Общее число советских специалистов в ДРА к весне 79-го перевалило за две тысячи. Они помогали афганцам выращивать цитрусовые и оливки на современных, построенных Советским Союзом агрокомплексах под Джелалабадом. Преподавали в Кабульском политехническом институте и авторемонтном техникуме. Участвовали в освоении газовых месторождений на севере страны. Налаживали производство минеральных удобрений в Мазари-Шарифе. Работали врачами, преподавателями, советниками в госучреждениях и партийных органах.

Вопреки распространенному мнению нельзя сказать, что поголовно все советники, приезжавшие в Афганистан, были тупицами и дуболомами, силой принуждавшими афганцев все делать по советскому образцу. Советники были разные — в зависимости от их образования, интеллекта, внутренней культуры (или ее отсутствия), деловых и моральных качеств.

Встречались такие, кто командировку в Афганистан воспринимал, как кару Божью, эти по большей части отсиживались на своих виллах или в квартирах, лишь изредка выбираясь наружу для того, чтобы отовариться на базаре. Их мало интересовали и революция, и реформы, и «подсоветные» (то есть те афганцы, к которым они были направлены для оказания конкретной помощи). Они боялись всего — грязной пищи, исламских фанатиков, всюду проникающей пыли, обмана при торговых операциях на рынке, провокаций со стороны спецслужб, доносов от собственных коллег. Им всюду мерещились опасности. Отсидев положенный срок, а разные так называемые «контракты» предусматривали разные сроки — кому три месяца, кому шесть, а кому год или даже два — они с огромным облегчением возвращались в Союз, ощущая себя если не героями, то уж точно счастливцами.

Попадались откровенные хапуги, использовавшие выпавший им шанс для быстрого обогащения и проявлявшие чудеса рыночного отношения к жизни. Отправив домой или привезя с собой на родину десяток афганских дубленок, уже можно было на вырученные от их продажи деньги купить вожделенные «Жигули». Предметами спекуляции были все те товары, которые считались дефицитными в Советском Союзе: кассетные магнитофоны, джинсы, женское белье, хорошие ткани, полудрагоценные камни, электронные часы…

Но, по правде сказать, все же в основной своей массе сюда попадали работяги, честно и добросовестно выполнявшие обязанности советника — так, как они это понимали. И не их вина была в том, что к любому делу они подходили по советским лекалам. А по каким же еще, если эти специалисты во втором или третьем поколении были советскими? Они уже с молоком матери впитали советские подходы к тому, как должна быть организована жизнь, неважно какая это жизнь — партийная, комсомольская, профсоюзная, производственная или военная. Они уговаривали крестьян создать некое подобие колхозов не потому, что были плохими или злыми людьми, а лишь только потому, что не знали иной формы организации сельскохозяйственного производства. Они с гордостью докладывали наверх цифры «охвата», потому что именно так всегда было в комсомоле и в профсоюзах, где они состояли. Они организовывали в воинских частях подобия ленинских комнат, потому что в каждой советской роте были такие комнаты — с наглядной агитацией, стенгазетой и портретами вождей. Они не допускали даже мысли о том, что кроме НДПА возможно существование какой-то другой партии или политической организации, потому что родились и выросли в условиях однопартийной системы и «демократического централизма», который подразумевал жесткую вертикаль власти, а все отступления от этого принципа неумолимо карал.

Многие из них искренне поверили в идеалы Апрельской революции. Свобода, равенство, братство. Там, на родине, все это осталось уделом книг, мемуаров, мифов. А здесь — вот она революция, только выйдешь за порог — и на тебе борьба старого с новым, схватка света и тьмы. Долой рабский гнет! Да здравствует свобода!

«Наш паровоз, вперед лети! В Кабуле остановка. Иного нет у нас пути, в руках у нас винтовка!» — с энтузиазмом пели советники по вечерам, приняв «на грудь» русской водки.

Они не могли выскочить из собственных штанов. Но при этом вот что удивительно: за редким исключением память о них осталась доброй. Афганцы оценили их бескорыстие, их смелость, искренне желание помочь. Плохое забылось, а все хорошее помнят до сих пор.

Больше всего советников было в вооруженных силах Афганистана: советские генералы, полковники и майоры стояли за спиной каждого афганского генерала, полковника и майора. Военные советники находились во всех воинских частях, штабах, училищах, академиях.

Конечно, политический вес главного советника Горелова при этом значительно возрастал. Лев Николаевич становился все более заметной фигурой в афганских делах.

Он явно симпатизировал Амину, считая его — и не без оснований — реальным правителем страны. И Амину это было хорошо известно: к тому времени он еще больше усовершенствовал свою систему наблюдения за советскими специалистами, особенно самого крупного калибра. Как-то Амин обратился к главному советнику с просьбой еженедельно заниматься с ним военными науками. И Горелов исправно, случалось, по много часов подряд, знакомил афганского руководителя с вопросами стратегии и тактики, тонкостями воинских уставов, рассказывал о вооружениях, боеприпасах, технике. И это тоже внушало уважение к энергичному и пытливому афганцу, выделяло его среди остальных министров, не особенно утруждавших себя какой-то учебой.

Все чаще Амин с обидой спрашивал Горелова и Заплати-на, отчего советские товарищи в Москве привечают парчами-стов вместо того, чтобы окончательно отмежеваться от них, а еще лучше — выдать их органам безопасности ДРА для предания революционному суду. Как-то он устроил даже целую лекцию по этому поводу, пытаясь доходчиво объяснить, в чем суть их непримиримых разногласий.

— Как вы думаете, почему с момента возникновения партии начались между нами ссоры? — спросил он.

— Расхождения по поводу тактики и стратегии, — осторожно ответил политработник Заплатин.

— Халькисты — выходцы из низов, а парчамисты в основном — представители средней и крупной буржуазии, феодальных кругов, — рубанул десантник Горелов. — То есть в основе разногласий лежат классовые противоречия.

— Все это так, — согласился Амин. — Но теперь я вам назову главную причину. И надеюсь, вы расскажете о ней своему руководству, откроете глаза тем товарищам в Москве, которые слепо доверяют Кармалю. Раскол в партии — это дело рук империалистической и феодальной реакции. Парчамизм был рожден искусственно в недрах наших спецслужб, в тайной полиции и военной контрразведки. И Кармаль, и его соратники — это завербованные еще при королевском режиме агенты, причем я уверен в том, что их истинные боссы сидят далеко от Кабула. Например, в США или в Бонне.

Генералы многозначительно переглянулись. Лев Николаевич хорошо помнил, как один из больших чекистов в бане обмолвился о том, что и Кармаль, и Тараки, и сам Амин еще задолго до революции находились под плотной опекой КГБ.

— Да, я понимаю, вам трудно в это поверить, — продолжал Амин. — Но если проследить всю историю нашей партии, то легко убедиться в том, что именно парчамисты делали все, чтобы загубить революционное движение. Кармаль не раз выступал за сотрудничество с реакционным королевским режимом. Он прямо призывал: «Мы должны ослабить оттенок нашего красного цвета и убедить короля в том, что мы не коммунисты». Вы представляете? Что это, как не сговор с монархией?

Я сейчас приведу вам один факт, который не является секретом для ветеранов нашей партии, но, возможно, станет сюрпризом для советских товарищей. Много лет, вплоть до апреля прошлого года, Кармаль был осведомителем Мохаммада Дауда, этого тирана и слуги империалистов. В награду даудов-ские ищейки не трогали парчамистов, а сам президент назначил некоторых из них министрами при своем кабинете.

Амин сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. Но, оказывается, это было еще не все. Самое лакомое он приберег на финал:

— После антимонархического переворота, когда Дауд вдруг почему-то охладел к своему информатору, Кармаль, желая выслужиться перед президентом, предоставил ему план ареста и уничтожения всего руководства фракции «хальк». Только воля Всевышнего и та сила, которую мы приобрели в обществе, помогли нам тогда избежать гибели.

Оба советника выглядели откровенно подавленными. Нет, они, конечно, и раньше слышали о том, что парчамисты — это гнилой, ненадежный элемент, но новые факты теперь окончательно убедили их в том, что никакого союза с Кармалем и его сторонниками быть не может. Амин, будучи неплохим психологом, уловил эту перемену в настроении. И продолжал развивать успех. Он уже хорошо изучил к тому времени характеры и особенности своих советских друзей. Знал, например, что Заплатин — человек крепких моральных устоев, очень щепетильно относящийся к любым отклонениям от норм. Поэтому, обернувшись к нему, продолжил:

— А эта его связь с Анахитой Ратебзад! Вы знаете, кто был ее мужем? Доктор Кирамуддин, личный врач короля. И Кармаль тащил эту порочную женщину в состав ЦК.

Заплатин с готовностью всплеснул руками, как бы разделяя возмущение хозяина кабинета. А тот с пафосом продолжал:

— Мы всегда твердо стояли на классовых позициях, опирались на беднейшее крестьянство и пролетариат, а парчами-сты то и дело твердили о каком-то союзе с интеллигенцией, национальной буржуазией и даже с помещиками. Они плохо изучали Ленина. А что в итоге? Именно «хальк» совершил Великую Апрельскую революцию, наши сторонники оказались на переднем крае борьбы. Вы назовите мне хоть одного пар-чамиста, который бы заметно проявил себя в тот решающий день! Начальник штаба 4-й танковой бригады Рафи тихо сидел у себя в кабинете, в то время как его младшие офицеры рисковали жизнью в сражении за дворец Арк. А тайный парчамист майор Зия командовал даудовской гвардией и лично стрелял в наших товарищей. Остальные попрятались в норы. Нет, им была не нужна эта революция.

Теперь все знают, кто оказался главным героем Саура, — Амин гордо выпятил вперед свою грудь, ведь главным героем был он сам, это уже никем не подвергалось сомнению. — Но когда тринадцать лет назад товарищ Тараки предложил мою кандидатуру в состав ЦК, то кто был против? Кармаль! Он и его друзья делали все, чтобы помешать мне. Даже за месяц до революции эти люди опять потребовали вывести меня из ЦК и отстранить от руководства военной организацией партии. Какой из этого напрашивается вывод? Они были против революции, против партии, против демократических реформ. Но где сейчас Кармаль и его друзья! А я вот — перед вами, второе лицо в государстве, секретарь ЦК, министр, вице-премьер. Меня принимают все высшие руководители СССР, лидеры международного коммунистического движения, весь мир знает меня.

Вы не верьте сказкам о том, что Кармаль — это «великий теоретик революционного движения в Афганистане». Да, за все прошлые годы он написал много разных статей, но если внимательно вчитаться в них, то увидишь отвратительное лицо ревизиониста, буржуазного соглашателя, провокатора. Так и передайте своим товарищам в Москве, и пусть они навсегда избавятся от заблуждений на сей счет.

Горелов с Заплатиным исправно докладывали начальству положительное мнение о «втором человеке в ДРА». Не раз они восторженно делились с коллегами своими впечатлениями о выдающихся деловых качествах Амина. Но вот ведь что удивительно: сам Амин так и не проникся доверием к главному военному советнику. Как «истинный революционер», он не мог простить Горелову то, что раньше он был на короткой ноге с М.Даудом, поднимал тосты за его здоровье. Почти все видные афганцы, которые служили прежнему режиму, за минувший год были либо уничтожены, либо гнили в тюрьмах, либо покинули страну — так диктовала логика беспощадной революционной борьбы, так требовали уроки Великого Октября, хорошо усвоенные Амином по книгам американских авторов, которые он с большим удовольствием читал во время учебы в США Поэтому и генерал Горелов, и посол Пузанов — эти «ревизионисты» эпохи Брежнева — не вписывались в ту новую жизнь, которую революционеры хотели построить в Афганистане.

Однако Лев Николаевич тогда не догадывался об этой неприязни и продолжал исправно тянуть свою лямку. Бывший десантник, командир дивизии ВДВ, он и здесь хотел создать некое подобие «крылатой пехоты», что-то похожее на спецназ. Для этого по всему Афганистану отобрали около трехсот физически крепких парней, и под присмотром Горелова наши офицеры стали заниматься с ними специальной подготовкой. Конечно, о прыжках с парашютом и речи не было, но десантирование с зависающих вертолетов генерал уже планировал организовать в ближайшем будущем.

Этот спецназ очень скоро пригодился генералу Горелову. Его бросили в бой в середине марта 1979 года, когда вспыхнул вооруженный мятеж на западе страны, в Герате.

* * *

Герат многие заслуженно считают самым красивым городом в Афганистане. Расположенный неподалеку от границы с Ираном и Туркменией, он издавна славился своими искусными ремесленниками, оборотистыми купцами, гениальными поэтами и музыкантами. Сама природа способствовала расцвету талантов: больше нигде нет таких прекрасных сосновых рощ, как в Герате. Со всего света ехали туристы, чтобы полюбоваться знаменитыми минаретами комплекса Мусалла, голубыми росписями соборной мечети Джами — тогда одной из самых красивых на Востоке, бастионами расположенной на холме в центре города средневековой крепости, приобрести изделия местных ткачей, чеканщиков и ковроделов, увидеть петушиные бои.

Герат для Афганистана — как Питер для России. Город-памятник, гармоничный и светлый.

Служба у военных советников не была особо обременительной. Боевых действий поблизости не велось. Еще с дореволюционных времен в дивизии существовала сильная партийная организация, куда входили теперь не только офицеры, но и сержанты и даже солдаты.

