиданий. Потом появятся указательные персты: “Вот он виноват, вот он!” Потом все передерутся. В горло друг другу вопьются. И каждый потерпит поражение. Их поражение также будет поражением для СССР, поскольку следующий, пришедший к власти режим, не простит нам известных отношений с НДПА. США и другие не дружественные нам страны, по словам Марика, укрепятся в Афганистане. Кроме того, нам перестанут доверять друзья в развивающихся странах.

Во время беседы Марик восхищался мастерством летчиков, бомбивших дворец Арк. Высказал предположение (со слов американского военного атташе), что в самолетах сидели наши, русские парни, а не афганцы. Я ответил ему: “Не сомневайся, в самолетах сидели афганцы. Кстати, мы можем научить летать на таких самолетах и так же умело бомбить не только афганцев, но даже американцев. Присылайте ваших летчиков к нам в СССР. Но для этого они должны вступить в Коммунистическую партию Соединенных Штатов Америки и поклясться в верности мировому коммунизму”. Марик моих слов не понял. Сильно пьяный был».

Аналитик резидентуры взял третью записку. В ней говорилось:

«Встретился с Ашраф-ханом, хозяином дома, который я снимаю рядом с посольством. Ашраф-хан — один из вождей племени ахмадзаев. Женат на дочери бывшего посла Афганистана в Америке и, одновременно, приемной дочери начальника афганского Генштаба генерал-полковника Фарука — Су-райе. Учился в Чехословакии. Бывшие правители Афганистана (король и Дауд) знали родителей Ашраф-хана и его родственников. Уважали их семью за благородное происхождение и добрый нрав. Ашраф-хан какое-то время был военным. Дослужился он то ли до капитана, то ли до майора. Теперь работает начальником департамента в министерстве планирования. Карьеру не строит. Государственная служба для него не более чем “присутствие”. Он крупный землевладелец. Богат. Доход ему приносят многие гектары плодородных земель в окрестностях Кабула, виноградники, что располагаются в районе Кух-е даман и в других местах. Эмир Афганистана Аманулла-хан в свое время подарил его отцу большой участок земли рядом с дворцом Тадж-бек, где Ашраф-хан сейчас и живет в богатом коттедже. Ашраф хорошо говорит по-чешски и по-русски. Любит Советский Союз. Постоянно ездит к нам в Москву за покупками для сына Азиза. Считает, что наши товары для детей лучшие в мире.

Сегодня утром он приехал ко мне, чтобы узнать, как я пережил вчерашние события. В процессе короткой беседы, которую я, надо сказать, ему навязал (он, скорее, молчаливый, чем словоохотливый человек), Ашраф выразил такое мнение:

“Тараки и те пуштуны, которые вместе с этим лидером НДПА вчера совершили государственный переворот, не принадлежат к верхушке афганской аристократии. Они не имеют достаточно тесных связей с вождями племен. Обычно пуштуны — даже не очень знатного происхождения — знают своих предков как минимум до седьмого колена. А знает ли своих предков Нур Мохаммад Тараки? Хотя бы до третьего колена? Вряд ли. А если знает, может ли он гордиться ими? Вряд ли. Кто они, его предки? Рабы, поденщики, нищие, пастухи…

Пуштунские племена всегда определяли политику в Афганистане. Кого они примут — тому и править. Как решат вожди племен, так оно и будет. Но вряд ли пуштунская верхушка поддержит новую власть. А, следовательно, эту власть вряд ли поддержат и пастухи…”

“Я, — сказал далее Ашраф-хан, — изучал в Чехословакии марксизм-ленинизм. И надо сказать, неплохо изучил эту науку, был отличником на экзаменах. Я знаю, что Тараки, доверяя «классовой теории», думает, будто пуштунские «низы» только и мечтают, чтобы покончить с угнетением пуштунских «верхов». Он думает так потому, что он больше англичанин, чем пуштун. Однако у меня, кроме знаний, полученных в Праге, есть знания, полученные от моего деда, от моего отца — настоящих пуштунов. Поэтому я полагаю, что Тараки ошибается. Классовая теория «верхов» и «низов» годится для Европы. Не посчитайте, что я пытаюсь критиковать марксизм-ленинизм. Это великое учение. Однако это учение — не для Афганистана. Оно для европейского общества. В нашем, афганском, обществе нет «классов. У нас нет рабочих, крестьян, капиталистов, какие существовали при Марксе на Западе. Вернее сказать, нет таких межклассовых отношений, которые тогда существовали в Европе. Зато у нас есть племена. Внутриплеменные и межплеменные отношения нельзя объяснить марксистко-ленинской теорией. Я об этом очень много думал. Следовательно, здесь, в Афганистане, теория марксизма-ленинизма неприменима. Я очень близко связан со своим племенем, и мне абсолютно непонятно, как это «низы» племени смогут бороться против «верхов»? Ну да, поссорятся две семьи. Тогда, конечно! Но это ведь не в смысле классовой борьбы. Ведь и «верхи», и «низы» в наших племенах одно и то же — родственники”».

Вова некоторое время поразмышлял над прочитанными материалами. Выкурил пару сигарет. Вот понаписали! Один грозит нелюбовью мусульман. Другой «раскорячивает» нас: «Будете много помогать, будете мало помогать.» Третий пишет с позиции как бы друга, но не друга наших друзей. И ведь все это правильно. И вот лежат эти бумажки передо мной. Пойду и сожгу их. Сжечь — и нет проблем! А может, и не сжечь? А может, добавить эту информацию в уже написанную телеграмму, испортить бочку меда как минимум тремя ложками дегтя?

Размышляя таким образом, Володя с картонной папкой в руке, где лежала уже написанная телеграмма и только что прочитанные им материалы, направился в кабинет Орлова-Морозова. Однако заместителя резидента на месте не оказалось, дверь была заперта. Тогда он пошел к резиденту. Но и того на рабочем месте не было. В его кабинете за боковым столиком сидел Орлов-Морозов. Напялив на кончик носа свои учительские очки, он разбирал какие-то бумаги.

— Заходи… Володя, — почти неслышно сказал он. — Ви-лиора Гавриловича. увезли. в госпиталь. Возможно, у него. инфаркт. Давай, что надо подписать?

Гвоздь, не зная, что сказать, сразу же положил на стол все принесенные материалы.

— А Вилиор Гаврилович как? — спросил Вова.

— Я только приехал от него. Не знаю. Я не врач. — едва выдохнул Орлов-Морозов.

Прочитав текст и поправив знаки препинания, замрези-дента собрался подписать телеграмму. Занес свою серебряную перьевую ручку над текстом. Но перо так и не опустилось на бумагу. Потом он испытующе посмотрел на Володю поверх своих очков.

— Есть что-то еще?

— Почитайте, — Володя выложил взволновавшие его сообщения.

Орлов-Морозов читал очень медленно. Во время чтения на его лице не шелохнулся ни один мускул. Закончив читать, он сразу же подписал подготовленную Вовой телеграмму, где содержались только положительные отклики на вчерашнюю революцию. Потом тихо сказал:

— Эти материалы, которые не вошли в телеграмму, очень хорошие. Сохрани их. Будем над ними работать. Ты ведь понимаешь, что если всем этим мы сейчас. загрузим наших руководителей в Москве, то. их головы не выдержат. Они нас не поймут. К тому же 2 мая к нам. приезжает Иван Иваныч.

— А почему мы должны думать о состоянии голов руководителей или об. Иване Ивановиче? — возмутился Вова. — Ах, да! Иван Иваныч! — тут же осекся он.

Вова был потрясен. И инфарктом резидента, и отсутствием возможности сообщать в Центр то, что рассказывают источники информации, и, более всего, приездом Ивана Ивановича Ершова. До этого он не спал всю ночь и, что самое интересное, не хотел спать. «Пойду домой и напьюсь», — принял окончательное и бесповоротное решение Вова Гвоздь.

— Я вам больше не нужен? — почти спокойно спросил он начальника.

— Иди. Иди и отдохни как следует, — видимо, угадав намерение аналитика, ответил Орлов-Морозов.

* * *

Для Владимира Александровича Крючкова субботнее утро 29 апреля началось с традиционной зарядки. Начальник Первого главного управления КГБ СССР (внешняя разведка) был педантом и никогда не изменял своим правилам. Энергичная гимнастика входила в число этих правил. Он сам разработал свой комплекс упражнений и старательно делал эти упражнения, где бы ни застало его утро — на служебной ли даче в Ясенево, в городской ли квартире.

Была суббота, но даже в выходные Крючков не делал себе послаблений: встал, как обычно, в шесть утра, облачился в спортивный костюм, вышел на газон рядом с ясеневской дачей и почти час истязал себя привычной гимнастикой. Затем — душ, скромный завтрак, и пора на работу. На службу Крючков всегда ходил пешком. Да и идти-то было совсем недалеко, не более километра, по недоступной для чужих, обнесенной забором территории, примыкающей к комплексу зданий внешней разведки. Как и полагается секретному ведомству, комплекс находился в стороне от посторонних глаз, в лесу за кольцевой дорогой. Семь лет назад разведка справила здесь свое новоселье. Территорию обнесли надежным контуром защиты, а на главных воротах привинтили металлическую доску с малопонятной надписью «Научный центр исследований». Человек, придумавший эту надпись, видно, был большим шутником. Впрочем, редко кто отваживался дойти или доехать до главных ворот и лицезреть удивительную табличку, потому что съезд с кольцевой магистрали на дорогу, ведущую к «ученым», был уставлен запрещающими «кирпичами». А народ в ту пору у нас был дисциплинированный, к запрещающим знакам относился уважительно.

Говорят, только однажды на строго охраняемую территорию проник нарушитель: это был лось, соблазненный сочной травой, растущей в запретной зоне. Он умудрился как-то преодолеть все заграждения, хорошо покормился у разведчиков и уснул прямо на главной аллее, ведущей от дач к служебным офисам.

Сама эта утренняя прогулка для Крючкова была как бы продолжением зарядки. Она невольно заряжала хорошим настроением и оптимизмом. Но, глядя со стороны на невысокого человека, шагающего по аллее, никто бы не подумал, что он даже в малейшей степени наслаждается подарком природы.

Внешне Крючков мало напоминал высокопоставленного представителя ведомства, которое держало в страхе добрую половину земного шара. Даже, правильнее сказать, он его совсем не напоминал. Его можно было принять за бухгалтера, за мелкого чиновника, за школьного учителя, но никак не за начальника самой грозной спецслужбы. Щупловатый, круглая голова с большими залысинами, очки в роговой оправе, невыразительное, слегка татарское лицо. Говорят, Крючков был мордвином из племени мокша. И лишь глаза за мощными линзами выдавали личность неординарную: они были острыми, и под взглядом этих глаз неуютно чувствовали себя самые разные люди.

В то утро он по обыкновению шел от дачи деловитой походкой, глядя прямо перед собой. На его лице не отражалось ничего, кроме сосредоточенности. Суховато, без тени улыбки, кивал встречавшимся изредка сослуживцам.

В этом дачном поселке жили только самые главные из генералов внешней разведки, только свои. Каждый из них хорошо изучил привычки шефа. Да и между собой коллеги установили некий свод правил, нарушать которые было не принято. Считалось, например, дурным тоном как бы случайно подкараулить Крючкова на этом утреннем маршруте, чтобы затем, поздоровавшись, будто бы нечаянно присоединиться к нему и за разговором решить какие-то свои вопросы (поездка в загранкомандировку или получение квартиры для детей). Желающих проделать такой нехитрый финт находилось немного, относились к таким с презрением, но сам начальник Первого главного управления, как было замечено, не гнушался выслушать «преданных душой и телом» подчиненных в неформальной обстановке весеннего благоухания и даже, увы, привечал подобных энтузиастов. Некоторые из них впоследствии сделали неплохую карьеру.

Владимир Александрович привык использовать эти утренние прогулки для того, чтобы еще раз тщательно спланировать предстоящий рабочий день, вычленить самые важные, самые неотложные дела, которыми предстоит заняться тотчас же по приходу на место службы. В это утро его мысли были как никогда далеки от прелестей подмосковной весны. Афганистан вторгся в жизнь шефа внешней разведки, случившийся там два дня назад военный переворот уже был назван революцией. К власти пришли люди, которые еще вчера проходили по картотеке КГБ как агенты или «доверительные связи», это были руководители полуподпольной Народно-демократической партии, которым люди Крючкова передавали деньги (из специальных фондов ЦК КПСС, предназначенных на поддержку левых сил), с которыми тайно встречались на явочных квартирах, которых тщетно уговаривали не горячиться, не предпринимать до поры никаких действий против законной власти, но они, увы, не послушались, президент Дауд убит, прежний режим низвергнут, и теперь следовало понять, как ко всему этому надо относиться.

Вопросов было множество. Каковы истинные цели этих революционеров, так стремительно захвативших в Кабуле власть? На кого они опираются? Есть ли у них программа действий и что она из себя представляет? Как отнесутся к афганским событиям на Западе, не сочтут ли случившиеся перемены кознями Москвы? Как реагировать на факт физической ликвидации законного президента, членов его семьи, министров, многие из которых ходили в друзьях у Советского Союза? Что наконец в этой новой ситуации должна делать кабульская резидентура — как выстраивать отношения с людьми, которые еще вчера под оперативными псевдонимами скрытно сотрудничали с нашими оперработниками, а сегодня займут все высшие государственные посты?

Понятно, что надо посоветоваться с Андроповым. Прежде всего, надо понять, как ко всему случившемуся относится ЦК. Это первое, это надо сделать, не откладывая. Владимир Александрович Крючков был опытным бюрократом, прошел хорошую школу и никогда не принимал никаких решений сгоряча. Он считал себя — и не без оснований — настоящим солдатом партии, мобилизованным партией на службу в органы. Некоторые старые волки из Ясенево до сих пор не могли смириться с его появлением в их закрытом корпоративном сообществе. «Чужак», «непрофессионал», «партаппаратчик» — так за глаза называли они шефа. Крючков знал об этом, было кому доложить, но кто сказал, что разведку должен возглавлять непременно Джеймс Бонд? Пусть эти старые волки делают свое дело — вербуют агентов, проводят тайниковые операции, крадут секреты, собирают компромат, словом, занимаются тем, что умеют. А он будет делать свое. Разведка в нашем мире — и Крючков уже не раз убеждался в этом — важный (важнейший!) инструмент большой политики, и значит, возглавлять ведомство должен не оперработник, а политик, человек с партийной закалкой.

Взять хотя бы вот эту сегодняшнюю проблему с Афганистаном. Конечно, и на Старой площади сейчас ломают голову над тем, что нам делать с таким неожиданно свалившимся на голову «подарком». И в МИДе тоже, небось, всполошились. Но ведь ясно, что всю черную работу наверняка поручат Первому главному управлению. И не только потому, что его «питомцы» имели отношение к случившемуся в далеком Кабуле. Крючков нутром чувствовал, что Афганистан — это надолго, что там столкнутся интересы разных людей, разных группировок, разных идеологий, разных стран и даже разных политических систем.

Ровно в восемь утра он был в своем просторном кабинете и принимал доклад информационно-аналитической службы. Потом подписывал подготовленные к рассылке телеграммы. Знакомился с ежедневной запиской, которую Управление готовило для ЦК. Когда наконец с текущими делами было покончено, попросил помощника вызвать начальника отдела Среднего Востока, своего зама, курировавшего этот отдел, и руководителя информационно-аналитической службы.

Приглашенные появились в кабинете почти сразу, словно стояли за дверями и ждали вызова. Впрочем, возможно, так оно и было.

— Ну, что там у нас в Кабуле? — деловито и сухо спросил Крючков, когда вошедшие расселись за большим овальным столом. Подчиненные привыкли к тому, что их шеф никогда не начинал разговора издалека, а всегда сразу, бывало, даже не поздоровавшись, брал быка за рога. — Какие последние новости?

— Новости не очень хорошие, — его заместитель генерал Медяник протянул телеграмму. — У Осадчего, возможно, инфаркт. Очень это не вовремя. Без резидента там сейчас трудно придется.

— Инфаркт? Яков Прокофьевич, подумайте о том, надо ли помочь в госпитализации. Следует ли отправить в Москву или отлежится в Кабуле?

— Он считает, что скоро встанет на ноги. Осадчий, вооб-ще-то, крепкий мужик.

— Да, да, конечно, — тут Крючков продемонстрировал свою блестящую память. — Вы же его хорошо знаете по совместной работе в Израиле.

Прежде Медяник был резидентом КГБ в Тель-Авиве и Дели.

— Но вы правы, — продолжил Крючков. — Даже на несколько дней наше хозяйство в Кабуле оставлять без резидента нельзя. В такой обстановке — нельзя. Какие будут предложения?

— Мы тут уже прикинули, — Медяник обвел взглядом коллег, словно приглашая их подтвердить его слова. — Надо срочно направить в Афганистан в короткую командировку группу во главе с Ершовым. Иван Иванович хорошо знает и оперативную обстановку, и этих революционеров. Самое время воспользоваться его богатым опытом. И резидентуре поможет, и афганским товарищам подскажет.

— Когда планируется вылет?

— Постараемся оформить людей побыстрее, — пообещал генерал. — Думаю, дня за три управимся.

— Действуйте.

Закончив совещание, Крючков попросил остаться Медяника и другого генерала — Леонова, руководившего информационно-аналитической службой. Вскоре ему предстоял разговор с Андроповым, и, по обыкновению, прежде чем выйти на председателя, он хотел еще раз обсудить с соратниками ситуацию, выслушать их мнения.

— Ну что, Яков Прокофьевич, не послушались нас афганцы. Мы им строго-настрого наказывали не трогать Дауда, не спешить. И ведь сколько безвинных жертв: президент, вся его семья, министры, гвардейцы, верные власти генералы…

Он повернулся к Леонову:

— Николай Сергеевич, а как, кстати, в мире реагируют на афганский переворот? «Рука Москвы»?

— А как же без этого. Правда, вяло пока реагируют — информации у них мало, но на Западе только ленивый не скажет, что это дело рук КГБ.

— Горячий народ, эти афганцы, — сказал Медяник. — Нетерпеливые очень. Кто эту «революцию» совершил? Да те офицеры, которые учились у нас. Поездили они по Союзу, посмотрели и решили: а почему бы и на родине не создать некое подобие советской Средней Азии? Конечно, в чем-то понять их можно: там, «за речкой», — феодализм, нищета, тотальная отсталость во всем, а здесь — цветущие города и кишлаки, повсюду электричество, школы, культура, медицина, всеобщая грамотность. И все это не где-то далеко-далеко, за океаном, а рядом, только через Пяндж или Амударью перейди, и вот она — совсем другая действительность. Они живут с иллюзией, что можно вот так сразу, словно речку перейти, изменить свою страну.

— Да, — согласился с ним хозяин кабинета, — этих людей, похоже, не надо агитировать за советскую власть, вербовать, убеждать или, тем более, принуждать любить нашу страну. Они сформировались с твердой уверенностью в том, что для Афганистана нет другого пути, кроме советского. Причем на все вопросы у них, кажется, есть готовые ответы, я правильно говорю?

— Ответы есть, — согласился Медяник, — хотя и не факт, что они верные. Подождем, не сегодня-завтра последуют заявления лидеров и, прежде всего, Тараки. Должен же он подвести под случившееся какую-то идейную базу, сформулировать хотя бы в общих чертах программу.

— Не дай бог, сразу объявят, что они встали на путь строительства социализма, — вступил в разговор Леонов. — Не хватало нам еще одной псевдосоциалистической страны в соседях. И так уже полмира кормим.

Три года назад генерал Леонов был одним из инициаторов совсекретной записки в ЦК КПСС, в которой руководители внешней разведки предлагали ограничить сферу советских интересов в мире. Или, вернее сказать, не расширять ее далее. Эти люди, имеющие доступ ко всей полноте экономической, политической, военной информации, прекрасно видели, каким тяжелым бременем для страны стала безвозмездная помощь развивающимся странам. Мудрецы из ЦК для таких нахлебников даже термин лукавый придумали — «страны некапиталистического пути развития». Как раз в 75-м разведка почувствовала сбои в организме советской империи, это был если не кризис, то первые признаки его. Москве стало уже не по силам обустраивать, кормить, вооружать, обучать такую прорву «друзей». Записка в кулуарах разведки получила название «Роман века», но, кажется, на Старой площади ходу ей не дали, там слишком велико было влияние ортодоксальных вождей, не желавших ничего менять.

Леонов был из тех генералов, что позволяли себе некое «вольнодумство». Его шеф как раз не отличался свободомыслием, его, скорее, можно было назвать консерватором, но к «либералам» в своем окружении Крючков относился снисходительно и не упускал возможности с ними подискутировать.

— А вы знаете, Владимир Александрович, — сказал Медяник, — я вот сейчас вспомнил одну историю, которую мне рассказал наш сотрудник. Очень показательная история. И сотрудник не дурак, он долгое время работал в Кабуле, на связи у него был Тараки. Так вот, незадолго до учредительного съезда НДПА, то есть где-то в 64-м, Тараки заявил нашему человеку: «Сейчас сформируем политические и руководящие органы партии и будем готовы к захвату власти». Оперработник уже не раз слышал такие разговоры, но тогда не на шутку рассердился: «Ну, возьмете вы власть и что дальше? Ведь все кончится тем, что тут же обратитесь к Советскому Союзу за помощью. Да еще и войска попросите прислать, чтобы защитить вашу революцию». И вот что поразительно в этой истории. Тараки абсолютно спокойно и четко ответил следующее: «Ну и что? Да, если будет надо, мы обратимся к СССР за помощью. И Советский Союз, верный своему интернациональному долгу, нам не откажет. И войска пришлет, если потребуется».

