Кайл вошёл в свою лабораторию; автоматически включился свет.

— Доброе утро, Чита.

— Доброе, доктор Могилл.

— О, вот это неплохо. «Доброе». Мне это нравится.

— Стараюсь, — ответил Чита.

— Я вижу.

— То есть у меня получилось?

— Вообще-то да — молодец, что подметил эту особенность. Ты делаешь успехи.

— Очень на это надеюсь. Собственно — как вам это? — Чита сделал паузу, по-видимому, ожидая, пока полностью завладеет вниманием Кайла. — Юлий Цезарь был не только двоюродным дедом Августа — он также был сыном Бастинды, и так же, как для Бастинды, вода для него была смертельна. Исходя из этого, Кассий и другие республиканцы-заговорщики решили, что им ни к чему закалывать Великого Юлия ножами — гораздо проще будет покончить с ним с помощью водяных пистолетов. Так что они устроили на него засаду, и когда он вышел из Капитолия, открыли огонь. Цезарь сопротивлялся, пока не увидел, что в него стреляет его лучший друг, и в этот момент произнёс свои последние слова: H2, Brute?»

Кайл засмеялся

— Вы смеётесь! — В голосе Читы звучала неподдельная гордость.

— Ну, это было довольно забавно.

— Может быть, когда-нибудь я всё же освою искусство быть человеком, — сказал Чита.

Кайл посерьёзнел.

— Когда это произойдёт, не забудь мне об этом сказать.

Театральные осветители были установлены: три здоровенных лампы на треножниках с линзами Френеля и заслонками, ограничивающими луч. Они снабжали инопланетный конструкт постоянным потоком энергии, позволяя ему делать то, для чего он был предназначен — что бы это ни было.

Но пока что всё, что он делал — сохранял жёсткость. Хизер могла себе вообразить маркетинговую нишу для подобного продукта — мысль о Кайле проскочила у неё в голове — но вряд ли инопланетяне стали бы тратить десять лет лишь на то, чтобы рассказать, как добиться, чтобы что-то оставалось жёстким.

И всё же, возможно, что они и правда хотели передать нам лишь это: способ сделать материал устойчивым к большим нагрузкам. В конце концов, быстрые полёты между Землёй и Альфой Центавра потребуют существенных ускорений.

Но всё это не имело смысла. Если у центаврян есть корабли, способные двигаться хотя бы с половиной скорости света, то они смогли бы прислать работающую модель быстрее, чем передать её чертежи. Конечно, передача информации по радио всегда гораздо дешевле, чем посылка физических объектов, но вопрос был в том, была приобретённая жёсткость главной целью конструкта, или лишь побочным эффектом того, для чего он был предназначен на самом деле.

Хизер села и уставилась на него, пытаясь постигнуть его подлинное предназначение. Она не любила научную фантастику так, как любил её Кайл, но им обоим нравился фильм «Космическая одиссея 2001», и сейчас ей вспомнилась последняя сказанная в этом фильме фраза. «Его происхождение и предназначение, — говорил Хейвуд Флойд о монолите, — по-прежнему остаётся тайной» — хотя Хизер всегда подозревала, что он имеет отношение к зданию Объединённых Наций.

Она продолжила думать о недостающих данных — о том, какого размера конструкт она должна была построить. Может быть, он не предполагался таким большим. Обещанная революция в нанотехнологиях так и не произошла, частично потому что из-за квантовой неопределённости сверхминиатюрными машинами невозможно было управлять. Возможно, генерируемое плашками поле решало эту проблему; возможно, центавряне хотели, чтобы она сделала конструкт в миллиард раз меньше, чем сейчас. Она вздохнула. Тогда они должны бы были сказать, какого размера должна быть эта дурацкая штуковина.

Если только, снова подумала она, они не собирались оставить это на усмотрение изготовителя. Она снова и снова возвращалась к идее масштаба: человек естественным образом построил бы его одного размера, разумная улитка — гораздо меньшего, мыслящий зауропод — много большего.

Но зачем делать его размером с человека? Почему центавряне позволяли изготовителю, кем бы он ни оказался, построить конструкт такого размера, какого ему захочется?

Разве что, как предположил Пол, они хотели, чтобы изготовитель в него залез.

Глупая мысль, порождённая скорее её воспоминанием о «Конкорде» из мусорных контейнеров, чем объектом у неё перед глазами. Или может быть, чёртово фрейдианство опять пролезло к ней в голову: «Конешно, майне фрау, што-то фсегда долшно фходить фнутрь туннеля».

Полный бред. Как можно залезть внутрь? И, собственно, где в него влезать? В конце концов, здесь целых восемь кубов.

Вот в этот куб, сразу подумала она, мысленно указывая на третий куб центральной колонны, тот, к которому по бокам примыкали четыре боковых куба. Это был единственный особенный куб, единственный, все грани которого скрыты от глаз.