До сих пор так толком и не понятно, что послужило детонатором для вдруг вспыхнувших волнений. То ли слишком ретивые действия здешних революционеров, оскорбившие чувства правоверных мусульман… Новая власть хотела «как лучше». Например, чтобы женщины сняли наконец паранджу — этот «пережиток Средневековья». Чтобы в школах мальчики учились вместе с девочками. Чтобы люди усерднее поклонялись не Аллаху, как прежде, а Нур Мохаммаду Тараки, портреты которого были щедро развешаны по городу.

То ли неуклюжие попытки силой провести здесь аграрную реформу — а ведь и при этом исходили из того, чтобы сделать «как лучше», то есть разом облегчить жизнь самым угнетаемым людям.

Или же виной всему антишахская революция, месяц назад случившаяся в соседнем Иране? У Герата с Ираном всегда были крепкие торговые, духовные и просто человеческие связи. И там, и там живут мусульмане-шииты. Граница чисто условна: ходи в обе стороны — никто тебя не остановит. В феврале власть в соседнем государстве триумфально захватили сторонники аятоллы Хомейни, провозгласившие верховенство ислама во всех сферах жизни, — возможно, эта волна докатилась и сюда?

Как бы там ни было, а 12 марта 1979 года по разным дорогам, ведущим в город, стали стекаться толпы возбужденных крестьян. На гератских улицах к ним присоединились горожане, и вся эта вооруженная палками и камнями масса людей с криками «Аллах акбар» хлынула к центру. Были разгромлены партийный комитет и органы власти. Активистов НДПА разрывали на куски, а их дома сжигали. Еще вчера спокойный и мирный Герат мгновенно превратился в преисподнюю. Попытки военных из пехотной дивизии усмирить толпу с помощью выехавших на улицы бэтээров и стрельбы поверх голов имели обратный эффект: люди еще более возбудились, раздались призывы штурмовать расположение дивизии и захватить арсеналы с оружием.

14 марта старший военный советник при комдиве полковник Станислав Катичев запросил помощи у Кабула. Генерал Горелов приказал Катичеву открыть по мятежникам артиллерийский огонь и пообещал «держать ситуацию под контролем». Солдаты артполка выкатили свои орудия на огонь прямой наводкой.

К этому времени советская колония в Герате понесла первые потери. В своем доме был зверски убит заготовитель шерсти Юрий Богданов, а его жена спаслась чудом, с тяжелыми переломами ее укрыли от безумной толпы соседи-афганцы. Мятежники перехватили на дороге «уазик», в котором ехал в дивизию советник зампотеха майор Николай Бизюков, и гибель его тоже оказалась ужасной.

Это было как гром с ясного неба. Ведь прежде считалось, что советским людям в Афганистане нечего опасаться, что «афганский народ» любит их и всегда защитит. Всегда и везде. И вдруг — такие чудовищные, такие средневековые расправы. Семьи военных советников и все гражданские специалисты срочно эвакуировались на гератский аэродром, откуда вскоре самолетом их вывезли в Кабул. До прибытия рейсового самолета «Аэрофлота» специалистов, их жен и детей разместили в так называемом «мраморном» зале посольства, где обычно проходили торжественные приемы. Многие не имели с собой ни вещей, ни документов, одеты были в домашние халаты и шорты.

Но вскоре выяснилось, что и это далеко не последний удар. Да, в пехотной дивизии всегда были сильны позиции НДПА, эта воинская часть считалась одной из самых надежных и боеспособных. Но, оказывается, еще сильнее было там тайное влияние мулл. После того, как артиллерийский огонь разметал толпу, подходившую к военному городку, орудия вдруг повернулись обратно, и теперь снаряды уже полетели в сторону штаба и казарм. Через два дня вслед за артиллеристами практически все подразделения дивизии или перешли на сторону мятежников, или попросту разбежались.

К 15 марта Герат оказался в руках восставших. Уцелевшие члены партии, верные режиму командиры и наши советники отступили к аэродрому, находившемуся в десяти километрах от города.

Следующие пять дней можно смело назвать судьбоносными для Демократической Республики Афганистан. В правительственных кругах началась паника. Если считавшийся благополучным и надежным Герат так легко пал при первом же натиске безоружной толпы, то чего тогда ждать от остальных регионов, где давно орудуют отряды контрреволюции? Не станет ли этот мятеж сигналом для других к началу мощного вооруженного выступления? И тогда контрреволюция, как снежный ком, покатится от границ к Кабулу, и с каждым днем будет разрастаться и погребет еще неокрепшую власть — вместе с советскими советниками, их танками, самолетами, идеями и обещаниями.

Тараки в смятении обратился к генералу Горелову: нам срочно нужна советская военная помощь. И уточнил: помощь вашими десантниками.

Амин приказал поднять в воздух всю авиацию и в пыль разнести самый красивый афганский город. Наши советники с трудом уговорили его не делать этого.

Крупный, артистичный, склонный к внешним эффектам, Сарвари, когда к нему в кабинет зашел Богданов, встретил его с пистолетом в руке — так, словно мятежники были уже под его окнами.

— Гератской дивизии больше нет, — обреченно, с заметной дрожью в голосе сказал он. — В армии может начаться цепная реакция страха и паники. Если события будут развиваться так, то через пять дней и Кабул постигнет та же участь.

— И что вы намерены предпринять? — спросил Богданов, еще никогда прежде не видевший своего подсоветного таким встревоженным.

— Уйдем в горы и начнем все сначала. С гор мы как селевый поток опрокинемся на страну.

«Да, вы уйдете, вас спрячут, — подумал полковник, — а нам-то куда? Кто укроет наших женщин и детей?» А начальнику АГСА ответил:

— Вы бы лучше спокойно и трезво разобрались в обстановке. Ведь, насколько я знаю, Центр еще палец о палец не ударил для того, чтобы реально помочь Герату. Кто-нибудь из руководителей страны вылетел туда?

— Нет, — растерянно развел руками Сарвари. Кажется, эта мысль ему и голову не могла прийти. — Все наши руководители ждут, что Советский Союз нам поможет.

Растерянность в те дни царила повсюду: в ЦК НДПА, в правительстве, в Доме народов, где находилась резиденция главы государства. Горелову и Заплатину стоило большого труда привести в чувство руководителей министерства обороны. Они создали оперативную группу во главе с командующим артиллерией полковником Инзерголем, подняли в воздух фронтовые бомбардировщики Ил-28 с расположенной к югу от Герата авиабазы Шинданд, приступили к формированию сводного отряда для его последующей переброски в район мятежа.

* * *

Мятеж в гератской дивизии сильно перепугал не только афганских руководителей, но и многих советских представителей в Кабуле. Их волнение, докатившись до Москвы, передалось членам политбюро. Несколько дней подряд, включая субботу и воскресенье, — неслыханное дело для мирного времени — они собирались, чтобы обсудить возникшую проблему.

Рассекреченные записи тех заседаний показывают, как велико было напряжение, с каким трудом давались кремлевским небожителям поиски верных решений.

В субботу 17 марта в МИД к Громыко приехал председатель КГБ СССР Андропов. Они надолго уединились в кабинете министра, а в ходе своего разговора несколько раз звонили маршалу Устинову. Через помощника Андрей Андреевич передал указание вызвать на службу ряд замов и руководителей средне-восточного направления. Потом Громыко и Андропов отправились в Кремль, на заседание политбюро. Уезжая, министр велел вызванным дипломатам никуда не отлучаться, ждать его возвращения.

На заседании ПБ из самых главных отсутствовали только Брежнев, Суслов и Черненко. Генсек накануне уехал на охоту в Завидово. Леонид Ильич стремительно дряхлел, его мучили болезни, в пятницу он, как правило, уже в полдень срывался на природу, и соратники относились к этому с пониманием. Вместе с ним в заповедник отправился и Черненко. Суслов был в отпуске. Секретарь ЦК Кириленко пояснил, что Леонид Ильич подъедет завтра и тоже подключится к обсуждению, а пока генсек поручил им, несмотря на неурочный час, безотлагательно собраться и подумать, как поступить. Члены политбюро согласно покивали седыми головами и уткнулись в загодя разложенные перед каждым из них бумаги.

Кириленко, который в отсутствие Брежнева вел заседания ПБ, зорко оглядел их всех:

— Может быть, сначала послушаем Андрея Андреевича?

Возражений не последовало. Слегка откашлявшись, министр иностранных дел своим глуховатым голосом бесстрастно обрисовал ситуацию:

— По тем сообщениям, которые мы получили из Афганистана, — а это и шифртелеграммы, и разговоры по телефону с нашим главным военным советником товарищем Гореловым и временным поверенным товарищем Алексеевым — обстановка там обострилась. Центром волнений стал город Герат, расположенный на западе страны, неподалеку от границы с Ираном. Мы получили сведения о том, что дислоцированная в городе дивизия афганской армии по существу распалась. Артиллерийский и один пехотный полк перешли на сторону восставших. В Герате бесчинствуют банды диверсантов и террористов, просочившиеся с территории Ирана. К ним примкнула внутренняя контрреволюция, состоящая в основном из числа религиозников. Каково число восставших, сказать трудно, но наши товарищи утверждают, что их тысячи. Именно тысячи, — подчеркнул Громыко, сделав паузу, чтобы все прониклись серьезностью ситуации. — Характерно отметить следующее. Сегодня утром в одиннадцать часов у меня был разговор с Амином, и он с олимпийским спокойствием говорил о том, что положение у них не такое уж сложное, что армия все контролирует.

Кириленко ухватился за эту новость:

— То есть, судя по докладу Амина, никакой нервозности руководство Афганистана не испытывает?

— Именно так, — невозмутимо продолжал Громыко. — Амин сказал мне, что обстановка в целом нормальная. Все губернаторы на стороне законного правительства. Но наши товарищи докладывают другое — что положение в Герате и ряде других мест тревожное. Я спросил Амина, какие действия он считал бы необходимыми принять нашей стороной? Амин ответил твердо, что угрозы для режима нет. В конце разговора он передал привет членам политбюро и лично Леониду Ильичу Брежневу.

Но примерно через два-три часа мы получили от наших товарищей известие о том, что в Герате начались беспорядки. Наши товарищи также говорят, что не сегодня-завтра на территорию Афганистана могут вторгнуться новые массы мятежников, подготовленные в Пакистане и Иране. Примерно еще через полчаса мы получили сообщение о том, что Горелова и Алексеева пригласил к себе товарищ Тараки. Он обратился за помощью к Советскому Союзу, имея в виду военную технику, боеприпасы и продовольствие. Все это предусмотрено в тех документах, которые лежат сейчас перед вами. Также Тараки сказал как бы мимоходом, что, может быть, потребуется помощь по земле и по воздуху. Это надо понимать так, что они хотят ввода наших войск, как сухопутных, так и воздушных.

Произнеся эту последнюю фразу, заставившую всех тревожно поднять головы, министр иностранных дел решил, что здесь необходим его комментарий.

— Я считаю, что при оказании помощи этой стране мы должны исходить из того, что ни при каких обстоятельствах не можем потерять Афганистан. Вот уже 60 лет мы живем с ним в мире и добрососедстве. И если сейчас Афганистан потеряем, то это нанесет сильный удар по нашей политике.

В зале заседаний на некоторое время повисла тишина. Теперь взоры членов ПБ были устремлены на министра обороны. Устинов, который по обыкновению выглядел озабоченным и усталым, подтвердил, что руководство Афганистана обеспокоено создавшейся обстановкой. Министр несколько раз говорил по спецсвязи с генералом Гореловым и был хорошо осведомлен о том, что произошло. Главный военный советник, судя по всему, сделал все от него зависящее, по существу взяв на себя командование растерянными и почти деморализованными афганскими вояками. Он поднял в воздух бомбардировщики Ил-28, направив их на Герат, отдал приказ артполку открыть огонь по взбунтовавшейся толпе. Но ситуация становилась все хуже. Вчера раздраженный министр обороны приказал Горелову поднимать и вооружать рабочий класс. Советник на том конце провода пытался возражать: «Но я не политик, а военный». Но Устинов так рявкнул на него, что генерал только и ответил «Слушаюсь!» Можно себе представить, что при этом подумал об Устинове его подчиненный, который уже давно успел понять, что все заклинания об афганском рабочем классе — это сказки для простаков.

— Завтра утром в Герат из Кабула будут направлены оперативные группы для борьбы с мятежниками, — сказал Устинов притихшим членам политбюро. — Мы посоветовали товарищу Тараки перебросить в район мятежа некоторые части, но он ответил, что это сделать трудно, так как в других местах тоже неспокойно. Одним словом, они ожидают большого выступления со стороны как наземных, так и воздушных сил.

— Они что же, надеются, что именно мы ударим по мятежникам? — удивился Андропов.

— Да, товарищи дорогие, тут возникает вопрос: с кем же тогда придется воевать нашим войскам, если мы их туда пошлем, — подал реплику Кириленко. — К мятежникам, как мы сейчас слышали, присоединилось много религиозников, а это мусульмане, то есть простой народ. Таким образом, нам придется воевать с народом?

— По оперативным данным нам известно, что из Пакистана в Афганистан направляются около трех тысяч мятежников, это главным образом религиозные фанатики, — пояснил председатель КГБ. — Вопрос в том, насколько активно их поддержит население.

— Да, — согласился Громыко, — пока неясно соотношение сил между сторонниками правительства и мятежниками. В Герате события происходили довольно бурно, там убито свыше тысячи человек. Но и там положение недостаточно ясное.