Крючков выслушал своего зама с непроницаемым лицом.

— Потом Тараки был приглашен в Москву, — продолжал Медяник. — Визит был неофициальный, залегендировали его как бы по приглашению Союза писателей, в рамках культурного обмена. Литератор Тараки поехал встречаться с литераторами Москвы. Но на самом деле это были смотрины: афганца приняли на Старой площади, беседовал с ним заместитель заведующего международным отделом Ульяновский. И он строго-настрого рекомендовал Тараки не спешить с революцией. А вскоре после возвращения руководителя партии пригласил на чашку чая афганский монарх. И вот сидят они рядышком, мирно беседуют о судьбах Афганистана, о путях его развития. Потом король спрашивает: «Господин Тараки, я слышал, вы недавно были в Москве и вам там дали Ленинскую премию за достижения в области литературы. Я рад тому, что афганец удостоен столь высокой награды». Тараки смутился, потому что кроме меховой шапки — традиционного цековского подарка — он никаких наград из Союза не привез. «Нет, — говорит, — это ошибка. Я действительно был в Москве и встречался там с деятелями культуры, вот, собственно, и все». Тогда Захир-шах, глядя прямо ему в глаза, произнес: «Вы знаете, господин Тараки, я ведь и сам убежденный сторонник дружбы с Советским Союзом. И сам считаю, что в будущем Афганистан пойдет по пути социализма. Я тоже в каком-то смысле разделяю такие идеи. Но сейчас наша страна для подобных идей совершенно не созрела. Не стоит форсировать события. Иначе мы получим хаос, разруху, войну».

В кабинете возникла неловкая пауза. Крючков по-прежнему сидел с непроницаемым лицом и никак не реагировал на сказанное.

С одной стороны, он тоже был прекрасно осведомлен о тех усилиях, которые прилагались центральным комитетом для того, чтобы охладить чрезмерный революционный пыл афганских друзей. Но с другой… Если НДПА завтра заявит о своем желании немедленно приступить к строительству социализма, то еще неизвестно, как к этому отнесутся в нашем политбюро. Суслов и Пономарев — наверняка с одобрением. Так что пока лучше воздержаться от каких-то оценок. Пусть эти генералы поупражняются в остроумии и в прогнозах, им можно, а ему правильнее помолчать.

— «Хальк», «парчам», — поменял тему Медяник. — Вы думаете, они всерьез замирились? Надолго? Я так полагаю, сейчас дележка пирога начнется, государственные должности станут раздавать и опять обе фракции разругаются вдрызг. Еще и убивать друг друга начнут.

— Жаль, — вздохнул Леонов. — Жаль, не смогли мы уговорить ЦК, чтобы сняли с разведки эту совершенно несвойственную нам функцию — встречаться с партийцами, мирить их, сопли им вытирать.

Крючков укоризненно взглянул на собеседника, покачал головой. Критиковать партийное руководство? В их кругу это в определенных пределах допускалось, только не следовало переходить черту. Хотя по большому счету Леонов, конечно, прав. Зачем разведке такие хлопоты? Халькисты, парчамисты… Ценить их как источников политической информации? Но в Афганистане никогда не было проблем с информацией: с советской разведкой охотно работали и высокопоставленные чиновники в правительстве, и руководители спецслужб, и военные. Даже в ближайшем окружении короля, а затем Дауда мы имели своих агентов. Эти старики в ЦК — Пономарев, Ульяновский, Брутенц — все еще мыслили категориями давно почившего Коминтерна, только разведке доверяли они и передачу денег «друзьям», и доставку им инструктивных писем, и даже устройством личных дел афганских партийных функционеров должна была заниматься разведка. А ведь контакт нашего оперработника с членом полуподпольной оппозиционной партии грозил немалыми неприятностями. Обвинение в подрывной деятельности грозит суровыми карами в любой стране.

— Да, кстати, Яков Прокофьевич, — шеф понял, что разговор вырулил на конструктивную идею, — а не кажется ли вам, что сейчас появилась хорошая возможность включить в эту работу товарищей из центрального комитета? Я готов выйти на руководство с предложением направить в Афганистан группу компетентных партийных советников. Как к этой идее отнесутся наши афганские друзья?

— Поддержат, — охотно согласился Медяник.

— С благодарностью отнесутся, — уверенно подтвердил Леонов.

Крючков встал, давая понять, что разговор закончен. Пора было звонить Андропову.

* * *

Москва быстро отреагировала на предложение кабульской резидентуры о «переводе» работы с лидерами НДПА на другой, более высокий уровень. Пузанову поступило указание: «Используя возможности “ближних соседей”, вам следует провести неофициальную встречу с руководителем Народно-демократической партии Афганистана Нур Мохаммадом

Тараки, который, видимо, в ближайшее время будет объявлен руководителем афганского государства. В процессе беседы постарайтесь получить информацию о первоочередных намерениях нового афганского режима в плане проведения внутренней и внешней политики, в осуществлении им экономических преобразований. Желательно выяснить, какие назначения на высшие государственные посты планируются. Особое внимание Тараки обратите на то, чтобы не допустить осуществления необоснованных репрессий по отношению к представителям прошлого режима, на необходимость привлечения к сотрудничеству квалифицированных специалистов и чиновников, не враждебных по отношению к афганской революции. Немалое значение могло бы иметь установление с Тараки хороших личных отношений».

Посол вызвал к себе Орлова-Морозова. Показал ему телеграмму.

— Нет проблем, Александр Михайлович! Когда вы хотите встретиться? Завтра?.. Во сколько?.. Я думаю, что такую встречу лучше организовать вечером. Я скажу Алексею Петрову, чтобы тот пригласил Тараки к… половине восьмого. Кто будет переводить беседу?.. Леша?

— Я возьму с собой Рюрикова. Он же оформит запись беседы. А Алексей Владимирович пусть сосредоточится на обеспечении встречи, на хозяйстве. Если надо, я пришлю к нему своего повара, завхоза.

— Я думаю, Леша справится без них. Хорошо, чтобы об этой встрече знало как можно меньше людей.

— Да, но Алексей Владимирович пусть присутствует во время встречи. От вашей службы у меня секретов нет. Мало ли, как пойдет разговор. А он, Петров, все же личный друг Тараки.

— Теперь такой. протокольный вопрос. Кто должен появиться в корпункте ТАСС первым — вы или Тараки?

— Я думаю, что поскольку встреча неофициальная, это значения не имеет. Делайте, как вам удобнее.

На следующий день посол СССР в Афганистане Александр Пузанов и второй секретарь Дмитрий Рюриков с соблюдением мер безопасности были доставлены в корпункт ТАСС, где их уже ждали Нур Мохаммад Тараки и сотрудник резидентуры, он же — заведующий тассовским корпунктом Алексей Петров.

Александр Михайлович пару раз видел Тараки на приемах в Советском посольстве, куда этого афганского политического деятеля иногда приглашали как «представителя творческой интеллигенции». Однако ни разу с ним не общался, не говорил.

Тараки при виде появившегося в комнате посла Советского Союза встал и, лучезарно улыбаясь, протянул обе руки для приветствия. Пузанов с чувством поздоровался с ним. Потом, после традиционного у афганцев расспроса о здоровье и благополучии, все участники встречи уселись за стол. Тараки выглядел, как победитель в давнем споре. Вы видите, мы это сделали! Мы совершили революцию! Мы победили! — всем своим видом показывал он. Тараки весь светился, он хотел, чтобы Пузанов восхищался его прозорливостью и удалью. Однако Александр Михайлович, не мудрствуя лукаво, произнес очень короткий, но выверенный тост: «За советско-афганскую дружбу!»

«Блестяще! — мысленно поаплодировал ему Дмитрий Рюриков. — Вот что значит старая школа. Беспроигрышный вариант!»

Потом началась беседа. Тараки сказал, что военный переворот, который совершили «среди бела дня, а не под покровом ночи» офицеры-халькисты, был спровоцирован самим Даудом, его деспотическим правлением. Если бы не убийство Мир Акбара Хайбара, если бы не аресты руководителей НДПА, то вряд ли это вооруженное выступление могло бы состояться. Однако в таком развитии событий он видит практическое проявление гегелевской диалектики объективного и субъективного.

«Эка куда хватил!» — подумал второй секретарь Дмитрий Рюриков, переводивший рассуждения Тараки на русский язык.

Перешли к более конкретным вопросам. Тараки достал из кармана сального, потертого пиджака примерный набросок будущего руководства Афганистана и передал его почему-то не послу и не Рюрикову, а Леше Петрову. Тот сразу же исправил ошибку своего афганского друга, отдав список послу. Посол попросил Рюрикова зачитать, что написано. Тот стал читать афганские каракули, кратко, вместе с Лешей Петровым, поясняя послу, кто есть кто в этом списке. После предварительного взгляда на кандидатуры посол резюмировал: «Хотелось бы, чтобы в составе руководства Афганистана были бы достойно представлены представители всех патриотических и прогрессивных сил страны». Тараки согласно кивнул, но дальше развивать эту тему не стал.

В ходе встречи обсудили проблемы будущего развития Афганистана. Тараки сказал, что теперь страна пойдет по социалистическому и коммунистическому пути, и это отвечает чаяниям афганского народа. Пузанов, желая несколько охладить «революционный пыл» своего собеседника, выразил мнение, что процесс, о котором говорит лидер НДПА, учитывая особенности афганского общества, предполагает достаточно длительный исторический период. Тараки на эти слова, похоже, обиделся:

— Нет, — сказал он, — к коммунизму мы придем, возможно, раньше, чем Советский Союз. Афганский народ в силу своих национальных традиций склонен к коммунизму. От нас требуется только одно — соединение афганской традиции и философии марксизма-ленинизма.

Пузанов понял, что дискуссия об афганской традиции и марксизме-ленинизме вряд ли будет конструктивной. Поэтому он, ссылаясь на поручение ЦК КПСС, обратил внимание Тараки на нежелательность репрессий в отношении представителей прошлого режима. Тараки спросил: «Репрессий в отношении кого? Каких представителей прошлого режима? Кого вы можете назвать по имени? Кого нам не следует репрессировать? Скажите конкретно, и мы к вашему мнению прислушаемся». Посол СССР не ожидал такого разворота беседы и потому провозгласил тост за здоровье Тараки и процветание нового афганского режима.

Расстались очень тепло.

* * *

1 мая 1978 года за час до полуночи полковник внешней разведки Иван Ершов был доставлен на служебной «Волге» в аэропорт Шереметьево. Вместе с ним в Афганистан летела группа, которой ему теперь предстояло руководить. Полковник познакомился с этими людьми всего лишь несколько часов назад — сначала в приемной, а затем в кабинете председателя КГБ. В группу входили: сотрудник второго главного управления (контрразведка), сотрудник девятого управления (охрана членов Политбюро), сотрудник седьмого управления (наружное наблюдение) и сотрудник четвертого управления (оперативно-технические средства). Когда Андропов ставил задачи, спрашивал, все ли понятно, все молчали, не высказывали сомнений, ничего не уточняли. А теперь, в самолете, у некоторых стали появляться вопросы.

Один из спутников Ивана Ивановича — статный, с вьющимися темными волосами подполковник-контрразведчик — тихо напевая «Ох, рано, встает охрана», аккуратно переместил подвыпившего коллегу из «девятки», который сидел рядом с Ершовым, на другое место — через проход, потом аккуратно подсел к начальнику.

— Иван Иванович, поскольку вы не спите, позвольте вас немного потревожить. Скажите, пожалуйста, как вам видится моя миссия в Кабуле, с чего следует начать, на что нужно обратить особое внимание? Я, признаться, волнуюсь. Мне очень хотелось бы оправдать оказанное доверие.

Ершову эти слова очень понравились. Подполковник с самого начала показался ему симпатичным, надежным, болеющим за порученное дело человеком. «Этот спать не будет, есть не будет, но не подведет», — подумал Иван Иванович. Закатив глаза кверху, тихим глухим голосом, он, как бы размышляя вслух, стал вводить контрразведчика в курс дела:

— Нам предстоит большая работа. Необходимо практически на пустом месте создать сильную и эффективную современную спецслужбу. Ведь новому афганскому режиму придется бороться против множества врагов. Это, прежде всего, ЦРУ и разведки стран НАТО, это иранская спецслужба САВАК. Наверняка в борьбу против нового режима включатся исламские фундаменталисты, обосновавшиеся в Пакистане и в провинциях Афганистана, а также и те, чьи классовые интересы будут ущемлены в ходе предстоящих прогрессивных реформ. Ленин, как вы помните, говорил: «Плоха та революция, которая не умеет себя защитить».

В Афганистане до сих пор нет ни разведки, ни контрразведки как государственных институтов. Та афганская спецслужба, которую называют «Эстехбарат», была крайне неэффективной и не пользовалась доверием руководителей страны. В кругах элиты, в армии, в госаппарате афганцы всегда хорошо знали друг друга лично. Кто-то на кого-то, естественно, доносил начальству, а руководители принимали решения не на основании закона, а так, как считали нужным. Причастность тех или иных людей в качестве агентов к иностранным спецслужбам считалась предательством только в том случае, если «предатель» выступал против правителя Афганистана или членов его семьи, клана. В Афганистане нет ни упорядоченных архивов спецслужб, ни методик вербовки, ни критериев оценки секретного сотрудничества. Нет зафиксированных в делах описаний хода и результатов расследований.

Лично вам следует организовать мощную, опирающуюся на закон контрразведку. Вам предстоит обозначить афганцам задачи в области контрразведывательной деятельности, составить вместе с ними планы работы по различным линиям на ближайшее время, подготовить смету расходов, поучаствовать в подборе эффективных, преданных революции кадров. Возможно, из числа бывших сотрудников «Эстехбарата» и полиции.

Подполковник, кажется, был впечатлен масштабом поставленных задач.

— Я спрашивал свое начальство: есть ли какие-то нормативные акты относительно советнической деятельности сотрудников КГБ за рубежом, которыми я должен буду руководствоваться в Кабуле? Мне сказали, что вы меня с ними ознакомите.

— Но не в самолете же! — удивился Ершов. — В резидентуре имеется «Положение о представительствах КГБ в иностранных государствах». Завтра, если будет время, дам вам его прочитать.

После этого Иван Иванович зевнул, давая понять, что хорошо бы оставить его в покое. Но спать он не стал. Он знал, что не заснет. Каждый раз Ершов очень волновался, когда летел в Кабул. Ведь с этим городом у него столько было связано…

Ершов происходил из Калужской области. Рос в бедной крестьянской семье. Он был маленького роста, что всегда сильно его тревожило. Поэтому носил ботинки на высоком каблуке, любил все большое, солидное. Иногда, когда он садился за руль представительского автомобиля, со стороны казалось, что водителя внутри нет вообще, и автомобиль едет сам по себе. От этого ужасного зрелища встречные водители, бывало, шарахались в стороны или съезжали в кювет. Говорил Иван Иванович писклявым голоском. Побаивался женщин и особенно своей жены Майи Алексеевны.

Иван Иванович был участником Великой Отечественной войны. Сначала, будучи кронштадтским юнгой, на крышах Ленинграда гасил фашистские «зажигалки». Потом был снайпером. Заканчивал войну комсоргом полка. Боевых наград у Ивана Ивановича было множество, целый иконостас.

После окончания войны он поступил на учебу в Институт военных переводчиков в Москве, где освоил французский язык. Как одного из наиболее политически надежных и хорошо успевающих выпускников, его пригласили во внешнюю разведку госбезопасности. Иван Иванович согласился. Однако, приступив к работе, он был немало удивлен тем, что начальство почему-то решило готовить его для использования в Афганистане, а не во Франции. Ершову тогда было невдомек, что желающих поехать в Париж во все времена было куда больше, чем тех, кто мечтал о Востоке. Не ему было суждено вытащить счастливый билет. В афганской столице, куда недавний фронтовик добирался на самолетах с тремя посадками, он работал «по прикрытию» в консульском отделе. При этом самостоятельно учил персидский язык. И надо сказать, выучил — в таком объеме, который позволял объясняться и читать несложные тексты.

Послом СССР в Афганистане в то время был Дегтярь — замечательный человек и видный советский дипломат. Он проникся симпатией к деловому, скромному, тщательно выполняющему свои обязанности по «линии прикрытия» офицеру.

Весной 1953 года, после ареста Берии, резиденту в Кабуле пришла «циркулярная» (разосланная по всем загранточкам) телеграмма: «Ваша агентурная сеть заражена предателями и двурушниками. Вы лично и все сотрудники резидентуры должны срочно прибыть в Москву».

Сотрудники разведки из всех стран мира, побросав важные дела, устремились на Лубянку. Там они, не получив никаких объяснений или инструкций, никем не принятые, никому не нужные, в смятении слонялись по коридорам, курили, сидя на подоконниках, пили пиво в буфетах и гадали, что с ними будет завтра.

Иван Иванович, узнав об указании ехать в Москву, своим звериным чутьем понял: нужно что-то предпринять. Он пришел к послу с папкой документов и с трагическим лицом. Объяснил, что работа консульского отдела будет полностью парализована, если он уедет. Посол, который имел очень высокий авторитет наверху, тут же отправил в Москву телеграмму, смысл которой сводился к следующему: «Пусть все они, “ближние”, “дальние” и прочие “соседи”, уезжают, но такого ценного работника консульского отдела, как Ершов, я отпустить не могу».

Коллеги Ивана Ивановича уехали, и никто из них обратно не вернулся. Кого-то уволили из органов, а кто-то позже поехал в другую страну. В Кабуле Ершов некоторое время был единственным представителем внешней разведки, а через некоторое время — теперь уже как к резиденту— к нему стали стекаться оперативные работники.

После первой кабульской командировки Ершов резко пошел в гору. Теперь полковник Ершов ехал в Кабул в третий раз. И уже как мэтр, как классик разведки. Таким он, по крайней мере, казался сам себе.

Первым делом он встретился с послом, передав ему посылку от дочери — сосиски, кефир, творог, селедку… Пузанов поблагодарил за услугу и поинтересовался, с чем бывший резидент КГБ пожаловал в Кабул? «Приехал по личному заданию Юрия Владимировича», — многозначительно сообщил Ершов. Говорил он тихо и таинственно.

Затем Иван Иванович поднялся по лестнице наверх в хорошо знакомую ему общую комнату кабульской резидентуры. Там уже давно сидел, молча курил, ждал его прихода Леша Петров. Иван Иванович вызвал оперработника в коридор (чтобы другие не слышали их разговора) и, ссылаясь на указание Центра, поставил перед ним задачу как можно скорее организовать его встречу с Тараки и Амином.

Иван Иванович уважал не столько людей, сколько их высокие должности, и теперь он очень хотел быть принятым первыми руководителями страны. Петров, уяснив задачу, тут же направился исполнять указание «засланца» из Центра. А Иван Иванович стал готовиться к важной встрече, проводя время от времени воспитательную работу в коллективе прибывшей с ним группы.

Однако прошел день, другой, а встречи все не было. Алексей Петров клялся Ершову, что уже несколько раз напоминал Тараки и Амину о просьбе представителя Андропова. Однако те, ссылаясь на занятость, все время откладывают встречу. Наконец, на четвертый день Алексей взволнованно сообщил, что сегодня в такое-то время в корпункте ТАСС полковник может встретиться с Амином.

— А как же Тараки? — обиженно спросил Ершов.

— Иван Иванович, у него теперь совершенно другой статус, — выражаясь как можно деликатнее, боясь вызвать гнев начальника, пояснил Леша. — Он теперь глава суверенного государства. Я, честно говоря, не могу связаться с ним напрямую.

Раньше, в годы своего резидентства, Ершов довольно часто встречался и с Тараки, и с Амином в корпункте ТАСС. Тогда он не слишком серьезно воспринимал этих людей. Да и сами халькисты не очень-то благоволили по отношению к резиденту. Он не нравился им по многим причинам. И, прежде всего, из-за своей надутости, зажатой манеры общения, очевидной неискренности, непоследовательности суждений и необязательности исполнения данных обещаний.

Теперь Амин был министром иностранных дел, заместителем председателя правительства, все переменилось. На встречу в корпункт ТАСС его привез Петров. Иван Иванович скромно ждал новоиспеченного руководителя государства, сидя на диванчике в холле. Увидев «русского друга», Амин, обнажив свою фирменную «американскую» улыбку, буквально бегом бросился к нему. Двумя протянутыми вперед руками он схватил ладонь Ершова, долго с чувством сжимал и тряс ее и беспрерывно бормотал слова традиционного афганского приветствия. Потом, обхватив Ивана Ивановича за то место, где у других людей обычно бывает талия, он увлек его в спецкомнату — хорошо знакомое ему помещение для тайных разговоров. На ходу Амин передал искренний привет и наилучшие пожелания от товарища Тараки и его сожаления по поводу отсутствия времени встретиться со своим «старым другом».

Расположившись в комнате, где стояло незамысловатое угощение, Амин изобразил на лице крайнюю сосредоточенность. Ивану Ивановичу показалось, что в его отношениях с Амином вроде бы ничего не изменилось. Он выпил рюмочку, откинулся на спинку потертого кресла с плюшевой обивкой и стал в расплывчатых выражениях объяснять суть вопроса, который бы хотел решить на этой встрече. Амин напряженно слушал, но явно не понимал, о чем речь. Очень скоро на его лице появились признаки тоски. Тогда, вежливо попросив у шефа разрешения «дополнить сказанное», в разговор вступил Алексей Петров. Он быстро, парой фраз, объяснил суть обсуждаемой темы: «Мы хотим установить с Демократической Республикой Афганистан на государственном уровне сотрудничество по линии разведки и контрразведки. Хотим обмениваться с вами секретной информацией. Можем прислать вам наших советников, которые научат сотрудников ваших спецслужб, как нужно работать в условиях сложной оперативной обстановки».

