В марте, когда ровно и сильно задуют с юга сырые ветры, когда солнце осадит сугробы и снега набрякнут влагой, когда появятся на увале первые проталины, — манит степь несказанно. В такой вот день, когда в чистом, синем и тяжелом небе застоялось солнце, Данилка со своими дружками решили наведать зимний лес, проложить последнюю лыжню, накататься на все лето.

На околице повстречались две подводы. На розвальнях, встав на колени, вертел вожжами над головой дед Савостий, принуждая ленивого Гнедка перейти на рысь. Лошадь второй подводы была привязана к первым саням. Дед Савостий вывозил навоз на поля и теперь возвращался порожняком. Он лихо осадил Гнедка и в веселой улыбке обнажил беззубый рот.

— Кудай-то навострились, мазурики?

— На увал, кататься, — ответил словоохотливый Андрейка.

— Запуржит сёдни.

Дед Савостий слез с саней, подтянул подпругу у Гнедка. В покрасневших от встречного ветра глазах его стояли слезы и блестели, как стекляшки. В латаной-перелатаной шубейке, в шапке, больше походившей на растрепанное воронье гнездо, в подшитых автомобильной резиной пимах, он шустро хлопотал возле коня и, шмыгая покрасневшим носом, говорил:

— Морочит вон на закате. Небо, вишь, обрюхатело…

Данилка удивился: с чего это дед взял, что запуржит? Небо как небо. На западе, правда, темнеет — ну и что?

— Не пужай! — Андрейка беспечно отмахнулся.

— Ну глядите! — Дед Савостий залез в сани, лихо гикнул: — Эй вы, залетные!

И укатил в деревню.

Мальчишки вышли на увал. Заснеженное, в застывших комьях поле лежало перед ними, а дальше четко рисовался зубчатый лес. Солнце било им в спину, отбрасывая длинные голубые тени, и ребята припустили к лесу.

Лыжня тянулась слюдяной ниткой, выпукло отсвечивая на подтаявшем и выдутом поземкой насте, хрупала льдинками под тяжестью и царапала лыжи. Идти было трудно, но мальчишкам все равно радостно от сладкого мартовского воздуха, от весеннего света, от предчувствия лета с ягодой, купанием и свободой от школы.

На опушке леса, когда пришли на место, мальчишки поснимали шапки — пар так и повалил от голов, как после бани. И тут прямо на них выскочила косуля. На миг она испуганно остановилась. Мальчишки, разинув рот, тоже замерли. Косуля сделала огромный прыжок в сторону и сильным махом пошла по снежной целине вдоль увала. Грациозное, полное сил и красоты животное ошеломило ребят, и они молча, с восхищением глядели ей вслед, а косуля, закинув точеную сухую голову, уходила ровными сильными прыжками. Рыжая, она долго виднелась на блистающих под закатным солнцем снегах, и только когда исчезла из виду, Андрейка выдохнул восторженно:

— Вот это да!

— Откуда она? — удивился Ромка. — Они тут не водятся.

— С гор забежала, — предположил кто-то из мальчишек.

Все посмотрели на дальние горы, голубеющие над снежной белизной степи. Вот куда бы добраться, покататься с круч, посмотреть на диких козлов и косуль!

Они накатались и нападались с трамплина и уже собирались возвращаться в деревню, когда Андрейка предложил сыграть в «сыщики-разбойники». Поконались на палке, и Данилке выпало быть «разбойником». Все мальчишки, «разбойники», устремились в лес, в чащобу, а «сыщики» остались на опушке, чтобы потом ринуться на поиски. Данилка решил спрятаться так, чтобы ни один «сыщик» не отыскал. Лез напролом по буеракам, проваливался в сугробы, забыв уже, что он «разбойник», и представляя себя первооткрывателем-землепроходцем. Будто идет он по нехоженому лесу, идет по неизвестным землям, навстречу открытиям, навстречу славе, как Хабаров-казак, о котором недавно прочитал книжку.