— Я считаю, что предоставленный нам проект постановления по Афганистану надо серьезно исправить, — жестко вмешался в разговор Косыгин. — Прежде всего, поставку вооружений не надо растягивать до апреля, а дать им все, что они просят, прямо сейчас. Кроме того, я бы предложил осуществить такие меры. Надо сообщить Тараки, что мы поднимаем цену на импортируемый из Афганистана газ с 15 до 25 рублей за тысячу кубометров. Это даст возможность афганским друзьям покрыть издержки в связи с приобретением оружия. Вообще, нужно, по-моему, дать афганцам это оружие бесплатно.

— Правильно, — одобрительно загудели члены политбюро. — Чего там мелочиться.

— Далее, — продолжал председатель правительства. — В проекте постановления записано, что мы намечаем дать им 75 тысяч тонн хлеба. Я думаю, надо пересмотреть и эту цифру, поставить Афганистану 100 тысяч тонн. Вот таким образом мы бы оказали сильную моральную поддержку афганскому народу. За Афганистан нам нужно бороться.

— Давайте поручим Алексею Николаевичу внести поправки в проект распоряжения Совета Министров СССР с учетом всего того, о чем здесь говорилось, — предложил Кириленко. — А завтра он представит этот документ уже в готовом виде.

— Хорошо, — согласился Косыгин. — Я утром все сделаю. Но еще хочу поднять вот такой вопрос. Все-таки что ни говорите, а Тараки и Амин скрывают от нас истинное положение вещей. Мы до сих пор не знаем, что происходит в Афганистане. Люди они, видимо, хорошие, но многое от нас утаивают. В чем причина, понять трудно. Андрей Андреевич, — повернулся он к Громыко. — Я считаю, что нам нужно будет решить вопрос с послом. Фактически тот посол, который сейчас в Кабуле, не является авторитетным и не делает того, что положено. Кроме того, я бы считал необходимым направить туда дополнительное количество квалифицированных военных специалистов. Далее, мне кажется, мы обязаны принять более развернутое политическое решение. Возможно, проект такого решения должны подготовить товарищи из МИДа, Минобороны, КГБ, международного отдела ЦК. Ясно, что Иран, Китай, Пакистан и конечно Картер будут выступать против Афганистана, всеми способами мешать его законному правительству. Вот здесь-то как раз и потребуется наша политическая поддержка.

Косыгин перевел дух и теперь перешел к тому главному, о котором до сих пор избегали говорить остальные.

— Думаю, что не следует афганское правительство подталкивать к тому, чтобы оно обращалось к нам относительно ввода войск. С кем нам придется воевать в Афганистане? Они же все магометане, люди одной веры, а вера у них настолько сильная, что они могут сплотиться на этой основе. Мне кажется, нам надо и Тараки, и Амину прямо сказать о тех ошибках, которые они допустили. Ведь до сих пор у них продолжаются расстрелы несогласных с ними людей. Они уничтожили руководителей не только высшего, но даже среднего звена из фракции «парчам».

Судя по всему, советский премьер хорошо подготовился к этому заседанию. Изучил телеграммы внешней разведки КГБ и ГРУ, материалы МИД и ЦК. Коллеги по политбюро, похоже, оценили это. Но теперь все они понимали: отмолчаться по поводу ввода войск не удастся. Косыгин высказал свое мнение. Следом за ним слово взял Устинов. Искушенный в аппаратных делах, ставший наркомом, как и Косыгин, еще при Сталине, он не стал прямо заявлять свою позицию, а пошел другим путем:

— У нас разработаны два варианта относительно военной акции. Первый состоит в том, что мы в течении суток направляем в Афганистан 105-ю дивизию ВДВ и перебрасываем в Кабул мотострелковый полк, а к границе подтянем 108-ю и 5-ю дивизии. Но для этого, как правильно здесь говорилось, надо подготовить политическое решение.

Кириленко поторопился поддержать министра обороны:

— Товарищ Устинов правильно ставит вопрос: нам нужно выступить против мятежников. Вместе с тем, если речь пойдет о вводе наших войск, мы должны повлиять на Тараки: мы не можем вводить войска без соответствующего обращения к нам со стороны правительства Афганистана, пусть Тараки об этом знает.

— Но у нас имеется и второй вариант, — продолжил Устинов уже увереннее, чем прежде. — Он тоже проработан. Речь идет о вводе двух дивизий.

— А что касается переговоров с Тараки, то, как мне кажется, лучше, чтобы с ним переговорил Алексей Николаевич, — предложил Андропов, дипломатично уйдя от обсуждения главной темы.

— Верно, — задвигались, оживились опять члены политбюро. — Пусть Косыгин с ним поговорит.

— Я согласен с тем, что надо разработать политический документ, — продолжил своим тихим голосом председатель КГБ. — Но при этом надо иметь в виду, что на нас наверняка навесят ярлык агрессора. И все же, — он поднял глаза и оглядел коллег, — нам ни в коем случае нельзя терять Афганистан.

Косыгин нагнул голову, сидел набычившись. Мешки под его глазами, казалось, набухли еще сильнее. Кандидат в члены политбюро Пономарев, хоть и в витиеватой форме, но тоже высказался за ввод войск Следовало как-то выруливать на общую линию. И заодно щелкнуть по носу этого надутого фанфарона, напялившего на себя маршальский мундир. Косыгин недолюбливал министра обороны. За его откровенно «ястребиную» позицию по многим вопросам внешней политики. За то, что Устинов бесконечно просил все новые и новые деньги на оборону и всегда получал их — в ущерб народному хозяйству. За его близость к генеральному секретарю и умение «решать вопросы» келейно, без предварительного обсуждения на ПБ и правительстве. Косыгина раздражало, как нелепо сидела на министре маршальская форма: фуражка набекрень, узел галстука болтается… Он знал, что и многие профессиональные военные из окружения Устинова тоже не приняли его как министра, шушукались за спиной, наградили шефа обидным прозвищем.

— Возникает вопрос: как мы будем выглядеть перед мировым общественным мнением, — сказал премьер. — Если уж мы примем решение вводить войска, то это надо обосновать, подобрать соответствующие аргументы. Может быть, кому-то из ответственных товарищей поехать в Афганистан для прояснения обстановки на месте. Возможно, товарищу Устинову, — он сделал паузу, — или Огаркову.

Это был великолепный ход, и все присутствующие, кроме маршала, мысленно ему поаплодировали. Они прекрасно понимали, что тот из них, кто отправится с подобной миссией в Кабул, в огромной степени будет затем нести ответственность за все происходящее. Министру обороны совсем не улыбалась такая опасная перспектива. Застигнутый врасплох, он неуклюже попытался отгрести назад:

— Мне кажется, надо сейчас говорить о политических шагах, которые мы исчерпали далеко не полностью. Активнее использовать возможности афганской армии. Вряд ли мне надо ехать в Афганистан. Может быть, лучше выехать кому-то из членов правительства, — он в волнении снял очки и принялся протирать их стекла носовым платком.

Но Косыгин решил добить своего старого оппонента:

— Нет, Дмитрий Федорович, все же нужно именно вам поехать туда. Дело в том, что мы посылаем афганцам большие объемы оружия, и надо проследить за тем, как оно используется, не попадает ли в руки мятежников. У нас в Афганистане около 550 военных советников, надо встретиться с ними, узнать состояние дел в войсках.

— Даже если кто-то из нас поедет в Афганистан, то за несколько дней положение не узнаешь, — пробормотал удрученный министр обороны.

— По существу наших сегодняшних решений надо подробно проинформировать Леонида Ильича, — грамотно пришел на помощь министру обороны его старый и верный друг Андропов. — Как ты считаешь, Андрей?

Громыко с полуслова понял маневр.

— Безусловно, — протянул он с обычным белорусским акцентом. — Сегодня ситуация пока еще не совсем ясная для многих из нас. Ясно только одно, и я уже говорил об этом: мы не можем отдать Афганистан врагу. Как этого добиться — надо хорошенько подумать. Может быть, нам и не придется вводить войска.

Почувствовав перемену в настроении коллег, и Косыгин решил сделать шаг навстречу:

— У всех нас единое мнение: Афганистан отдавать нельзя. Мы должны использовать все политические средства для того, чтобы помочь афганскому руководству укрепиться, оказать ему намеченную помощь и, как крайнюю меру, оставить за собой применение военной акции.

— Давайте подведем итог, — предложил Кириленко и в десяти пунктах сформулировал все предложения, которые звучали на заседании политбюро. — Если нет возражений, я сейчас постараюсь связаться с Константином Устиновичем Черненко и передать ему наши предложения.

Кириленко вышел в соседнюю комнату к аппаратам правительственной связи. Вернувшись через несколько минут, доложил:

— Товарищ Черненко считает, что предложения намечены правильные и постарается проинформировать об этом Леонида Ильича. Давайте на этом сегодня закончим.

Вечером, вернувшись к себе в высотку на Смоленской площади, Громыко собрал подчиненных. Был он, как вспоминают участники того совещания, мрачнее тучи. Министр не стал информировать коллег о подробностях только что закончившегося разговора на политбюро, а сразу приступил к раздаче поручений. Он приказал срочно подготовить представление Пакистану о недопустимости вмешательства во внутренние дела соседней страны, а также продумать аргументы, которые потребуются для обоснования возможного ввода советских войск.

— Это надо в виде записки в ЦК подготовить к завтрашнему утру, — жестко сказал Громыко, глядя поверх голов.

Подчиненные, хорошо знавшие крутой нрав своего шефа, понимали, что вопросов лучше не задавать, но все же его первый заместитель Корниенко отважился спросить:

— Неужели политбюро приняло решение ввести войска?

— Пока такое решение не принято, но ввод войск предусматривается, если того потребует обстановка, — медленно проговорил министр. И опять, как заклинание, произнес: — Ни при каких обстоятельствах мы не можем потерять Афганистан. Поймите, если сегодня мы оставим Афганистан, то завтра нам придется защищать свои рубежи от мусульманских орд уже где-нибудь в Таджикистане или Узбекистане.

* * *

На следующий день члены ПБ собрались опять все в том же составе. Председатель правительства доложил о своих разговорах с Тараки.

— Как мы и условились, вчера я два раза связывался с товарищем Тараки, — начал свой подробный отчет Косыгин. — Он сообщил мне, что обстановка в Герате очень сложная. Сказал, что если сейчас Советский Союз не поможет, то им город не удержать. А если Герат падет, то, считай, дело кончено. Тогда я задал ему вопрос: если в Афганистане сейчас есть 100-тысячная армия, то почему нельзя сформировать несколько дивизий и бросить их на Герат? Он мне объяснил, что пока они будут формироваться, гарнизона, верного правительству, в Герате уже не останется. В связи с этим они просят подкрепление танками и бронемашинами. Тогда я спрашиваю: а есть ли у вас достаточно танкистов, чтобы танки пустить в ход? Нет, отвечает он, поэтому мы просим прислать в качестве членов танковых экипажей ваших таджиков, которые служат в танковых частях, предварительно переодев их в афганскую форму. Я ему на это отвечаю: но этот факт скрыть не удастся, весь мир немедленно узнает о том, что советские танкисты воюют в Афганистане.

— В 17-й дивизии девять тысяч человек, — подал голос Кириленко. — Неужели все они бездействуют или перешли на сторону врага?

— По словам Тараки, половина личного состава перешла на сторону противника, — пояснил Косыгин. — Да и на оставшихся надежды мало, они тоже вряд ли станут поддерживать правительство.

— Дмитрий Федорович, а ты как считаешь? — повернулся Кириленко к министру обороны.

— Амин в разговоре со мной тоже заявил, что спасение их революции целиком в руках Советского Союза.

— Следовательно, они надеются только на одно: а именно — на наши танки и бронетранспортеры?

— Скорее всего, так, — согласился с ним Косыгин. — Но принимая решение относительно помощи, мы должны подумать о всех возможных последствиях. Дело это очень серьезное

Неожиданно на помощь премьеру пришел глава КГБ. Что-то, видимо, случилось за ночь с Юрием Владимировичем, но только, если вчера он предпочел по существу отмолчаться, то сейчас сформулировал позицию, которая на 180 градусов развернула весь ход дальнейшего обсуждения. Не исключено, что у Андропова накануне состоялся телефонный разговор с самим Брежневым, и они пришли к согласованному решению. Возможно и другое объяснение: воскресным утром Громыко, Андропов и Устинов «сбежались» накоротке и втроем очень откровенно еще раз обсудили сложившуюся ситуацию.

— Я, товарищи, пришел к следующему выводу, — мягко сказал он, поблескивая очками. — Нам нужно очень и очень серьезно подумать о том, во имя чего мы будем вводить свои войска в Афганистан. Для всех нас совершенно ясно, что эта страна не подготовлена к тому, чтобы решать все свои вопросы по-социалистически. Там огромное засилье религии, почти сплошная неграмотность, отсталость в экономике ну и так далее. Вспомните учение Ленина о революционной ситуации. О какой революционной ситуации может идти речь в Афганистане? Там нет такой ситуации. Мы можем удержать их революцию только с помощью своих штыков, а это совершенно недопустимо для нас. Мы не можем пойти на такой риск.