Амин задумался. Затем спросил:

— А как мы можем решить финансовую сторону этого вопроса?

— Все проблемы, связанные с обеспечением присутствия наших советников в Афганистане, мы берем на себя, — с готовностью произнес Ершов. — Кроме того, мы могли бы выделить некоторые финансовые средства, необходимые для становления афганских спецслужб. Мы готовы оснастить ваши органы безопасности последними достижениями оперативной техники. Можем также поставить вам автомобили советского производства.

— Что ж, это хорошо, — заметно повеселел Амин. — Мы всегда знали, что вы наши искренние, надежные друзья. Я не сомневаюсь в том, что товарищ Тараки, великий лидер нашей социалистической революции, одобрит любое соглашение относительно сотрудничества спецслужб, которое вы подготовите и представите нам на рассмотрение.

— А с кем и каким образом мы должны взаимодействовать по этим вопросам в рабочем порядке? — неосмотрительно «поперед батьки» спросил Петров. Иван Иванович поджал губы и свирепо посмотрел на подчиненного.

— С Асадуллой Сарвари. Я скажу, чтобы он связался с вами тотчас же, — лучезарно улыбаясь, ответил Амин.

После этого, выпив еще рюмочку водки и закусив консервированной сосиской прямо из банки, афганский политический деятель заторопился вернуться к государственным делам.

Асадулла Сарвари позвонил Петрову поздно вечером в тот же день. Он спросил, где бы он мог встретиться с товарищем Ершовым? Алексей, быстро рассчитав время, необходимое, чтобы разыскать Ивана Ивановича, дать ему собраться, решил назначить рандеву на площадке перед входом в советское посольство.

Узнав об этом, московский гость не преминул выговорить Петрову:

— Разве ты не знаешь, что перед иностранными объектами всегда дежурит наружка? — гневно спросил он, торопливо надевая свежую рубашку и завязывая галстук.

— Знаю, — скромно ответил Леша.

— Так какого же хрена ты подставляешь меня?

— Перед кем? Ну, дежурит наружка, ну увидят ее сотрудники вас вместе с Сарвари, ну и кому они пойдут об этом докладывать? Тому же Сарвари? — стараясь придать своему «подколу» как можно более безобидный тон, сказал Петров.

На площадке перед воротами советского посольства стояла «Тойота-краун» белого цвета. За рулем сидел рослый и полный молодой мужчина в мешковатом помятом костюме, с умным, добродушным лицом. «Надо же, как похож этот афганец на нашего кинорежиссера Эльдара Рязанова», — подумал Иван Иванович. Увидев вышедшего из проходной посольства Ершова, афганец слишком проворно для своей массивной комплекции выскочил из автомобиля. Он, на английский манер, топнул правой ногой, держа правую руку так, будто в ней есть кончик стека. Затем вытянулся по стойке «смирно». Громким строевым голосом представился: «Пилот Асадулла Сарвари». Несколько церемонно открыл заднюю дверцу автомобиля и жестом пригласил Ивана Ивановича внутрь.

— Товарищ Иван Иванович, я не поздно вас потревожил? — спросил Сарвари, когда они в темноте ехали по проспекту Дар-уль-Аман в центр города. — Товарищ Амин сказал, что я должен как можно скорее встретиться с вами и решить вопросы установления сотрудничества по линии обеспечения безопасности.

— Парванист, — радушно улыбаясь, ответил пилоту Ершов. Что означало «не имеет значения, все хорошо». — В нашей работе не приходится считаться со временем.

— Я уже это почувствовал! — как-то по-детски открыто и радостно рассмеялся Асадулла Сарвари.

В своем кабинете Сарвари предложил Ивану Ивановичу чай, орешки, изюм. Намекнул, что может организовать кебаб (шашлык), виски или «ватани». Ограничились чаем. Ершов, напряженно вспоминая слова и выражения, которые употреблял на языке дари Алексей Петров во время беседы с Амином, разъяснил Сарвари суть советского предложения о сотрудничестве спецслужб. Сарвари, зная о мнении Амина по этому вопросу, высказал почти что восторг. Однако он не представлял, что ему следует говорить и делать дальше. Иван Иванович перечислил список документов, которые должны составить и подписать договаривающиеся стороны. Предложил подготовить план совместной работы на месяц-два, подумать о контурах штатного расписания будущей службы безопасности, прикинуть смету расходов на оперативные нужды. Устно передал Сарвари только что полученную из Центра информацию о положении в пакистанском руководстве.

Сарвари, который в этот день собственными руками забил в этом самом кабинете нескольких противников революции, теперь тоскливо смотрел на Ершова карими глазами. Какие планы? Какие сметы? Сарвари был поставлен на этот важный участок революции, чтобы беспощадно истребить врагов. Он и истреблял их — денно и нощно. А этот маленький советский товарищ предлагает ему заняться какой-то бумажной волокитой.

Договорились, что на следующий день Иван Иванович представит Сарвари прибывших вместе с ним сотрудников КГБ, а бывший летчик даст Ершову людей, знающих русский язык, которые будут находиться в постоянном контакте с его группой и окажут помощь в переводе на дари и пушту необходимых документов. Прощаясь, Сарвари сказал, что двери его кабинета всегда открыты для Ивана Ивановича. Представляя ему своего адъютанта, шеф службы безопасности то ли шутливо, то ли горделиво сказал: «Знаете, это не просто офицер, это — лев». Адъютант отвез Ершова домой, в посольство.

* * *

Сотрудник резидентуры КГБ Юра Китаев занимался обеспечением безопасности советской колонии. По линии «прикрытия» он был вице-консулом. Кроме всех прочих функций на нем лежала одна из самых тяжелых обязанностей: поддерживать контакты с «совгражданками».

Кто они — эти совгражданки? Женщины, вышедшие замуж за афганцев. В основном за тех афганских студентов, которые, начиная с 60-х годов, тысячами учились в вузах Советского Союза. В этих ребятах наших девушек привлекало многое: и более яркая, более мужественная, чем у многих русских парней, внешность, и сдержанность в употреблении алкоголя, и их «экзотический» акцент, и их удивительное поведение. Афганцам присущи разумная щедрость, немногословность, самообладание в сложных ситуациях, верность данному слову, великодушие по отношению к слабому, уважение к старикам, верность в дружбе, нежное, внимательное отношение к женщинам и детям.

Совгражданки были молодые и не очень. Русские и не русские. Глупые и умные. Убежденные коммунистки и диссидентки. Искренне любящие своих афганских мужей или использовавшие их только для того, чтобы вырваться из «советского ада» в «капиталистический рай». Эти женщины все были разные, но, увы, очень часто среди них встречались склочные и визгливые.

Юра, вообще-то, любил женщин — в виде своей жены Татьяны. Но недолюбливал их в виде совгражданок. Особенно, когда они, постоянно требуя от него чего-то, угрожали: «Да я напишу на тебя жалобу Брежневу!» «Да, залетели теперь те совгражданки, которые выходили за афганцев только затем, чтобы бежать из СССР. Социализм их и здесь достал, — думал Юра, сидя на своем рабочем месте в консульском отделе посольства. — А теперь куда они побегут? В Израиль? В Америку? На Мадагаскар?»

Позвонила Наталья Нурзай:

— Юра, как ты и твоя семья пережили то, что случилось? Мы с мужем за вас так переживали, так беспокоились, места не себе находили! Живы, здоровы? Мальчики как?

— Нормально.

— Я и мой муж хотим пригласить тебя с супругой приехать к нам в Микрорайон, посидеть, пообщаться, поговорить. Давно не виделись.

Юре чем-то нравился муж Натальи — Абдул Каюм Нурзай. Он всегда выглядел человеком серьезным. Невысокий ростом, без усов, хотя и пуштун, халькист. Член партии чуть ли не со дня ее основания. Близок к Тараки. Преподаватель Пуштунской академии. Специалист в области языка пушту и истории Афганистана. Защитил кандидатскую диссертацию в Московском университете. Причем его научным руководителем был сам Дворянков — крупнейший советский ученый-афга-нист. По-русски Нурзай говорил гораздо грамотнее многих русских.

Юра также знал, что Наталья — одесская еврейка — умеет вкусно готовить. Поэтому он, долго не размышляя, ответил:

— Приедем завтра, если вам удобно.

— Удобно. Часов в пять. Запишите адрес. Впрочем, что ж это я? Он же у вас есть.

Адрес действительно был. Ведь Наталья совсем недавно приходила к Юре в консульство с каким-то скандальным вопросом. Повесив трубку, оперработник задумался: «А почему Наташа и ее муж пригласили нас именно сейчас, хотя до этого никогда не приглашали? И в друзья она ко мне раньше как-то не сильно набивалась. Ладно, выясню при встрече».

На следующий день Юра, купив букет цветов, игрушки для детей, захватив конфеты, водку и шампанское, вместе с женой приехал в Микрорайон в гости к Нурзаям.

Дверь открыл улыбающийся Абдул Каюм. Трехкомнатная квартира в пятиэтажке была наполнена ароматом вкуснейших блюд. Хозяин дома обнял Юрия и расцеловал его так, будто встретил любимого брата после многолетней разлуки. Обменявшись фразами приветствия, немного походив по квартире и пообщавшись с детьми, которые были искренне рады игрушкам, все сели за стол. Речь зашла о военном перевороте.

Хитрый Юра Китаев на вопросы Нурзая о том, что он делал во время боевых действий, отвечал уклончиво. Зато он активно разливал водку и провозглашал тосты, смешно имитируя грузинский акцент. Нурзай хорошо понимал Юрины трюки и знал, до какой степени кто должен опьянеть.

Далее пошел исключительно политический разговор: Абдул Каюм рассказал о том, как он, гуманитарий, филолог, никогда не служивший в армии, после получения записки Хафизуллы Амина о необходимости освобождения лидеров НДПА из-под ареста почти всю ночь ходил по квартирам офицеров в Микрорайоне и говорил:

— Завтра утром будет вооруженное восстание. Дауд и его фашистский, проамериканский режим должны быть сметены силами вооруженных сил Афганистана. Вступая в Народно-демократическую партию, ты знал свои обязательства. Ты должен поддержать нас. Это приказ. Поддержав нас, ты, может быть, будешь жить или умрешь, как герой. А если мы победим, ты добьешься многого в жизни. Не поддержишь — мы тебя повесим на следующий день перед окнами твоей квартиры, на электрическом фонаре, перед глазами твоей жены и детей.

Некоторые офицеры плакали, бросались к ногам Абдула Каюма. Говорили: «Ох, зачем? Зачем я, дурак, с вами, с вашей партией связался!» А он им отвечал: «А ты не подумал, чем рискую я, придя к тебе с таким предложением? С такой угрозой? Ты ведь знаешь, кто я? Ты же знаешь, что у меня, как и у тебя, есть и жена, и дети? А что будет завтра со мной, с моей женой, с моими детьми, если ты не сделаешь то, что я требую от тебя? Подумай серьезно. С такими вещами не шутят!»

— Вот так и совершаются государственные перевороты, — сказал Юра, глубоко задумавшись. — Вот он, механизм. Так такие дела и делаются. А мы: революция, революция… Народные массы!

Нурзай посмотрел на Юру и на свою жену Наталью выгоревшими изнутри серо-зелеными глазами и согласился:

— Да, именно так и совершаются.

Теперь Юра понял: цель приглашения в гости — это стремление Нурзая придать себе статус «героя революции», стремление набрать очки, извлечь какую-то выгоду из ситуации.

После рассказа о своей роли в военном перевороте Нурзай сам себе налил почти до края фужер водки и молча выпил. Занюхал куском черного ржаного хлеба, принесенного Китаевым. После этого он плавно углубился в размышления, не имевшие никакого интереса с точки зрения оперативного работника.

Наталья проводила Юру и его жену Таню к машине, объясняя неприятное окончание визита усталостью и нервным напряжением мужа. Прощаясь, она сказала:

— Знаете, как это тяжело — несколько дней быть готовыми к тому, что всех могут убить. И меня, и мужа, и детей! И за что?

Юра ответил:

— Держитесь поближе к нам, и никто на этой земле никогда не сможет причинить вам обиду. Вы гражданка самого великого государства в мире.

У Юры, когда они уже отъехали от Микрорайона, мелькнула мысль: все происходившее тем вечером было спектаклем, и в этом спектакле каждый из них неплохо сыграл свою роль.

* * *

В субботу, ближе к обеду, корреспондент ТАСС Алексей Петров вошел в общую комнату резидентуры с таким лицом, с каким, наверное, Александр Македонский входил в свое время во дворец повергнутого персидского царя Дария в Персеполе. «Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит», — мурлыкал он. Его цыганские навыкате глаза светились радостью, черные с проседью пышные усы гордо топорщились, а по красноте щек можно было догадаться, что он недавно принял рюмочку-другую с кем-то из новых руководителей страны. Петров небрежно бросил на стол перед аналитиком Володей Хотяевым список правительства Демократической Республики Афганистан.

— Давай, Володя, быстро пиши телеграмму по окончательно согласованному составу кабинета. Этот список сегодня или завтра будет опубликован. Потом я должен отнести его к послу.

Володя, не говоря ни слова, энергично задавил в пепельнице очередной окурок сигареты «Ява». Потом жадно впился глазами в текст. Все остальные сотрудники резидентуры бросили свои дела, поднялись с мест и через Володино плечо стали вглядываться в этот список.

— Леша, ты бы сегодня орден надел, — сказал Юра Китаев, положив руку на плечо Петрову. — Сейчас самое время. Теперь ясно, что тебе его не зря дали. Смотри-ка! Объединял ты партию, объединял. Казалось, дело безнадежное. И ведь, похоже, объединил. Список-то справедливый, почти полный паритет. Очень правильное распределение должностей. И он прочитал:

— Нур Мохаммад Тараки — председатель Революционного совета Демократической Республики Афганистан (ДРА), премьер-министр.

Кармаль Бабрак — заместитель председателя Революционного совета, первый заместитель премьер-министра.

Хафизулла Амин (халькист) — заместитель премьер-министра, министр иностранных дел.

Мохаммад Аслам Ватанджар (халькист) — заместитель премьер-министра, министр связи.

Абдул Кадыр (руководитель военного переворота) — министр национальной обороны.

Нур Ахмад Нур (парчамист) — министр внутренних дел.

Султан Али Кештманд (парчамист) — министр планирования.

Абдул Карим Мисак (халькист) — министр финансов.

Барэк Шафии (парчамист, один из самых популярных в то время в Афганистане поэтов) — министр информации и культуры.

Сулейман Лаек (парчамист, тоже очень популярный поэт и писатель) — министр радио и телевидения.

Ну а далее перечислялись люди менее известные и министерские посты менее значительные. Однако сохранялось примерно то же соотношение халькистов и парчамистов.

Володя Хотяев за пару минут написал телеграмму в Центр, где привел принесенный Петровым список и изложил свои позитивные выводы по составу нового афганского руководства. Пошел подписывать ее к Орлову-Морозову. Петров со списком афганского руководства решил направиться к послу.

— Ну ты бы не бежал так сразу! Пусть сначала наша телеграмма уйдет. Посидел бы, пообщался с народом, — с укоризной пробурчал Виктор Бубнов. — Рассказал бы товарищам по работе, как ты достиг таких успехов в деле объединения НДПА

Алексей, похоже, обрадовался:

— Да, мужики, список говорит сам за себя. Не стану лицемерить, я счастлив, я горжусь! — решил поделиться с коллегами своей радостью размякший от всеобщего внимания Леша. — Вы же видели, чего мне все это стоило. Говоришь что с Тараканом (Тараки), что с Кармашей (Кармалем) по-человечески, разумно, спокойно доказываешь им необходимость единства партии — они ноль внимания. Давай, мели, Емеля, твоя неделя. Начинаешь «давить», они тут же донос на меня Бобу Пономареву! И самое гнусное: этот самый донос на себя самого, я же в ЦК КПСС и должен доставить. Спасибо, как-то Вилиор выручал. Писал пояснительные записки к этим доносам. Мол, Леша не виноват, он максимально тактично проводит обозначенную политическую линию, считается с самолюбием афганских лидеров, с которыми вынужден работать.

— Чего же ты теперь так радуешься? — криво улыбаясь, спросил Бубнов.

— Как же! Мои, ну… близкие мне люди стали руководителями страны.

— Ты что, Леша, не понимаешь, что это для тебя плохо? Теперь, через пару недель, если не раньше, тебя к ним никто и близко не подпустит. Да и они вряд ли захотят тебя знать. С ними будет теперь встречаться как минимум посол. А то и понаедут большие московские начальники. А с кем будешь встречаться ты? С кем ты теперь будешь работать? С нафарами?'Со своим слугой Гулямом?

— А что, если теперь Лешу назначат советником при высокопоставленных особах, как полковника Лоуренса Аравийского в свое время английская королева назначила советником при саудовском короле Фаруке? — съехидничал Старостин.

Петров, не обратив внимания на эти слова, но, видимо, осознав правоту сказанного Виктором, изменился в лице. Он вытащил из хотяевской пачки сигарету и грустно закурил.

— Зато, Леша, ты у нас теперь большой орденоносец! Ведь получить в мирное время орден Красного Знамени — это же очень здорово! — вернулся к наградной теме Юра Китаев.

— Да я этого ордена пока и не видел, — скромно заметил Петров. — Мне его пока еще никто и не вручил.

— А дырку-то в пиджаке, небось, уже просверлил? — не унимался Юра.

Орлов-Морозов с ничего не выражающим лицом сквозь учительские очки долго читал телеграмму, принесенную Хо-тяевым. Прочитав, слабо выдохнул:

— Да, состав руководства. хороший. Распределение должностей справедливое. Я здесь, Володя, только вставлю, что Тараки при распределении должностей прислушался к рекомендациям ЦК КПСС, доведенным до него совпослом на последней встрече в корпункте ТАСС. Это добавит нашим руководителям оптимизма.

— По-моему, у них и так оптимизма через край, — высказал свое мнение Владимир.

— Может быть. Однако когда люди сильно радуются, потом. часто наступает разочарование. Это, видимо, закономерность. какая-то.

— А у вас оптимизма нет?

— Ты знаешь, оптимизм есть… Только я не знаю, насколько он оправдан. Я боюсь, что. состав. руководства Афганистана скоро может измениться. Боюсь, что нам снова придется мирить халькистов и парчамистов.

* * *

Когда генерал-майор Заплатин получил предписание отбыть в служебную командировку в немецкий город Потсдам, он ничуть этому не удивился. Заплатин служил старшим инспектором политуправления сухопутных войск, и ему часто по делам службы приходилось навещать Германскую Демократическую Республику. В конце 70-х, когда холодная война вот-вот могла перерасти в «горячую», Советский Союз разместил на Западе колоссальные армейские ресурсы. Особенно мощный кулак был сосредоточен на немецкой территории — как можно ближе к вероятному противнику. Группа советских войск в Германии находилась под неусыпным контролем высшего руководства: там не переводились разного рода комиссии, инспекции, проверяющие и надзирающие. В случае начала третьей мировой войны солдатам и офицерам ГСВГ надлежало первыми погибнуть в ядерном смерче, но сначала они должны были выполнить свой долг: в пыль разнести всю Западную Европу.

На этот раз генералу Заплатину предстояло возглавить инспекционную группу. Жена, провожая Василия Петровича, слез не проливала и просила только об одном — чтобы он постарался вернуться к 30 мая, к ее дню рождения. «Конечно, Вика, не волнуйся», — он привычно чмокнул супругу и отправился на аэродром. Но в Потсдаме встречавший инспекторов командир дивизии отозвал Василия Петровича в сторону:

— Товарищ генерал, вас срочно просит с ним связаться член военного совета Группы советских войск.

Заплатин из кабинета комдива позвонил коллеге: что стряслось?

— Василий Петрович, у вас личные вещи сейчас с собой?

— Да, с собой, — покосился Заплатин на видавший виды чемодан.

— Тогда быстро обратно на аэродром. Самолет уже стоит «под парами», ждет вас. Срочный вызов в Москву.

Генерал Заплатин, давно привыкший ничему не удивляться, передал управление группой инспекторов другому человеку, а сам вылетел обратно в Москву. Там ему сразу говорят: «Срочно в главпур к Епишеву».

Генерал армии Епишев был начальником главного политического управления вооруженных сил страны, фактически куратором армии от ЦК, и прежде Заплатин видел его нечасто. Вошел он в кабинет, доложил как положено. Епишев:

— Вы знаете о том, что в Афганистане свершилась революция? — И не дожидаясь ответа, дальше. — Да, вот так, Народно-демократическая партия свергла прежний режим и провозгласила курс на прогрессивное развитие страны. А мы, как вам известно, всячески поддерживаем прогрессивные силы. Это наш интернациональный долг. Афганцы обратились с просьбой направить им советника начальника главного политуправления. Но, конечно, никакого политуправления там нет, все надо создавать с нуля. Вот мы тут обменялись мнениями с министром обороны и остановились на вашей кандидатуре. Как вы к этому отнесетесь?

Генерал Заплатин подумал было, что хорошо бы с женой посоветоваться, но, взглянув на бульдожий лик Епишева, понял: ответ надо давать сразу. И ответ в этом кабинете мог быть только один.

— Спасибо за оказанное доверие, — отчеканил он командирским голосом. — Постараюсь его оправдать.

