На железнодорожной станции, куда переехали из родного села, жил Данилка с отцом и матерью в огромном доме из шести комнат. Занимали только две. Четыре остальные пустовали и в глухие осенние вечера наводили тоску. Все время чудилось, что там кто-то ходит и под тяжелыми шагами скрипят половицы.

Данилкин отец неделями пропадал по колхозам, готовил свой новый район к зиме, мать вечерами ходила в техникум, а Данилка — теперь ученик пятого класса, — как стемнеет, сидел один в гулком пустом домине и читал книги. В горнице стоял огромный книжный шкаф, набитый сверху донизу книгами в цветных переплетах. Когда Данилкина семья приехала сюда, книжный шкаф уже стоял в доме. Почему он остался от прежних хозяев и почему не увезли они книги, было неизвестно. Данилка запоем читал серию «Жизнь замечательных людей», про Марко Поло, Парацельса, Гарибальди, про Пастера и других знаменитых людей. Этими книгами в мягкой серой обложке была занята вся нижняя полка шкафа. Выше стояли какие-то медицинские справочники, брошюры о заболевании сердца и кожи с яркими анатомическими рисунками человеческого тела. Отец говорил, что до них жил здесь врач. В шкафу было много книг про путешествия, про открытия, про гражданскую войну, и от чтения их у Данилки захватывало дух. А еще недавно он посмотрел фильм «Зори Парижа» и теперь бредил Парижской коммуной. Вот бы с коммунарами на баррикады! Сражаться против версальцев, подняв красное, пробитое пулями знамя, и петь «Марсельезу»! Данилке было невыносимо обидно, что он не был с коммунарами и не сражался за свободу Франции. Он читал и перечитывал «Гавроша» и завидовал этому отчаянному и веселому мальчишке. Было же время! А сейчас тихо-мирно кругом, гражданская война давным-давно прошла, и Данилка очень жалел, что не пришлось участвовать в ней. Отец вот воевал, два раза ранен, один раз саблей, другой раз пулей. Был он у Котовского в бригаде, брал Одессу, летел впереди своего эскадрона с саблей наголо, крушил белогвардейцев. И на Алтае в партизанах воевал против Колчака. Где только не побывал отец! Счастливые люди, которые воевали за Советскую власть!

Данилка вздыхал и снова брался за книги. Особенно любил он рассматривать и читать энциклопедию. Большие тяжелые тома в темно-синих переплетах таили несметное количество интересного и захватывающего. В них можно было узнать про разных рыб — океанских и речных, про зверей, которые водятся в тайге и пустыне, про Вселенную — звезды и землю, про древние страны и войны, про полководцев и артистов. Но больше всего любил Данилка читать про разные страны и города, неведомые за тридевять земель отсюда, и рассматривать их фотографии.

Однажды он наткнулся на снимки немецкого города Кёнигсберга и долго рассматривал крытый шатровой крышей вокзал, красивый Кафедральный собор и грозный неприступный Королевский замок на возвышенности посреди города, улицы, застроенные островерхими домами с игрушечными башенками на крышах.

Нет, не дрогнуло, не подсказало сердце, что через несколько лет он, Данилка, к тому времени уже гвардии капитан Данила Чубаров, будет штурмом брать этот город, четверо суток пробиваться вот до этого Королевского замка. Город будет гореть, будут рушиться эти красивые дома с башенками на крышах, будут идти бои на кладбищах и на улицах, в бастионах и на площадях, в парках и в подземельях. Он и представить себе не мог, что именно возле этого мрачно-красивого замка с башнями и бойницами ранит его последний раз за войну.

Данилка любил эти вечера одиночества. Любил и боялся их. Потому как ходили слухи по станции о какой-то двухметровой бабе с железными руками. Завернутая в саван, встречала она запоздалых прохожих в глухих местах поздно вечером и спрашивала басом: «Жизнь или кошелек?» Ходил также слух, что приехала на станцию банда под названием «Черная кошка». И если ночью под дверями вдруг услышите жалобно мяукающую кошку, боже вас упаси открывать дверь! Говорят, были случаи, когда сердобольные хозяйки открывали дом и их тут же приканчивали бандиты. А неделю назад неподалеку от Данилкиного дома была ограблена квартира.

