Конечно, я не король, и даже никогда не мечтал им стать, но наутро, в наш главный лагерь я заявился именно так — сидя в кресле посреди разгребателя, как на троне. Генка открыл рот настолько широко, что в нём свободно могла бы устроиться на гнездовье пара журавлей, и медленно поднялся на ноги, потеряв при этом выпавший из ослабевших рук автомат. Тотигай посмотрел на него со злорадной ухмылкой и поспешно убрался с пути разгребателя, который медленно полз вперёд, сдвигая с дороги камни.

Бобел невозмутимо смотрел, как слизняк вспучился мягким бугром, и я оказался на ногах.

— Захлопни хавальник, — сказал я Генке мягко, почти ласково. — Разгребателя не видел никогда?

— В-видел, — ответил Ждан, заикаясь от волнения. — Я лишь не в-видел, как на них катаются верхом.

— Вот и посмотрел. Ну, Бобел, как у нас дела?

Дела наши были, надо сказать, неплохи. Генка вчера сварил и закоптил всё мясо, срезанное с туши одного из осликов. Шкуры с животных он тоже снял аккуратно. Бобел выскоблил их и уже успел изготовить из одной два прекрасных бурдюка. Вторая лежала на земле рядом.

— Подумал, может, сгодится на камнеступы, — сказал он.

— Правильно подумал.

В бурдюки Бобел слил вчерашний бульон, доставленный Генкой в котелке из соседнего, охотничьего лагеря, причём нашему личному умнику пришлось сделать не один рейс. За ночь жидкость загустела почти как холодец, и Тотигай имел довольный вид. Ну ещё бы, на бульон у него монополия.

— Ждан и вторую шкуру снял чулком, но Бобел разрезал, — наябедничал он. — А ведь из задних ног могло выйти ещё два бурдюка. Хватило бы и остатков на камнеступы. Куда теперь будем девать бульон со второй туши?

— Выльем всё, что не сможешь выпить сразу, — сказал я. — Тебе неудобно будет тащить сразу четыре бурдюка.

— Но Элф, мне и два неудобно! — попытался возразить ошарашенный таким поворотом дел Тотигай. — На мне разведка! Бурдюки могли бы нести вы с Бобелом. Ты думаешь, нам тут каждый день будут попадаться стада диких ослов?

— Дармоед! — обругал я его. — В природе вы жрёте то, что добудете, потом бросаете остатки стервятникам и голодаете месяц. Ты ещё жалуешься? Четыре бурдюка бульона всё равно прокиснут — даже такой проглот, как ты, не сможет столько съесть, не сдохнув от обжорства.

— Ну и что — прокиснут? Мы не такие привередливые, как люди. Прокисший тоже можно…

— Да, но уж нести на себе мешки с воняющим студнем Бобел точно не станет. Обо мне и разговора нет.

Генка почтительно помалкивал всё утро. Честное слово, стоило вызвать разгребателя только для того, чтоб привести его в безмолвное состояние.

Впрочем, молчали все, а я не торопясь, с аппетитом завтракал. Пил чай. Курил. Ещё пил чай. Особого голода я не чувствовал, но именно после такой ночки смотришь на мир другими глазами — получаешь возможность наслаждаться каждым кусочком, каждым глотком, и пища приобретает совсем другой вкус.

— Мясо со второй туши никуда не таскай, — сказал я Генке. — Мы всё равно уходим. Закоптишь на скорую руку здесь и доведёшь до ума на следующем привале. Выступаем не позже полудня.

— А как же Имхотеп? — осмелился спросить Ждан.

— Имхотеп сказал, что будет в курсе того, что у нас происходит. Захочет — придёт. Но я думаю, что он двинется под землёй до Вороньих Окон и ещё дальше, насколько тянутся пещеры, и присоединится к нам у Чёртовой деревни. Книгу лучше не поднимать на поверхность раньше времени.

— А мы?

— Пойдём по лавовым полям вдоль Большой тропы, пустив впереди себя разгребателя. Случайные встречи нам не нужны.

— Тогда почему бы не поехать на нём? — поинтересовался Генка, и это был уже почти прежний Генка. — Вот так, как ты только что ехал.

— Попробуй, — пожал плечами я. — И, скорее всего, эта твоя глупая мысль окажется для тебя последней. Разве разгребатели приглашали хоть одного умника покататься на себе?

Ждан затравленно покосился на безразличную ко всему чёрную тушу и пошёл разжигать костёр. Я направился в сторону гор, где можно было быстро найти топливо. Когда вернулся с охапкой хвороста, моего слизняка уже не было. Он понял, что мне надо, и приступил к прокладке тропы.