Министр иностранных дел словно только того и ждал. Он удовлетворенно хмыкнул и тут же взял слово:

— Я полностью поддерживаю предложение Юры о том, чтобы исключить такую меру, как ввод наших войск. Наша армия, войдя в Афганистан, станет агрессором. Против кого она будет воевать? Да против афганского народа! Все, что мы с таким трудом сделали за последние годы в смысле разрядки международной напряженности, сокращения вооружений, все это будет перечеркнуто. Все неприсоединившиеся страны выступят против нас. Китай получит хороший подарок. Отпадет вопрос о встрече Леонида Ильича с Картером. Будет под угрозой визит Жискар д’Эстена, намеченный на конец марта. А что мы выиграем? Также надо иметь в виду, что и юридически нам не оправдать ввода войск. Согласно Уставу ООН, любая страна может обратиться к нам за военной помощью, и мы можем такую помощь оказать, но… — Громыко назидательно поднял вверх указательный палец, — только в том случае, если просьба исходит от страны, которая подверглась агрессии извне. Афганистан же никакой агрессии не подвергался. Это их внутреннее дело.

Удивительно: еще и суток не прошло с тех пор, как Андрей Андреевич здесь, в этом зале для заседаний политбюро, так же уверенно убеждал соратников в том, что «ни при каких обстоятельствах мы не можем потерять Афганистан». А теперь, если отбросить всю шелуху, он призывал повернуться к нему спиной во имя других, гораздо более существенных выгод. Громыко был известен своим умением менять позицию в зависимости от складывающейся конъюнктуры. Причем свою новую позицию, которая иной раз прямо противоречила старой, он отстаивал очень горячо. Но что же все-таки произошло за минувшую ночь? Сбитый с толку выступлениями Андропова и Громыко, Кириленко тоже попытался вскочить в отходящий поезд:

— Сейчас обстановка в Афганистане изменилась к лучшему, и разговор у нас, что вполне справедливо, идет уже в несколько ином ключе. Все мы придерживаемся того, что нет никаких оснований для ввода войск.

Устинов при этих словах демонстративно поморщился. А председатель КГБ довольно грубо поправил секретаря ЦК:

— Ситуация там не стала лучше. Уже не один полк перешел на сторону врага, а вся дивизия. Как мы видим из сегодняшнего разговора Алексея Николаевича с Тараки, народ не поддерживает правительство. Но могут ли тут помочь наши войска? Нет, в этом случае танки и бронемашины не выручат. Я думаю, мы должны прямо сказать об этом товарищу Тараки.

— Может, стоит его пригласить к нам и сказать, что помощь мы увеличим, но войска вводить не будем, — предложил Косыгин. — Не будем, потому что им придется воевать против народа. Минусы мы получим огромные. А плюсов никаких нет.

Кириленко опять решил вернуть инициативу:

— Мы им дали все. А что из этого? Ничего не пошло им на пользу. Они учинили расстрелы ни в чем не повинных людей, а нам в свое оправдание говорят, что и мы при Ленине тоже расстреливали. Видите ли, какие марксисты нашлись! Я думаю, нам надо будет доложить Леониду Ильичу об этой нашей точке зрения, пригласить в Москву товарища Тараки и сказать ему все, о чем мы договорились.

Подал свой робкий задыхающийся голос и астматик Черненко, который накануне поздно вечером вернулся из Завидово:

— Если мы введем войска и побьем афганский народ, то обязательно будем обвинены в агрессии. Тут никуда не денешься.

— Я думаю, надо прямо сейчас посоветоваться с Леонидом Ильичем и сегодня же послать самолет в Кабул за Тараки, — внес предложение Косыгин. — Что же касается наших вчерашних предложений по оказанию помощи, то мы ничего там не меняем, кроме одного — о вводе войск.

— Да, это надо исключить, — поспешил поддержать общую генеральную линию министр обороны.

Когда в понедельник 19 марта в ЦК появился отдохнувший и посвежевший генеральный секретарь, Черненко пригласил всех вчерашних участников плюс начальника генштаба Огаркова на новое заседание. Брежнев, только что с большим удовольствием рассказывавший соратникам о подробностях охоты в Завидово — это был привычный ритуал для понедельника, — теперь, явно поскучнев, перешел к афганским делам. Естественно, чтобы ни у кого не было ни малейших сомнений в его компетентности, он заверил собравшихся в том, что самым внимательным образом следит за событиями в соседней стране. Далее Леонид Ильич одобрил те предложения, которые родились у членов политбюро в субботу и воскресенье, и согласился с тем, «что нам сейчас не пристало втягиваться в эту войну».

— Я думаю, нам следует одобрить мероприятия, которые были выработаны в эти дни, — сказал генсек, завершая заседание. — Мы принимаем решение: пригласить товарища Тараки в СССР завтра, 20 марта. Переговоры с ним будут вести Косыгин, Громыко и Устинов. А затем его приму я.

* * *

30-летний аспирант Дипломатической академии Владимир Козин не удивился тому, что во вторник утром ему было велено явиться в Международный отдел ЦК и быть готовым к работе с ответственными афганскими гостями. Уже во второй раз Козина привлекали в качестве переводчика с языка пушту на важных переговорах в Кремле. 20 марта после полудня Козин оказался в павильоне правительственного аэродрома Внуково-2. Ждали самолет из Кабула, на котором должен был прилететь Нур Мохаммад Тараки. Поскольку визит был неофициальным, а по сути тайным, из советских руководителей афганца встречал один Косыгин.

Дожидаясь посадки самолета с афганским гостем на борту, председатель правительства уединился в комнате с бумагами, требующими неотложного изучения. Первой в стопке бумаг лежала подготовленная по его просьбе биографическая справка о товарище Тараки. Но это оказался сухой перечень дат, должностей и написанных афганцем книг — по нему трудно было судить о том человеке, с которым Косыгину предстояло вести серьезный разговор. Тогда премьер подозвал к себе переводчика Козина:

— Вы ведь работали в Афганистане? Расскажите мне о Тараки.

— Родился в 1917 году, — с готовностью начал рапортовать Козин. — Закончил…

— Нет, нет, — раздраженно остановил его Косыгин. — Не даты и дипломы, а какие-то человеческие детали, которые раскрывают его характер, суть его натуры.

— Понял, Алексей Николаевич, — смутился Владимир. — Я попробую. Нур Мохаммад Тараки родился в год Октябрьской революции в пуштунской семье крестьянина-пастуха. Ему на роду было написано повторить судьбу отца: на всю жизнь остаться неграмотным, а на хлеб зарабатывать мелкой контрабандой. Но Тараки повезло: отец решил, что кто-то в многодетной семье должен получить образование, выбиться в люди. Выбор пал на Нур Мохаммада, и он был отправлен учиться в среднюю школу в провинции Газни. Затем работал служащим в Кандагаре, делопроизводителем в Бомбее. В Индии не только овладел английским и урду, но и познакомился с идеями национально-освободительной борьбы, а также марксистскими взглядами.

Потом вернулся в Кабул, учился в колледже государственных служащих, был принят чиновником в министерство экономики, откуда перешел в министерство информации и печати. Судя по всему, его карьера развивалась вполне успешно. Еще вчера был босяком, а стал заместителем директора главного в Афганистане информагентства «Бахтар», написал и издал несколько литературных произведений, которые сразу сделали его имя известным. К этому же периоду относится начало его политической активности. Тараки вошел в состав руководства движения «Пробудившаяся молодежь», печатал яркие публицистические статьи, выступал за демократические преобразования в обществе, за улучшение жизни народа.

— То есть он занимается революционной деятельностью с послевоенных времен, так? — уточнил Косыгин.

— Да, верно, — подтвердил переводчик. — Причем, в отличие от другого лидера НДПА товарища Кармаля, он не имел серьезных наказаний, никогда не подвергался аресту. Даже в 1952 году, когда правительство нанесло мощный удар по зарождавшейся оппозиции, Тараки почему-то избежал суровых кар и более того — вскоре отправился в Вашингтон как пресс-атташе посольства Афганистана. Но через полгода его дипломатическая карьера рушится: ему не простили опубликованную в американской печати антимонархическую и антидаудовскую статью. Он просит политического убежища в Штатах, но неудачно: получает отказ и возвращается на родину.

Затем целых десять лет, вплоть до 1963 года, Тараки перебивается разной работой: как переводчик с английского, обслуживает американцев в Кабуле, пишет статьи и книги. И при этом по-прежнему старательно пытается разобраться в премудростях марксизма-ленинизма. В 1963-м, воспользовавшись послаблениями, сделанными правительством Мохаммада Юсуфа, он полностью отдает себя революционной работе. Из числа оппозиционно настроенных молодых людей формирует марксистские кружки, думает об организации настоящей левой партии для борьбы с королевским режимом. В 1965 году его по праву избирают первым секретарем только что созданной Народно-демократической партии Афганистана. А годом позже расхождения во взглядах на революционную деятельность приводят его к разрыву с другим идейным борцом — Бабраком Кармалем.

— Подождите, — повелительным жестом остановил переводчика Косыгин. — Не так быстро. Вот здесь, пожалуйста, поподробнее. У нас есть время? — повернулся премьер к своему помощнику.

— Самолет приземлится через десять минут, — сообщил тот.

— Вот и хорошо. Расскажите мне, товарищ переводчик, в чем у них суть разногласий. А то все твердят «хальк», «парчам», но никто не может толком объяснить, почему они так ожесточенно воюют друг с другом.

— Попробую, Алексей Николаевич, — напрягся Козин. — Только тема эта очень деликатная и непростая. Из-за дефицита времени мне придется опустить многие подробности. Оба лидера — и Тараки, и Кармаль, — соглашаясь с тем, что их общая цель — сделать Афганистан демократическим государством, свободным от монархических и феодальных пут, каждый по-разному видели пути достижения этой цели. Тараки, как и многие другие творческие импульсивные натуры, уповал на силовые варианты. Ему, как мне кажется, близки методы революционного, что ли, решения всех проблем — вооруженное восстание, красный террор, насильственная реализация социально-экономических реформ. Неслучайно с первых же шагов своего руководства партией он много внимания уделял работе по созданию подпольных ячеек в вооруженных силах, то есть тех самых структур, которые сыграли решающую роль в событиях 27 апреля 1978 года.

Соперничество, а затем и откровенная вражда с Бабра-ком Кармалем проходили сразу на нескольких фронтах. Оба они ревниво отслеживали позиции своих фракций на политическом фронте. Тараки, например, не мог простить конкуренту то, что после свержения короля президент Дауд именно парчамистам (или им сочувствующим) раздал несколько министерских портфелей. Кармаль, претендовавший на основную часть от поступающей советской помощи, всегда болезненно относился к вояжам главы «халька» в СССР, которые тот до Апрельской революции осуществлял в основном по линии Союза советских писателей. Тараки не доверял Кармалю еще и потому, что тот происходил из знатной семьи и по своему происхождению всегда был близок к королю и Дауду. В свою очередь глава парчамистов не без оснований клеймил политического соперника за его неприкрытый пуштунский национализм.

Словом, оснований для вражды у них было много — гораздо больше, нежели поводов для замирения, хотя это, я подчеркиваю, лично моя точка зрения.

Поскольку вы попросили меня быть максимально откровенным, и наш разговор носит, как я понимаю, доверительный характер, то хочу также сказать следующее. Отдавая должное Тараки на посту лидера НДПА сразу после ее создания, многие, даже ближайшие его соратники, сейчас отмечают, что с победой Апрельской революции, когда партия столкнулась с новыми вызовами, генеральный секретарь и глава государства не проявил себя, как энергичный и сильный руководитель. Он не имеет тех навыков и того опыта, которые требуются в условиях борьбы с различными контрреволюционными силами, плохо себе представляет, как надо осуществлять назревшие социально-экономические преобразования, не может справиться с интригами внутри партийного руководства. Кроме того, до нас доходит информация о том, что он любит выпить, падок на самую грубую лесть, не очень утруждает себя выполнением государственных обязанностей, предпочитая им чисто представительские функции. Конечно, на этом фоне товарищу Амину легко набирать свой политический капитал.

— Алексей Николаевич, — деликатно подошел к ним помощник премьера. — Самолет прибыл.

Из подрулившего к правительственному павильону лайнера Тараки вышел один, без каких-либо сопровождающих лиц. Втроем — советский премьер, афганский генсек и переводчик — сели в машину и поехали сразу в Кремль на переговоры. Косыгин предупредил гостя, что вечером его примет Леонид Ильич Брежнев. Уже прямо в машине Алексей Николаевич стал высказывать Тараки свою озабоченность по поводу ситуации в Афганистане:

— Вы уже не контролируете, как прежде, значительную часть территории страны. Мятежники наступают по всем фронтам.

— Это так, — горестно соглашался с ним Тараки. — Но за спиной наших врагов стоит вся мировая реакция. США, Пакистан, Иран, Китай… Нам приходится трудно.

— Согласен. Но, как нам кажется, вы допускаете ошибки в своей внутренней политике, некоторые ваши действия озлобляют людей, плодят стан врагов революции.

Тараки молчал. Он понимал, что предстоящий разговор будет нелегким, догадывался о том, что его привезли в Москву вовсе не за тем, чтобы принять предложения о вводе войск. Но до времени от дискуссий уклонялся, берег свои аргументы.

Уже на подъезде к центру столицы Косыгин решил подсластить пилюлю:

— Хочу вам сообщить, товарищ Тараки, что гератский мятеж подавлен.

Гость встрепенулся:

— А откуда это вам известно?

Премьер подмигнул переводчику:

— Из газет.

— Это хорошая новость, — не оценил шутку афганец. — Очень хорошая.

Козин еще в павильоне правительственного аэропорта, когда ждали самолет из Кабула, краем глаза видел шифровку от генерала Горелова. Она была краткой: «Гератский мятеж подавлен».

В Кремле афганского гостя уже ждали. Косыгин, Громыко, Устинов и Пономарев уселись по одну сторону стола, по другую были Тараки и Козин. Чуть в стороне примостился ми-довец Станислав Гаврилов, которому предстояло вести запись беседы. Никаких стенографисток на столь секретные заседания не приглашали.