Когда мать уходила вечером в техникум, Данилка крепко запирался: на крючок двери, ведущей в сенки, вешал ведро с углем, чтобы крючок не соскочил от рывка. Дверь же, ведущую в горницу, запирал на внутренний замок, почему-то вставленный прежним хозяином. Проделав все это, Данилка оставался в маленькой теплой кухоньке. Тускло горела электрическая лампочка, медленно остывала большая печь, на улице хлестал осенний холодный дождь, гремел ставнями во всех шести комнатах ветер, глухо шумели тополя за окном — кухня выходила в темный сад, — а Данилке было тепло и уютно, он чувствовал себя в безопасности.

Поужинав и убрав со стола посуду, Данилка, прежде чем приступить к домашним урокам, к этому, если говорить откровенно, не очень-то приятному занятию, брался за самое любимое, весь день ожидаемое дело — топить сахар. Клал кусок рафинада в столовую ложку и жег лучину из приготовленных матерью на завтрашнюю растопку печи. Сахар плавился в ложке, коричневел, а когда остывал, становился блестящим и похожим на комочек смолы. Данилка сосал этот теплый леденец, испытывая блаженство и сладость. Самодельные леденцы были вкуснее всяких конфет. Ради таких вот минут блаженства оставался он в огромном пустом доме и не уходил к своему сокласснику Володьке Донову, живущему через дорогу, где мог бы дожидаться мать весь вечер. Играл бы в шахматы, отгадывал ребусы. Белобрысый Володька был чемпионом школы по шахматам, все свободное время просиживал за шахматной доской и пристрастил к этому Данилку.

Полакомившись плавленым сахаром и уничтожив следы недозволенного — очистив закопченную ложку и нащепав новых лучин, — Данилка раскладывал учебники, тетради и садился выполнять домашние уроки.

Мать приходила в одиннадцать, и Данилка успевал сделать уроки, если все шло гладко и не было трудных задач (математика давалась плохо), а потом читал какую-нибудь книгу. В ту осень Данилка читал исторические романы Вальтера Скотта, которые оказались все в том же огромном черном шкафу, был влюблен в его героев. Особенно нравился Дикий Вепрь Арденский из книги «Квентин Дорвард». И даже не столько сам вождь восставших, сколько имя — Дикий Вепрь Арденский! Что-то мужественное и непреклонное было в сочетании этих слов, и Данилка взял себе это гордое и звучное имя. Позднее Данилка узнал, что вепрь — не что иное, как дикий кабан. А тогда он представлялся ему каким-то могучим и прекрасным зверем, чем-то похожим на оленя. Но, а так как не выйдешь на улицу и не объявишь людям, что я, мол, и есть Дикий Вепрь Арденский, тем более не скажешь этого мальчишкам, то Данилка утешился другим. У него были вязаные шерстяные варежки, обшитые самой прочной материей — чертовой кожей. Мать говорила, что на Данилке все горит, как на огне, выбирала самый прочный материал на штаны, на варежки, на рубашки. На этой-то чертовой коже Данилка, послюнявив химический карандаш, старательно написал «Дикий Вепрь Арденский». А когда настанет зима, он выйдет в рукавичках на улицу, мальчишки прочтут эти слова и позавидуют.

Начитавшись книг, Данилка представлял себя предводителем войска в железных латах, и вел рыцарей в битву, и побеждал несметные полчища, рубился в поединках, и стрелял без промаха из арбалета. Стены маленькой кухоньки раздвигались, и он скакал по полям Франции с Карлом Смелым Бургундским или таился в дубовых лесах Англии с Робин Гудом.

Однажды, когда он был на вершине своей славы и вел рыцарей к победе, вдруг раздался глухой звук в дальней комнате, вроде что-то упало. Данилка замер и услышал, как кто-то рванул ставню в той самой дальней комнате, окна которой выходили в палисадник в глухом переулке. Звякнул болт. Потом послышались осторожные шаги по пустым комнатам. Все ближе и ближе.

Данилка прирос к стулу, перестал дышать: кому-то удалось открыть ставню в палисаднике и залезть в дом.

