Вечером мы опять ужинали трижды и хорошо выспались ночью. Когда встали, Ждан ещё выглядел вялым, ему досталось больше других, но и он приободрился. Я надеялся, что через пару дней он будет в полном порядке. Имхотепу, как лекарю, цены нет.

Нам с Тотигаем не однажды приходилось пополнять припасы в Бродяжьем лесу и в его земном аналоге на Старой территории по соседству. У нас имелись здесь и свои излюбленные места — личные охотничьи угодья, право на которые никто не оспаривал по причине крайнего малолюдства здешних земель. С тех пор, как ибогалы разнесли вдребезги факторию Длинного Ствола, вздумавшего обосноваться тут и торговать с нукуманами и Харчевней дарами Бродяжьего леса, сюда заглядывали только редкие трофейщики, вроде того, труп которого мы нашли возле корабля.

Факторию мы обошли далеко стороной. Никому не хотелось туда заглядывать, хотя истерзанные кентаврами трупы давно истлели, да и сами строения фактории почти развалились. Длинный Ствол строил наспех, планируя вскоре возвести каменные склады на месте времянок и каменную же ограду вокруг них. Но жизнь, как говорится, внесла свои коррективы, и против внезапно налетевшего отряда яйцеголовых не помогли ни оплетённый колючими лианами частокол, ни глубокий ров. И часовые стояли на своих местах, как рассказал один из двух чудом выживших, и были они, вроде, трезвые даже; да только вся остальная команда Ствола, во главе с ним самим, упилась до соплей как раз в ту злополучную ночь перед внезапным утренним штурмом… Завернул к ним накануне караван, гружённый прекрасным лёгким нукуманским вином, от которого нукуманы лишь слегка веселеют, а вот люди дуреют. С караваном шли женщины — много женщин! — и ни одна из них застенчивостью не отличалась. Баб Длинный Ствол ох как любил, он и кличку-то свою заимел вовсе не благодаря своей любимой длинноствольной винтовке, а за выдающихся размеров член. Разведчики уже двадцать дней подряд неизменно докладывали, что в окрестностях всё спокойно, и не находили чужих следов. И загуляла вся фактория с караванщиками вместе, которые тоже поверили, что за частоколом, с выставленными часовыми и дозорами далеко в мехране, им ничего не грозит.

А ибогалы готовили налёт давно, и как-то ухитрились выследить все полевые секреты Длинного Ствола, оставшись незамеченными — только один разведчик и выжил. Именно он потом вернулся в факторию, чтобы забрать второго уцелевшего — своего брата, лишившегося ума от увиденного и пережитого. Почему кентавры не казнили его — непонятно, может, по приказу ибогалов, для пущей острастки. Ему отрубили руки по локоть, прижгли культи в костре и ослепили. Остальных мужчин — тех, кого не угнали в рабство, распяли вверх ногами на частоколе. Женщин кентавры привязали к телегам и насиловали до смерти. Шёл как раз тот этап войны с ибогалами, когда они, отчаявшись победить нас быстро, решили людей застращать, лишить воли бороться дальше. Я сам однажды наткнулся на ферму, где ибогалы посадили хозяина на кол, а его жену прибили стальными костылями к стене дома, обрезав веки, чтоб не могла закрыть глаза. Во дворе валялись трупики двух маленьких детей, которыми кентавры играли в футбол вместо мячиков. И повсюду были развешаны таблички с надписями на разных земных языках: «Так будет со всяким, кто не сложит оружие добровольно». В фактории Длинного Ствола тоже было полно таких табличек, а ослеплённому сумасшедшему табличку пришили на голую спину проволокой. И после этого кто-то захочет убедить меня, что яйцеголовые — мои братья, и их нужно любить? Ни в жизнь не поверю.

Мы с Генкой не раз спорили по этому поводу. Он утверждал, что и в человеческой истории подобное было; приводил в пример Гитлера и ещё кого-то. Я в старую историю Земли вникал не так хорошо, как он, однако достаточно, чтобы знать, что бывало всякое. Но чтобы вот так, целенаправленно строить свою цивилизацию на жестокости и презрении ко всем и вся — такого не случалось. Когда отдельные народы на кривую дорожку сворачивают, науськанные своими вождями, это хреново, слов нет, да только остальные государства могут дать им по шапке, как Гитлеру дали, и продолжают жить нормально. А когда всеобщее развитие потекло по дурному руслу, тут уж никакого спасу нет ни для чужих, ни для своих. Яйцеголовый в своей среде от рождения лишён права выбора, и стать он может только яйцеголовым и никем больше, поскольку ни о каких других идеях, кроме идей своего народа, он не имеет понятия. Перед Проникновением многие считали, что человечеству нужно объединиться, преодолев межрасовые барьеры, а вот, выходит, что разделение — это не так и плохо. Читал я как-то Библию, и мне запомнилось место, где Господь Бог смешал языки строителей Вавилонской башни, помешав им завершить проект. А пусти он всё на самотёк, так неизвестно ещё, чем бы у них кончилось. Наверное, Иегова и был первым противником глобализации.