Председатель правительства пояснил, что вначале они хотели предоставить первое слово главе афганского государства, но затем решили начать с изложения советской позиции. После традиционных заверений в дружбе Алексей Николаевич перешел к делу:

— Пути решения возникших у вас проблем могут быть разными, — сказал он, — но наилучшим из них является путь, который бы сохранил авторитет вашего правительства в народе, не испортил бы отношений Афганистана с соседними государствами, не нанес бы ущерба международному престижу вашей страны.

В подкрепление своих слов Косыгин привел пример Вьетнама, который выдержал тяжелую войну с США, а сейчас самостоятельно отражает китайскую агрессию.

— И у вас в стране есть достаточно сил, чтобы противостоять вылазкам контрреволюции, — продолжал Косыгин ровным голосом. — Взять хотя бы пример с Гератом. Когда вы за дело взялись по-настоящему, то сумели овладеть положением. Только что мы получили сообщение о том, что сегодня в 11 часов утра военный городок, где дислоцируется мятежная часть 17-й пехотной дивизии, после авиационных бомбовых ударов захвачен батальоном десантников, поддержанных танками, прибывшими из Кандагара.

Мы будем оказывать вам помощь всеми возможными средствами. Ввод же наших войск сразу возбудит международную общественность, повлечет за собой резко отрицательные многоплановые последствия. Наши общие враги только и ждут того, чтобы на территории Афганистана появились советские войска… Нельзя не видеть, что нашим войскам пришлось бы бороться не только с внешним агрессором, но и с какой-то частью вашего народа. А народ таких вещей не прощает.

Косыгин складно выговаривал все это главе афганского государства, лишь изредка заглядывая в лежащие перед ним бумаги. Переводить его на пушту было нетрудно: премьер вовремя делал необходимые для перевода паузы, терпеливо ждал, пока Козин доносил его слова до гостя. Вообще-то пушту для перевода язык сложный. Он инверсионный. Там пока всю фразу не выслушаешь, перевести нельзя. Глагол стоит в конце. Надо слова переставлять, как фигуры в шахматах.

Закончив последнее предложение, переводчик обратил внимание на то, как лицо Тараки напряглось, в обычно добродушных глазах заплясали огоньки. Похоже, хорошая новость из Герата не убедила его в том, что надо отказаться от приглашения советских войск.

— Мы пришли к выводу, — продолжал между тем Косыгин, — что на данном этапе наилучшими, с точки зрения оказания вам наиболее эффективной поддержки, будут методы нашего политического воздействия на соседние страны и предоставление вам большой и разносторонней помощи.

Вот, собственно, те соображения, которые мы хотели откровенно, по-товарищески изложить вам, — председатель правительства, закончив, удовлетворенно откинулся на спинку стула и жестом пригласил высказаться афганского гостя.

С первых же его слов стало понятно, что и Тараки основательно подготовился к этому разговору.

— Я тоже буду говорить откровенно, как ваш друг, — начал он, глядя в упор на Косыгина. — Мы в Афганистане согласны с тем, что возникшие проблемы должны в первую очередь решаться политическими средствами, а военные акции должны носить вспомогательный характер… Со своей стороны хочу подчеркнуть, что отношения между нашими странами — это не просто обычные межгосударственные отношения. Они базируются на классовой основе, на общности идеологии и политики. В нашей стране, как и у вас, власть принадлежит рабочему классу и крестьянству.

«Ага, вот он куда клонит, — догадался Козин. — Спекуляция на пролетарской солидарности. Не знаю, как в нашей стране, но в Афганистане точно нет никакого рабочего класса, и власть там не может принадлежать крестьянству. Неужели наши вожди купятся на такую откровенную демагогию?»

— Революция вызвала злобную реакцию со стороны наших классовых врагов, — как по-писаному продолжал гость. И далее обрушился на Пакистан, Иран и Соединенные Штаты, которые, по его мнению, были виноваты во всех сегодняшних бедах. — Было бы излишне подробно останавливаться на вопросе, почему пакистанцы, иранцы, американцы и китайцы ведут против нас подрывную деятельность. Я хочу лишь подчеркнуть, что мы были и остаемся вашими друзьями, мы учились и учимся у Ленина.

Мне хотелось бы затронуть вопрос о нуждах афганской армии. Мы бы хотели получить бронированные вертолеты, дополнительное количество бронетранспортеров и боевых машин пехоты, а также современные средства связи.

— Речь, видимо, идет о вертолетах Ми-24, которые имеют пуленепробиваемую броню, — пояснил Устинов. — Таких вертолетов вам будет поставлено шесть в июне-июле и еще шесть в четвертом квартале этого года.

— Было бы хорошо, если бы они поступили вместе с пилотами, — пошел в атаку Тараки.

— Вам нужно готовить своих пилотов, — возразил ему маршал. — У нас обучаются ваши офицеры, и мы можем ускорить их выпуск.

— А может быть, нам взять вертолетчиков из Ханоя или из какой-нибудь другой страны, например, Кубы? — не сдавался Тараки.

— У нас учатся четыреста афганских офицеров, их список у вас имеется. Отберите нужных вам людей, и мы можем ускорить их подготовку, выпустить их досрочно, — снова осадил его Косыгин.

Но гость и не думал сдаваться.

— Если мы не найдем пилотов у себя, — задумчиво сказал он, — то поищем их в других странах. Мир большой. Нам нужны преданные люди, а среди афганцев, обучающихся в СССР, есть много «братьев-мусульман» и таких, кто настроен прокитайски.

— В этом году у нас заканчивают учебу 190 афганских офицеров, среди которых 16 летчиков и 13 вертолетчиков, — сказал Устинов. Было заметно, что он с трудом сдерживает раздражение. — Через главного военного советника генерала Горелова мы передадим вам список выпускников по специальностям. Вы сами сможете произвести отбор нужных вам людей.

Далее Косыгин подробно рассказал, какую военную и экономическую помощь Союз безвозмездно окажет афганцам в самое ближайшее время. Он терпеливо перечислял марки боевых машин, вертолетов, зенитных установок, напомнил о принятом накануне решении выделить 100 тысяч тонн пшеницы, причем, услышав это, Тараки тут же вставил, что им бы хотелось дополнительно еще 300 тысяч тонн, а также получить отсрочку по ранее взятым кредитам. Косыгин поморщился, но отсрочку пообещал. Маршал Устинов заметил, что в связи с дополнительными поставками военной техники, видимо, возникнет необходимость прислать еще группу военных специалистов и советников.

— Если вы так считаете, то мы, конечно, примем их, — недовольно выдавил Тараки. — А не разрешите ли вы все-таки использовать нам пилотов и танкистов из других социалистических стран?

— Я не могу понять, почему вы опять об этом, — уже с явным раздражением ответил Косыгин. — Соцстраны вряд ли пойдут на это. Вопрос о направлении людей, которые сели бы в ваши танки и стреляли бы в ваших граждан, это очень острый политический вопрос.

Следуя заранее разработанной схеме беседы, Косыгин затем повоспитывал гостя на предмет бережного подхода к кадрам.

— Надо всесторонне и хорошо разобраться с каждым человеком, прежде чем вешать на него какой-нибудь ярлык, — посоветовал он афганскому гостю, имея в виду продолжающиеся репрессии.

Тараки сделал вид, что он не понял, о чем речь:

— Гератские события показали нам, что в нашу среду попали «братья-мусульмане», а на тех, кто действительно с нами, мы ярлыков не вешаем.

Но наш премьер предпочел не втягиваться в эту дискуссию.

Напоследок гость сделал еще одну попытку поторговаться, спросив, как поступит Советский Союз, если на афганскую территорию будет совершено нападение извне. Но опытный политик Косыгин легко отразил атаку:

— Тогда это будет совершенно иная ситуация. А сейчас мы делаем все для того, чтобы такого вторжения не было.

— Члены нашего политбюро знают о моей поездке в Москву. По возвращении домой я должен буду доложить им о результатах переговоров. Должен ли я сказать им, что Советский Союз будет оказывать ДРА только политическую поддержку и другую помощь?

— Да, — подтвердил Косыгин. — Политическую поддержку и большую помощь по линии военных и других поставок. Это решение нашего политбюро. Об этом вам скажет Леонид Ильич Брежнев на встрече с вами, которая начнется через десять минут.

* * *

Леонид Ильич принял афганского гостя в своем кремлевском кабинете. Афганский руководитель был один. Учитывая особую деликатность ситуации и возможные осложнения в ходе переговоров, не пригласили даже посла. Однако в ходе этой встречи никаких острых моментов уже не возникло. Тараки, хоть и держался с большим достоинством, но дискуссий с Брежневым избегал, а Косыгин, Устинов, Громыко и Пономарев при генсеке в основном помалкивали, такая тогда сложилась практика.

Советский руководитель старательно зачитал подготовленный его помощниками меморандум, который содержал целый ряд рекомендаций, сделанных на основе большевистского опыта. Он, например, посоветовал афганцам обратить внимание на создание единого национального фронта, а в сельской местности создать комитеты бедноты «с целью организации отпора феодалам и помещикам-капиталистам». Рекомендовал шире развернуть «политико-массовую работу». Плотно закрыть границы с Пакистаном и Ираном. Объяснил, отчего нецелесообразен ввод в Афганистан советских воинских частей.

Тараки в своем ответном слове, верно уловив тональность разговора, ловко соврал, что единый национальный фронт «фактически создан в виде партийных, комсомольских и профсоюзных организаций». Еще раз пожаловался на вмешательство внешних врагов. Фактически дезавуировал совет по перекрытию границ («это вызвало бы недовольство как афганских, так и пакистанских пуштунов и белуджей и в конечном итоге нанесло бы значительный вред престижу нынешней власти»). В заключение своей недолгой речи гость сдержанно поблагодарил «дорогого Леонида Ильича» за предоставленную возможность обменяться мнениями.

На этом расстались. Тараки отправился в свое посольство отмечать с земляками праздник Навруз — афганский Новый год, который наступает в день весеннего равноденствия 21 марта. Брежнев, заботливо поддерживаемый адъютантом, посеменил к выходу.

* * *

Скорее всего, восстание в Герате было стихийным, не управлялось из какого-то центра, никем не координировалось. Иначе трудно объяснить, отчего захваченный с такой необыкновенной быстротой город был так же легко отдан обратно.

16 марта из Кабула в Герат была переброшена усиленная рота десантников или, правильнее сказать, тех афганских солдат, которые были отобраны Гореловым для десантной подготовки. Вместе с ними прилетели несколько танковых экипажей, сформированных из членов НДПА Танки в 17-й пехотной дивизии были, однако все танкисты с началом мятежа разбежались. Командовал этим отрядом майор Шахнаваз Танай, тот самый, который во время Апрельской революции отправил капитана Имамуддина с ультиматумом к М. Дауду и который впоследствии, при Наджибулле, станет министром обороны, потом, в 1990-м году, поднимет свой «антипарчамистский» мятеж, а после его подавления сбежит в Пакистан.

Отряд Таная, а также оставшиеся верными режиму солдаты и офицеры 17-й дивизии, всего около 300 человек, были сосредоточены на гератском аэродроме, ожидая команды.

В гарнизонной крепости тем временем перешедшие на сторону мятежников офицеры тоже обсуждали, как им быть дальше. Среди них выделялся старший капитан Исмаил, командовавший зенитным дивизионом. Это был, безусловно, храбрый и способный офицер. Во время боев за город он лично сбил из спаренной пулеметной установки реактивный самолет, пытавшийся бомбить позиции восставших. Судьба на долгие годы разведет офицеров Таная и Исмаила по разные стороны баррикад, бывший зенитчик после подавления мятежа уйдет в подполье, потом возглавит боевую группу моджахедов, а затем станет самым заметным полевым командиром на западе Афганистана. Туран (капитан) Исмаил-хан — под таким именем он войдет в историю борьбы моджахедов с советскими войсками.

Старший военный советник полковник Катичев, воспользовавшись прибытием подкрепления, первым решится атаковать позиции мятежников. После проведенной разведки он отправит в тыл дивизии пять танков с надежными экипажами, которые откроют огонь по позициям артиллеристов. Когда пушки начнут разворачивать навстречу танкам, дивизию с ходу атакуют десантники Таная. Афганцы хорошо воюют из засад, но не терпят открытого боя. Танай и его спецназ без особого труда ворвались в городок и мгновенно овладели ситуацией. Как и пять дней назад, пехотинцы послушно подняли руки вверх — на этот раз перед представителями законной власти.

Суд был по-афгански скорым и беспощадным: около трехсот солдат и офицеров десантники расстреляли сразу, остальные разбежались по окрестным кишлакам или вернулись в казармы, согласившись продолжать службу. Утром 20 марта Ка-тичев связался с Гореловым: «Мятеж в Герате подавлен».

Гератская провинция после этого на долгие годы — вплоть до выхода советских войск из Афганистана — оставалась одной из самых проблемных и опасных. И в городе, и в его окрестностях постоянно шли тяжелые и кровопролитные бои. Вчерашний оазис стал огненным адом.

Современный, отвечавший западным стандартам отель «Герат», где жили наши советники, был превращен в неприступный бастион: его окна заложили мешками с песком, на крыше разместили огневые точки, у входа поставили БТР. Отныне советники передвигались по городу только в светлое время суток, а с наступлением темноты власть переходила к тем, кого советские граждане стали называть «душманами».