Данилка сидел, влипнув спиной в угол между столом и стеной, и, чувствуя, как по коже продирает мороз, прислушивался. Была единственная надежда, что ТОТ КТО-ТО не сможет сдвинуть с места тяжеленный, набитый книгами шкаф, которым подперта дверь, ведущая из горницы в третью пустую комнату. Шкаф теперь был защитой. Данилка напряг слух: не скрипит ли шкаф, не отодвигают ли его? Ведь ИХ могло быть двое, трое. Данилка вспомнил, как летом, когда только что переехали из села на эту станцию, к ним под вечер забежал мальчишка. Он проскочил в дом незамеченным, когда Данилка сидел на крыше сарая и глазел на улицу, где играли девчонки, а мать доила корову, и спрятался под кровать в горнице. Уже совсем смеркалось, когда Данилка полез под свою кровать за мячом и обнаружил пацана, который лежал там скорчившись. Данилке показалось, что глаза мальчишки сверкают в темноте, как волчьи. Данилка обомлел и хрипло крикнул: «Мама!» Мать, процеживающая в кухне парное молоко, ошарашенно глядела на вылезающего из-под кровати мальчишку. Он жестикулировал и мычал, как глухонемой. Он выскочил из дома, а Данилка и мать долго не могли прийти в себя. С той поры перед сном они стали осматривать квартиру, заглядывая под кровати, под столы, за двери. Неделю назад обчистили дом неподалеку, и говорят, что с вечера там спрятался мальчишка под кроватью, а ночью, когда все уснули, открыл дверь взрослым грабителям.

Все это Данилка вспомнил мгновенно, а сам напряженно вслушивался. И тут он явственно услышал шепот в горнице. Данилку облило холодным потом. Он не сразу сообразил, что это заговорил в горнице репродуктор — черная тарелка, висящая на стене. Чувствуя, как предательски вздрагивают руки, Данилка расслабленно прислонился спиной к стене, прислушался и разобрал в хрипловатых, приглушенных словах суть: шла передача о Стаханове. Данилка уже знал, что это молодой шахтер из Донбасса, который установил рекорд по добыче угля. «Герой! — говорил отец о нем. — Ежели бы все так работали — в коммунизм ворота давно бы раскрыли».

Знал Данилка, что теперь всех, кто ударно работает, называют стахановцами. Даже в школе первых учеников. Данилку, правда, не называют. Далеко ему до рекордов.

Репродуктор похрипел, похрипел и смолк. И тут вдруг Данилка решил войти в горницу, испытать свою смелость. Он вспомнил, что ведь он — Дикий Вепрь Арденский.

Покрывшись холодными мурашками, Данилка повернул ключ в замке, и металлический хруст отдался в сердце. Набрав воздуху, будто собираясь кинуться в ледяную воду с моста, как когда-то в родном селе, Данилка толкнул дверь. Она неожиданно легко подалась, и в лицо пахнуло комнатным запахом. Обмирая, он шагнул в темноту, нашарил на стене выключатель, и свет выхватил из мглы знакомые предметы. Комната стала знакомой и привычной, и ничего страшного не было в ней. И репродуктор молчал.

Данилка обошел комнату, прикасаясь руками к привычным предметам, постоял у шкафа, послушал, что там, в пустых комнатах. Тихо. Он выключил свет и вернулся в кухню, снова зачем-то запер дверь на замок.

Данилка сел на стул, раскованно вздохнул и усмехнулся своим страхам. И только было облегченно расслабился, как произошло что-то дикое и страшное. Он вдруг увидел, как к его ноге подкатил по полу какой-то маленький серый шарик, встал на задние лапки и глянул — о ужас! — Данилке прямо в глаза черными блестящими бусинками, в которых было что-то человеческое. У Данилки от дикого страха зашевелились волосы на голове.

Сколько они так смотрели друг на друга, заледенев и не дыша, Данилка не знал. Наконец у него прорезался голос, и, почти теряя сознание от ужаса, он слабо вскрикнул.

И мышонок исчез. Будто и не было его.

Данилка дико смотрел на то место, где только что было это страшное и живое, и сердце загнанно колотилось. Он водил глазами по тускло освещенной кухне, и ему снова стало казаться, что кто-то стоит и дышит за дверью, что кто-то пристально смотрит в щель ставни снаружи и под чьими-то ногами поскрипывает крыльцо.

Данилка почувствовал себя обложенным со всех сторон, и ему оставался только угол, в котором он сидел, притиснув спину к холодной стене. На столе же перед ним лежали варежки с только что красиво написанной надписью: «Дикий Вепрь Арденский».

По ставням хлестал дождь, порывами налетал ветер и ударял в стену, пробуя ее крепость, тревожно и глухо шумели голые тополя, где-то далеко-далеко, казалось, на краю света, тоскливо кричали паровозы.