Данилка скатился в овраг, застрял в чащобе. И вдруг обнаружил, что в овраге сумрачно сгущается синева и стоят темные молчаливые ели. Он вспомнил, что в таких вот глухих оврагах устраивают себе логово волки. И от этой мысли у Данилки побежали по спине колкие мурашки.

Барахтаясь в снегу, цепляясь лыжами и палками за поваленные лесины, Данилка выбрался из оврага и прислушался: где голоса ребят? По верхушкам деревьев шастал ветер, осыпая снежный бус. Наверное, в поле крутится поземка. Как из колодца, между вершин елей виднелись первые звезды. Пока дойдут домой, совсем ночь будет.

Данилка напряг слух, но, кроме ровного гуда в вершинах, ничего не услышал. На душе стало неуютно. Он закричал:

— Э-эй! Где вы-ы?!

Прислушался. Ответа нет. Даже горластого Андрейки не слышно.

Данилка перевалил через колоду, вышел на поляну и увидел, что на синем от сумерек снегу переплелись несколько лыжней. Данилка встал на распутье. Снова закричал:

— Э-эй! Ребя-а!

Тишина. Только ветер воровски пошарил в кустах, осыпая иней, сырой и тяжелый, как мокрая соль. Данилка быстро пошел по лыжне, которая, как ему казалось, ведет к трамплину. Сейчас он выскочит на поляну, где сломана ель, а оттуда рукой подать до ребят.

Он шел долго, а поляны все не было.

— Ромка-а! Андрейка-а! Я здесь!

Ни звука в ответ.

Как волк, прокрался в кустах ветер. А если это и впрямь волк? Колючий мороз продрал Данилке спину. Тут водятся волки. По ночам приходят к скотному двору и к конюшне. Дед Савостий палит в них из берданки.

Совсем свечерело. И надо было, дураку, так далеко забираться! Ага, вот поляна! Данилка с облегчением вздохнул — теперь недалеко до трамплина. Ребята там, конечно, ждут. То-то удивятся, когда он расскажет им про волчиный буерак. Он уже видел раскрытый рот и округлившиеся глаза Андрейки и прищуренный, недоверчивый взгляд Ромки. Данилку охватил приступ жуткого восторга, то-то он над ними посмеется: проиграли «сыщики», не нашли его!

И вдруг Данилка обнаружил, что поляна не та. Должна стоять сломанная ель посередке, а на этой поляне ее нет.

— Э-эй! — закричал Данилка изо всех сил. — Ребя-а, где вы?!

Все сильнее и сильнее гудело в вершинах деревьев, неслись тяжелые низкие тучи, и что-то грозное и жуткое было в их стремительном полете. Данилка боялся признаться себе, что заблудился, обманывал себя, но страх все больше и больше овладевал им. Заныло сердце от недоброго предчувствия.

Данилка выбрал лыжню и пошел быстрее, и опять ему казалось, что идет он правильно. Углубился в сумрачный лес, стараясь не глядеть по сторонам: в каждой коряге ему что-нибудь мерещилось.

Снова вышел на поляну и на миг обрадовался, но тотчас увидел, что поляна не та. На этой — стоял большой заснеженный стог сена. Он остановился и услышал собственное свистящее дыхание, и от этого стало совсем не по себе. А может, санный след есть? Данилка с пробудившейся надеждой ухватился за эту мысль и с кошачьей зоркостью огляделся. Следа не было. Сено не тронуто. Не приезжали за ним. Но все равно где-то тут неподалеку должен быть выход из леса. В большой глубине не ставят стога, их сметывают поближе к дороге. Но где она, эта дорога?

Данилка закричал, тихо и неуверенно: он боялся кричать громко, ему стало казаться, что за ним кто-то следит. Прислушался. Справа будто донесло голос. Нет, показалось. Что-то беспощадное и необъяснимое, и от этого еще более жуткое глянуло ему в глаза из чащобы. Он окончательно понял, что заблудился, и ему стало страшно.

Ночь накрыла землю.