— Вот и хорошо, — смягчился Епишев. — Он снял трубку правительственного телефона: — Борис Николаевич, мы нашли советника при афганском политуправлении. Генерал За-платин, опытный политработник, везде характеризуется положительно. Примите его? — И, закончив разговор, Заплатину:

— Сейчас езжайте в центральный комитет партии, с вами побеседует секретарь по международным вопросам Пономарев, он введет в обстановку. И сразу — в Кабул. На сборы вам два дня.

Через час Заплатин вошел в приемную секретаря ЦК КПСС. Однако главный партийный босс по международным делам принял его не сразу. Секретарша вежливо объяснила, что Борис Николаевич Пономарев вызван к Леониду Ильичу (фамилию можно было не называть), а Заплатин пока должен побеседовать с его заместителем — Ростиславом Александровичем Ульяновским. Это потом генералу расскажут, что 74летний Ульяновский — крупная фигура на восточном направлении нашей политики.

Когда генерал вошел в кабинет, Ульяновский стоял спиной к нему за пюпитром и что-то писал. Обернувшись, он приветливо улыбнулся гостю и пригласил его сесть к большому столу для заседаний. Был он высок, костляв и седовлас. Слава богу, расспрашивать генерала Ульяновский ни о чем не стал. Раз его Епишев сюда направил, значит, человек надежный, чего его лишний раз проверять. Он сел напротив. Принесли чай в мельхиоровых подстаканниках и знаменитые це-ковские баранки.

— Угощайтесь, Василий Петрович. Разговор у нас долгий будет.

Ульяновский начал издалека. Чувствовалось, что он блестяще знает историю Среднего Востока. Он без труда называл даты важных исторических событий, имена монархов, их приближенных, генералов и дипломатов. Говорил о национальных особенностях («в этой стране проживает более 20 различных народов пяти этнических групп»). Коротко коснулся проблемы взаимоотношений пуштунов с другими народностями («их подавляющее большинство, их положение в афганском обществе традиционно считается привилегированным»). Заплатин с удивлением обнаружил, что в афганских вооруженных силах полным-полно наших советников («на сегодня, если не ошибаюсь, около трехсот человек и отношение к ним самое положительное»). Довольно долго говорил о религиозном факторе, и в особенности о крайне правом крыле исламского духовенства («вот где таится грядущая опасность»). Рассказал об образовании в 1965-м народно-демократической партии.

— Ах, да, — вдруг спохватился Ульяновский. — Вы же генерал. А как с военным человеком без карты разговаривать? — Он встал, прошел к шкафу, достал из него видавшую виды карту Афганистана. Вся она была потрепанная, ветхая, с карандашными пометками на полях. — Вот сейчас я вам продемонстрирую будущий театр ваших военных действий.

Он без труда показал на карте места компактного проживания пуштунов, таджиков, хазарейцев, белуджей, узбеков. Обратил особое внимание на то, что центральная власть в Афганистане традиционно слаба, все решают племенные авторитеты.

— Но когда возникает внешняя опасность, все внутренние разногласия забываются и афганцы единой силой выступают против врага, это надо помнить.

Затем речь пошла о партийных делах. Тут политработник Заплатин почувствовал себя свободнее. Стали встречаться знакомые формулировки.

— НДПА — это первая в истории Афганистана партия, которая отражает интересы рабочего класса и всех трудящихся, — как по писаному чеканил Ульяновский. — Главная задача революции состоит в том, чтобы обеспечить переход власти от бюрократических и торгово-помещичьих кругов к национально-демократическому правительству, действующему в интересах широких народных масс, — тут Ульяновский сделал многозначительную паузу и поднял палец вверх, — включая среднюю и мелкую национальную буржуазию. Может быть, вам, как политработнику, это покажется странным, но национальная буржуазия в таких странах способна играть прогрессивную роль, — Ульяновский снова притормозил, словно прислушиваясь к своим собственным, прозвучавшим в этом кабинете почти крамольно словам, а потом вырулил на привычную риторику: — Однако вы сами убедитесь, когда приступите к своей работе, как много внимания партия уделяет участию в революционном движении рабочего класса. Пролетарская среда уже насчитывает 300 тысяч человек, а это немалая сила.

Что касается революции, происшедшей 27 апреля, то она началась с бескровного — да, да, крови пролилось очень мало — государственного переворота, который осуществили члены партии. Но политическая революция в Афганистане является одновременно и социальной — она не должна ограничиться заменой одного правящего режима другим при сохранении неизменными основных отношений собственности. В этом смысле нашим — а теперь и вашим, — Ульяновский улыбнулся своей шутке, — друзьям предстоит еще ой как много работы. Вы скоро сами убедитесь, насколько отстала эта страна, какое невероятное количество проблем там надо решить.

После этого он перешел к разговору о ситуации внутри партии, рассказал о фракционных разногласиях, о том, каких трудов стоило советским товарищам добиться единства. Дал характеристику лидерам: Тараки, Кармалю, Амину.

— Внешне ситуация сейчас выглядит благоприятной, вот уже год халькисты и парчамисты не тратят сил на борьбу друг с другом. Но, — здесь Ростислав Александрович явно погрустнел, — в реальности все гораздо сложнее. Боюсь, как бы сейчас, когда пройдет эйфория от быстрой победы, разногласия не вспыхнули с новой силой.

Кстати, по нашим прогнозам революцию должны были совершить парчамисты, нам казалось, что они и настроены более решительно, и организованы лучше. Но мы ошиблись, все получилось ровно наоборот. И теперь, боюсь, вам больше придется иметь дело с халькистами — они, конечно же, полу-чат все ключевые посты в правительстве, да и в армии у них позиции посильнее.

Затем Заплатин был представлен секретарю ЦК. Пономарев, которого генерал прежде видел только на фотографиях в газете или по телевизору, энергично поднялся ему навстречу, крепко пожал руку. От Ульяновского его отличала властная манера держаться, говорить и даже смотреть на собеседника. Никаких отступлений от генеральной линии! Ничего лишнего! Было сразу понятно, кто перед тобой: кандидат в члены политбюро, ветеран партии, начинавший еще со Сталиным, один из небожителей.

Узнав, что до его появления генерал уже успел предметно и долго пообщаться с Ульяновским, секретарь ЦК не стал повторяться, а с ходу перешел к политической обстановке и к тем задачам, которые предстояло решить Заплатину. Задач оказалось много, но по существу все они сводились к одной самой главной: обеспечить высокий боевой дух афганских вооруженных сил для предстоящих сражений с контрреволюцией. В том, что такие сражения предстоят, Пономарев, кажется, не сомневался.

— Да, вот что еще, — встрепенулся секретарь ЦК, когда встреча подходила к концу. — У нас, я имею в виду центральный комитет, пока нет там своих глаз и ушей. Приходится целиком полагаться на информацию «ближних и дальних соседей». Прежде это было нормально. Но теперь принято решение направить в Афганистан группу компетентных партийных работников, чтобы они помогли укреплению НДПА Конечно, тогда у нас появится больше возможностей знать о том, что происходит внутри партии. Но это не исключает и вашей помощи нам. Оперативно и честно докладывайте о всем существенном и важном. Естественно, как положено, через свое руководство.

Вернувшись домой, генерал повинился перед женой: «Увы, свой день рождения тебе придется отмечать без меня». А через три дня во главе большой группы военных советников он вылетел в Афганистан.

Так ясным майским утром 1978 года генерал Заплатин оказался в Кабуле. На аэродроме, прямо у трапа, к нему подошел облаченный в гражданский костюм молодой афганец и на сносном русском языке представился:

— Начальник главного политуправления Экбаль Вазири. Поздравляю с прибытием, товарищ генерал. Если вы не устали, то предлагаю сразу включиться в работу. Нас с вами уже ждет товарищ Хафизулла Амин.

Как-то вечером Старостина вызвал на экстренную ветре-чу агент «Хост». Встреча состоялась в переулке на склоне горы Кух-е асамаи. Людей там по вечерам не было, зато бегали, шурша по помойкам и даже, как казалось Старостину, топали лапами, здоровенные толстозадые крысы. Агент «Хост» был пожилым, седым, грузным афганцем, вечно задыхающимся из-за болезни сердца. Раньше он работал в МИДе Афганистана, занимал там высокие должности. Выйдя на пенсию, пытался заняться бизнесом. «Хост» не был богачом, хотя и бедным его вряд ли кто-то решился бы назвать. Он жил в большом красивом доме. Хорошая дружная семья. Успешные дети и внуки.

«Хост» был негласным членом НДПА («парчам»). В партии он не занимал никаких постов. Его имя не проходило ни по каким партийным спискам. Он, скорее, был даже не столько членом партии, сколько личным другом и доверенным лицом Бабрака Кармаля. Тот в его доме часто встречался со своей подругой и соратницей Анахитой, приглашал туда же близких людей для секретных бесед.

Увидев «Хоста», Валерий быстро подхватил его под руку и повлек в темную сторону переулка, произнося по пути слова традиционного афганского приветствия. После этого оперработник поинтересовался причиной вызова на экстренную встречу.

— Что случилось, устаз?

— Сейчас у меня в доме, — кивком «Хост» показал в сторону, где находится его дом, — сидят Бабрак Кармаль, Барья-лай (брат Кармаля), Нур Ахмад Нур, Анахита Ратебзад, Барэк Шафии и другие руководители фракции «парчам». К ним приходят офицеры-парчамисты, обиженные на Тараки и Амина. Они говорят, что нет возможности мириться с несправедливостью и произволом новой власти. Многих из них уже уволили с должностей. Начальниками над некоторыми из них назначили их вчерашних подчиненных. Есть и такие, кто боится за свою жизнь и за жизнь своих семей. Они просят руководителей «парчам» дать согласие на вооруженное выступление с целью свержения халькистов и установления в стране справедливого народно-демократического режима.

Слова «Хоста», как электрошок, ударили Старостина. Стараясь не показать своего волнения, он спросил агента:

— А как товарищ Кармаль и его соратники реагируют на такие обращения офицеров?

— Товарищ Кармаль старается успокоить их. Говорит, что все проблемы взаимоотношений с халькистами должны разрешиться в процессе предстоящей большой созидательной работы. Халькисты в конце концов поймут, что только в условиях единства можно решить те грандиозные задачи, которые стоят перед партией и всеми прогрессивными силами страны.

— В чем же причина такого негативного отношения нового руководства страны к парчамистам? — спросил Старостин. — В каких грехах Тараки и его сторонники обвиняют вас?

Валерий примерно знал, каким будет ответ, однако ему непременно нужно было услышать предполагаемую информацию из уст агента.

— Во-первых, Тараки и Амин обвиняют нас в сотрудничестве с режимом Дауда. Они об этом не скажут вам, советским товарищам, не напишут об этом в газетах. Они прекрасно знают, что с Даудом мы пытались сотрудничать, выполняя ваши рекомендации, советы Москвы. Но своих рядовых членов партии они настраивают именно так: парчамисты — пособники преступного режима Надиров. Во-вторых, они говорят, что парчамисты трусливо не принимали участия в вооруженном восстании 27 апреля и потому не только не могут претендовать на занятие государственных должностей, но даже не достойны тех должностей, которые сейчас занимают. Да, действительно, многие офицеры-парчамисты в день восстания бездействовали. Некоторые из них не могли понять, что происходит, и потому, исполняя свой долг, сражались на стороне Дауда. Но это было только потому, что они ничего не знали о восстании. Я в какой-то степени могу понять Амина. Чтобы начать выступление, ему нужно было опираться только на самых преданных, самых близких офицеров. На таких, которые не станут долго рассуждать: нужно начинать революцию или нет. Если бы он расширил круг посвященных, тогда бы могла возникнуть дискуссия. Информация дошла бы до вас, до советских товарищей, и вы бы обязательно попытались предотвратить переворот. Однако говорить о том, что «парчамисты» совсем не принимали участия в революции, не справедливо. Среди наших товарищей, сражавшихся плечом к плечу с халь-кистами, были настоящие герои.

Под конец почти сорокаминутной встречи Валерий, взяв «Хоста» за лацкан пиджака, доверительно шепнул, глядя ему в глаза:

— Вы вызвали меня на эту встречу сами или вас прислал товарищ Кармаль?

«Хост», как показалось Валерию, спокойно и искренне ответил:

— Я сам хотел встретиться с вами и все рассказать. С Кармалем содержание той информации, которую я вам передал, подробно не обсуждал. Однако сказал ему, что о происходящем сегодня в партии я обязан рассказать советским товарищам.

— И что ответил товарищ Кармаль?

— Он сказал, что от советских друзей у нас секретов нет.

На следующий день Старостин подождал приезда Ершова на автомобильной стоянке перед посольством. Когда начальник припарковался, Валерий подошел к нему, поздоровался и попросил пару минут для разговора.

Иван Иванович, едва услышав о вчерашней встрече с агентом и о разногласиях, назревающих в НДПА, сильно расстроился и даже пришел в ярость. Он как-то зло и при этом нецензурно стал обвинять Старостина в незнании политической и оперативной обстановки, в непонимании происходящих в Афганистане процессов. Валерий пытался объяснить начальнику, что ничего «от себя» он не сообщил. Мнения своего, позволяющего судить о понимании или непонимании процессов, не выражал. Ничего не придумал и не добавил, а только честно рассказал то, что услышал вчера от хорошо известного Ивану Ивановичу (в бытность его резидентом в Кабуле) агента.

— Значит, этот твой агент — предатель! — как-то истерично, и даже визгливо воскликнул Ершов.

— Это не мой агент, а агент внешней разведки КГБ. И вербовал его не я. Именно вы, Иван Иванович, приказали мне принять его на связь, — парировал Старостин.

— Ничего, скоро с этой публикой вам работать не придется.

Сказав это, начальник быстро направился к входу в посольство. Валерий, чтобы немного поостыть, прошелся по территории. Порадовался свежей траве. Полюбовался цветущими кустами и клумбами. После этого он пошел к Орлову-Морозову. В кабинете заместителя резидента сидел Хотяев. Видимо, они вместе работали над каким-то документом. Старостин рассказал об информации, полученной на вчерашней встрече и о неудачном докладе Ивану Ивановичу. Хотяев, услышав информацию Валерия, явно распалился, разнервничался. Орлов-Морозов, тщательно раскуривая трубку, спросил:

— А ты знаешь, пхх… Валера, зачем Иван Иванович приехал в Кабул?

— Думаю, замещать заболевшего Осадчего. Руководить нами.

— Нет, он приехал… для ведения переговоров об учреждении… в Афганистане представительства КГБ. Так как ты думаешь, нужна ли ему твоя информация… о назревании противоречий в руководстве страны? У него теперь другой взгляд на вещи, другие амбиции.

— Так что, мы не пошлем теперь эту информацию в Центр? Ведь такой важный сигнал! — возмутился Вова Гвоздь.

— Право подписи теперь… у Ивана Ивановича… пхх… (из трубки пошел ароматный дым). Он теперь старший оперативный начальник, — с философским спокойствием констатировал заместитель резидента. — Что я… могу сделать?

* * *

Нур Мохаммад Тараки и Кармаль Бабрак на встречах с советскими друзьями обычно весьма охотно употребляли спиртное. Однако, встречаясь друг с другом, они пили только чай. Так было и сразу после Апрельского переворота, когда два лидера за чаем обсуждали, как лучше организовать массовые первомайские торжества и отразить в СМИ атмосферу всенародного ликования по поводу победы революции. Решали, что следует делать с имуществом Мохаммада Дауда и королевской семьи. Договорились устроить выставку-продажу теперь уже ничейного «богатства». Однако самый важный вопрос, который они обсуждали, состоял в согласовании примерного списка нового руководства Афганистана. Но в конце концов такой список составили. Причем обе фракции в этом списке были представлены почти поровну.

По поводу назначения Абдула Кадыра на пост министра обороны дискуссии не возникло. Ну а кто, если не он? Герой вооруженного восстания, полковник, член НДПА, добровольно и без колебаний отдавший партии захваченную власть!

Другой герой революции, танкист Аслам Ватанджар, конечно, также мог бы претендовать на это место. Однако сам он большого стремления стать министром обороны не проявлял, ничего для себя не требовал. «Дадим ему должность вицепремьера и министра связи», — решили Тараки и Бабрак

А как не включить в правительство таких популярных в Афганистане людей, как Сулейман Лаек и Барэк Шафии? Поэты, кумиры молодежи! Однако появилась проблема. «Профильное» ведомство было одно, а равноценных кандидатов в министры — два. Тогда решили министерство информации и культуры «разбить» на две части: собственно министерство информации и культуры и министерство радио и телевидения. Первое досталось Барэку Шафии, а второе — Сулейману Лаеку. Оба парчамиста удовлетворились полученным.

Некоторые сомнения у Тараки поначалу вызвала предложенная Кармалем кандидатура Нур Ахмада Нура на должность министра внутренних дел. Однако Кармаль напомнил главе Революционного совета, что у отца Нура, крупного феодала Абдула Саттара, есть целая армия (несколько тысяч) преданных ему вооруженных бойцов из пуштунского племени по-пальзаев. Этих людей вполне можно использовать в интересах нового режима где угодно, в том числе и в «полосе независимых племен». К тому же Нур Ахмад Нур долгое время руководил подпольной организацией офицеров-парчамистов, куда входило большое число старых сотрудников МВД. Взвесив все эти обстоятельства, Тараки согласился с кандидатурой Нура.

Кармаль надеялся, что первая встреча с «советскими друзьями» после победы 27 апреля состоится в паре с Тараки. А как же иначе? Он всерьез поверил в то, что реально будет вторым человеком в партии и государстве, что без него Тараки не станет принимать никаких важных решений. Однако советский посол почему-то пригласил на встречу лишь одного Тараки. И глава государства не преминул обратить внимание Кармаля на это обстоятельство, чтобы нанести мощный удар по его ахиллесовой пяте — самолюбию.

Вернувшись после встречи с Пузановым в бывший королевский дворец Арк (теперь его стали называть Дом народов), слегка подвыпивший, буквально расплывающийся в благости председатель Ревсовета ночью пригласил Кармаля в свою резиденцию. На встрече присутствовал также улыбающийся безупречной «американской» улыбкой и заведенный, как часы-будильник, на любое дело Хафизулла Амин.

Тараки сказал, что составленный совместно с Кармалем список высшего афганского руководства очень понравился советским товарищам. Завтра утром он собирается утвердить состав кабинета министров и как можно скорее его опубликовать. Кармаль ответил на это, что у него нет возражений, и он также рад тому, что советские товарищи одобрили этот список. Ведь в нем почти поровну представлены и халькисты, и парчамисты.

При этих словах Амин перестал лучезарно улыбаться, недобро сверкнул глазами в сторону Кармаля и раздраженно сказал:

— Товарищ Кармаль! Когда же это закончится? Хальки-сты, парчамисты… Почти год прошел после объединительной партийной конференции… Пора бы уже привыкнуть к тому, что существует только единая Народно-демократическая партия Афганистана. Теперь уже нет ни «халькистского» крыла, ни «парчамистского».

Тараки, который, видимо, не ожидал такого поворота, с интересом смотрел на Амина.

— Товарищи! — Тот актерски поднял глаза к потолку, словно призывая на помощь Всевышнего, потом перевел взгляд на генсека. — Я предлагаю в ближайшее время созвать расширенное заседание политбюро ЦК и решить на нем вопрос не только о недопустимости ведения раскольнической деятельности, но и также даже о недопустимости употребления рядовыми членами партии терминов, напоминающих о прошлом расколе в партии. А все попытки раскольнической пропаганды я предлагаю карать самым жестоким, самым страшным образом — вплоть до исключения из партии.

Кармалю сразу стало ясно, что о его встречах с офицерами-парчамистами и об их требованиях призвать к ответу «халькистский режим» стало известно Амину. «Возможно, среди этих офицеров были люди Амина, — подумал Бабрак, и стал вычислять: — Кто?»

— Правильно! — отреагировал на эти слова Тараки. Он вскочил со своего места и пару раз энергично прошелся по кабинету, левой рукой слегка поддерживая жирноватый животик, а правую закинув за спину. — Правильно! А как вы думаете, товарищ Бабрак?

— Я всегда выступал за единство партии. И сегодня являюсь одним из наиболее яростных сторонников установления товарищеских отношений в партийных рядах. У нас нет и никогда не было разногласий по поводу целей нашей борьбы. В конечном счете и вы, и мы — коммунисты и «советисты». Однако мы не всегда соглашались друг с другом по поводу конкретных шагов. По поводу тактики партии, по ее кадровому составу. К сожалению, вражда в наших рядах затронула часть некоторых наших людей. Я думаю, что на расширенном заседании политбюро мы откровенно поговорим обо всем в присутствии товарищей, которых мы туда пригласим.

— Ну, так давайте проведем такое заседание, которое предлагает товарищ Амин! Действительно, все обсудим и решим, — резюмировал Тараки. При этом он подошел к минибару, налил себе в стакан виски, бросил в напиток пару кусочков льда и выпил содержимое стакана, не предложив никому к нему присоединиться.

Кармалю, как заместителю председателя Революционного совета и первому заместителю премьер-министра, при распределении государственных офисов предоставили огромный кабинет в одном из зданий на территории Дома народов.

Все в этом кабинете было не так. На дубовом, натертом до блеска красноватой мастикой паркете, на старинной мебели, на стенах — словом, всюду — виднелись разводы размазанной и не смытой пыли. Неприятное впечатление производили крашенные лет двадцать назад голубой краской казенные стены и золотая, отвисающая черной колышущейся паутиной, лепнина под высоким серо-бурым потолком. Этот кабинет изнутри пах гнилью, запах гнили шел из стен, от ненадежных деревянных балок. Обставлено помещение было массивной французской мебелью прошлого века. Размеры кабинета, грандиозность письменного стола, как казалось Бабраку, должны были подчеркнуть его невысокий рост, щуплость фигуры и нелепость занимаемого им поста.