— Блин, Элф, какой ты всё-таки эгоист, — вздохнул Генка, когда я вернулся. — Я вот сейчас видел, как разгребатель тронулся в дорогу. Настоящий бульдозер, честное слово. Нет, круче бульдозера: вон там здоровый выступ торчал, а теперь посмотри — ровное место. Я ещё могу представить, за счёт чего эта жидкая штука способна сдвигать с места куски шлака или пожирать камни, превращая их в песок. Но чтоб вот так срезать выступ объёмом в добрый кубометр, даже не сбавив скорости… Как живой тихий аннигилятор, честное слово.

— Может, они и есть живые аннигиляторы, — сказал я. — Мне иногда кажется, что многие туннели во Дворце Феха и других подземных лабиринтах пробиты ими. Слишком уж ровные некоторые из них.

— Вот-вот! — слегка повысил голос Генка. — И ты подумай, что мог бы помочь людям таких животных приручить. Так нет же, ты…

— Кто тебе сказал, что они животные?

— Ну не разумные же! Мы тысячу раз пытались предложить им программы для…

— Значит, не то предлагали, что следовало.

— Хорошо, хорошо! Не приручить — установить контакт! Зачем придираться к словам, если помочь ты всё равно не хочешь?

— «Приручить!», — передразнил я. — «Установить контакт!». А ты спросил, нужен ли им контакт с тобой? Они живут на Додхаре миллиард лет, никто не знает, что они такое. Даже яйцеголовые их не трогают, поскольку не могут, и надо же! — разгребатели дождаться не могли, когда умники соизволят обратить на них внимание! Я однажды видел, как разгребатель мимоходом срезал под корень уже взрослую гидру, а она и не попыталась его схватить… Кстати, Бобел! Там, где я ночевал, проросла гидра. Не хочешь потренироваться, пока она ещё маленькая?

Бобел молча встал и накинул на плечи свою перевязь с мечами.

— Вот потому-то у вас ничего и не получается с разгребателями, — продолжил я, обращаясь к Генке. — Из-за такого отношения! И сколько вы не расспрашивайте поводырей, ничего не поймёте… И ты меня не упрекай. Помнишь, что было, когда я согласился помочь вам наладить контакт с рувимом?

Генка промолчал. Он помнил.

— Если очень хочешь, я могу тебе сказать, с чего начать, — щедро предложил я. — Ты начни думать о разгребателе не как о животном, и не как о разумном существе, а… В общем, думай о нём, каков он есть на самом деле.

— Но я не знаю, кто он в самом деле!

— А ты попробуй, — терпеливо сказал я. — Причём помни, что он в тебе ни капли не нуждается. Жил же он как-то без тебя. И его предки — без остальных людей. И вообще без разумных, хоть и говорят, что они питаются мыслями… Кстати — кто кого своими мыслями питает, это ещё большой вопрос. Поводырь может идти за своим слизняком по мехрану целую неделю без воды и пищи, а я готов побиться об заклад, что все его думы за это время не потянули бы и на четвертушку синей галеты. Вот и попытайся относиться к разгребателю просто как к разгребателю. Но начинать попытки я тебе советую тогда, когда увидев на пути готового к броску чернобога, тебе захочется не пристукнуть его прикладом, а просто обойти сторонкой.

Генка обиженно засопел и отвернулся.

Когда всё мясо оказалось слегка подсушено в дыму, мы снялись с лагеря и пошли по свежепроложенной тропе в сторону Вороньих Окон. Двигались медленно, часто отдыхали, и вновь устроили стоянку как только завечерело. Я давал разгребателю время оторваться от нас — ведь он полз не по прямой, а выписывал петли, делал развилки, двигался по старым следам других разгребателей или параллельно им, возвращался назад. Время от времени у меня в воображении возникала картинка приличного куска мехрана с высоты птичьего полёта, и я всегда знал, где мой слизняк находится. Следуя моей инструкции, он выбирал наиболее неудобные для перемещения места — сплошь заваленные вулканическим шлаком, где почти невозможно пройти пешком не сломав при этом ноги; ехать же верхом там нечего и думать. Яйцеголовые не смогли бы здесь сойти с ложной тропы, кончавшейся тупиком, чтобы срезать путь — только вернуться назад.

Тот же порядок мы сохранили на второй и третий день похода. Четвёртый полностью простояли напротив Вороньих Окон, выставив сменный дозор поближе к ним. На закате в проёме одной из пещер появился Имхотеп, увидел меня, махнул рукой и снова пошёл во тьму Дворца Феха.