Сколько так сидел Данилка, он не знал. Сидел, пока не услышал, как хлопнула калитка, как проспешили шаги по мосткам вокруг дома, как скрипнули ступеньки крыльца и торопливый настойчивый стук раздался в сенную дверь. Он уже по шагам знал, что это мать, что она сейчас пугливо озирается в ненастной темноте и нетерпеливо ждет, когда он откроет. Данилка сделал над собой усилие, встал, подошел к кухонной двери и крикнул:

— Кто там?

— Я, Данилка, я! — глухо донесло через две двери голос матери. И хотя он знал, что это голос матери, он все равно вздрогнул от него.

— Мам, ты?

— Я, сынок, я!

Данилка снял тяжелое ведро с углем с крючка, открыл дверь и шагнул, как в омут, в холодные темные сенки. Сенки тоже могли таить опасность, мог кто-нибудь выйти из кладовой или в самих сенках стоять. Каким образом этот «кто-нибудь» мог попасть в сенки, Данилка не думал, а вот что стоять он мог там — думал.

В сенях ни зги не видать. Данилка по памяти сделал два шага до сенной двери и еще раз спросил:

— Это ты, мам?

— Я, я, — торопливо ответила мать, — открывай быстрей!

Данилка скинул крючок, и в дверь ворвался сырой ветер с дождевыми брызгами, вместе с ним нырнула мать и тут же молниеносно накинула крючок. Она на миг замерла, прислушиваясь к наружным звукам, но, кроме заунывного ветра и шума дождя, ничего не доносилось, и она перевела дыхание.

— Показалось, что кто-то от калитки идет.

Они вошли в теплую кухню, в свет, в безопасность. Мать, быстро накинув крючок на дверь, уже говорила по-домашнему, облегченно:

— Ну вот я и дома, вот и хорошо.

Она радовалась, что благополучно добежала домой, потому как однажды в черной, непроглядной ночи догнал ее мужик и молча стал стягивать шаль. Мать вырвалась и побежала что было сил и все время слышала за собой тяжелые, чавкающие по грязи настигающие шаги. Она тогда прибежала ни жива ни мертва и колотила в дверь так, что перепуганный Данилка долго не мог найти крючок на двери в сенках.

А теперь, весело и довольно оглядывая кухню, она снимала с себя мокрое пальто, мокрый платок и отряхивала их у печки над дровами, лежащими на железном листе перед дверцей. Влажные щеки ее настыли, руки тоже, и она грела их, прикладывая к печке, и возбужденно вздрагивала от тепла, оттого, что она дома и все хорошо.

— Ну как ты тут? — спросила она, постепенно успокаиваясь.

— Там что-то падало, — сказал Данилка и, кивнув в сторону пустых комнат, почувствовал, как снова кожа начинает покрываться пупырышками.

— Там? — с тревогой переспросила мать, но тут же успокаивающе сказала: — Ставни на месте, я смотрела.

У Данилки отлегло от сердца.

Они отперли дверь в комнату, и мать включила свет. Все было на своих местах: и кровати, и стол, и огромный шкаф, блестевший стеклами, за которыми стояли милые Данилкиному сердцу книги.

— Хоть бы отец скорее приехал, — вздохнула мать. — Встречал бы меня из техникума. А то мы с тобой совсем пужливые стали. Ты уроки сделал?

Данилка кивнул.

— Тогда давай чай пить. Я в магазин забегала, ирисок тебе взяла и халвы. Ух, и знобко на улице, совсем погода испортилась. Снег, поди, скоро ляжет.

Пили чай, и мать рассказывала, как ее вызывали к доске и как она быстро решила задачу по алгебре. Рассказывала и радовалась.

— А потом была история, и историк рассказывал, что творится в Германии. Фашисты людей в тюрьмы сажают, в лагеря, книги жгут на кострах, к войне готовятся. Историк говорит, что Европа теперь как пороховой погреб, только фитиль поднеси — пыхнет война. Вон уже в Испании началось. Спать хочешь?

Данилка осоловел от горячего чаю, душевно успокоился в присутствии матери, и его потянуло в сон.

— Ложись, а я тесто замешу, пирожки испечем.

Данилка лег в холодную постель, и, пока угревался, сон прошел. Он смотрел на ковер, на котором мать вышила озеро, камыш, взлетающего селезня, вспомнил, как он ездил с отцом на охоту, как бегал с мальчишками в степь, и ему невыносимо захотелось снова уехать в родное село, к своим дружкам, к деду Савостию, чтобы гонять лошадей в ночное, бегать на речку ловить пескарей или залиться в степь на целый день.