Вскоре мы подошли к Бродяжьему лесу. Как и все додхарские леса, он рос в том месте, где грунтовые воды подходили близко к поверхности, и как все они, был почти единым организмом, нацеленным на то, чтобы сохранять как можно больше влаги под своими непроницаемыми сводами.

Лес начинался сразу, без всякого перехода, вырастая сплошной стеной из мехрана в том месте, где длиннейшие корни додхарских деревьев, у которых под землёй расположено гораздо больше, чем снаружи, могли дотянуться до живительной влаги. Перепонки между голыми ветвями пропускали так мало света, что у земли всегда висел густой сумрак, разбавленный лёгким туманом. Лианы спускались вниз и поднимались вверх, и порой невозможно было разобрать, они ли это, или длиннейшие воздушные корни, росшие не только из стволов, но и из ветвей вплоть до второго яруса. Кустарники выбрасывали вверх фонтаны тонких веток, цепляющихся за любую опору, что им попадалась по дороге, и вся эта растительная масса вздрагивала, еле заметно шевелилась, двигалась, шуршала, вздыхала и постанывала. Под ногами лежал толстенный мат прелых, мягких как вата ветвей, сброшенной чешуи, палых почек, гнилых лиан, и в нём тоже что-то шевелилось и двигалось…

Здесь, несомненно, были и гидры. Отличить гидру от самой распространённой на Додхаре породы деревьев — таландыков, или чёрных стражей — совершенно невозможно, и в лес не потащишь целый мешок камней для того, чтобы швырять ими в каждый встречный таландык. Для определения гидр в чаще используют другие методы, и больше всего помогает то, что их недолюбливают лианы и прочие вьющиеся растения. Так что отличить и обойти их в тесно сплетённом чёрно-буро-зелёном аду, где лианами используется каждая пядь ветвей, не слишком сложно. В сомнительных случаях используют обычный мяч-попрыгунчик на резинке, которую цепляют за средний палец руки. Бросать приходится далеко, поэтому резинка должна быть длинной, а мяч тяжёлым. Такой есть у всякого уважающего себя трофейщика. У меня он тоже был, и я вышел вперёд.

Хорошо знакомая тропа, проложенная старым толстолобом из мехрана к далёкому водопою, поддерживалась им в хорошем состоянии. Толстолобы — настоящие разгребатели додхарских лесов. Они знамениты тем, что поедают всё попадающееся на их пути, включая и перепревшую лесную подстилку. От своего логова толстолоб обычно прокладывает тропу в мехран, где любит погреться на солнышке, а оттуда идёт к воде, попутно пожирая успевшие прорасти на тропе молодые побеги и обкусывая неосторожно свесившиеся сверху лианы. Как всякое большое и неповоротливое существо, маршруты он менять не любит, чем всемерно пользуются остальные обитатели леса, для которых проложенные толстолобами тропы служат в качестве улиц и проспектов.

Умники считают, что раньше толстолобы были у ибогалов домашней скотиной, вроде наших коров. Если так, то уж это были коровы, доложу я вам! Размер, во-первых. Это сколько же мяса! Сами себе могут без проблем расчистить пастбище в любой чаще. А если большое стадо напустить на самый дремучий лес, то после них не просто поле останется, а настоящая пашня, поскольку они по недостатку еды будут валить деревья, пережёвывать их своими зубищами от макушки до комля и выкапывать из земли все корни подряд. Сразу и сеять можно за ними. Молока дают, наверное, целую бочку за раз. Слыхал я о созерцателях, которым удавалось подоить толстолоба. Не знаю, может враки — о созерцателях чего только не рассказывают.