Вот этот.

Она может отстегнуть один из боковых кубов — убрать обе панели, закрывающие внутреннее пространство — и забраться внутрь. Конечно, если лампы вдруг перестанут светить, то вся конструкция тут же развалится, и она шлёпнется пятой точкой на пол.

Бредовая идея.

Кроме того, что она ожидает? Что эта штуковина взовьётся в воздух, как тот «Конкорд» в её воображении? Что её унесёт через световые годы на Альфу Центавра? Сумасшествие.

Кроме того, она, скорее всего, не сможет убрать боковой куб, пока активировано поле структурной целостности. А если его отключить, то всё сооружение развалится, как только она наляжет на него всем своим весом.

Она подошла к конструкту и схватилась за куб, торчащий с правой стороны. Будь она проклята — куб легко отошёл от остальной конструкции, как только она за него потянула; зажимы, удерживавшие их вместе, попадали на пол. Причём обе панели, составлявшие внутренние грани кубов, отделились вместе, будто уже чем-то скрепленные, открыв пустое пространство внутри центрального куба.

Хизер вернула куб, который только что убрала, на его место, и он тут же прирос к нему. Она снова потянула за него и обнаружила, что куб отделяется только тогда, когда она тянет его строго назад, не пытаясь сдвинуть в сторону. Она повторила процесс ещё пару раз, а потом попробовала сделать то же самое с другими кубами. Они вставали на место легко, независимо от угла, под которым она на них налегала, но чтобы отделить их, требовалась известная ловкость; в первый раз ей просто повезло.

Она снова убрала боковой куб и заглянула в полость внутри. Наверное, следовало сделать её побольше — втиснуться туда было бы трудновато. Хотя, разумеется, она вовсе не собирается туда лезть.

Хизер посмотрела на свой стол, двинулась к нему, остановилась, затем двинулась снова. Дойдя до стола, она отыскала клочок бумаги и ручку и принялась писать, чувствуя себя чрезвычайно глупо: «Я внутри третьего осевого куба. Выключите свет и закройте конструкт от солнечных лучей; тогда он распадётся, и я освобожусь».

Она оторвала кусок клейкой ленты от рулона и приклеила записку к стене.

А потом снова подошла к кубу. Ничего не случится, если она залезет внутрь, но не будет ставить на место куб, который убрала, чтобы открыть внутреннюю полость. Она скинула туфли, села на край полости, поджала ноги и впихнула себя внутрь в своего рода сидячей эмбриональной позе.

Ничего. Разумеется.

Кроме…

Вот это было странно.

Кроме того, что воздух проходил сквозь стены. Она поднесла ладонь к одной из поверхностей и ощутила лёгкое дуновение. Пьезоэлектрическая краска не только поддерживала структурную целостность; она также производила воздух либо пропускала его извне.

Невероятно.

Наверняка она просто пропускала воздух извне — это единственное здравое объяснение. Инопланетяне никак не могли знать, какая атмосфера необходима людям.

Хизер откинулась назад, насколько позволяла тесная коробка. Это и правда было единственное здравое объяснение — но в то же время и самое скучное. Она засмеялась над своими мыслями. Неужели она и впрямь надеялась, что, возможно инопланетяне заставили её построить звездолёт — звездолёт, который унесёт её прочь от Земли, от всех её забот, на далёкую Альфу Центавра?

Однако если воздух качается извне, то это никак не может быть звездолёт. Поворочавшись внутри куба, она повернулась так, чтобы уткнуться носом в стенку из зелёного субстрата. Она чувствовала слабое дуновение, однако воздух этот совершенно ничем не пах.

Но если не звездолёт, тогда что? И зачем тогда поле структурной целостности?

Она знала, что должна сделать. Она должна поставить отстёгнутый куб на место, оставаясь внутри полости. Но, конечно же, прежде надо кому-нибудь рассказать. Даже с её запиской «Я внутри третьего куба» могут пройти часы, а то и дни, пока кто-нибудь войдёт в её офис. Что если она застрянет внутри?

Она подумала о том, чтобы позвонить Кайлу. Однако нет, так не пойдёт.

В этот летний семестр у неё не было собственных аспирантов, но пара-тройка всегда околачивается поблизости. Она могла бы привлечь кого-то из них — хотя тогда, возможно, придётся взять его в соавторы, когда она будет публиковать результаты.

И, разумеется, оставалась наиболее логичная кандидатура — тот, о ком она сознательно заставляла себя не думать.

Пол.

Она может позвонить ему. В соавторы его взять в любом случае придётся — в конце концов, это он изготовил компоненты, из которых был собран конструкт, а также помог его собрать.