Да, очень скоро лидер парчамистов понял, что попал в золотую клетку. Что никакой реальной власти у него нет и не будет. Что все его высокие должности — фикция, пустая формальность. Ему звонили, его посещали только ближайшие товарищи. И разговоры у них были лишь об одном — о том, как Тараки, Амин их соратники делят власть, творят беззаконие, повсюду задвигают парчамистов — так, словно они не их товарищи по партии, а самые злейшие враги. Бабрак выслушивал, обещал разобраться, но что он мог сделать? Никакой власти, никаких рычагов воздействия на ситуацию у него не было. Ему не носили на подпись документы, не знакомили с информацией, с ним не советовались по кадровым вопросам. Никакой государственной работы не было. Тараки после праздника Первого мая к себе его больше не приглашал.

Будь Кармаль Бабрак обычным чиновником-бюрократом, такое положение, пожалуй, ему бы очень понравилось. Сиди себе в большом кабинете, руководи полусонными подчиненными, раздавай интервью афганским и иностранным журналистам… А также используй административный ресурс в целях собственного обогащения, как это умело делают другие. Добывай через доверенных лиц деньги, вкладывай их в бизнес, пристраивай на теплые места друзей и родственников. Почему бы и нет?

Но Бабрак Кармаль никогда не был и не мог стать чинов-ником-бюрократом. Он был профессиональным революционером. Материальные блага его не интересовали. Ему требовалось действие. Он хотел видеть перед собой многотысячные клокочущие толпы. Он знал, что брошенная им с трибуны идея тут же обретает свое материальное воплощение. Люди возмущаются или ликуют. Народные массы будут делать то, к чему он их призовет. Кармаль просто не мог существовать без реального действия. Сидение в кресле и безделье сводили его с ума. А Тараки словно забыл о нем.

Сидя в своем большом и неуютном кабинете, с тоской глядя на молчащие телефоны, Кармаль предавался своим невеселым мыслям. Наверняка Тараки осведомлен о растущем недовольстве в среде парчамистов, которых активно изгоняют из армии и государственного аппарата. И ему, скорее всего, докладывают о том, что эти люди приходят ко мне, их вождю, и требуют, чтобы я организовал и возглавил еще одну, теперь уже «по-настоящему социалистическую» революцию, цель которой — свержение халькистов. Но если я решусь на такое, то новое восстание, скорее всего, провалится, а я, мои друзья и сторонники будут уничтожены.

Как-то к Кармалю пришел назначенный министром внутренних дел Нур Ахмад Нур со списком кандидатур на руководящие должности в МВД. Кармаль внимательно прочел этот документ. Задал несколько вопросов. Однако, получив исчерпывающие разъяснения Нура, согласился с ним.

В список вошли лояльные к новой власти представители прошлого режима — главным образом специалисты-криминалисты, технари и вспомогательный персонал. Было там также несколько человек, имевших непосредственные выходы на крупных феодалов и вождей племен. По партийному признаку в число вновь назначенных на высокие должности кандидатур вошло примерно равное число парчамистов и хальки-стов. Кармаль написал поверх этого списка: «Согласен».

После этого Нур понес документ на подпись Тараки. Тот, пробежав глазами список и не выразив никакого мнения ни об одном из кандидатов, посоветовал министру обратиться за консультацией к товарищу Хафизулле Амину. Нур Ахмад Нур, не сумев скрыть своего раздражения, довольно задиристо спросил:

— А какое отношение министр иностранных дел имеет к назначениям в министерстве внутренних дел?

Тараки интеллигентно улыбнулся, лукаво посмотрел на Нура и спокойно ответил:

— Ну, сынок, ты же не хуже меня знаешь, что до Апрельской революции товарищ Амин руководил подпольной организацией офицеров армии и полиции.

Министр внутренних дел снова отправился к Кармалю. Тот был буквально взбешен услышанным. Его и без того смуглое лицо почернело. Глаза засверкали недобрым огнем.

— Что будем делать? — спросил Нур.

— А что мы можем? Ведь без санкции премьер-министра вы не сможете утвердить кадровый состав руководства МВД, а без визы Амина он его не подпишет. У вас нет выхода.

Да, если второе лицо в партии и государстве было предано забвению, то глава внешнеполитического ведомства, напротив, вовсю пожинал плоды обрушившейся на него славы «героя революции». Еще недавно малоизвестный функционер НДПА Хафизулла Амин стал появляться везде и повсюду, как черт из табакерки. Когда к афганским властям обращались с какими-то вопросами иностранные представители, то на эти вопросы отвечал только товарищ Амин. Он всегда был готов лично встретиться с кем угодно, невзирая на статус иностранца или важность вопроса. Он умудрялся бывать на всех публичных собраниях, принимать участие во всех массовых мероприятиях. Его лицо постоянно сверкало белоснежной улыбкой с первых страниц афганских газет — всегда рядом с вождем, но, однако, несколько пониже и помельче, чем лучезарный образ «великого товарища Тараки».

Как-то в один из майских дней в пятницу — а это, напомним, в Афганистане выходной — Амин позвонил по обычному городскому телефону в советское посольство. Дежурный, не знавший персидского, не понял, кто это звонит и чего он хочет. На его счастье мимо, к выходу из посольства, шел заместитель директора советского Культурного центра, востоковед Будрин, которому дежурный и протянул трубку с просьбой «переговорить с иностранцем».

— Это Хафизулла Амин, первый заместитель премьер-министра и министр иностранных дел Демократической Республики Афганистан. Здравствуйте, товарищ! — послышался голос с другого конца провода. — Я звонил в кабинет товарища Пузанова, но там никто не берет трубку.

— Здравствуйте, товарищ Амин! Я заместитель директора Культурного центра СССР в Афганистане Руслан Будрин.

— Товарищ Руслан! Мне нужно переговорить с вашим послом. Хочу договориться о срочной встрече или хотя бы о срочном телефонном разговоре. Вы можете организовать наш контакт?

Будрин прикрыл микрофон телефонной трубки рукой и, сделав страшные глаза, зашипел на дежурного:

— Где сейчас посол? Ну?

— Он уехал в Наглу на рыбалку, будет к вечеру.

— Товарищ Амин! Наш посол в данное время покинул свою резиденцию. Он осматривает один из важных объектов советско-афганского сотрудничества к юго-востоку от Кабула. Прибудет, скорее всего, во второй половине дня, — перевел Будрин слова дежурного.

— Товарищ Руслан, можете ли вы позвонить мне сразу же, как только приедет посол? Запишите мой телефон. Я буду работать у себя в кабинете и ждать его возвращения в посольство.

Руслан Будрин тут же связался со вторым секретарем Дмитрием Рюриковым, который сразу пришел в служебное здание посольства. Руслан рассказал ему о звонке Амина и о беседе с ним. После этого Будрин и Рюриков почти до вечера играли в шахматы в фойе посольства — ждали посла.

Когда Пузанов приехал в посольство, он выслушал короткий доклад Будрина, а потом, пригласив Рюрикова следовать за ним, пошел в свой кабинет звонить министру иностранных дел ДРА.

Впрочем, Амин проявлял инициативы не только на ниве внешнеполитических дел. С первых же дней он стал внимательно следить за тем, что происходит в силовых структурах — в армии, МВД, службе безопасности. Все кадровые назначения там происходили только с его согласия. Начал он с Минобороны, убрав со всех сколько-нибудь значимых постов не только сторонников Кармаля, но даже политически нейтральных офицеров. Парчамистов увольняли, а начальниками над ними ставили вчерашних подчиненных. Причем среди этих вчерашних подчиненных были в основном пуштуны из пагманского племени харути, то есть родственники Амина.

В то же время были заключены под стражу или уволены со службы многие уважаемые генералы прошлых режимов. Даже такие, кто в свое время активно способствовал развитию советско-афганских армейских связей. В грязной и холодной камере тюрьмы Пули-Чархи оказался генерал-полковник Фарук — бывший начальник Генерального штаба, затем начальник военной академии, личный друг маршала Жукова. В конце ноября 1978 года только благодаря очень напористым усилиям Виктора Бубнова этот старый, больной и заслуживающий глубочайшего уважения человек был освобожден из тюрьмы.

— Вот так сразу, с корабля на бал? — удивился генерал За-платин, когда прямо из аэропорта, едва он покинул прилетевший из Москвы самолет, ему предложили ехать на встречу с министром иностранных дел и заместителем премьера Хафи-зуллой Амином.

Встречавший его Экбаль Вазири, новоиспеченный начальник главного политуправления афганских вооруженных сил, широко улыбнулся и пояснил:

— Революция! У нас очень много дел. А товарищ Амин взял на себя обязанность курировать армию, помогать полиции, службе безопасности. Он работает двадцать четыре часа в сутки.

Хафизулла Амин сразу понравился Василию Петровичу. Живой, полный идей и желания немедленно претворить их в жизнь. Лишенное усов и бороды лицо. И все в нем — глаза, мимика, улыбка — излучали колоссальную энергию. Выразив искреннюю радость по поводу приезда советника, афганский руководитель принялся объяснять, чего он ждет от Заплатина.

— Понимаете, товарищ генерал, — с напором говорил вице-премьер, нетерпеливо посматривая на Экбаля, который переводил, — мы связываем со своей армией огромные надежды. У вас в Союзе революцию совершил пролетариат в союзе с беднейшим крестьянством. А у нас — армия. Офицеры и солдаты выполнили в Афганистане роль пролетариата. Мы через свою армию должны пропустить тысячи людей и воспитать из них стойких и идейных защитников революции.

Не буду от вас скрывать — ситуация непростая. После великой Апрельской революции мы были вынуждены заменить почти весь командный состав, убрать всех ненадежных офицеров и генералов. Им на смену пришли молодые, не очень грамотные люди. Вы скоро увидите их. Не удивляйтесь, если кто-то покажется вам неподготовленным. Их надо учить, воспитывать. И здесь решающую роль должны сыграть армейские политорганы.

Вот товарищ Экбаль — ему партия доверила создать эту структуру. Пусть вас не смущает то, что он человек сугубо гражданский. Товарищ Экбаль окончил философский факультет Московского университета, он старый и проверенный член партии. Дауд упрятал его в тюрьму за подрывную работу в вооруженных силах. Его жена и ребенок умерли от голода. Такие люди, как товарищ Экбаль, — золотой фонд нашей партии.

Заплатину понравилось, что Экбаль с трудом перевел последние слова. Он покраснел, смутился, стал запинаться и наконец совсем умолк, умоляюще глядя на Амина.

— Переводи, — жестко велел ему Амин. — У нас нет никаких тайн от советских друзей. Они должны знать, кто действительно герой, а кто только маскируется под настоящего партийца. К вашему приезду мы отобрали в армии кадры для их возможного использования на политработе. Пожалуйста, побеседуйте с каждым из этих людей и выскажите свое мнение. Очень прошу вас быть при этом максимально честным, и если кто-то вам не понравится, скажите мне, мы обязательно учтем вашу оценку.

Амин рассказал гостю о себе, о том, что учился в Штатах, что хорошо знает английский язык. Коротко коснулся ситуации в партии: «Ряды наши растут и крепнут. Партия стала грозной политической силой».

Напоследок условились встречаться каждую неделю. «Но если у вас возникнут вопросы, требующие немедленного совета, приходите ко мне в любое время», — сказал Амин.

После этого Экбаль повез Заплатина к главе государства. Тараки оказался совсем другим человеком. В отличие от взведенного, словно тугая пружина, Амина, генсек производил впечатление мягкого, улыбчивого дедушки. Казалось, он никуда не спешит и готов говорить с гостем на любые темы — от кабульской погоды до роли комиссаров в советских вооруженных силах. Что касается рабочих установок, то от Тараки прозвучали почти слово в слово те же просьбы: как можно скорее создать в Афганистане политорганы по советскому образцу, потому что армия есть основная опора новой власти.

Все следующие дни Заплатин посвятил беседам с отобранными офицерами. Их было человек тридцать. Двоих Заплатин забраковал сразу, причем одним из них оказался личный адъютант Тараки 25-летний офицер военно-транспортной авиации Гулябзой. Его кандидатура была заявлена на должность начальника оргуправления главпура. Однако на собеседовании герой революции заявил, что хотел бы совмещать свою работу в главном политуправлении с должностью адъютанта главы государства. И вообще, как было ясно из разговора, герой революции не собирался гореть на партийно-политической работе. Заплатину это не понравилось.

— Нет, так не пойдет, — прямо сказал он Гулябзою. — Выбирайте: или-или.

— У меня будет надежный заместитель, он справится.

— Вы даже себе не представляете, насколько важна должность начальника оргуправления. Этот человек должен стать сердцем, мотором политорганов. Так что никаких совмещений.

— Посмотрим, — ухмыльнулся Гулябзой и покинул кабинет.

Откуда было советнику знать, что этот молодой человек является чуть ли не приемным сыном генсека, который в нем просто души не чает. На следующий день Тараки в своей обычной мягкой манере попытался убедить советника пойти навстречу герою. Но Заплатин проявил неожиданное упорство.

— Если вы хотите создать работающий орган, тогда доверьтесь мне. Если же вам нужна декорация, тогда поступайте как знаете.

И вождь был вынужден согласиться. Начальником оргуправления стал племянник Амина, выпускник Ленинградской академии связи. Он хорошо говорил по-русски и показался советнику вполне подходящим для этой должности.

Сам того не сознавая, Заплатин после этого набрал очки в глазах будущего правителя Афганистана.

Но и с Тараки он сохранил добрые отношения. Глава государства принимал его чаще других советских товарищей. Даже главный военный советник генерал-лейтенант Горелов не мог так запросто навещать дворец Арк С Гореловым у новой власти вообще все складывалось непросто. И Тараки, и Амин никак не могли смириться с тем, что генерал до этого был на короткой ноге с Даудом, пользовался его расположением, сопровождал его в поездках по стране. Заплатину стоило большого труда убедить афганских руководителей в том, что Лев Николаевич вполне лоялен революционным переменам, а его бесценный военный опыт может сослужить хорошую службу. В конце концов, с присутствием Горелова смирились, но полного доверия к нему так и не возникло.

Заплатин с большим энтузиазмом взялся за обучение отобранных офицеров. Правда, при составлении плана занятий он столкнулся с неожиданной проблемой. С чего начать? Чему посвятить самую первую, самую важную тему? Как политработник советской закалки, он предложил эту тему сформулировать следующим образом: «Великая Апрельская революция: ее историческое значение, уроки, выводы, необходимость защиты ее завоеваний». С точки зрения нашего политработника звучало совсем неплохо. Но Амин вдруг засомневался:

— А кто будет писать материал на эту тему? У нас внутри партии еще ничего не устоялось, по многим вопросам нет полной ясности. Нет, давайте с этим повременим.

Скорее всего, Амин при этом имел виду то, что именно он должен войти в историю как главный вдохновитель и организатор победы в Апрельской революции. Пока же — на этом этапе — ему приходилось делить лавры с Тараки, Кадыром, Ватаджаром. Да еще и Кармаль путается под ногами. Но, погодите, придет время, и мы все расставим по своим местам.

Тогда Василий Петрович предложил запасной вариант: «Наш северный сосед — Советский Союз».

— Совсем другое дело, — воскликнул Амин. — Вы не жалейте времени на эту тему.

Заплатин не пожалел, отвел десять часов. И очень скоро убедился в том, что попал в десятку: афганцы слушали его лекции, раскрыв рты. Им все было интересно про СССР.

Возможно, тот, кто сейчас читает эту книгу, не поверит нам. Почему это афганские офицеры так тянулись именно к Советскому Союзу, а не к Западу, где жизнь казалась более благополучной и сытной? Но так было, и здесь нет никакой натяжки. Удивительно, но те афганцы, которые отправлялись учиться гражданским специальностям, военному или полицейскому делу в американские, западноевропейские (в основном в ФРГ) учебные заведения, возвращаясь на родину, испытывали разочарование в западном образе жизни, а иногда даже ненависть к нему. Они, ожесточенные Америкой или Европой, охотно становились агентами советской разведки, вступали в НДПА Они были более «советистами», чем их товарищи, обучавшиеся в СССР.

Чем же им так не нравилось западное общество? Вот вопрос! Когда таких афганцев просили на этот вопрос ответить, они обычно не могли четко сформулировать, в чем же дело. Одни говорили про падение морали, про размытость таких понятий, как совесть и честь. Другие обижались на Запад за то, что их, офицеров афганской армии, воспринимали там как людей второго сорта и выражали по отношению к ним плохо скрываемое презрение. Объясняя так или иначе свою неприязнь, эти офицеры не могли сформулировать главного: им, людям традиционного общества, прежде всего было неприятно произошедшее на Западе разрушение устоев такого общества, преобладание индивидуализма над коллективизмом. В то же время в СССР эти традиционные коллективистские устои бережно сохранялись и даже были закреплены в Кодексе строителя коммунизма.

В отличие от многих других советников, приезжавших в Афганистан (а также в Эфиопию, Анголу, на Кубу и т. п.), чтобы элементарно поправить свое финансовое положение, За-платин относился к своей новой работе с величайшей ответственностью. И именно поэтому очень скоро у него стали возникать неприятные вопросы. Например, он с удивлением обнаружил, что далеко не все его коллеги трудятся по десять-двенадцать часов в день, как подобает в такой революционной ситуации. Напротив, некоторые лишь до полудня утруждают себя присутствием на службе, а затем, сытно пообедав и приняв водочки («для дезинфекции»), остаются дома или идут в гости к таким же сибаритам.

Другая проблема касалась информации о положении в Афганистане, направляемой в Центр по разным каналам. Сколько раз Василий Петрович пытался договориться с коллегами, чтобы по основным моментам информировать Москву согласованно. Разнобой в оценках ситуации путал союзные ведомства, очень мешал делу. На словах все были «за». Но представитель КГБ и резидент ГРУ втихую гнали своему начальству не то, о чем договаривались, а случалось, прямо противоположное. «Как же так? — сокрушался наивный Заплатин. — Где же их партийная честность? Ведь условились же»…

Впрочем, представления насчет честности сильно поколебали и некоторые из афганцев, с которыми Заплатину пришлось работать. Например, министр обороны Абдул Кадыр. При первой же встрече с советником министр произнес фразу, которая озадачила Василия Петровича.

— Вы мне не верьте до конца, товарищ генерал, — вот что сказал Кадыр и невозмутимо продолжил: — Я ведь легко могу вас обмануть. Языка вы не знаете. Тонкостей наших афганских тоже. Так что мой вам совет: не верьте до конца всему тому, что вам будут говорить.

А поняв, что Заплатин никак не возьмет в толк смысл сказанного, пояснил:

— У вас, у советских, как? Вы что думаете, то и говорите. У нас по-другому. Слова ничего не значат. Не всегда верьте словам.

— А чему же я должен верить?

— Ну, это по-разному, — ушел от ответа Кадыр. — Поживете здесь подольше, сами поймете.

* * *

Заместитель резидента Орлов-Морозов пригласил к себе Хотяева, положил перед ним стопку напечатанных на машинке документов.

— Это материалы прошедшего… позавчера расширенного заседания… политбюро ЦК НДПА.

— А кто их переводил на русский язык?

— Посольские ребята. Слава богу, теперь этим… заниматься будут они. Посол уже направил по поводу пленума информационную телеграмму. Я ее читал. Там говорится, что заседание политбюро является еще одним шагом на пути достижения… полного единства партии. Я, правда, так… не думаю. А ты, Володя, посмотри своим. взглядом.

Владимир взял материалы и пошел в общую комнату. Там уселся на свой персональный стул, закурил и стал внимательно читать документы. Итак, состоялось расширенное заседание политбюро ЦК НДПА На нем выступил Тараки с докладом «Об Апрельской революции и задачах, стоящих перед НДПА». Текст доклада он, видимо, писал сам. «Изюминкой», как показалось Хотяеву, была идея о почти полном совпадении принципов пуштунской племенной демократии (практика решения всех вопросов в ходе собрания-джирги) и марксистко-ленинской теории демократического социалистического государства. Тараки в своем докладе утверждал, что если другим, особенно европейским странам, для построения социалистического общества необходимы десятилетия и даже века, то Афганистан уже сейчас — по менталитету своих граждан, особенно пуштунов, является наиболее предрасположенным к социализму и демократии государством. В конце своего выступления Тараки предложил ввести в состав ЦК новых членов — офицеров, обеспечивших победу Апрельской революции.

Затем слово взял Кармаль. Он обратил внимание собравшихся на необходимость товарищеского взаимодействия в работе всех членов партии, независимо от их прошлой принадлежности к фракциям «хальк» или «парчам» и, в то же время, недопустимости грубого вмешательства в служебные дела ответственных руководителей только на том основании, что те ранее не принадлежали к «халькистскому» крылу НДПА. Не оспаривая идею Тараки о «предрасположенности Афганистана к социалистическому пути развития», он обратил внимание собравшихся на множество факторов, препятствующих продвижению афганского общества по пути прогресса и социализма. Это и козни империалистических держав, и внутренняя реакция, и экономическая отсталость страны. Кармаль просил членов ЦК смотреть на внутреннюю реакцию — на феодалов, вождей племен, духовенство — не глазами врагов, готовых расправляться с теми, кто с ними не согласен, а глазами уважительных детей, жалеющих своих престарелых, старомодных родителей.