Мне стало зябко несмотря на вечернюю духоту, и я поспешил вернуться в лагерь.

— Он специально ждал, пока в дозоре окажешься ты, — прокомментировал мой короткий доклад Генка.

— Не знаю. Имхотеп не подозвал меня и не подал никакого знака. Должно быть, он тоже хочет держать Книгу под землёй как можно дольше.

Сразу после выхода из лагеря у Ласточкиных Гнёзд я счёл необходимым посвятить Ждана во все подробности, которых он не знал, пересказав ему свои беседы с Имхотепом о Книге. Было бы нечестным держать его в неведенье, раз уж он шёл с нами. Ждан был в восторге, и опять принялся уговаривать меня призвать на помощь его дружков из Субайхи, на что я ответил решительным отказом:

— Пока сами во всём не разберёмся, никаких новых лиц. Хватит с меня и одного умника.

Наутро мы, вместо того чтобы идти к Чёртовой Деревне, свернули в сторону Ниора, в совершенно пустую, безжизненную местность. На картинке, передаваемой мне разгребателем, вулкан выглядел как растопыренная пятерня с крохотной ладошкой главного кратера и длинными кривыми пальцами многокилометровых разломов, разрезавших мехран на север и северо-запад. Повсюду возвышались шлаковые конусы больших и малых спутников Ниора, совершенно скрывавшие от наблюдателя на земле своего низкорослого господина. Некоторые из них слабо дымились, будто набираясь сил к следующему извержению. Окаймлённая чудовищными лавовыми наплывами лапа Ниора держала за горло всю эту страну, всегда готовая выплеснуть из себя наружу новую волну расплавленного камня, катить её вплоть до самых гор, выжигая то, что успело вырасти на слое пепла. Вблизи же от вулкана и вовсе не росло ни единой травинки. Здесь чувствовали себя комфортно только разгребатели.

Мой слизняк неутомимо полз вперёд день и ночь, оставляя за собой дорогу шириной почти в два шага, с брустверами сдвинутых камней по обоим краям. Мы шли за ним не заботясь о следах. Напротив, нам требовалось оставлять их как можно больше, хотя и не настолько много, чтобы преследователи заподозрили неладное. Почуяли яйцеголовые Книгу в её теперешнем месте пребывания или нет, они уже наверняка обнаружили тайник у старой пасеки в ущелье, место гибели попрыгунчиков, и сейчас, конечно же, шли за нами — где-то далеко позади. Мы постоянно сворачивали на ложные тропы, возвращались, делились на пары: я с Бобелом, а Генка — с Тотигаем. Иногда разгребатель, описав вокруг нашего караванчика кривую, проползал за нами, уничтожая любой признак того, что на тропе кто-то был. Короче, следопытам яйцеголовых я совсем не завидовал.

Мясо осликов закончилось, пришлось опять сесть на галеты, поскольку в последние несколько дней нам не попадалось никакой дичи. Ближе к горам ещё можно подстрелить и додхарских тушканчиков, и короткоухих вулканических кроликов, но только не вблизи Ниора. Здесь были пустынные, гиблые места; разве что драконы прилетали сюда откладывать яйца у горячих источников.

Наконец мы повернули прочь от вулкана, в сторону Чёртовой Деревни, куда и должны были подойти вечером пятого дня, считая с последнего свидания с Имхотепом. Я подозвал разгребателя. Он приполз, расплылся в стороны, словно большая чёрная клякса, и медленно тронулся прямо за нами. Теперь он заваливал тропу, которую раньше сам же и проложил.

— Я и не знал, что они так умеют, — сказал Генка, непрерывно оглядываясь. — Я думал, они только разгребают камни в стороны.

— Они много чего умеют. Только не всем показывают…

Вскоре мы добрались до чистой площадки шириной в двадцать шагов и остановились передохнуть. Разгребатель засыпал старую тропу и уполз вперёд, пробивая новую.

— Твой друг просто гений маскировки, — сказал Ждан, рассматривая местность позади нас.

— Вот ты и нашёл секрет общения с разгребателями, — ответил я. — Мы просто друзья с ним. Я попросил — и он вроде как сделал мне одолжение. Что он с этого поимел, я не знаю. Не мои же мысли ему нужны, в самом-то деле… Яйцеголовые теперь не скоро разберутся с шарадой, которую он для них сочинил. Жаль, что я не могу подружиться также и с Ниором. Иначе попросил бы его организовать небольшое извержение, когда ибогалы будут рядом.