Если бы гератский мятеж удался, то, скорее всего, оправдались бы мрачные прогнозы Сарвари насчет «цепной реакции». Собственно говоря, эта реакция уже началась, потому что тогда же, весной, вспыхнули вооруженные выступления в провинциях Нангархар, Баглан, Фарах и других. Но они носили разрозненный характер и каждый раз подавлялись с неслыханной жестокостью. Так, для усмирения бунта в гарнизоне Джелалабада туда прибыл начальник Генерального штаба Мохаммад Якуб. Когда ему показали арестованных заговорщиков и им сочувствующих, Якуб собственноручно принялся расстреливать их. Адъютанты подавали ему заряженные рожки и меняли автоматы, стволы которых раскалялись от непрерывной стрельбы. Начальник Генштаба за один раз отправил на тот свет почти двести человек, заслужив после этого похвалу от Амина.

Тараки вернулся в Кабул из Москвы 25 марта. Еще через день был создан Высший совет обороны Афганистана, председателем которого стал глава государства.

Дома Тараки с удивлением обнаружил, что и в рядах халь-кистов больше нет желанного единства. Герои революции Ва-танджар и Гулябзой на заседании Ревсовета прилюдно обвинили Амина в том, что он неправильно относится к вооруженным силам, бросает войска против мирных жителей, хотя это прерогатива МВД. Предпринятые советскими руководителями «воспитательные меры» требовали от Тараки каких-то действий. И он решился: любимец Амин был отстранен от курирования армией, ему было рекомендовано заняться решением экономических и внутриполитических вопросов. Министром обороны стал Ватанджар, министром внутренних дел еще один аминовский оппонент — Маздурьяр.

Впрочем, и Хафизулла Амин не остался внакладе: от армейских дел его отстранили, зато эту пилюлю Тараки хорошо подсластил, сложив с себя полномочия главы правительства и поручив исполнять обязанности премьера «любимому ученику». Правда, перестановки в высших эшелонах власти сопровождались принятием целого ряда поправок в закон о Ревсо-вете и правительстве. Сам пост премьер-министра упразднялся, а вместо него вводилась должность «первого министра», который обладал меньшими полномочиями. Следующие поправки делали председателя Ревсовета главой государства и подчиняли ему напрямую членов кабинета. То есть формально Тараки усилил свои позиции, и внешним наблюдателям показалось даже, что он вчистую переиграл Амина в борьбе за обладание абсолютной властью. Но последующие вскоре события показали, что на деле все обстояло далеко не так…

17 марта, учитывая обострившуюся обстановку, в Кабул была направлена оперативная группа КГБ СССР во главе с генерал-лейтенантом Б.С. Ивановым. Первый заместитель Крючкова в ПГУ он возглавлял политическую разведку, а его пост соответствовал должности второго человека в ЦРУ Фрэнка Карлуччи, ставшего позднее советником по национальной безопасности и министром обороны в администрации Рейгана. Борис Семенович считался крупным специалистом в американских и европейских делах. Две длительных командировки за океан в качестве резидента, работа в официальных советских делегациях на переговорах с президентами США Никсоном, Фордом и Картером, разработка и реализация комбинации по обмену чилийского коммуниста Луиса Корвалана, участие в операции «Дунай» (вторжение советских войск в ЧССР и смена руководства этой страны), создание «специальной экономической разведки» и кратковременное руководство самым секретным в ПГУ 13-м отделом — вот далеко не полный перечень из послужного списка генерала Иванова. Но, возможно, главным достижением Бориса Семеновича было то, что к концу 70-х он стал одним из самых доверенных людей председателя КГБ. Иванов мог напрямую, минуя своего непосредственного начальника Крючкова, выходить, когда он считал нужным, на Андропова и на некоторых других членов политбюро.

Безусловно, это назначение застало врасплох Владимира Александровича Крючкова. Теперь ему предстояло считаться с тем, что шеф КГБ будет сравнивать ту информацию, которая поступает из Кабула по линии резидентуры (Вилиор Осадчий) и представительства (Леонид Богданов) с информацией, получаемой непосредственно от личного представителя Андропова. Но, с другой стороны, глава ПГУ должен был возблагодарить судьбу за столь неожиданный подарок. Генерал Иванов был слишком независим, слишком авторитетен, слишком профессионален, чтобы работать обыкновенным заместителем начальника главка. Крючков постоянно ощущал недоверие к своим начинаниям со стороны Иванова, который как профессионал был, безусловно, на голову выше его. Человека с такими обширными связями на самом верху лучше было бы держать подальше от «леса». И вот такая удача: решением политбюро Иванова отправляют в Афганистан. Начальник ПГУ должен был возблагодарить судьбу за столь неожиданный подарок.

Сам Б.С. (так подчиненные обычно величали Иванова) к своему назначению в Кабул отнесся спокойно, восприняв его как важное служебное и партийное задание, «предполагающее защиту интересов Советского Союза на одном из передовых рубежей внешнеполитической борьбы». Хотя, конечно, отправляясь в Афганистан, генерал отдавал себе отчет в том, что свято место пусто не бывает и он уже никогда не вернется на свою прежнюю должность. Возможно, он был даже рад командировке в Кабул, поскольку имел причину личного свойства поменять привычную обстановку и с головой окунуться в новые для себя заботы. Незадолго до этого умерла его жена, с которой он прожил большую часть жизни, и генерал тяжело переживал эту потерю.

В Кабуле первым делом Иванов встретился поочередно с начальником представительства КГБ и резидентом. Он выслушал их подробные доклады о политической обстановке в стране, при этом особенно интересуясь механизмом, который чаще всего применяют враги режима для организации антиправительственных выступлений. Поинтересовался их мнением относительно использования возможностей разведки для разложения изнутри контрреволюционных сил. Попросил дать характеристику афганским руководителям, их взглядам, деловым и личным качествам. Расспросил Богданова и Осадчего об обстановке во вверенных им коллективах. Договорились, что всю текущую, уже оформленную в виде документов информацию ему будут докладывать оба полковника или их замы. Однако если кто-то из оперработников добудет важные и срочные сведения, чтобы избежать эффекта «испорченного телефона», резидент и представитель КГБ должны таких сотрудников немедленно присылать к нему в любое время суток, где бы он в это время ни находился.

19 марта генерал Иванов встретился с Тараки и Амином. Как это было решено еще в Москве, Б.С. сразу раскрыл карты, представившись личным представителем председателя КГБ, прибывшим в Афганистан для того, чтобы оказывать советни-ческую помощь по вопросам безопасности высшим руководителям ДРА.

Тараки, выслушав гостя, приветливо улыбнулся и согласно покивал головой — так, словно это именно он попросил Москву прислать им генерала КГБ. Амин же не сумел скрыть своего раздражения. На его лице явно читалось: «Мы умоляем их прислать войска, а они направляют нам еще одного советника, а вместе с ним братский привет от членов политбюро». Однако «второй человек» быстро справился с собой.

— Вы приехали в трудное для нас время, — изобразив на лице лучезарное выражение, сказал Амин. — Ситуация в Герате сейчас такова, что если мы не получим от Советского Союза военную помощь, то мятежники захватят всю провинцию, а затем пойдут дальше.

Иванов, которого некоторые подчиненные подозревали в умении читать мысли людей, уловил недовольство афганского министра.

— Я думаю, что во время завтрашнего визита товарища Тараки в Москву наши руководители разъяснят вам советскую позицию по поводу оказания конкретной помощи в борьбе с контрреволюцией. Поэтому позвольте мне не обсуждать этот вопрос в ходе сегодняшней встречи, — сказал он.

Тараки, добродушно улыбаясь, согласно закивал. Амин тоже окончательно овладел собой, теперь весь его облик излучал показное радушие.

— Я очень люблю Советский Союз, глубоко уважаю ваших руководителей и, честно скажу, очень хотел бы полететь в Москву вместе с товарищем Тараки, — обнажив в обворожительной американской улыбке свои безупречно ровные зубы, сказал он.

— Увы, — сухо ответил Иванов, глядя на него сквозь очки строгим, как смотрит учитель на нерадивого ученика, взглядом. — Приглашая с неофициальным визитом товарища Тараки, советские руководители исходили из того, что в такой неспокойной обстановке вы, товарищ Амин, должны находиться в стране и руководить разгромом мятежников.

Улыбка тут же сошла с лица Амина. Комплемент в адрес СССР и советских вождей воспринят не был. Возразить на замечание гостя было нечего.

Иванов очень не понравился Амину.

Возможно, это произошло потому, что афганский руководитель неожиданно для себя понял: в Кабул приехал человек, на которого не действуют его чары, его бьющая через край энергия. Это «оружие» он всегда безошибочно применял в общении с советскими товарищами. Он хорошо видел, как теплеют глаза посла Пузанова, когда тот слушает восхваления в адрес Советского Союза и его (Амина) заверения, что Афганистан вскоре станет социалистической страной. Он с успехом мог польстить партийным и военным советникам. Многие высокопоставленные гости из Москвы после бесед со «вторым человеком» покидали Амина с твердой уверенностью, что это как раз тот лидер, который и поведет страну к светлому будущему, наш надежный и верный друг. А вот при встрече с Ивановым испытанные приемы почему-то не сработали. Посланец Андропова явно не попал под воздействие его обаяния. Иванов напугал Амина. Уже на этой первой встрече афганец почувствовал в нем проницательного психолога, который придает мало значения словам, зато способен заглянуть в душу. Амину показалось, что Иванов видит его насквозь.

И Амин тоже не понравился Иванову. Опытный разведчик сразу заподозрил его в неискренности, желании вначале понравиться собеседнику, а затем манипулировать им. Уже на той первой встрече между ними возникла неприязнь, которая со временем только усиливалась.

В сотрудниках госбезопасности Иванов более всего ценил преданность делу и компетентность. Ему трудно было «втирать очки», выдавать мнимые результаты за реальные достижения. Это хорошо знали и Богданов, и Осадчий. Каждый из них хотел бы представить своих подчиненных в самом выгодном свете, показать, с какими молодцами они работают. Однако у Богданова были объективные трудности: представительство начало формироваться недавно, специалистов по Афганистану в Центре не хватало, поэтому часто присылали людей, не владеющих языком, не знающих местных реалий. Поэтому на доклад к Иванову чаще всего ходил либо сам Богданов, либо его заместитель Чучукин, либо офицер связи.

С большинством руководящих сотрудников резидентуры и представительства Иванов был хорошо знаком по работе в Центре, а Владимир Чучукин состоял в заокеанской резидентуре, когда ее возглавлял Б.С.

Осадчий, получив от оперативного работника интересный доклад о проведенной встрече с агентом или другую важную информацию, тут же звонил генералу и просил его принять разведчика. Иванов всегда очень внимательно выслушивал оперработников, невзирая на их должность, звание и возраст. Никогда не торопил с изложением устного доклада. В конце беседы давал распоряжение, каким образом реализовать полученную информацию, какое оперативное решение следует принять. Таким образом, за короткое время Иванов лично познакомился с большинством сотрудников кабульской резидентуры, а заодно и вник в ту запутанную ситуацию, которая так тревожила Москву.

Как-то через пару недель после приезда Бориса Семеновича в Кабул, когда закончились приемы в его честь, даваемые послом, Богдановым и другими высокими начальниками, Осадчий пригласил старшего оперативного начальника к себе на «посиделки». В доме резидента присутствовали два оперработника и двое «чистых» — дипломат и журналист, все с женами. Обед прошел на удивление весело и тепло. После этого «посиделки с Ивановым» стали проходить регулярно и не только у Осадчего, но и в других домах Выяснилось, что Б.С. по натуре очень общительный человек, любит интересную беседу, хорошую шутку. Разумеется, за общим столом никогда не говорилось о работе, о той миссии, с которой Иванов прибыл в Кабул. О себе Б.С. рассказывал очень скупо. Например, как-то, поясняя, почему он любит тертую с морковкой черную редьку, сдобренную подсолнечным маслом, он заметил, что в Ленинграде, где он родился, такое блюдо было очень популярно.

Многим женам сотрудников резидентуры не давала покоя мысль о том, что «зря пропадает» такой симпатичный, солидный и хорошо обеспеченный вдовец. Как-то на одну из «посиделок с Ивановым» жена офицера безопасности Тамара Бахту-рина привела свою подругу, одинокую сорокалетнюю женщину Раису Петровну, работавшую зубным врачом в посольской поликлинике. Спустя два года она стала женой Бориса Семеновича.

* * *

Дня через два после того, как гератский мятеж был подавлен, Осадчий пригласил к себе Орлова-Морозова, Хо-тяева и Старостина. Когда они вошли, он запер дверь, чтобы никто не помешал беседе. На столике, приставленном к письменному столу резидента, уже стоял чайник со свежезаваренным чаем, сахар, хрустальная чашечка с изюмом и прочие чайные принадлежности. Это означало, что разговор будет обстоятельный.

— Итак, товарищи, по гератскому мятежу мы отработали как смогли. Не очень хорошо и не очень плохо. Достаточно оперативно посылали текущую информацию в Центр. Мол, тогда-то и тогда-то в таком-то месте такие-то воинские части перешли на сторону мятежников. Или тогда-то и тогда-то там-то и там-то разъяренная толпа ворвалась туда-то. Спасибо нашим каэровцам! Они получали сведения от своих доверенных лиц в совколонии. Такая информация безусловно необходима, когда в доме пожар и нужно думать, с какой стороны начинать его тушить. Однако это всего лишь фиксация уже произошедших событий. Точно такую же информацию посылали Богданов, дальние «соседи», люди Горелова. Они по-другому не умеют. Перед ними стоят иные задачи. А вот мы не так должны информировать Центр. Это житель тундры — едет на нартах, что видит, о том и поет, мы же должны работать с прицелом «на опережение». Мы должны представлять прогнозы предстоящих в стране событий. Ведь мы политическая разведка!