После Кармаля выступил Хафизулла Амин. Он выразил полное согласие с идеями товарища Тараки, однако покритиковал товарища Кармаля за его терпимость к «силам внутренней реакции», намекнув при этом, что Бабраку есть кого жалеть из числа «вампиров, сосущих кровь афганского народа». После этого он особенно обратил внимание участников заседания на необходимость соблюдения партийной дисциплины и недопущения употребления терминов, напоминающих о прежнем расколе партии. «Теперь в Афганистане нет ни “халька”, ни “парчама”, — заявил Амин. — Я требую запретить употребление этих терминов не только в партийной среде, но и в средствах массовой информации. Есть только Народно-демократическая партия Афганистана, и все мы члены этой единой партии. А те, кто с этим не согласен, пусть покинет наши ряды».

— Интересная вещь получается, — осенило Хотяева. — Таким образом Амин, используя запрет на термины, пытается прихлопнуть Кармаля и его сторонников. Ведь на персидском языке название НДПА звучит как: «Хезб-е демократик-е хальк-е Афганистан». Получается, что «бренд» халькистов остается в названии партии и на ее знамени, а об упоминании другого крыла даже говорить запрещается.

Хотяев написал по этому поводу телеграмму в Центр. В ней он обосновал вывод о том, что расширенное заседание политбюро не только не будет способствовать укреплению единства партии, но, напротив, явится дополнительным раздражителем для парчамистов и может способствовать новому расколу.

Этот документ он сразу же доложил Орлову-Морозову. Тот внимательно вчитался в текст, пожал плечами и сказал: «Вряд ли проблема афганских терминов… может быть достаточно глубоко понята. в Центре. Но в аналитическом плане ты, Володя, отработал тему как надо». Потом замрезидента и Хотяев пошли с телеграммой к только что приехавшему из Москвы Осадчему.

Бодро выглядевший после отпуска и лечения Вилиор Гаврилович тут же подписал депешу в Центр.

На следующий день резидент советской разведки собрал совещание своих сотрудников, включая технический персонал и оперативного водителя. Он коротко, но не без гордости сообщил, что во время отпуска его принимали председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов, секретарь ЦК КПСС Борис Николаевич Пономарев и многие другие, очень важные партийные и государственные персоны. Андропов поставил задачу: использовать все возможности разведки, чтобы помочь новому режиму выстоять и утвердиться в непростых внутриполитических и внешнеполитических условиях. Предупредил, что мы ни в коем случае не должны вмешиваться во внутренние дела суверенного государства и, прежде всего, брать на себя роль третейских судей в разрешении тех противоречий, которые после Апрельской революции с новой силой обострились в рядах Народно-демократической партии. При этом Юрий Владимирович просил подумать, стоит ли нам поддерживать негласные контакты с представителями «парчамистского» крыла НДПА А вдруг об этих наших контактах с парчамистами станет известно Тараки и тот заподозрит нас в «закулисной игре»? В таком случае искреннему, товарищескому характеру наших отношений может быть нанесен существенный ущерб!

Далее Вилиор Гаврилович рассказал о встрече с Крючковым. Тот, видимо, уже зная о сомнениях Андропова насчет парчамистов, предложил всех агентов из числа бывших сторонников этого крыла НДПА «законсервировать». А контакты со всеми «объектами вербовочных разработок» из числа парчамистов пока прервать. Поведав о московских новостях, встречах и беседах, Осадчий сказал, что конкретные вопросы будет обсуждать с каждым из сотрудников один на один.

Рассказывая о проведенном в Москве отпуске, Вилиор Гаврилович ни разу не упомянул о посещении врачей или лечении по поводу недавно перенесенного инфаркта. Словно никакого инфаркта и не было.

Первым на беседу резидент вызвал к себе Алексея Петрова.

— Знаешь, Леша, тебе, видимо, скоро придется покинуть Афганистан. Сколько лет ты здесь сидишь?

— Четыре года с хвостиком.

— Надоело?

— Не знаю, как и сказать.

— Ну что ж, это полноценная загранкомандировка. В Москве тебе готовится замена. Ты много сделал. Заслужил высокий орден. О тебе сложилось хорошее мнение у руководства разведки. Ты не подвел нас также и по прикрытию — как корреспондент ТАСС. Тассовское руководство, насколько я знаю, ни в чем тебя упрекнуть не может. Я уверен, что теперь ты высоко поднимешься по службе. Ты ведь сам отлично понимаешь, что твое присутствие здесь, в Кабуле, создает некоторую тревогу в кругах НДПА Если между Тараки и Кармалем завтра начнется свара, то и тот, и другой побегут к тебе, чтобы донести до руководства СССР накипевшее по «негласным каналам», в то время как теперь существуют «каналы гласные». Это напряжение необходимо снять. Ведь ты меня понимаешь, Леша?

Алексей согласно кивнул, хотя внутри сильно огорчился из-за слов начальника. Он припомнил то, что ему недавно говорил Виктор Бубнов («А хорошо ли, что близкие к тебе, Леша, люди теперь возглавили Афганистан?»). Петров понимал доводы Центра, изложенные ему непосредственным начальником, и не мог с ними не согласиться, однако из Кабула уезжать ой как не хотелось. Да, в Москве ему предложат командировки в другие, «хорошие» страны. Однако эти «хорошие» страны ему были не нужны. Алексей неплохо знал персидский язык, а на английском изъяснялся с трудом. Он со скукой думал о том, что теперь «обозначатся» командировки в Европу или Америку. Престижно и денежно, но как-то тоскливо и совсем не интересно.

Следующим в кабинете Осадчего оказался Виктор Бубнов.

— С кем из ваших агентов и оперативных связей, Виктор Андреевич, вы считаете возможным расстаться в складывающихся на данный момент условиях? В свете того, что я говорил на общем совещании? Другими словами, с кем из парча-мистов вы готовы прекратить связь?

— Ни с кем, — твердо и спокойно ответил Бубнов. — Ви-лиор Гаврилович, вы же не хуже меня понимаете, что те агенты, те люди, с которыми я здесь встречаюсь, кроме всего, мои друзья. Требуйте от меня всего чего угодно, но только не предательства друзей.

— Ты что, Витя, — перешел резидент на доверительный тон, — я бы от тебя такого никогда бы и не потребовал. И к тому же, Витя, насколько я знаю, у тебя на связи нет ни одного парчамиста. Ты меня извини, я должен был формально тебя спросить об этом. Сам понимаешь, есть указание Центра, а с ним не поспоришь.

Потом настала очередь Старостина.

— Валерий, я думаю, что тебе, в свете поступивших указаний, следует законсервировать «Хоста» и отказаться от работы с «Артемом», — сухо велел Осадчий.

— Почему? — не менее сухо поинтересовался Старостин, который уже заранее продумал свои аргументы и линию разговора.

— Потому что они парчамисты.

— Вилиор Гаврилович, а вам не кажется, что, идя на консервацию агентов-парчамистов, мы допускаем серьезную ошибку? Во-первых, мы тем самым дискредитируем работу разведки. Секретную работу. Ведь то, что предлагает Центр, заранее допускает возможность провала или как минимум утечки информации. Они там, в Центре, почему-то думают, что мои контакты с агентами кому-то, кроме вас и центрального аппарата, могут стать известными. Почему же они нас так недооценивают? Почему они там думают, что «Хост» или «Артем» должны или разболтать о нашем сотрудничестве, или провалиться?

Во-вторых, мне абсолютно непонятно, почему Центр не интересует информация из среды «парчамистского крыла» партии. Ведь в нем, этом «крыле», в настоящее время происходят очень непростые и даже очень опасные процессы. А как же мы узнаем о планах и намерениях парчамистов, если не будем поддерживать контакты с агентурой из их среды? Вот выкинут они завтра какой-нибудь «сальто-мортале», и тот же Центр обвинит нас в неспособности отслеживать развитие политической обстановки в стране. И что мы тогда ответим Москве? Напишем, что вы же сами, товарищи руководители, запретили нам работать с агентами-парчамистами? Примет ли начальство такое наше оправдание?

В-третьих, а чего ж это Центр так боится, что Тараки и Амину станет известно о наших контактах с представителями «парчама»? Ну, допустим, при каком-то маловероятном стечении обстоятельств и станет известно. Что ж, переживут эти наши товарищи Тараки и Амин, а потом еще покладистей будут. А куда ж они от нас денутся? Что, переориентируются на Запад или на китайцев? Так тогда же их ближайшие соратники по партии в клочья порвут.

И в-четвертых. Вы лучше меня это знаете, что законсервировать активного агента очень непросто. Это всегда больно бьет по его психике.

Пока Старостин говорил, Осадчий его ни разу не прервал. Когда оперработник закончил свой монолог, Вилиор Гаврилович твердо сказал:

— Валера, я знаю, что ты отчасти прав. Но есть указание высокого московского начальства, и мы не можем против него возражать. Поэтому не рассуждай, а думай, как лучше выполнить это указание.

— А что тут думать! «Хост» никогда официально не был членом НДПА, никогда не был известен как сторонник «парча-ма». Его имя не проходило ни по каким партийным спискам, никаких партийных постов, должностей он никогда не занимал, ни в каких официальных мероприятиях партии не участвовал. Сегодня он пенсионер, бывший чиновник МИДа. Все это «прописано» в его деле, хранящемся в Центре. Его мы всегда можем, и я думаю, должны представить как представителя старого режима, который будет использоваться нами для получения информации из среды афганской аристократии, королевского и даудовского чиновничества, контрреволюционных кругов. Ведь мы должны добывать такую информацию?

Осадчий улыбнулся и согласно кивнул.

— С «Артемом» другая ситуация. Он действительно был активным членом фракции «парчам». Со школьной скамьи ходил в революционерах. За ним следовали толпы молодежи. За свои революционные дела он даже сидел в тюрьме. Он и сегодня поддерживает дружеские отношения со многими видными парчамистами первого эшелона. Однако, как известно всем парчамистам, халькистам и даже многим людям, не имеющим отношения к НДПА, он более трех лет назад был с треском изгнан из партии лично Бабраком. Это дело тогда получило большой резонанс. Если вы помните, в свое время Бабрак Кармаль после громкого скандала, случившегося из-за женитьбы Наджибуллы на представительнице королевского рода, издал директиву для членов своей фракции, чтобы те, прежде чем принять решение о женитьбе или замужестве, советовались со своими непосредственными партийными руководителями. «Артем», решив вступить в брак со своей нынешней женой, пошел к Кармалю. Но тот запретил ему жениться на женщине, которая в свое время отвергла ухаживания Баб-рака. «Артем», невзирая на запрет Кармаля, женился. И тогда был исключен из партии. Итак, ни тот, ни другой не являются членами «парчама».

— Знаешь, Валера, за что я тебя люблю? — у Осадчего явно улучшилось настроение. — За честный огонь в глазах и за изворотливость натуры. Ты способен убеждать людей. Но не зазнавайся. Ведь убедить человека можно только в том, в чем он сам хочет убедиться.

— Спасибо, Вилиор Гаврилович! Я так понимаю, работу с «Хостом» и «Артемом» можно продолжать?

— Да, но встречи с ними сократи. Внимательнейшим образом отслеживай ситуацию вокруг. Требуй от них строжайшего соблюдения правил конспирации в работе. Ладно, есть у нас, как ты сам знаешь, «мертвые души», которые только значатся в числе наших помощников, а толку от них никакого. Вот они-то и будут парчамистами.

— А как же Иван Иванович? Не настучит?

— С ним мы как-нибудь разберемся.

* * *

В середине июня Виктор Бубнов встретился с агентом «Махмудом». Афганец выглядел очень плохо. Исхудал, синяки под глазами. Кожа лица обрела желтовато-зеленоватый оттенок. Некогда добротные пуштунские усы обвисли и теперь не могли бы устрашить противника или вызвать восхищение у женщин. Еще вчера ловкий в движениях, «Махмуд» теперь стал двигаться медленнее и скованнее. Он опасался растревожить только недавно зажившую рану, полученную во время переворота 27 апреля.

Виктор с искренним чувством обнял агента и в первый раз за все время знакомства назвал его «братом». Сели, выпили «по сорок капель» (водка «Московская» в экспортном исполнении), закусили тем, что поставила на стол Антонина. Потом стали беседовать о политике.

Перед Виктором стояла задача: выяснить, что же, наконец, происходит в партии. Насколько серьезны обозначившиеся противоречия между фракциями с точки зрения халь-кистов и к чему они могут привести. Не мудрствуя лукаво, Виктор напрямую, «по-братски», спросил гостя:

— А как складываются у вас отношения с товарищем Кар-малем и его друзьями-парчамистами? Нам известно, что в партии появились какие-то трения.

— Знаешь, брат, в партии и в руководстве страной складывается очень непростая ситуация, — глубоко задумавшись, ответил «Махмуд». — Я, честно говоря, не люблю Кармаля и его друзей. Лучше бы их не было рядом с нами. И в Афганистане лучше бы их не было.

— Почему?

— Уж больно они речистые, хитрые, верткие. На все у них есть свое слово, свое доказательство, своя правда. Они интеллигенты, далекие от нужд и чаяний афганского народа.

— Ну и что дальше? — спросил оперработник, глядя испытующим взором в абсолютно черные зрачки агента.

— Я думаю, что Кармаль очень скоро попросит товарища Тараки отправить его куда-нибудь послом. Он сегодня, с одной стороны, не может смириться с тем, как его «упаковали». С другой стороны, не хочет поддерживать тех парчами-стов, которые требуют от него немедленно вступить в заговор для свержения Тараки. Естественно, он не согласится поехать в Америку в ФРГ или в другую капиталистическую страну. А в СССР его никто не назначит.

— Откуда ты знаешь о том, что какие-то парчамисты собираются свергнуть Тараки?

— От Асадуллы Сарвари — начальника службы государственной безопасности Афганистана. Это бывший летчик, мой близкий друг. Ты с ним незнаком?

— Незнаком. Однако слышал, что он жестоко пытает и убивает людей в застенках АГСА.

— Товарищ Сарвари, поверь мне, очень честный человек, настоящий революционер. А если кого-то он расстрелял или замучил, так это необходимо для победы революции. Товарищ Амин каждый день передает товарищу Сарвари много людей, с которыми ему необходимо разобраться. Большинство из них — западные шпионы, ярые реакционеры, террористы. «Плоха та революция, которая не умеет защищаться», — говорил Ленин. Будь ты или я на его непростой должности, мы бы делали то же самое. Или, пожалуй, проявляли бы еще большую жестокость…

— Значит, Сарвари известно все, что происходит вокруг Кармаля?

— А ты как думал? Ведь он же и подсылает к нему некоторых людей из числа «мнимых парчамистов».

— Ты знаешь этих людей?

— Естественно, нет. Разве Сарвари назовет их имена даже мне, его другу? Да и спрашивать его об этом как-то неудобно. Если вам это нужно, пусть ваш советник, который по линии КГБ приехал к товарищу Сарвари, подробно расспросит его об этом.

— А как ты думаешь, Кармаль догадывается о том, что к нему подсылают таких «мнимых парчамистов»?

— Я не знаю точно, есть ли у товарища Кармаля какие-то конкретные сведения о работе АГСА против него. Но если даже таких сведений у него нет, я не сомневаюсь, что он обо всем догадывается. Он очень умный, очень хитрый и дальновидный политик. Иногда мне кажется, что он умеет читать мысли, предвидеть события.

— И что из этого следует?

— А то, что я уже сказал. Кармаль и его друзья в ближайшее время сами попросятся за границу в качестве послов или на другие должности в разные страны. Они захотят отсидеться, выждать, посмотреть, что будет завтра. И в Афганистан они, скорее всего, больше не вернутся. Мы их сюда не пустим.

— А я и не знал, что ты такой непримиримый противник парчамистов. Раньше ты мне ничего подобного не говорил.

— «Непримиримый противник» — это слишком сильно сказано. Кто я такой, чтобы быть «непримиримым противником» товарища Кармаля и его очень известных в народе соратников? Он может стать моим «непримиримым противником», только если таковым его объявит товарищ Тараки. Пар-чамисты мне действительно не очень-то нравятся, я знаю о них много плохого, не слишком доверяю им, однако, пока товарищ Тараки не скажет, что они наши «непримиримые противники», я их такими считать не могу.

— А он так пока не говорил?

— Пока нет. Я думаю, что сейчас по-настоящему «непримиримым противником» товарища Кармаля является в нашей партии только один человек — товарищ Амин.

— Почему?

— Ты же знаешь, товарищ Кармаль — заместитель товарища Тараки на всех должностях. Случись с Тараки какая-то беда, ну там, гибель в результате несчастного случая, теракта или внезапной болезни, и тогда Кармаль станет законным руководителем партии и государства. А это означает конец политической карьеры товарища Амина.

— А какие у него амбиции?

— Я думаю, он спит и видит одно: как бы занять место товарища Тараки. И потому ему необходимо сегодня убрать Кар-маля и других наиболее популярных в партии и в стране деятелей «парчамистского» крыла НДПА

— А ты, брат, не думаешь, что после того, как он уберет со своей дороги парчамистов, ему захочется избавиться и от своих соперников в стане халькистов?

— Среди нас, халькистов, у товарища Амина нет соперников. Он сегодня второй, после товарища Тараки. И товарищ Тараки не раз давал нам это понять. Кроме того, я уверен, задумай товарищ Амин что-то против одного из нас, товарищ Тараки не допустит несправедливости.

Содержание этой беседы с «Махмудом» показалось Виктору Бубнову очень важным. На следующий день он изложил услышанное от агента в телеграмме, адресованной Центру. Однако никакой реакции из Москвы не последовало.

С началом лета в Афганистан хлынули советники от разных советских ведомств. Направил своего представителя в Кабул и центральный комитет КПСС.

Прежде Валерий Харазов был вторым секретарем ЦК компартии Литвы, кандидатом в члены ЦК КПСС и депутатом Верховного Совета СССР. То есть по номенклатурной шкале он входил в состав высшей советской элиты. А почему выбор пал именно на него? Возможно, сказалось то, что двумя годами ранее он успешно справился с аналогичным заданием, будучи партсоветником в Анголе.

В три дня собрался литовский секретарь в дальнюю дорогу. Тот же Ульяновский, напутствуя его, честно признался: «Я не знаю, чем ты там будешь заниматься. На месте сам сориентируешься. Мой тебе совет следующий. Постарайся не допустить трех бед: раздрая между ЦК и армией, между правительством и религиозными деятелями, между властью и племенами. В истории Афганистана было много случаев, когда обиженные племена приходили в Кабул и свергали правительство».

Кандидат в члены политбюро Пономарев тоже был краток: «Ситуация в партии непростая. “Хальк” и “парчам” по-прежнему, несмотря на наши титанические усилия, продолжают враждовать. Происшедшее год назад объединение носит скорее механический, формальный характер. Прежде мы больше сотрудничали с парчамистами и знаем их лучше. Вы, кстати, разберитесь там, как правильно называть второго человека в партии — Бабрак Кармаль или Кармаль Бобрак?»

Вот и все напутствие. Харазов понял, что не очень-то расположены на Старой площади к беседам об Афганистане. Ему показалось, что как-то раздражала коллег эта афганская тема, неприятной была для них. Только несколько месяцев спустя он уяснит, в чем дело: из Кабула что ни день поступала неприятная информация, на которую следовало реагировать. А как реагировать — этого никто не знал. «Разберешься на месте» — вот и весь наказ.

В Афганистане, едва Харазов ступил на раскаленный бетон кабульского аэродрома, его приветствовал невысокий человек в афганской военной форме, но без знаков отличия:

— С прибытием, Валерий Иннокентьевич!

Харазов обрадовался: генерал Горелов раньше служил командиром десантной дивизии в Литве, они встречались и даже приятельствовали. Сейчас главный военный советник сразу взял новичка под свое крыло и охотно согласился ввести его в курс дела.

Впрочем, знакомство с самой болезненной проблемой произошло для Харазова почти сразу после прилета в Кабул при первой встрече с главой афганского государства и генеральным секретарем ЦК НДПА Тараки после ритуальных приветствий рассказал о ситуации в стране, заверил, что скоро здесь будет построен социализм. Посоветовал держать постоянный контакт с товарищем Амином и решать с ним все возникающие вопросы. А затем, попрощавшись с другими участниками встречи, попросил Харазова и посла Пузанова задержаться у него в кабинете. Когда они остались втроем, Тараки с непроницаемым лицом объяснил, что советским товарищам хочет сделать заявление Бабрак Кармаль. Второй человек в партии и государстве вошел, холодно поздоровался с советскими гостями и, сев рядом с ними, уперся злобным взглядом в Тараки. В кабинете повисла неловкая тишина. Потом ее прервал срывающийся от волнения голос Кармаля:

— Я прошу советских товарищей, — говорил он, не отрывая горящих глаз от хозяина кабинета, — передать руководству ЦК КПСС о том, что у нас в центральном комитете сложилась ненормальная обстановка. В работе политбюро отсутствует всякая демократия и коллегиальность. Фактически всю власть в стране и партии узурпировали два человека — Тараки и Амин. Они готовят и принимают самые важные и принципиальные решения без коллективного обсуждения, игнорируют мнения других членов ЦК и политбюро. Меня отстранили от всех партийных и государственных дел, от принятия любых решений. Я нахожусь как бы в золотой клетке. В этих условиях я должен или притвориться больным или уехать послом в какую-нибудь страну.

Харазов был в замешательстве. Его предупреждали о разногласиях, но что дело зашло так далеко… Как на все это следует реагировать? Почувствовав его настроение, Пузанов подвинул партсоветнику свою записку: «После того, как Кармаль уйдет, попросите товарища Тараки о новой отдельной встрече с ним для обсуждения этих деликатных вопросов».