Шёл уже десятый день с того времени, что мы расстались с Имхотепом. Я надеялся, что яйцеголовые клюнули на нашу приманку и пошли за нами, а не за ним. Я не представлял себе, как можно выследить человека в лабиринтах Дворца Феха, если Ключ там почуять невозможно, а сам человек — не вполне человек. Но ибогалы знали пещеры гораздо лучше всех остальных, там когда-то были их города, пока они не ушли оттуда непонятно почему. Они, конечно, разберутся, что начиная от Ласточкиных Гнёзд среди следов нашего каравана больше нет следов Имхотепа. И следа, который таинственным образом оставляет за собой в воздухе Книга, там тоже не будет. Я клял себя за то, что не поинтересовался раньше, как долго воздух его сохраняет, может ли его отнести в сторону ветром? Теперь спросил на всякий случай Генку — умник всё-таки — но тот развёл такую бодягу, что я заблудился в его рассуждениях в самом начале разговора, в чём честно и признался.

— Хорошо, — сказал Ждан, окинув меня критическим взглядом, — я тебе по-другому объясню. С поверхности любого предмета отделяются молекулы вещества, из которого он состоит. Точно так же, как испаряется вода в котелке, даже в том случае, если он не висит над огнём.

Теперь пришла моя очередь критически посмотреть на него.

— Ты хочешь сказать, что если я оставлю вот у этой скалы винтовку, через некоторое время она испарится?

— Потребовалось бы очень много времени, — ответил Ждан. — И это произойдёт лишь в идеальных условиях. В реальности к любому веществу будут прилипать свободно странствующие молекулы того же самого вещества, так что его масса не уменьшится.

— Тогда зачем ты мне голову морочишь?

— Сам спросил. Теоретически, любое тело, перемещаясь в пространстве, будет оставлять за собой след из потерянных частиц, и не только таких крупных, как атомы и молекулы. При наличии очень чувствительных приборов такой след можно засечь, но я понятия не имею, есть ли подобные приборы у ибогалов. Прежде всего, необходимо знать, из чего состоит тело.

— Ну, и из чего может состоять Книга?

— Не знаю. Я что — в лаборатории с ней работал?

— Зануда.

— А я тебе не Имхотеп, который знает ответ на любой вопрос! — тут же разошёлся Генка. — Я обычный среднестатистический хомо сапиенс. Чем и горжусь. А ты, Элф…

— Да ладно, — примирительно сказал я. — Не знаешь — так и не знаешь.

— Ну нет, я тебе скажу! Ты — хомо неандерталенсис четвероногий, если не выразиться хуже. Нормальный человек несёт в себе от одного до четырёх процентов генома неандертальца, а у тебя всё наоборот! Ты…

— Давай потише, — буркнул Бобел, обращаясь к Генке. — Чего орёшь на весь мехран?

— Правильно, — сказал я. — Здесь поблизости могут околачиваться другие сапиенсы, и не все они обязательно хомо. Так что закрой поддувало, гений прямоходячий.

— Мне непонятно твоё пренебрежительное отношение к четвероногим, — вкрадчиво сказал Тотигай, лениво переворачиваясь на спину и выпуская когти на передних лапах. — Объясни-ка мне, почему в контексте человеческой культуры определение «четвероногий» приобрело унизительный оттенок?

— Если думаешь меня напугать, — с достоинством сказал Генка, — то напрасно стараешься.

— Нет, я не думаю тебя пугать, — с не меньшим достоинством ответил Тотигай. — Но имей ты хоть какое-то понятие о вежливости, как её понимают керберы, тебе стоило бы чуток испугаться. Ничего не боятся только полные дураки, что ты не раз с успехом доказывал.

— Подъём! — скомандовал я вставая.

— Сидеть на месте! — прохрипел вдруг Тотигай с такими интонациями, что я так и застыл в полусогнутом положении.

Генка непроизвольно дёрнул головой, пытаясь оглядеться по сторонам, но кербер зарычал на него, почти не разевая пасти:

— Не крути башкой! Иначе потеряешь её!

Сам он замер в позе на спине с задранными кверху лапами. Бобел казался не более живым, чем камень, на котором он сидел. Мне оставалось надеяться, что и я выгляжу так же.

Нашу стоянку покрыла огромная тень, она мазнула по ней и заскользила дальше, вперёд. Я уже думал, что нам конец, потом испытал невероятное облегчение, на смену которого тут же пришла уверенность, что нам всё же конец. Мы находились посреди чистой, круглой как блин площадки, расчищенной разгребателем; один только Бобел сидел у её края. Пусть драконы и отслеживают только движение, однако картину, которую видел сейчас один из них, назвать естественной было никак нельзя. Фигуры троих из нас наверняка выделялись очень чётко. И если Тотигай ещё мог бы сойти в глазах дракона за труп кербера, то мы с Генкой за высохшие мумии — никак.