Недавно в школе задали выучить стихотворение:

Край ты мой, родимый край, Конский бег на воле. В небе крик орлиных стай, Волчий голос в поле!

Данилка был уверен, что поэт написал об Алтае, о Данилкином крае. У него перехватило дыхание, когда он читал эти строчки, и перед глазами стояла родная степь, дальние горы, колхозные лошади, мальчишки, с гиканьем мчащиеся в ночное, и дед Савостий, что-то кричащий им вслед.

Гой ты, родина моя! Гой ты, бор дремучий! Свист полночный соловья, Ветер, степь да тучи!

Все, о чем написал поэт, было на родине Данилки. Все, кроме соловья. Никогда не слыхивал Данилка соловьиной трели. Не водятся соловьи в Сибири. А ветра в степи, туч, орлиного крика, волчьего голоса да конского бега на воле — сколько душе угодно. Но теперь Данилка далеко от тех мест и до слез хочется обратно в свое село, к родным холмам, где кричат журавли.

Данилка еще не знал, что в жизни своей он будет много раз мысленно возвращаться к родному краю, что очень-очень долго не увидит ни своего села, ни своей степи; он еще не знал, что в этом огромном непостижимом мире время необратимо; он еще не знал, что это впервые родилось чувство тоски по родине и что это чувство будет сопровождать его всю жизнь, неотступно, как тень. Мальчишечье сердце еще не понимало всего этого, но уже смутно догадывалось и замирало в беззащитности перед огромным миром и необратимости времени. Он еще не знал, что человек счастлив только тогда, когда у него есть родина, та родина, где стоят, как белые сказки, молодые березы, где стелется по лощинам сизый туман, где мреют в знойной окоемной дали голубые горы, где конский бег на воле, где в небе крик орлиных стай и волчий голос в поле.

За стеной в холодной мгле тоскливо кричали паровозы, и на сердце от этих одиноких, затерявшихся в осенней непогоде гудков становилось щемяще бесприютно.

Данилка вспомнил, как провожали его Ромка и Андрейка, как доехали они до увала, а потом долго еще бежали в пыли за машиной, увозящей Данилку из села. Дед Савостий подарил ему напоследок знатную свистульку, сделанную из ивового прута. Данилка не один раз спрашивал отца, зачем они уехали из родного села, и каждый раз отец отвечал: «Партия приказала. Этот район поднимать надо». Его перевели в отсталый район как сильного партийного работника. Там, где они жили прежде, отец вывел свой район на первое место в крае, район получил переходящее Красное знамя, а отца премировали охотничьим ружьем, Малой советской энциклопедией и библиотечкой из десяти книг. Были в ней «Белеет парус одинокий», «Как закалялась сталь», «Степан Разин» и «Поднятая целина». Отец и Данилка тогда болели тифом и лежали в одной комнате. Отец, когда ему стало легче, все время читал «Поднятую целину» и все удивлялся, как это писатель верно описал события. Закрыв последнюю страницу, погладил книгу рукой и восторженно посмотрел на сына: «Ну в самую точку угадал! Все до тонкости знает. Поди, наш брат, председатель». И сам себе ответил: «Ясно, председатель. На своей шкуре все испытал, потому и не наврал. Надо фамилие запомнить. Шолохов».

А здесь у отца что-то не ладится. Возвращается он из района утомленный, сердитый, со щетиной на впавших щеках. Говорит, что район запущен, зерно хранить негде, кормов на зиму может не хватить. Не дай бог начнется падеж скота — голову снимут. Побыв дома дня два, опять уезжает на неделю в район налаживать хозяйство.

— Ты не спишь еще? — спрашивает мать из кухни.

— Не-е.

— Завтра весь техникум идет на субботник, вагоны с дровами разгружать. Пойдешь со мной?

— Пойду, — соглашается Данилка.

Он любит ходить на субботники, он уже ходил несколько раз. Собирается всегда много народу, все шутят, смеются, и работа идет легко и споро. Никто никого не подгоняет, а работают так, что не угнаться. А после работы не хотят расходиться, песни поют. Данилка любит быть среди этих веселых и сильных людей и всегда сожалеет, когда субботник быстро кончается.

Данилка слышит, как мать просеивает муку в кухне, и засыпает с радостным предчувствием завтрашнего дня. Он уже не видел, как мать вошла в комнату и с улыбкой положила в комод его рукавички, на которых старательно выведено химическим карандашом: «Дикий Вепрь Арденский».