Не дав Кармалю закончить его монолог, Тараки с силой стукнул кулаком по столу:

— Хватит! Это все ложь! У нас в партии и государстве полная демократия. Решения принимаются коллегиально. Но если кто-то не желает с ними считаться, то мы пройдемся по ним железным катком. Да!

«Ого, — подумал Харазов, — какие страсти! А мне говорили о Тараки как о добром дедушке, который мухи не обидит. Далеко у них зашло. Так далеко, что обратного пути, кажется, уже нет. Не просто враги, а враги смертельные. Даром, что члены одной партии».

Бабрак Кармаль встал, сухо попрощался с советскими гостями, глаза его были красными, лицо еще больше потемнело от гнева. Когда он покинул комнату, Тараки опять стукнул кулаком по столу: «Мы пройдемся по своим врагам железным катком!»

…Да, в Афганистане потом будет еще много партсоветников — из провинциальных обкомов, республиканских ЦК и даже со Старой площади. Некоторые из них ничтоже сумня-шеся станут с энтузиазмом переносить опыт советского партстроительства на афганскую почву. Создавать парткомы, проводить партсобрания, организовывать партучебу… Все, как у нас: если собрание, то президиум, речь докладчика с обязательным цитированием Ленина, Брежнева, Тараки (а затем — Амина, Кармаля, Наджибуллы), голосованием, принятием резолюции, клятвами в верности завоеваниям «Великой Апрельской революции». Коммунистические субботники, Ленинские уроки, соцсоревнование, ударники труда, делегаты, съезды — все, как у нас, один в один. Весь формализм, всю шелуху, всю аппаратную никчемность тащили они из Союза в Афганистан. К чести Харазова следует сказать, что он избежал подобного стиля. Интеллигентный и мягкий, Валерий Иннокентьевич искренне пытался разобраться в том, что здесь происходит, хотел докопаться до сути тех процессов, которые определяют жизнь афганского общества, его ближайшее будущее. А советы, если и давал, то очень аккуратно.

Амин, встречи с которым были регулярными и долгими, дотошно допытывался у Харазова, как выстроена структура КПСС, какова роль рядовых членов партии, что из себя представляют руководящие органы. Однажды он обмолвился, что не худо бы по советскому образцу и их партию назвать коммунистической. Валерий Иннокентьевич постарался объяснить, почему этого делать не следует.

Амин прямо на глазах выдвигался на первые роли. Он уже руководил не только министерством иностранных дел, но и курировал вооруженные силы, спецслужбы, полицию, влезал в вопросы экономики, партийного строительства, идеологии. Горелов и Заплатин явно симпатизировали ему, генералам нравилась его бьющая через край энергия, невероятная работоспособность, стремление брать на себя ответственность. На фоне большинства других функционеров Амин, безусловно, смотрелся в выгодном свете. Жесткий? Но ведь это Восток, возражали военные советники Харазову, здесь иначе нельзя.

Или ты, или тебя. Берет на себя слишком много? Но ведь не силой берет — Тараки сам с готовностью наделяет его все новыми полномочиями и уверяет при этом, что все равно лучше Амина никто с ними не справится. И разве это не так? Беспощаден по отношению к парчамистам? Но у них самих рыльце в пушку — сеют смуту в партии, вечно чем-то недовольны, демагоги и прохвосты… В среде наших военных советников Амин котировался очень высоко, именно его считали главным героем революции, мотором нынешней власти, с ним связывали надежды на будущее.

Сам Харазов не спешил ставить все точки над «и». Наблюдал, выслушивал разные мнения, делал выводы. Для него было очевидно лишь одно: никакими уговорами и увещеваниями добиться мира и согласия в НДПА не получится, процесс принял необратимый характер. Значит, придется принимать чью-то сторону.

За те три месяца, что он пробыл в Кабуле, Тараки принял его еще только один раз. И то с неохотой. Афганский вождь, уже вкусивший всю сладость своего пребывания на троне, явно не желал выслушивать от какого-то провинциального партработника из Литвы советы по поводу того, как руководить партией. Тараки стремительно терял чувство реальности. Он уже возомнил себя отцом нации, исторической личностью, а о скорой победе социализма говорил, как о деле почти решенном. Зачем ему выслушивать какие-то глупые советы? Некоторые товарищи из Союза явно не понимают афганской специфики, не сознают всей значимости победы Апрельской революции, не верят в скорое построение социализма. О чем с ними говорить?

У Харазова было поручение от ЦК КПСС — обязательно встретиться с афганским генсеком и передать ему специальное послание, суть которого опять — уже в который раз — сводилась к необходимости единства в руководстве партии. Когда они, наконец, встретились, и партсоветник озвучил послание, Тараки демонстративно отказался от обсуждения этой темы, а только сквозь зубы сказал: «Передайте вашему руководству благодарность за внимание и заботу».

На заседании политбюро 17 июня Амин, прибегнув к уже привычной для него революционной риторике, восславив «любимого вождя и учителя Нур Мохаммада Тараки», дав оценку ситуации в стране и в партии, затем обрушился с резкой критикой на Б. Кармаля и его сторонников. По его мнению, они вместо того, чтобы включиться в конкретную работу, занимаются интригами, вносят раскол в жизнь партии и общества. Амин прямо предложил подумать над тем, насколько правомерно пребывание этих людей в руководстве партии. Тараки отмолчался. Кармаль же, не в силах с собой совладать, бурно отреагировал на провокацию: «Если товарищи сочтут это разумным, то мы готовы оставить свои посты в партии и государстве». Амин словно только того и ждал: «Тогда я ставлю на голосование предложение — отправить товарища Кармаля и его единомышленников на дипломатическую службу в зарубежные страны». Через минуту все было кончено: с перевесом всего в один голос прошло предложение Амина.

Кармаль должен был отправиться послом в Чехословакию. Его брат, член ЦК Махмуд Барьялай, — возглавить дипмиссию в Пакистане. Другой член ЦК доктор Наджибулла (будущий генсек и президент) получил назначение в Тегеран. Глава МВД Нур Ахмад Нур стал послом в США. Анахита Ратеб-зад — в Югославии. Член ЦК Абдул Маджид Сарболанд был направлен генконсулом в Бомбей. Перед тем, как покинуть Афганистан, Кармаль конспиративно собрал всех видных соратников, на этой встрече было решено, что руководить фракцией на время его отсутствия будет министр планирования и экономики Султан Али Кештманд. Внедренная в ряды парчами-стов агентура службы безопасности тут же сообщила об этом Хафизулле Амину.

Да и в резидентуре КГБ тоже прознали, что парчамисты не сидят сложа руки. Возможно, именно поэтому Пузанов отказался принять Б. Кармаля накануне его отъезда из Кабула. Посол понимал, что об этом немедленно станет известно Амину. В пятницу 21 июня Кармаль, Барьялай, Сарболанд и Анахита неожиданно появились у ворот советского посольства. Однако после недолгих препирательств с посольской охраной кортеж из четырех машин развернулся и нырнул в ближайший переулок. Гостям было сказано, что посол Пузанов находится на выезде в городе, хотя это было неправдой, Александр Михайлович, несмотря на выходной, был в своем кабинете. Проделав недолгий путь, кортеж остановился у виллы, где проживал корреспондент ТАСС. Хорошо известный Кармалю Алексей Петров к тому времени уже покинул Кабул, а на его место приехал новый сотрудник КГБ — Леонид Бирюков. Он только что прибыл в Кабул и еще до конца не сознавал всей глубины разногласий между халькистами и парчамистами. Кармаля и его соратников он знал лишь заочно — по московскому досье. Каково же оказалось изумление сотрудника разведки, когда около десяти часов вечера в его доме раздался звонок и у ворот он увидел четверку знаменитых парчамистов.

— Я — Бабрак Кармаль, — представился Бирюкову Бабрак Кармаль, — а это мои товарищи по центральному комитету. И он назвал своих спутников.

— Да, я знаю вас, товарищ Кармаль, очень рад, — выдавил обескураженный оперработник. — Пожалуйста, проходите.

— Будет лучше, — сказал Кармаль, — если наши автомобили тоже заедут внутрь.

— Да, да, конечно, — Бирюков открыл ворота, и на территорию виллы тут же въехали четыре машины, в которых кроме водителей оказались еще и личные телохранители членов ЦК.

Кармаль по-хозяйски, словно у себя дома, тут же прошел в ту комнату на первом этаже, где прежде его принимал Петров, а до него — резидент Гаврилин, тоже использовавший прикрытие корреспондента ТАСС. Анахита с шестимесячным ребенком на руках — сыном Махмуда Барьялая — поднялась на второй этаж, где ею занялась супруга оперработника Нина. Наджиб и Сарболанд расположились в холле.

— Необходимо срочно встретиться с товарищем Пузановым, — объяснил Кармаль цель их неожиданного визита. — Но нам в этой встрече отказывают. А дело не терпит отлагательств.

Из его последующих разъяснений Леонид понял, что гости убеждены: советские товарищи не знают о том, как принималось решение политбюро насчет почетной ссылки парча-мистов, а если советским товарищам рассказать всю правду, то они немедленно вмешаются и поставят на место зарвавшихся халькистов.

Бирюков, хоть и был новичком в кабульской резидентуре, но уже кое-что понимал в том раскладе, который сложился к лету 78-го. Слушая Кармаля, он удивлялся его наивной вере в справедливость советских товарищей, в их способность вмешаться и помочь. Но что делать? Не укажешь же уважаемым гостям на дверь. А они между тем терпеливо сидят, ждут от него помощи.

Поставив перед афганцами чай, Леонид сказал, что сходит в посольство и попытается найти там Пузанова. Дежурный комендант, с усмешкой глядя на него, пояснил, что Александр Михайлович уехал на рыбалку, а когда вернется — этого никто не знает. В резидентуре Леонид застал Ивана Ивановича Ершова, но тот, выслушав коллегу, глубоко задумался, а потом дал «ценный» совет: «Ты выясни, чего они хотят, а утром доложишь».

Время между тем приближалось к полуночи. Бирюков не солоно хлебавши вернулся обратно, выставил на стол всю имевшуюся в доме выпивку (с закуской, правда, было плохо: орешки да чипсы) и стал слушать жалобы парчамистов. Иногда кто-то из них звонил по телефону, но говорить старались на пушту, которого Леонид не знал. Он лишь догадывался по отдельным словам и по тону, что звонят, скорее всего, военным и о чем-то этих военных просят.

Ситуация была дурацкая. Глубокой ночью в доме сотрудника КГБ сидели и вели беседы видные афганские оппозиционеры, практически враги существующего режима. Они открыто ругали Тараки и на чем свет крыли Амина, они звонили с его телефона, который наверняка прослушивался службой безопасности. И они, похоже, до утра не помышляли уходить. А и как уйдешь? После наступления комендантского часа мало кто отваживался разъезжать по Кабулу, даже зная пароль. А этим людям, бросившим вызов режиму, ясное дело, не следовало играть с судьбой.

Поздно ночью Бирюков сделал последнюю попытку получить какую-то помощь извне. Он вспомнил, что на соседней вилле, занимаемой уехавшим в отпуск Валерием Старостиным, сейчас живет бывший резидент Гаврилин, приехавший сейчас в короткую командировку. Опытный и искушенный в афганских делах Валентин Трофимович входил в группу Ершова. Однако полковник, как и все остальные, тоже предпочел отсидеться в кустах. Узнав, что и посольские, и Ершов оставили Бирюкова один на один с возникшей проблемой, Тро-фимыч посоветовал «корреспонденту» дождаться утра и обо всем подробно доложить начальству.

Лишь с рассветом гости покинули виллу ТАСС. Прощаясь, Бабрак Кармаль пристально взглянул прямо в глаза Бирюкову и проговорил уверенно: «А ведь мы с вами, товарищ Леонид, еще встретимся».

С явным облегчением закрыв за афганцами ворота, Бирюков присел на прохладный камень крыльца. Закурил. И вдруг над крышей виллы низко-низко пролетел вертолет. Он сделал круг над окрестностями, вернулся и завис прямо над его домом. Леониду стало не по себе. «Вот сейчас бросят оттуда гранату — и все, конец», — подумал он. Вертолет какое-то время посвистел лопастями у него над головой, потом резко накренился и ушел в сторону центра. А Бирюков, несмотря на ранний час, сразу направился в посольство. Удивительно, но и Пузанов уже был на месте. Абсолютно сбитый с толку, не выспавшийся и растерянный оперработник стал сбивчиво докладывать послу о случившемся. Но Александр Михайлович, оказывается, уже обо всем знал.

— Успокойся, дорогой, — сказал он в несвойственной ему отеческой манере. — Мы уже проинформировали Москву о том, что Бабрак Кармаль и его товарищи провели ночь в корпункте ТАСС. Все в порядке. А сейчас иди и обо всем доложи своему начальству.

Выйдя от посла, Бирюков сел за составление телеграммы в Центр и спустя какое-то время положил перед Орловым-Морозовым 15 страниц убористого текста. Заместитель резидента невозмутимо пробежал написанное, потом поднял глаза на оперработника:

— А ты хочешь и дальше работать у нас? Хочешь? Тогда мой тебе совет: или оставь это мне или сам порви всю свою писанину. И забудь о ней навсегда.

Заместитель резидента уже хорошо понял, что подобного рода послания лишь вызывают раздражение у Москвы.

Не найдя понимания у советского посла, Кармаль предпринял попытку объясниться с главой государства. Нанеся прощальный визит Тараки, он попытался предупредить его о грозящей опасности: «Ваш “любимый ученик” не остановится ни перед чем на пути к единоличной власти, откройте же, наконец, глаза». Но Тараки в ответ только рассмеялся: «Обида затуманила твой разум. Амин готов без промедления отдать за меня свою жизнь — вот в чем правда». На этом и распрощались.

Главному партсоветнику Валерию Харазову о ночном инциденте, связанном с парчамистами, ничего сообщать не стали. У Харазова почему-то не сложились отношения с «ближними». Возможно, виной тому была его дружба с Гореловым, мнение которого к тому времени по многим вопросам часто не совпадало с позицией работников КГБ. Или его слишком независимый характер. Он прекрасно ладил с послом Пузановым, проводил долгие беседы с военными, а вот с чекистами за три месяца так ни разу и не встретился. Он подозревал, что направляемая им в ЦК КПСС информация иногда сильно расходится с тем, что пишут в Москву по своим каналам «ближние».

Однажды наш экономический советник, по службе имевший рабочие контакты с министром планирования, сказал Харазову, что с ним хочет встретиться Султан Али Кештманд. Валерий Иннокентьевич предложил местом для встречи тот скромный особняк, который был выделен для работы аппарату партсоветников. Кештманд отказался («Не хочу, чтобы об этом тут же донесли Амину») и в свою очередь предложил ночью встретиться на пустыре за жилыми домами Микрорайона. Тут уж отказался Харазов: официальному представителю ЦК КПСС не пристало участвовать в таких шпионских играх. Через несколько дней Кештманд был арестован — как заговорщик, иностранный агент и враг революции.

Едва освоившись с обязанностями посла в Праге, Бабрак Кармаль получил указание от афганского руководства немедленно вернуться домой. Якобы для того, чтобы получить новое назначение. Но, почувствовав неладное, он с помощью сотрудников чехословацкого МГБ покинул Прагу и укрылся на одной из секретных дач недалеко от курортного города Карловы Вары. Амин был вне себя. По его заданию в Чехословакию направилась группа киллеров, но их успела нейтрализовать чехословацкая контрразведка.

В те же дни Кабул посетила партийно-правительственная делегация под руководством секретаря ЦК компартии Чехословакии Васила Биляка. Тараки и Амин в беседе с гостями стали настаивать на выдаче им Кармаля. «Если вы не сделаете этого, то мы не сможем считать вас своими друзьями», — угрожали они. Но Биляк в ответ только вежливо улыбался. Когда же официальная часть встречи закончилась и Тараки ушел, Амин сказал гостю:

— Если нам удастся напасть на след Кармаля, мы привезем его в Афганистан и здесь расстреляем как агента ЦРУ.

Биляк, получивший на сей счет твердые инструкции из Москвы, опять оставил слова Амина без комментариев.

Бабрак Кармаль летом и осенью 1978 года стал большой головной болью не только для халькистов, но и для Москвы. С одной стороны, его, опытного афганского революционера, преданного идейного борца, проверенного и испытанного друга СССР, следовало оберегать от мести «соратников». С другой, нельзя было давать Тараки и Амину даже малейшего повода для недовольства. Эти два человека олицетворяли собой реальную и законную власть, которой требовалось выражать уважение и поддержку. Кармаль же вовсе не желал тихо отсиживаться в своей невольной ссылке, он принимал у себя других видных парчамистов, обсуждал с ними планы борьбы с врагами. И об этом почти сразу же становилось известно Кабулу: служба безопасности плотно обложила своей агентурой опального революционера.

Амин прекрасно понимал, что Чехословакия дала укрытие его недругу не сама по себе, а только заручившись согласием Москвы. Поэтому не упускал возможности попенять советским товарищам: что же это вы покрываете заговорщика и агента ЦРУ? Он ведет против нас подрывную работу, а вы, получается, способствуете этому? Наконец, резидент КГБ Вилиор Осадчий разразился телеграммой в Центр, суть которой сводилась к тому, что надо бы приструнить товарища Кармаля.

«Бывший посол ДРА в Праге Кармаль Бобрак (именно так продолжали тогда писать в документах фамилию афганского лидера. — Авт.), которому чешские товарищи предоставили политическое убежище, после смещения с должности посла и его отказа вернуться на родину ведет среди парчамистов, находящихся за рубежом (в капиталистических и социалистических странах) и в Афганистане, работу по сплочению их для борьбы против существующего в Афганистане режима, против правящей Народно-демократической партии и правительства ДРА», — писал резидент.

Заместитель заведующего международным отделом ЦК Р.А Ульяновский, ознакомившись с этой шифровкой, немедля вышел с запиской в секретариат ЦК: «Полагали бы целесообразным обратиться в ЦК КПЧ с предложением провести с К. Бобраком беседу о необходимости прекращения им деятельности, враждебной прогрессивному режиму в Афганистане». И вскоре советский посол в Праге получил указание встретиться с одним из руководителей чехословацкой компартии и передать ему просьбу: провести воспитательную беседу с афганским лидером. Тезисы этой беседы прилагались. Там, в частности, говорилось о том, что «подобная деятельность К. Бобрака ставит и тех, кто предоставил ему гостеприимство, и советских товарищей в ложное и затруднительное положение перед нынешним революционным режимом в Афганистане». Афганскому функционеру предписывалось «сделать из этого правильные выводы».

Говорят, Кармаль, молча выслушав сей приговор, мрачно заметил: «Погодите, совсем скоро советские товарищи заговорят со мной по-другому».

Как в воду смотрел.

А миссия партсоветника Харазова завершилась в Афганистане спустя три месяца. Он без всякого сожаления расстался с этой так и не понятой им страной, вернулся в тихий и уютный Вильнюс. В Москве сделал остановку, чтобы отдохнуть и подлечиться. Думал, что его пригласят на Старую площадь, начнут расспрашивать о ситуации в НДПА, поинтересуются его мнением насчет того, как строить отношения с «революционерами». Но шли дни, а из ЦК никто не звонил.

* * *

За два с половиной месяца, прошедших после Апрельской революции, в Афганистане было раскрыто около тридцати заговоров против новой власти. «Заговорщиков» арестовывали, быстренько выбивали из них признательные показания и после этого обычно расстреливали. Без всякого суда.

В августе по обвинению в государственной измене были арестованы начальник Генерального штаба Шахпур и начальник столичного госпиталя доктор Али Акбар. Оба они были беспартийными, но каток репрессий уже настигал всех, кто хоть в малой степени подозревался в нелояльности новой власти. Затем настал черед министра обороны.

Абдул Кадыр, как и раньше, не скрывал своего негативного отношения к распрям в НДПА Министр прекрасно понимал, что добром для него это не кончится, однако природное упрямство побеждало здравый смысл. Когда в Кабуле был развернут узел закрытой связи, Кадыру позвонил министр обороны СССР маршал Устинов. Выслушав его поздравления и напутствия, Кадыр ответил:

— Товарищ маршал, я жизнь готов отдать за дело революции. Я искренний и преданный друг СССР. Но вы должны знать о том, что в нашей партии непорядок, там продолжаются разногласия. И теперь мы очень надеемся на ваших советников — на их волю и мудрость.

Он также попросил прислать подробные карты Афганистана.

— Карты мы вам немедленно пришлем, — ответил Устинов. — А насчет разногласий не волнуйтесь, все будет хорошо. Мы оперативно направим в Афганистан новых авторитетных советников. Думаю, что ваши руководители прислушаются к их мнению.

Карты Кадыр действительно получил едва ли не на следующий день. Они были секретными, поэтому после работы их надлежало под роспись сдавать генералу Горелову. А вот насчет разногласий… Новые советники прибывали в Афганистан каждый день, однако ситуация в партии становилась все хуже. К середине лета те парчамисты, которые не уехали за границу и не были брошены в тюрьмы, ушли в подполье.

Кадыр не был парчамистом. Он все еще пытался соблюсти свою непорочность, оставшись вне фракций. Но независимых к этому времени уже быть не могло. Те, кто не приползал на коленях к Тараки и Амину, клянясь им в личной преданности, автоматически причислялись к стану врагов и подлежали истреблению.

Еще в мае Амин как бы в шутку обратился к министру обороны с просьбой присвоить ему звание генерала.

— Но это не моя компетенция, — отговорился Кадыр. — Звание генерала может присвоить только глава государства.