Закончив последнюю фразу, Осадчий, ехидно улыбаясь, оглядел сидящих в кабинете сотрудников. Орлов-Морозов по-прежнему смотрел на начальника спокойным ничего не выражающим взглядом своих серо-голубых глаз, однако его холеные пальцы начали крутить серебряную чайную ложку. Старостин, уставившись в чашечку с изюмом, похоже, решил пересчитать все изюминки. Только Вова Хотяев, восприняв слова начальника как упрек в свой адрес, возбудился и забасил скандальным тоном:

— Вилиор Гаврилович! Мы не раз готовили прогнозы. Еще два месяца назад мы спрогнозировали мятеж в Герате.

— Что-то я не видел такого материала, — удивленно возразил Осадчий.

— В той записке, которую мы направили, кстати, за вашей подписью, не говорилось прямо о Герате. Там был изложен сценарий, который мог реализоваться в Кабуле или в любом другом городе Афганистана. Этот сценарий полностью подтвердился в Герате. Мы послали эту записку в Центр почтой. А в Москве коллеги, видимо, не обратили на нее никакого внимания.

— Хорошо, давайте будем посылать такого рода документы телеграфом, — предложил Осадчий.

— Вы думаете, в этом случае их постигнет другая участь? — не унимался строптивый Вова Гвоздь.

— Тогда такие записки прочитают хотя бы Крючков или Медяник, — парировал резидент.

— Вилиор Гаврилович!.. Я понимаю, что вопрос о том, как послать документ… телеграммой или по почте, очень важен, — тихо и без эмоций в голосе сказал Орлов-Морозов. — Однако мне представляется. куда как более важным, что мы напишем в таких документах, какие прогнозы представим начальству. В Москву. сейчас. по всем каналам. идет бравурная информация. Мол, революция набирает силу, наши афганские друзья. добиваются существенных успехов в революционных преобразованиях, расширяют. свою социальную опору. Однако мы-то знаем…. что это не так. Мы знаем… что положение… в стране очень опасное. Как в таком. случае будет смотреться… наша информация на общем. фоне и будет ли. она правильно воспринята начальством.

— Это зависит от того, что и как мы напишем, — резонно заметил Осадчий. — Вот ты, Валерий, скажи, какой прогноз по поводу развития Апрельской революции ты мог бы дать?

Старостин, оторвавшись от подсчета изюминок в стеклянной чашечке, мрачно сказал:

— Самый безрадостный.

— Как бы нас. за такие прогнозы. не разогнали, — за три выдоха высказал свои опасения Орлов-Морозов. — Я слышал, в Центре уже. обсуждался вопрос о целесообразности существования. кабульской резидентуры. Некоторые. считают, что. АГСА… вскоре будет способна передавать. необходимую информацию в Москву, а резидентура не нужна.

Слушая эти слова заместителя резидента, Старостин не смог сдержать смешок. Все это заметили.

— В чем дело? — строго спросил Осадчий, грозно глядя на молодого оперработника.

— Знаете, о чем я сейчас подумал? О том, что такое совещание, как наше, уже проходило десять тысяч лет назад. Когда я слушал Александра Викторовича, мне на ум пришел один из эпизодов поэмы «Шах-наме». Вот его суть. К злодею-царю Зохаку, который казнит тех, кто приносит ему плохие вести, приходят предсказатели будущего — мобеды. Они должны истолковать его сон:

Уста мобедов сухи, влажны лица, Спешат друг с другом страхом поделиться: Откроем тайну, истине верны, — Пропала жизнь, а жизни нет цены, А если правду скроем из боязни, То все равно мы не минуем казни.

Осадчий звонко расхохотался. Появилась улыбка и на лице Орлова-Морозова. Вова Гвоздь по-дружески хлопнул Валерия по плечу. После этого участники совещания подогрели чай и довольно долго приводили друг другу свидетельства мудрости древних книг.

— Да, как сказал Екклесиаст, «…что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем…», — подытожил экскурс в историю Осадчий. — Однако давайте вернемся к нашим баранам. Я согласен с тем невеселым прогнозом, который вы предлагаете. Я тоже думаю, что Афганистан стоит на пороге войны. Причем не такой гражданской войны, в которой представители одного социального класса сражаются с представителями другого класса. Войны, в которой угнетенные выступают против угнетателей. Тут будет война большинства народа против правящего режима. Как показали гератские события, халькисты вряд ли смогут в дальнейшем достаточно надежно опираться на армию и полицию. Я думаю, что наша задача сейчас давать такую информацию, которая бы не оглушала, не шокировала московское начальство, а аккуратно подводила бы потребителей нашей информации к мысли об абсурдности химер Тараки, Амина и наработок некоторых наших партийных советников. В этой связи в ближайшие дни мы должны подготовить обстоятельную аналитическую справку, в той или иной степени закладывающую фундамент под наш прогноз. Она не должна быть совсекретной. Нужно, чтобы в Москве ее смогли прочитать как можно больше людей. Прежде, чем что-то доказывать начальству, с ним нужно провести ликбез. Как вы думаете, на какую тему должна быть такая справка?

— Учитывая, что в гератских событиях главной движущей силой было мусульманское духовенство, я считаю, что нужно подготовить документ о влиянии фундаменталистского ислама и мусульманского духовенства на развитие обстановки в ДРА, — предложил Хотяев.

— А материала. у нас для этого хватит? — поосторожни-чал Орлов-Морозов.

— Я думаю, что для такой справки можно использовать не только агентурную, но и открытую информацию. Да и Валерий, мне кажется, поделится архивами, которые он припасает для своей диссертации, — успокоил заместителя резидента Хотяев.

Через несколько дней Орлов-Морозов сидел в своем кабинете, надев на кончик носа учительские очки и попыхивая трубкой, читал представленную Хотяевым справку «О влиянии мусульманского духовенства на развитие политической обстановки в Афганистане». За столиком сбоку примостил-ся в ожидании приговора автор документа, который нещадно смолил одну за другой дешевые сигареты «Ява».

«Как со всей очевидностью показал недавний мятеж в Герате, — читал заместитель резидента, — противники нового режима в своей пропагандистской деятельности намерены максимально использовать лозунги защиты ислама от пришедших к власти в стране безбожных прокоммунистических сил, а в своей организационной деятельности афганские контрреволюционеры намерены опираться на широкие возможности мусульманского духовенства (по иранскому образцу)».

— Тут, Володя, надо немного… подредактировать. И еще: дай одним абзацем, как иранские.״ аятоллы использовали свое.״ положение в целях продвижения исламской революции.

Хотяев согласно кивнул.

«Ислам — религия, которую с молоком матери впитали и которой слепо следуют самые широкие народные и, главным образом, крестьянские массы Афганистана, — продолжил чтение Орлов-Морозов. — Эта религия на протяжении веков воспитывала людей в духе всеобщего мусульманского братства, предопределенности всего происходящего, то есть принципов, способствующих сглаживанию в сознании народа имеющихся социальных противоречий. Эта религия постоянно внушала афганцам идею превосходства благочестивого мусульманина по отношению к представителям других религий и уж, тем более, по отношению к атеистам, идею справедливости мусульманской общины и порочности светских принципов управления, существующих в других и, прежде всего, европейских странах.

Низкий образовательный и культурный уровень населения (около 90 % жителей Афганистана неграмотно), ограниченность общения жителей провинций с представителями образованных слоев общества, а также тот факт, что с момента возникновения афганского государства мусульманская религия являлась государственной религией страны и всякая возможность ведения атеистической пропаганды была запрещена, обусловили почти поголовную религиозность афганцев и безраздельное влияние мусульманского духовенства. На протяжении веков исламские верования тесно сплелись с национальными традициями афганского народа и образовали нечто вроде фильтра, через который проходят или не проходят предлагаемые обществу новые идеи, поступающие извне.

Свыше 98 % населения Афганистана исповедуют ислам. По данным афганской статистики, 80 % населения составляют сунниты и 18 % шииты. Мусульманское духовенство в стране представлено не менее чем 250 тыс. служителей культа. Одной из важнейших особенностей афганского мусульманского духовенства является его многоклассовая структура. Мусульманское духовенство существует во всех классах и социальных прослойках афганского общества и представлено людьми из этих классов и прослоек.

Значительно влияние духовенства в среде национальной буржуазии. Многие афганские предприниматели являются выходцами из религиозной среды или религиозными фанатиками. Например, такие крупнейшие торговцы, как Хак Мурад, Кари Яман и другие. Отдельные духовники, получившие первоначальные доходы от своей религиозно-проповеднической деятельности, вкладывали свои капиталы в различные предприятия, связанные с бизнесом, чем крепко связали себя с афганской и зарубежной буржуазией.

Так называемые “официальные духовники”, то есть такие, которые находились и теперь находятся на службе у государства (члены Главного управления по делам религии при Совете министров ДРА, духовники — сотрудники министерства юстиции, министерства информации и культуры, преподаватели факультета теологии Кабульского университета), тесно связаны с чиновничьей средой. Они, пожалуй, более чем остальные служители культа склонны к сотрудничеству с новым режимом. Однако при этом не следует забывать, что, сотрудничая с халькистами, они в то же время могут выполнять роль “подстав” религиозных авторитетов — врагов ДРА».

— Слово «подстава»… замени, найди другое… понятное не только разведчикам, — едва слышно сказал Орлов-Морозов, подчеркивая это место в тексте.

Хотяев согласно кивнул.

«Имеются духовники в армии и полиции. Вожди пуштунских племен, деревенские феодалы либо самым тесным образом связаны с духовенством, либо сами являются его представителями. И, наконец, исключительно велико влияние низшего звена мусульманского духовенства (квартальные, деревенские муллы) среди самых широких слоев народных масс. Эти духовники руководят обязательными для мусульманина ежедневными молитвами, читают пятничные проповеди в мечетях. Когда афганец рождается, при этом присутствует мулла, когда он подрастает, мулла осуществляет обряд обрезания, а затем обучает юношу в школе. Когда наступает время жениться, мулла осуществляет обряд бракосочетания. Когда афганский крестьянин болеет, лечит его опять же мулла, выступающий в роли народного лекаря-табиба. Как правило, мулла — единственный грамотный человек в деревне, в квартале провинциального городка. Для того чтобы написать или прочитать письмо, деловой документ, обратиться с жалобой к властям, большинство афганцев вынуждены идти к муллам. Мусульманский духовник-кадий, по сути дела тот же мулла, является низшей и самой доступной инстанцией, осуществляющей правосудие.

Практически во всех районах Афганистана существует обычай, по которому верующие поочередно ежедневно приглашают муллу в свой дом и кормят его (примерно так же, как в русских деревнях кормили пастуха). Это помогает мулле очень хорошо знать личную жизнь членов своего прихода и проводить регулярную “обработку” каждого верующего».

Орлов-Морозов подчеркнул слово «обработка» и поморщился.

«К сожалению, это обстоятельство не всегда учитывается активистами НДПА и спецслужбами ДРА, которые стремятся установить контроль над пропагандистской деятельностью мусульманского духовенства. Так, обычно партийные активисты и агентура АГСА с целью выявления антиправительственной деятельности того или иного духовника направляются в мечети, где духовник читает проповеди. Такая работа никаких результатов не дает, поскольку в присутствии скопления людей муллы опасаются вести антиправительственную пропаганду. Делают они это с гораздо большим успехом в процессе индивидуального общения с каждым верующим, в особенности во время посещения жилищ членов своего прихода».

— Да, — задумчиво прошептал Орлов-Морозов. — И в таком-то обществе… наши умники-советники собираются строить социализм.

Хотяев, закашлявшись от долгого курения, молча задавил «бычок».

«Однажды в беседе с нашим сотрудником один из религиозных авторитетов пытался предостеречь нас и через нас руководителей нового режима от недостаточно продуманных действий, — продолжил чтение Орлов-Морозов. — Он сказал: “В этой стране можно делать все. Нельзя делать только трех вещей: посягать на веру, на честь и на имущество афганцев”».

«Репрессии правительственных органов против мусульманского духовенства привели к конфронтации новой власти с религиозными кругами страны. Бежавшие за пределы Афганистана служители культа и в особенности те, кто в результате репрессий потерял своих близких людей, начали активную контрреволюционную деятельность, вовлекая в нее широкие массы беженцев, пострадавших от халькистов. Одновременно через свои обширные связи оставшиеся на родине мусульманские духовники развернули антиправительственную деятельность на территории ДРА

Как показали гератские события, в ходе подобных мятежей происходит резкое возбуждение религиозного фанатизма в среде широких масс населения, причем этот фанатизм умело направляется контрреволюционными силами в антиправительственное и антисоветское русло. Протест людей выражается не только в открытых выступлениях, но также и в актах вредительства, саботажа, предательства и обмана. Как показывает практика, вполне допустимо, что некоторые афганцы, до возникновения кризиса испытывавшие симпатии к революционному режиму ДРА и советским людям, в процессе событий, под влиянием религиозного психоза, могут совершать такие поступки, которые никак не вяжутся с представлениями об их личности.

Как явствует из вышеизложенного, мусульманское духовенство является одной из важнейших движущих сил, определяющих развитие политической обстановки в современном Афганистане. В этой связи мы предлагаем:

1. В своей работе и, прежде всего, в советнической деятельности наших специалистов постоянно учитывать возможную реакцию мусульманского духовенства на те или иные действия афганских властей.