Тень вернулась, и она стала больше. Дракон ещё не решил, живые мы существа или нет, но теперь он снижался, описывая над нами круги. На следующем круге он сядет, чтобы всё как следует рассмотреть. Но ещё раньше учует наш запах.

— Давай, Элф! — гаркнул Тотигай, одновременно вскакивая на все четыре лапы.

Не разгибаясь, я метнулся к своему рюкзаку и схватил прислонённую к нему винтовку. Сверху раздался торжествующий рёв, переходящий в раздирающий душу визг. Тень уже наползала на нас снова, и это было очень хорошо, поскольку она загородила от меня солнце. В перекрестье прицела я увидел драконий бок и выпустил четыре пули подряд в основание распростёртого прямо над нами перепончатого крыла. Визг снова сменился рёвом — на этот раз от боли. Дракон, не сумев удержать равновесие на одном правом крыле, круто пошёл влево и с воем и грохотом врезался в лавовое поле чуть впереди за нашей стоянкой. Нажимая на спуск так быстро, как только мог, я успел всадить ещё две пули в область сердца, когда его туша промчалась прямо надо мной, но они, скорее всего, безнадёжно увязли в массе мощных грудных мышц чудовища, а потом всё утонуло в туче поднятой его падением пыли.

Мы оказались в очень плохом положении. Вокруг лежала равнина, сплошь заваленная кусками шлака размером с кулак, с человеческую голову и ещё больше. Любой, вздумавший спасаться бегством, переломал бы себе здесь ноги уже через несколько прыжков. Единственным путём отступления оставалась пробитая разгребателем тропа — туда и бросились Генка с Тотигаем. Длинный и толстый как мачтовая сосна хвост обрушился на то место, где они только что находились. Из тучи пыли прямо надо мной показалась одна из голов. Я понимал, что в голову стрелять бесполезно, что мозг находится не там, и что голов несколько, но всё же выстрелил и выбил один глаз. Дракон задрал хвост в самое небо, целясь в меня костяной пикой, которой он оканчивался — совсем как у бормотуна, только пика была четырёхгранная и длинной в добрую сажень. Я метнулся вбок, а дракон ударил; камень брызнул во все стороны словно вода; он ударил снова, а я бросился в другую сторону; из пыли вынырнула вторая голова с разинутой пастью, но в это время рядом заработал пулемёт Бобела, и дракону стало не до меня.

Большого вреда пули нанести чудовищу не могли, но их было много, патронов Бобел не жалел и сумел его отвлечь. Одна из голов буквально взорвалась изнутри, когда в пасть попала граната, выпущенная Генкой из подствольника. Во все стороны летели разбрасываемые драконом куски шлака, выбитые пулями осколки панциря и стреляные гильзы. Добравшись до своего рюкзака, я выдернул из него разрядник и сумел разнести вторую голову, после чего меня сбило с ног ударом крыла и накрыло им, словно тяжёлым живым одеялом. Дотянувшись левой рукой до ножа, я воткнул его в перепонку где-то у своего колена и потянул вверх, стараясь сделать возможно более длинный разрез. Пулемёт замолчал. Я подумал, что Бобел погиб, но у него просто кончились патроны. Генкин автомат тоже заглох, а сам он валялся на тропе с разбитой в кровь головой.

Я выбрался наружу из-под крыла, точнее — пролез прямо сквозь него, спрыгнул на землю, чтобы дракон меня не сбросил, и поднял разрядник. Передо мной была его горообразная туша. Чудовище бестолково мотало из стороны в сторону последней уцелевшей головой, пытаясь сбросить вцепившегося в неё всеми четырьмя лапами Тотигая. Прицелившись в закрытый мощными спинными пластинами хребет, я начал стрелять, стараясь не думать про болтавшегося на волосок от смерти кербера и о том, что будет, если дракон двинет крылом в мою сторону. Но он лишь бил им по земле, вздымая тучи пыли, а второе, простреленное мной и безнадёжно переломанное при падении, было подвёрнуто под туловище. Где-то рядом со мной находилась и его передняя лапа, одного удара которой хватило бы для того, чтоб расплющить быка. Снова заработал пулемёт Бобела, он был совсем рядом, и горячие гильзы полетели прямо в меня, отскакивая от моего плеча и корпуса разрядника. И чудище не выдержало — уронило уцелевшую, но с выцарапанными глазами голову, махнуло-таки крылом, сбив с ног нас с Бобелом, и сгорбилось в последней судороге.