В вершинах мощно и тяжело шумел ветер. Здесь, на поляне, под защитой леса, еще тихо, а в поле теперь разыгралась пурга. Уходить отсюда нельзя. Надо прятаться в стог. Данилка еще раз напряженно прислушался в надежде услышать голоса, и у него остановилось сердце: он явственно различил в тревожном шуме леса низкий, все нарастающий, набирающий силу и леденящий душу вой, который вдруг оборвался на высокой ноте. Вой шел оттуда, где недавно был Данилка, от оврага. Значит, он и впрямь был в волчьем буераке. Они идут по следу! Похолодело в животе, будто над пропастью повис.

Данилка в отчаянии оглянулся. Бежать было некуда. Разве мог он тягаться в скорости с волками! Он знал из рассказов отца и деда Савостия, что от волков лучше не бегать. На тройках и то не уходили. Надо зажигать костер, орать, стучать во что-нибудь. Одна тетка стучала всю ночь в ведро и этим спаслась. Но у Данилки нет ни ведра, ни спичек. Оставалось одно: забраться на стог и зарыться в сено. На стог волки не заскочат — высоко.

Данилка несколько раз пытался взобраться и не мог. Наконец сообразил подставить к стогу лыжи стоймя и, опираясь на их крепления, схватился за клок сена. Начал подтягиваться. Клок вырвался, и Данилка полетел вниз. В рукава и за ворот пальтишка насыпалось снега, пальцы в мокрых рукавицах сильно мерзли.

Вдалеке опять раздался вой, и Данилка с решимостью отчаяния кинулся на штурм стога. Он снова прислонил лыжи, встал на них, прилепился туловищем к сену и шарил, где бы ухватиться покрепче за какой-нибудь клок, как вдруг натолкнулся на палку под снегом. Данилку опалило жаром радости. Это была жердина, которой прижимали верхушку стога, чтобы ее не разметало осенними ветрами. Данилка уцепился за нее и подтянулся. Упираясь ногами в сено, скользя и теряя силу, он все же взобрался на стог. Все! Теперь его не достанут.

Данилка разгреб снег на макушке стога, добрался до сухого сена, стал вырывать клочьями, чтобы сделать углубление и спрятаться в нем, согреться.

Совсем рядом раздался вой, и Данилка помертвел. Осторожно вытянув шею, он глянул вниз. Тускло синел снег, в прорывах туч появлялся туманный месяц, и неверный пролетающий свет на миг озарял поляну, высвечивая в белой мути кустов что-то серое, живое и жуткое. Данилка напряг изо всех сил зрение, даже глаза заломило, но разглядеть это что-то не мог. Он только почувствовал, что это они, волки, почувствовал всем своим существом, как чуют волков кони, еще издали. Он представил их себе, толстогорлых, поджарых, с оскаленной пастью. Все напружинилось в нем, и он застыл, так и не вырыв до конца углубление в стогу. Вдруг через поляну летучими прыжками пронеслось что-то легкое и стремительное, и тут же вслед за ним вынырнули из леса неслышные серые тени. Данилка понял: волки гнали косулю. Косуля сделала огромный прыжок в сторону и исчезла с поляны, будто и не было ее вовсе. За ней скользнули и хищные тени.

Поляна опустела. Данилка сидел заледенелый от страха, опустошенный, безучастный к самому себе. Из этого состояния его вывел выстрел. Кто-то стрелял в лесу. Снова прокатился оружейный гром, и Данилку обожгла мысль, что это, может быть, ищут его. Он закричал:

— Я здесь! Здесь я!!!

Кричал, пока не охрип.

Когда выстрел хлобыстнул совсем близко, на поляне, и послышались голоса, Данилка тихо заплакал.

— Вот он где! — послышался внизу голос отца.

— Ну, паря, задал ты нам работы, — сказал дед Савостий, когда отец снял сына со стога. — Тут волки водятся, подстрелили одного.

Данилка молчал, в ознобе у него зуб на зуб не попадал.

— Говори дружкам спасибо, в ножки кланяйся. Прибежали в деревню, тревогу подняли, — сказал отец, прижимая к себе сына.

Данилка не ответил, его била крупная дрожь.

— Сомлел парень, не оттаял еще, — сказал кто-то.

Данилка не узнал голоса.