2. Через возможности представительства КГБ побуждать афганские власти к прекращению каких-либо необоснованных репрессий против представителей мусульманского духовенства.

3. Активизировать работу с представителями так называемого официального духовенства; использовать возможности афганских и иностранных (мусульманских государств) СМИ для повышения их авторитета в кругах верующих Афганистана.

4. Предусмотреть организацию в ближайшее время визитов высших советских мусульманских духовников в Афганистан, их встречи с представителями афганского духовенства, проповеди в соборных мечетях.

5. Через имеющиеся у резидентуры возможности продолжить негласные контакты с С.А. Гейлани с целью побуждения его к возвращению в Афганистан и установлению им сотрудничества с новым режимом ДРА».

— Да, Володя, справка получилась довольно… интересная. Только нужно. еще поработать над стилем и расставить некоторые… фрагменты более… логично. Предложения, которые ты даешь. в конце, пожалуй, нужно отправить отдельным номером. Совсем не обязательно, чтобы те, кто будет читать документ, знали, что у нас. есть выходы. на Гейлани.

— Хорошо, Александр Викторович, я все понял, — спокойно ответил Хотяев, забирая со стола бумаги и кладя в карман почти пустую пачку от сигарет.

* * *

Москва все глубже втягивалась в водоворот, порожденный Апрельской революцией. Это был уже необратимый процесс, в который оказались вовлечены политики, военные, разведчики, дипломаты, экономисты, представители десятков гражданских ведомств, сотен учреждений. Советский Союз, где все было в дефиците, щедро отправлял в Афганистан военное снаряжение, боеприпасы, продовольствие, горючее, минеральные удобрения, сельскохозяйственную технику, автомобили, строительные материалы, за свой счет командировал сотни специалистов.

В ЦК КПСС не проходило недели, чтобы афганские дела не рассматривались на заседаниях политбюро или секретариата.

1 апреля, то есть спустя десять дней после подавления гератского мятежа, свой анализ в ЦК направили Громыко, Андропов, Устинов и Пономарев — эта четверка стала теперь ответственной за Афганистан. Их развернутая, на одиннадцати страницах, записка являла собой попытку разобраться в происходящем и программу действий на ближайшее будущее.

Разумеется, как и полагалось по неписаным правилам того времени, записка начиналась с идеологической преамбулы: «В условиях развернувшейся острой классовой борьбы на одном полюсе оказалась Народно-демократическая партия Афганистана, выражающая интересы трудового народа, а на другом — силы, представляющие интересы помещичье-фео-дальных кругов, компрадорской буржуазии, наиболее реакционной части духовенства». А далее, впрочем, следовал вполне вменяемый перечень причин обострения ситуации: сложные межнациональные и племенные противоречия, религиозный фанатизм, крайний национализм, экономические трудности, консолидация всех контрреволюционных сил. Авторы записки признавали, что объявленная программа широких политических и социально-экономических преобразований еще только начинает проводиться в жизнь и основная масса населения пока не ощутила преимуществ нового строя, не оценила его прогрессивного характера.

Поскольку этот документ носил совершенно секретный характер и предназначался для ознакомления очень узкого круга лиц, то подписавшие его члены ПБ не стали скрывать слабости новой власти. Такие, как отсутствие опоры на местах, нежелание вести диалог с духовенством и вождями оппозиционных племен. Правда, отметив, что НДПА еще не превратилась в массовую политическую организацию, авторы записки опять сделали реверанс в сторону классовых позиций: «передовые рабочие и беднейшее крестьянство в ее состав вовлекаются очень медленно». Партия продолжает оставаться не только малочисленной, но и серьезно ослабленной в результате борьбы между группировками «хальк» и «парчам». В документе отмечалось, что многие видные парчамисты были либо уничтожены физически, либо отстранены от партийной работы, изгнаны из армии и госаппарата, а некоторые оказались за границей на положении политэмигрантов.

Теме перегибов и репрессий в записке было отведено самое большое место. «Многие командиры, видя, что их коллеги арестовываются и исчезают, испытывают чувство неуверенности, опасаются арестов. Это подтвердили и события в Герате, где не только значительная часть населения, но и отдельные армейские подразделения по инициативе их командиров оказались на стороне мятежников».

Авторы документа с досадой констатировали при этом, что они неоднократно обращали внимание лидеров ДРА на ошибки и перегибы, однако афганские руководители, «проявляя недостаточную политическую гибкость и отсутствие опыта, далеко не всегда и не во всем учитывали эти советы».

А далее — внимание! — содержался наиболее важный тезис этого документа, касающийся просьб ввести в страну советские войска. «Наше решение воздержаться от… переброски в Герат советских воинских частей было совершенно правильным, — подчеркивалось в записке. — Этой линии следует придерживаться и в случае новых антиправительственных выступлений в Афганистане, исключать возможность которых не приходится».

В числе первоочередных мер по стабилизации внутреннего положения в ДРА предлагались, в частности, следующие.

Повышение боеспособности афганской армии и эффективности органов безопасности, в том числе дополнительные поставки вооружений и техники.

Оперативное решение вопросов, связанных с оказанием экономической помощи Афганистану, «особенно такой, которая содействовала бы быстрейшему укреплению политических позиций революционно-демократического режима».

Расширение политической базы революции. «Следует внушать руководителям ДРА мысль о важности последовательного осуществления намеченных социально-экономических преобразований, в том числе земельной реформы, действуя здесь продуманно, без забегания вперед и перегибов… До сознания крестьян, например, должно быть доведено, что они получают землю именно благодаря Апрельской революции и что они ее потеряют, если не защитят народно-революционную власть».

Укрепление единства руководства и сплоченности рядов партии наряду с ее численным ростом.

Работа среди мусульманского духовенства, «добиваясь его расслоения и подрыва влияния реакционных мусульманских лидеров в массах».

Строгое соблюдение определенного правопорядка, основанного на революционной законности. Необходимость более взвешенного подхода к применению репрессивных мер.

Принятие мер против вмешательства во внутренние дела Афганистана со стороны других стран.

12 апреля на заседании политбюро эта записка была рассмотрена, изложенные в ней соображения признаны разумными.

Но афганские вожди, словно дети малые, продолжали бомбить Кремль просьбами о непосредственном участии советских военнослужащих в боевых действиях против мятежников. В начале апреля Амин высказал такое пожелание на встрече с начальником главного политуправления генералом армии Епишевым, направленным в Кабул во главе военной делегации. Причем это был не единственный момент в переговорах, удививший Епишева. Вернувшись в Москву, он докладывал в ЦК КПСС: «Настороженность в ходе конфиденциальной беседы с товарищем Х. Амином вызвало не только его желание получить поддержку советских военных специалистов. По его словам, руководители ДРА имеют в Пакистане своих друзей, которые ведут работу по подрыву его государственного устройства, и что они рассчитывают на интернациональную помощь со стороны афганской армии. В связи с этим Х. Амин выразил пожелание, чтобы соответствующим образом были сориентированы и советские военные советники. На этот счет Амину было заявлено, что подобных советов нашим военным специалистам мы дать не можем. Идея выхода к морю не дает покоя афганским руководителям».

Начальник Главпура был в шоке от своей поездки в Афганистан. Ведь еще и месяца не прошло с тех пор, как Тараки в Москве получил все исчерпывающие установки относительно советского участия в афганских делах, причем лично от Леонида Ильича Брежнева. И опять — все те же песни…

14 апреля Амин просит Горелова передать в Москву его просьбу о направлении в Афганистан 15–20 боевых вертолетов с советскими экипажами. В ответ главный военный советник получает указание встретиться с премьер-министром ДРА и сообщить ему следующее: «Афганскому руководству уже давались разъяснения о нецелесообразности непосредственного участия советских воинских подразделений в мероприятиях по подавлению контрреволюционных выступлений в ДРА, так как подобные акции будут использованы врагами афганской революции и внешними враждебными силами в целях фальсификации советской интернациональной помощи Афганистану и проведения антиправительственной и антисоветской пропаганды среди афганского населения. Подчеркните, что в течение марта-апреля с.г. ДРА уже поставлены 25 боевых вертолетов… Убедите Х. Амина, что имеющиеся боевые вертолеты с афганскими экипажами способны. решать задачи по подавлению контрреволюционных выступлений».

Не мытьем, так катаньем. Амин с новой силой наседает на наших советников, и тем приходит в голову некий промежуточный вариант: создать в Афганистане большой учебный военный центр по типу уже существующего на Кубе. Лукавство заключалось в том, что кубинский центр существовал на базе развернутой мотострелковой бригады, советской, естественно. И вот уже в Центр идет телеграмма за подписью посла Пузанова, главного военного советника Горелова и представителя КГБ Иванова, в которой осторожно предлагается «изучить возможность» создания такого центра.

Надо признать, что весной и летом 1979 года у афганских руководителей были серьезные основания для тревоги. Несмотря на принятые масштабные меры по усилению армии, полиции, службы безопасности, по оказанию широкой экономической помощи, ситуация в стране становилась не лучше, а хуже. Об этом докладывал в ЦК главный партийный советник С. Веселов, который тоже не забывал о «классовом подходе»: «Основу контрреволюции составляют феодалы и крупные собственники, ростовщики, реакционное духовенство, маоистские и другие группы, объединившиеся в финансируемый и поддерживаемый США, Саудовской Аравией и Китаем Фронт национального освобождения».

Этот идеологический штамп насчет «феодалов, реакционного духовенства, маоистов» на долгие годы станет главенствующим в документах, объясняющих успехи вооруженной оппозиции.

Далее в своей записке в ЦК партсоветник откровенно признавал, что партия, «несмотря на многочисленные заявления ее руководителей, остается организацией весьма узкого круга представителей афганского общества. В настоящее время она насчитывает не более 15 тысяч человек». В качестве первоочередных мер Веселов предлагал срочно довести численность вооруженных сил ДРА до 200 тысяч человек.

Еще более мрачную картину внутренней ситуации рисовал вернувшийся из краткосрочной командировки в ДРА начальник управления кадров МВД СССР генерал И. Дроздецкий. «Бандитские появления наблюдаются практически во всех провинциях, — писал он в своем рапорте. — В десяти из них, в том числе в Кабульской провинции, значительная часть территории контролируется мятежниками. Ими окружены более 50 городов и населенных пунктов. Отдельные бандитские формирования насчитывают до 10 тысяч человек, вооруженных оружием советского производства, включая 82-мм минометы, легкую артиллерию и т. д. Во главе некоторых банд встали офицеры афганской армии. Из трех дорог, связывающих Кабул с республикой, две находятся под контролем бандитов. Ряд провинций находится под полным контролем мятежников. Изложенное позволяет сделать вывод о том, что обстановка в Афганистане остается чрезвычайно сложной и чревата дальнейшими осложнениями».

Да, петля затягивалась все туже.

В мае политбюро поручило Госплану и министерству внешней торговли срочно поставить Афганистану 1500 автомобилей. Также было принято решение расширить «интернациональную помощь» и безвозмездно передать ДРА специмущество на сумму 53 млн рублей, в том числе 140 орудий и минометов, 90 бронетранспортеров, 48 тыс. единиц стрелкового оружия, около 1000 гранатометов, 680 авиабомб, 100 зажигательных баков и 160 разовых бомбовых кассет. Еще афганцы просили подбросить им кое-что из химического оружия, но на это им было уклончиво отвечено: «Поставить газовые бомбы с нетоксичным отравляющим веществом не представляется возможным».

Пузанов получил указание Центра посетить Тараки и сообщить ему, что Москва разделяет озабоченность афганского руководства в связи с активизацией реакционных сил. Однако, что касается просьб афганской стороны о направлении в ДРА вертолетов и транспортных самолетов с советскими экипажами и возможной высадки нашего воздушного десанта в Кабул, то этот вопрос был детально и со всех точек зрения обсужден во время посещения Москвы товарищем Тараки в марте с.г.

И в марте, и в апреле 79-го советское руководство твердо стоит на прежних позициях: никакие воинские подразделения из СССР в Афганистан направляться не будут. Но вот наступил май. В узбекский город Чирчик с секретной миссией прибыли старшие офицеры Главного разведуправления Генерального штаба Василий Колесник и Олег Швец. Им было приказано на базе 15-й бригады спецназа ГРУ сформировать отдельный отряд специального назначения численностью 538 человек — тот самый «мусульманский батальон», который сыграет важную роль в событиях декабря 1979 года.

Тогда никто — ни полковник Колесник, ни назначенный командиром отряда майор Халбаев, ни их начальники в штабе ТуркВО, ни даже генералы из центрального аппарата ГРУ — не имели ни малейшего представления о том, для чего создается это подразделение. Только со временем сведущие люди стали догадываться — для действий на территории сопредельного государства. Во-первых, отряд почти на сто процентов был сформирован выходцами из среднеазиатских республик — таджиками, узбеками, туркменами. Во-вторых, для него изготовили особую форму, практически неотличимую от той, которую носили афганские военнослужащие. И, в-третьих, батальон усиленно тренировали по теме захвата важных стратегических объектов — аэродромов, штабов, правительственных резиденций. Командир отряда Халбаев был направлен в кратковременную командировку в Кабул для рекогносцировки.

То есть, выходит, еще весной настроения в Москве стали меняться в пользу силового участия в афганских делах.

Или это была личная инициатива министра обороны, проявившего предусмотрительность «на всякий случай»?