Возможно, в некотором извращённом смысле это был отличный повод позвонить ему. Не то, чтобы их последняя встреча была свиданием или чем-то таким, что требовало бы дальнейших контактов.

Она вылезла из кубической полости и, подошла к столу, на ходу потягиваясь, чтобы размять затёкшие мышцы на шее.

Она взяла телефонную трубку.

— Внутренний звонок: Коменский, Пол.

В трубке пискнуло, и включилась голосовая почта Пола.

— Здравствуйте, это профессор Пол Коменский, факультет машиностроения. Сейчас я не могу ответить на ваш звонок. Мои приёмные часы для студентов…

Хизер положила трубку. Её сердце стучало немного неровно — она хотела с ним поговорить, но испытывала некоторое облегчение от того, что не может этого сделать.

Ей было жарко; вероятно, жарче, чем можно бы было объяснить наличием в помещении мощных ламп. Она посмотрела на конструкт, потом на монитор своего компьютера. Страница Центра приёма инопланетного сигнала не изменилась. Наверное, тысячи исследователей работают над разгадкой смысла сообщения инопланетян теперь, когда его передача, по-видимому, завершилась. Она чувствовала уверенность в том, что опережает их всех — благодаря счастливому совпадению, картине Дали на стене в лаборатории Кайла, позволившей ей вырваться вперёд. Однако много ли пройдёт времени, прежде чем похожий конструкт построит кто-то ещё?

Она колебалась ещё минуту, преодолевая собственное сопротивление.

А потом…

А потом она пересекла офис, подняла куб, который отделила от него ранее, и передвинула его поближе к конструкту. Она взяла одну из присосок с рукояткой, которые выдал ей Пол, и приложила её к центру грани куба — той грани, что состояла из двух наложенных друг на друга плит субстрата. На верхушке черной пластиковой рукоятки был небольшой насос; она потянула за него, и устройство присосалось к кубу. Затем она попыталась поднять куб за ручку. Она боялась, что он развалится, но конструкция отлично держала форму.

После секундного колебания она поплотнее угнездилась в полости и затем, потянув за рукоятку присоски, подняла куб. Он со щелчком встал на место.

Оказавшись во тьме, Хизер ощутила, как на неё накатывает волна паники.

Но то была не полная тьма. Пьезоэлектрическая краска слабо светилась тем самым зеленоватым светом, который испускают светящиеся в темноте детские игрушки.

Она сделала глубокий вдох. В воздухе недостатка не было, хотя из-за тесноты он казался немного затхлым. Тем не менее, хотя она определённо не собиралась задохнуться, ей хотелось убедиться в том, что она может покинуть конструкт, когда захочет. Она растопырила пальцы и попыталась вытолкнуть наружу боковой куб, который снимала ранее.

Новая волна паники — куб даже не пошевелился. Поле структурной целостности, должно быть, запечатало её внутри.

Она сжала кулаки и снова ударила в куб…

… и он отскочил назад и запрыгал по покрытому ковром полу; грань с присоской теперь оказалась сверху.

Хизер ощутила, как смущённо улыбается, устыдившись собственной паники. По-видимому, это и правда хорошо, что конструкт оказался не звездолётом — иначе она бы оказалась в ситуации первого контакта с мокрыми штанами.

Она вылезла наружу, снова потянулась и дала себе немного успокоиться. А затем она снова залезла в конструкт и, воспользовавшись стеклянной рукояткой, закрыла за собой то, что мысленно уже начала называть «кубической дверью».

В этот раз она просто сидела, давая глазам привыкнуть к полутьме и вдыхая тёплый воздух.

Хизел вгляделась в фосфоресцирующий узор на панели перед собой, пытаясь найти в нём хоть какой-то смысл. Конечно, она никак не могла определить, правильно ли сориентирован конструкт. Возможно, она положила его набок или…

Или задом наперёд. Да, возможно, она сидит в нём задом наперёд. Внутри было слишком тесно, чтобы развернуться, не открывая дверь. Она убрала кубическую дверь, свесила ноги наружу, развернулась на пятой точке. Оказавшись лицом к короткому отрезку центрального ствола, она потянула за рукоятку присоски, чтобы поставить на место дверь — которая теперь оказалась с правой стороны от неё — на место.

Открыв дверь, она снова нарушила адаптацию зрения к полумраку, так что теперь стала ждать, пока глаза привыкнут снова.

И мало-помалу они привыкли.

Перед ней было два круга. Один сплошной, второй — разбитый на восемь коротких дуг.

Понимание пришло в одно мгновение. Сплошной круг означал состояние «включено», буквально символизируя замкнутую цепь. А круг с промежутками означал «выключено».

Она сделала глубокий вдох, затем начала поднимать левую руку.

— Альфа Центавра, я иду к тебе, — тихо сказала она и прижала ладонь к сплошному кругу.