— Ах, Кадыр, — погрозил ему пальцем Амин. — Просто ты не хочешь признать мои заслуги в успехе вооруженного восстания.

К тому времени в Кабуле уже была издана и широко распространялась брошюра, в которой все заслуги в успехе Апрельской революции приписывались Амину и халькистам.

А в августе он пригласил Кадыра в гости. Повод был подходящий: министра обороны ввели в состав ЦК партии, то есть оказали ему высшую степень доверия. Дочь Амина разлила по стаканам дорогой шотландский виски. На стене в гостиной висела карта Афганистана, выполненная из полудрагоценных камней.

— Видишь эту карту? — спросил хозяин дома. — От Сеи-стана до Бадахшана все твое. Теперь ты хозяин этой земли. Но с одним условием — если не пойдешь против меня. Иначе — смерть.

— Я не хочу идти против тебя, — заверил его Кадыр. — Но скажи, отчего ты обманул меня? Ведь помнишь, ты приходил ко мне вместе с Тараки, и вы клялись в том, что партия будет единой.

Амин резко отставил в сторону свой стакан — так, что виски пролился на стол. Он подошел вплотную к Кадыру, взял его за локоть и, глядя прямо в глаза, сказал:

— Доверься мне, и тогда все у тебя будет хорошо.

Кадыр освободил локоть и сделал шаг назад:

— Я знаю, ты можешь арестовать меня и даже убить. Но есть твои амбиции и твоя игра, которая мне непонятна, и есть дело революции, которому я служу.

…Так рассказывал нам Кадыр о том разговоре. И клялся в том, что никаких действий против Тараки и Амина он не предпринимал. Трудно сказать, был ли Кадыр до конца искренен с нами. По официальной версии, парчамисты и некоторые генералы из Минобороны, возможно, каждые в отдельности, готовились к свержению режима, разрабатывали план очередного переворота. В афганских источниках приводится даже дата, на которую была назначена очередная «революция», — 12 сентября 1978 года. Начальник Генштаба Шахпур Ахмадзай и ряд старших офицеров Минобороны якобы должны были обеспечить поддержку воинских частей, нейтрализацию «халькистского» командования. Министру планирования Султан Али Кештманду и другим видным парчамистам поручалась работа с гражданским населением, они должны были по сигналу вывести людей на улицы в знак солидарности с противниками Тараки и Амина. Все склоняются к тому, что главным режиссером-постановщиком очередной политической драмы на кабульской сцене надлежало снова стать Абдулу Кадыру. Однако сам он в разговоре с нами отверг такое предположение. Зато доподлинно известно следующее: 17 августа 1978 года, то есть спустя 112 дней после Апрельской революции, один из главных исполнителей этой революции был брошен в тюрьму.

Накануне вечером министру обороны принесли телефонограмму от командира 20-й дивизии, которая дислоцировалась на севере страны в Кундузе. Там было сказано: «Силы мятежников захватили аэродром, просим оказать помощь».

«Что-то тут не так», — подумал Кадыр и велел дежурному офицеру еще раз связаться с Кундузом и попросить подтверждения. Через несколько минут ему кладут на стол еще одну телефонограмму — с подтверждением просьбы о помощи. Ка-дыр идет к Тараки: «Вот такая ситуация. Предлагаю перебросить туда полк коммандос из крепости Бала-Хиссар». В это время в кабинет к главе государства заходят Амин в компании с другими героями революции — Гулябзоем и Ватанджа-ром. Тараки показывает им телефонограмму из Кундуза и говорит о предложении Кадыра перебросить полк коммандос. Амин берется за телефон, сам звонит в Кундуз. Потом кладет трубку:

— В Кундузе все спокойно. Там нет никаких мятежников. Это все интриги Кадыра. Наверняка хотел поднять спецназ, чтобы еще один переворот устроить. Он ведь у нас мастер по этой части.

Кадыр вытянулся перед Тараки:

— Кого вы пригрели? Этот человек очень опасен. Он опаснее любого врага, — сказав это, министр отдал честь, повернулся и вышел из кабинета. В тот момент ему было абсолютно ясно, что произойдет дальше. Он понял, как его «развели» с Кундузом. Брат Амина Абдулла накануне был назначен уполномоченным Революционного совета по зоне «Север» — наверняка это он организовал ложные сообщения о захвате мятежниками аэродрома.

На следующее утро, как всегда, перед началом рабочего дня, к министру обороны заглянули Горелов и Заплатин. Абдул Кадыр бодро доложил им, что никаких особых происшествий ночью не произошло, все войсковые части на месте и занимаются плановыми учениями. И вдруг звонок. Он снимает трубку: «Понял, уже иду». И советникам: «Президент вызывает. Если хотите, ждите здесь моего возвращения». Потом помолчал немного, глядя куда-то в сторону, и добавил: «Но на всякий случай хочу вам сказать: прощайте». Отдал Горелову секретные советские карты и ушел.

Прошел час, второй. Наконец в кабинете появился адъютант Кадыра:

— Министр обороны арестован по подозрению в государственной измене.

— Что! — побагровел лицом Горелов. — Да как они посмели? Это же мой друг. Герой революции. — И трехэтажным матом в адрес руководителей афганского государства.

Заплатин его едва успокоил. Но через минуту Горелов снова:

— Они там все с ума посходили. У них что ни министр обороны, то обязательно заговорщик или шпион. Немедленно идем к Амину.

— Не сейчас, — остановил его Заплатин. — Ты не в себе. Сгоряча такого наговоришь, что потом скандала не оберешься. Давай возьмем паузу, а после обеда сходим к товарищу Амину.

Амин встретил их так, словно ничего не случилось. Демонстративно обращаясь к Заплатину, а не к старшему по званию и по должности Горелову, он сразу опередил все вопросы:

— Догадываюсь, зачем вы пришли, дорогие советские друзья. Да, — он сокрушенно развел руками и сделал скорбное лицо, — просмотрели мы врага. Прямо под самым носом просмотрели. Хочу официально вам сообщить: бывший министр обороны Абдул Кадыр оказался предателем, главарем заговора против партии и революции.

— Не слишком ли много заговорщиков, — запальчиво возразил Горелов. — Два дня назад вы арестовали начальника Генерального штаба по такому же обвинению…

— Хочу и вам, дорогой товарищ генерал, сообщить, — холодно прервал его Амин, — что начальник Генштаба Шахпур и его сообщник доктор Али Акбар уже дали признательные показания в своей измене. Оба они — агенты ЦРУ и по приговору революционного суда будут расстреляны. Не сомневайтесь, признается и Абдул Кадыр.

— Я и не сомневаюсь, — опять с горячностью произнес Горелов. — Знаю, как вы умеете выбивать любые признания. Но сейчас мы обращаемся к вам с официальной просьбой — предоставить конкретные доказательства вины министра обороны. Ведь у вас же должны быть какие-то серьезные основания для ареста?

— Они у нас есть, — Амин опять остановил взгляд на За-платине. — И передайте своему руководству: в кратчайший срок мы их обязательно предъявим.

…Едва Кадыр вошел в одно из помещений дворцового комплекса Арк, как сзади на него набросились четыре бугая из службы безопасности, повалили на пол, скрутили и отволокли в подвал. Вечером забрали у него генеральскую форму, одели в простое солдатское белье. И провели первый допрос, причем сразу «с пристрастием». Кадыру раньше рассказывали, как происходят такие допросы, он уже был к этому готов. Это называлось «пригласить Владимира»: электроток от полевого телефона пропускали через конечности, и человек, каким бы сильным он ни был, начинал корчиться, как на горячей сковородке. Его бывший подчиненный, недавний летчик, а ныне шеф службы безопасности Асадулла Сарвари лично крутил ручку полевого телефона:

— Ну, признавайся в своей измене. Рассказывай, как хотел нашу революцию американцам продать.

От боли Кадыр чуть не до потолка взлетел.

— Что хотите, — закричал он, — то и пишите в протоколе. Я все подпишу. Со всеми обвинениями соглашусь.

— Кто за тобой стоит? Кто твои сообщники?

— Я сам по себе. Ты же меня знаешь, я ни к каким фракциям не принадлежу.

Через несколько дней Кадыра перевезли в тюрьму Пули-Чархи, расположенную в двадцати километрах от города. Вскоре он узнал, что в соседнюю камеру брошены видные парчамисты Кештманд и Рафи. По версии следователей, Ка-дыр проходил как военный руководитель заговора, а остальные были зачислены в политическое руководство.

Член политбюро, министр планирования Султан Али Кештманд был арестован в тот день, когда он во главе официальной правительственной делегации собирался вылететь в Венесуэлу, на форум развивающихся стран. Ему позвонил секретарь Амина: «Приезжайте в Арк, вас срочно хочет видеть товарищ Тараки». Ничего не подозревая, министр явился во дворец. Встретивший его майор Тарун объявил: «Ты арестован». — «За что?» — «Потом узнаешь».

Кештманду надели мешок на голову, долго возили в джипе по городу, потом бросили в подвал. В полночь пришли соратники по партии — Сарвари, Тарун, начальник контрразведки Азиз Акбари, племянник Амина Асадулла. Кештманд и не думал отрицать то, что в отсутствие Бабрака Кармаля он оставался главным у парчамистов, что руководство фракции тайком собиралось и обсуждало текущую ситуацию. Тайком — потому что любые открытые совещания такого рода были уже невозможны, схватили бы сразу всех. Но, утверждал Кештманд, никакого заговора они не планировали, никаких действий против власти не осуществляли. Напротив, говорил Кешт-анд, он призывал своих соратников быть благоразумными, не дразнить власти. Но тем, кто его допрашивал, такие признания были не нужны, им требовалось другое.

С первого же допроса министра стали пытать электротоком. Сарвари и здесь не отказывал себе в удовольствии проверить на человеке действие электричества, вырабатываемого полевым телефоном. Кештманд корчился от боли. Уже на вторую ночь он попросил мучителей убить его.

— Всему свое время, — рассмеялся Сарвари. — Сначала ты нам расскажешь, как готовил заговор против партии. Ведь ты ненавидишь нас, так?

— Теперь ненавижу, — соглашался Кештманд. — Потому что вы называете себя коммунистами, а на самом деле вы — настоящие фашисты.

— Расскажи о своем личном участии в вооруженном заговоре.

— Но ведь я гражданский человек. Какое личное участие? Кто этому поверит?

Десять ночей подряд Кештманда жестоко избивали и терзали электротоком. Один из охранников шепнул ему, что в соседней комнате пытают его жену Кариму. Теперь Кештманд был готов подписать любые признания. И подписал. В протоколе допроса говорилось, что он собирался вывести своих сторонников на улицы и организовать демонстрации против режима.

Волна арестов захлестнула страну. Планировавшийся переворот — неважно, готовили его на самом деле или нет, — пришелся как нельзя на руку Амину. Прекрасный повод для того, чтобы окончательно поквитаться с внутренней оппозицией. В конце лета и в начале осени более 3000 парчами-стов и людей, заподозренных в сочувствии им, были брошены в тюрьмы, расстреляны без суда. Всего же, как свидетельствуют официальные афганские источники, в период с апреля 1978 года по сентябрь 1979 года были арестованы и затем уничтожены более 12 тысяч человек.

В сентябре афганские СМИ опубликовали материалы допросов арестованных и их «признания». Судя по ним, целью готовившегося переворота было свержение «халькистского» правительства, которое «сошло с пути социализма», создание режима, «который смог бы удовлетворить чаяния широких народных масс и обеспечить ему поддержку всех государств мира». Все руководители заговора, включая Кадыра, Кештманда, Шахпура и других, были приговорены к смертной казни, остальные к длительным — до 20 лет — тюремным срокам.

Бравый десантник Горелов был не единственным из советских, кто пытался спасти или хотя бы облегчить участь «заговорщиков». Однако, сталкиваясь с аргументами Тараки и в особенности с твердой позицией Амина, наши люди обычно тушевались, от их былой уверенности не оставалось и следа. Они уже поняли, кто в доме хозяин, и не желали ссориться с этим хозяином: одни — из соображений собственного благополучия, другие — исходя из тезиса о невмешательстве во внутренние дела чужой страны.

Когда посол Пузанов в очень осторожной форме поинтересовался у главы афганского государства, каковы причины ареста министра обороны, то Тараки в ответ на это разразился гневной тирадой. По его словам, в Кабуле был раскрыт антиправительственный заговор с участием США, Китая, Ирана, Саудовской Аравии и ФРГ. Заговорщики хотели ликвидировать Тараки и Амина. Откуда об этом стало известно? Начальник Генерального штаба Шахпур и доктор Али Акбар во всем признались и выдали имена остальных предателей, среди которых министр обороны Абдул Кадыр и еще целый ряд известных лиц.

Посол сдержанно кивнул. Вчера резидент ГРУ Печенен-ко рассказал ему, что, по информации от агентов, Шахпур настолько измучен пытками, что постоянно плачет и просит быстрее его расстрелять.

— Вот ваши товарищи просят за Кадыра, — продолжал между тем Тараки, — а ведь он тоже признал за собой некоторые ошибки. Сейчас с ним работают, — при этих словах дрожь пробежала по всему телу посла, — и вы можете не сомневаться в том, что мы добьемся признания и от него

Афганский лидер встал, прошелся по кабинету, гордо выпятив грудь и напустив на себя вид настоящего вождя.

— Мы с большим уважением относимся к мнению советских товарищей, — сказал он. — Любое ваше слово — закон для нас. Но вспомните слова Ленина о том, что надо быть беспощадными к врагам революции. Вспомните о том, что для окончательной победы Октября вам пришлось ликвидировать миллионы врагов. Согласен, репрессии — оружие чрезвычайно острое. Но вся история вашей страны учит нас, что этим оружием надо распоряжаться решительно.

Вернувшись в посольство, Пузанов сел за телеграмму в Центр. «По нашему мнению, действия руководства НДПА ведут к укреплению революционной власти, усилению роли партии во всех сферах афганского общества и, прежде всего, в вооруженных силах страны. Что касается ареста министра обороны Абдула Кадыра, то, по нашим наблюдениям, он был политически незрелым человеком, склонным к авантюризму и мелкотемью».

* * *

2 августа в Кабул с секретным визитом прибыл «товарищ Владимиров» — под такой фамилией станет навещать Афганистан начальник разведки Крючков. Вместе с ним прилетели полковник Богданов, которому предстояло стать первым руководителем представительства КГБ и самый молодой генерал в ПГУ Калугин — начальник управления внешней контрразведки. Вообще-то, судьба Олега Калугина к тому времени, похоже, уже была решена, звезда его закатилась. Коллеги донесли Крючкову о неосторожных высказываниях «выскочки Калугина» в его адрес, Владимир Александрович до поры затаился, но стал по крохам скрупулезно день за днем собирать компромат на молодого генерала, и компромата набралось столько, что головы Калугину было не сносить. Его подозревали — страшно сказать — даже в работе на ЦРУ. Оставалось решить, какой будет казнь, а пока «приговоренный», не догадываясь о своей ближайшей участи, сопровождал шефа в его первой афганской командировке.

Но если для начальника разведки поездка в Кабул была всего лишь кратковременным приключением (сегодня Кабул, завтра Москва, а послезавтра — Прага, Варшава, Гавана…), то его спутник полковник Богданов летел совсем с другим настроением. Ему предстояло остаться в Афганистане на неопределенный срок. А он так не хотел ехать в Афганистан.

Леонид Павлович Богданов не питал к этой стране никаких чувств, она была не интересна ему ни с точки зрения службы, ни, тем более, как место длительного проживания. У него были другие амбиции.

Нет, Афганистан никак не входил в планы полковника Богданова. Это в любом случае была ступенька если не вниз, то и не вверх. Он полагал, что достоин лучшего. Между нами говоря, полковник очень хотел получить генерала. Отец у него был генералом, крупным начальником в погранвойсках, сам Леонид Павлович службу начал 10-летним пацаном — в Суворовском училище, все ступени прошел, нигде не споткнувшись, так почему бы и нет?

Но… В середине лета его пригласил кадровик:

— Ну что, Леонид Павлович, — начал он после приветствия, — не хотите поучаствовать в деле защиты Апрельской революции?

— Это каким же образом?

— Да вот товарищ Тараки обратился к нам с просьбой помочь в создании органов безопасности. Будем формировать там группу советников, и есть мнение, что вы могли бы ее возглавить.

Богданов терпеливо и, как ему показалось, очень убедительно объяснил, отчего он не может принять такое предложение. Сослался на то, что лишь недавно прибыл из «длинной» командировки в Иран и теперь имеет право на передышку. Рассказал о проблемах в семье, о неладах с собственным здоровьем. Да и разве мало у нас других достойных людей, способных закрыть эту амбразуру? Кадровик возражать не стал, счел причины достаточно уважительными. На этом и расстались.

А через неделю, когда Богданов уже решил, что вопрос закрыт, вдруг срочный вызов к Крючкову. Тот не стал заходить издалека, интересоваться делами и здоровьем. Сразу в лоб:

— Есть решение руководства КГБ СССР направить вас руководителем представительства в Кабул.

— Но ведь я уже объяснил товарищу в кадрах. У меня масса серьезных противопоказаний.

— Я все знаю, — прервал Крючков. — Однако по своим личным и деловым качествам вы более других подходите на эту роль.

— Дайте хотя бы день на раздумье, — взмолился Богданов.

— Думать вы можете сколько угодно, — обычной скороговоркой, налегая на «о», проговорил шеф, — но при этом не забывайте: вопрос с вашим назначением решен и обратного хода нет, — Крючков уткнулся в бумаги, давая понять, что разговор окончен.

4 августа представителей советской разведки Крючкова, Богданова и Ершова принял Тараки. Он был радушен и излучал оптимизм. Все шло по плану. Революция победила. Советский Союз, как он и предполагал, намерен оказывать Афганистану широкую экономическую и военную помощь. Сам этот визит шефа разведки является убедительным свидетельством того, что Москва ни в чем не откажет Кабулу.

Крючков, передав новому хозяину дворца Арк подарок от Брежнева — ружье в деревянном футляре с визитной карточкой генерального секретаря, — сообщил, что просьба афганского руководства о создании в Кабуле представительства КГБ удовлетворена и завтра будет подписано соответствующее соглашение между двумя спецслужбами. Затем он витиевато поздравил Тараки с победой революции, но тут же добавил ложку дегтя:

— Нам представляется, что вы находитесь только в самом начале пути, и на этом пути вас ждут немалые трудности, которые носят объективный характер. Созрели далеко не все условия для намеченных революционных преобразований, а объявленная цель построения социализма, да еще в такой короткий срок, у некоторых товарищей вызывает большие сомнения. Возможно, мы не располагаем всей информацией на этот счет, — дипломатично оговорился Крючков, — поэтому будем благодарны товарищу Тараки, если он поделится с нами своими планами.

Афганский руководитель, снисходительно выслушав гостя, широко улыбнулся, поднял вверх обе руки, словно извиняя Крючкова, и произнес длинную речь, суть которой сводилась к тому, что в Москве, кажется, так и не оценили до конца того, что в апреле произошло в Кабуле.

— Да, я хорошо помню предостережения ваших товарищей, — говорил он, — ваши советы не спешить, сотрудничать с режимом Дауда. Но теперь всем ясно, что правы оказались не вы, а мы. По многим факторам наша революция напоминает Великую Октябрьскую революцию, но мы добились своей победы не под покровом ночи, а в открытой схватке, под ярким солнцем. И это придает нашей победе особый смысл. То, что происходит сейчас в Афганистане, это начало диктатуры пролетариата по советскому образцу. Но то, что сделано у вас за 60 лет, мы сделаем за пять. Приезжайте к нам через год, и вы увидите, как изменится Афганистан. Наши мечети станут пустыми. Наши крестьяне создадут кооперативы наподобие ваших колхозов. Наша революция откроет путь к социализму для всех народов Востока. Я надеюсь, как коммунист, вы согласны с такой позицией?

Крючков с готовностью кивнул и многозначительно глянул на Богданова. Полковник по-своему истолковал этот взгляд: теперь ты будешь изо дня в день слушать эти речи, и тебе предстоит правильно реагировать на них, а как правильно — это мы еще посмотрим. Сам начальник ПГУ проявил обычную для него осторожность и не дал втянуть себя в дискуссию с первым лицом государства. Он вежливо выслушал длинный монолог афганского лидера, в ответ произнес какие-то обтекаемые фразы, и на этом аудиенция была закончена.

С Амином Крючков встречался трижды. Впоследствии он вспоминал, что сначала «любимый ученик Тараки» произвел на него вполне благоприятное впечатление: молодой, энергичный, красноречивый, преданный Советскому Союзу. Но некоторые детали настораживали. Например, было видно, что Амин уже тогда считал себя негласным хозяином страны. Что он собирался продолжать массовые репрессии, объясняя их необходимостью истребления всех явных и тайных врагов. Что, на словах клянясь в верности советским товарищам, он был намерен вести свою собственную игру, и еще неизвестно, как далеко он зайдет.

По дороге из дворца в посольство Крючков молча смотрел из окна машины на картинки кабульской жизни. Он пытался угадать, как станут здесь развиваться события? Насколько глубоко мы увязнем в Афганистане? А вдруг случится чудо и у этих революционеров все получится? Нет, нет, урезонивал он сам себя, чудес не бывает. Похоже, нам придется подставить свои плечи под эту ношу. Возможно, он вспоминал слова своего заместителя генерала Медяника, рассказанную им историю о том, как четырнадцать лет назад Тараки с уверенностью сказал сотруднику советской разведки: мы совершим революцию, а вы, верные своему интернациональному долгу, нам поможете. И даже, если мы попросим, введете сюда свои войска.