Высоко над нашими головами покрикивали крылатые мартышки. Вниз они спускаются редко — здесь не очень-то полетаешь. Поминутно кто-то невидимый срывался с места неподалёку от тропы и ломился в чащу, подальше от нас. Птицы-древолазы ловко взбегали по стволам и повисали на ветвях вниз головой, с любопытством провожая нас взглядами. Живые лианы, похожие на змей, и длиннейшие тонкие змеи, похожие на живые лианы, переползали с места на место, почти неотличимые друг от друга. Бродяжий лес был населён очень густо на окраинах и ещё гуще в центре. Там, в бесчисленных маленьких озёрах и раскинувшихся меж ними болотах обитали хищные водяные драконы, больше похожие на удавов с плавниками, и горгульи; там химеры стерегли в засадах добычу; там обитали ещё сотни разновидностей самых диковинных существ, которым люди, за неимением лучшего, давали имена из собственной мифологии; там, наконец, жили остатки уцелевших сарагашей, дальних родственников ойду и кийнаков, попавших на Додхар с Кийнака, которые одни и могли бы рассказать всю правду о Бродяжьем лесе и других таких же местах.

Где-то здесь же пасли свои человечьи стада бормотуны, без устали пополняя их за счёт неосторожных путников, поэтому люди старались без особой надобности в Бродяжий лес не заходить, несмотря на всё его изобилие.

Где-то здесь же, под водой тихих омутов, спали на дне озёр и речушек первые выведенные ибогалами в Новом Мире русалки. Маленькие жабры, расположенные за ушами и почти незаметные, могли обеспечивать их тела кислородом только в состоянии полного покоя. Словно живые сейсмографы, русалки улавливали кожей малейшие колебания почвы далеко от своего подводного логова, умея выделить среди них шаги человека.

Где-то здесь же нежились в дуплах огромных деревьев их сёстры-дриады, наделённые своими создателями неземной красотой и невероятной сексуальной привлекательностью. Где-то здесь же бродили и первые лесовики — мастера подражания всевозможным звукам, крикам животных, человеческим голосам и бесплотному эху. Они могли шутя обмануть членов неосторожно разделившейся группы, увести их ещё дальше друг от друга, закружить в дебрях и навести на русалок и дриад. Одинокий охотник доверчиво шёл на брачные крики мнимых додхарских оленей, в надежде разжиться мясом, а выходил на берег озера, где на камне сидела сказочно красивая девушка с мокрыми волосами. Нет, у таких девушек никогда не бывало рыбьих хвостов. Зато всё остальное было в полном порядке.

Ежечасно поедаемая многочисленными животными растительность Бродяжьего леса воспроизводилась с соответствующей скоростью. Здесь постоянно что-то плодоносило, расцветало, увядало, роняло съедобные почки и орехи с высоты второго и третьего яруса… А внизу бродили люди, потерявшие разум и человеческий облик, но с пробудившимися первобытными инстинктами. Они тупо жрали почки и орехи, умели мастерски прятаться от врагов и любого встречного, казавшегося им подозрительным. Сверху, с ветвей, за ними следили бормотуны — ждали.

Ждали, пока в их голове не раздастся хорошо знакомый приказ-сигнал, что пора вывести стадо на окраину леса. Хозяева пришли — пришли хозяева! Сейчас они произведут очередной отбор первичного материала для производства разнообразной домашней скотины…

Я как-то спросил Генку, почему ибогалы не занимаются простым клонированием того, что им нужно, раз они такие мастера. Ну, просто взять изменённую яйцеклетку, или что там берут, и… Он ответил, что наших учёных это сперва тоже удивляло, пока они не поняли, что для ибогалов на их уровне развития выращивание зародышей с нуля невыгодно. И вообще, оно скорее эффектно, чем практично. Гораздо проще создать биоробота из готового существа, попутно настраивая как нужно. В человеческом организме большая часть клеток обновляется сама по себе, а особо несговорчивые клетки можно заставить это делать. Изменив генетический код невзрачного хлюпика, ибогалы через три — четыре года имеют громилу вроде Бобела, и всё это без каких-либо затрат, кроме затрат на питание. А ибогальские галеты наверняка очень дёшевы в производстве. С кентаврами дело обстоит несколько иначе, но…

Короче, Ждан мне в тот раз всё хорошо объяснил. Но лучше бы я его не спрашивал, клянусь Проникновением.

Тотигай ворожбе бормотунов подвержен не был, Бобел, после ибогальской обработки — тоже, а я был подвержен лишь частично. Оставался один Генка, за которым мы втроём надеялись как-нибудь уследить, поэтому и забраться в Бродяжий лес намеревались глубоко. У нас имелось своё излюбленное место рядом с небольшим озером, где возле трёх стоящих полукольцом скал из земли выдавалась каменная плита. Додхарские растения не пытались её пробить, взломать снизу, по причине обилия вокруг нормальной мягкой почвы. Там мы обычно и разбивали охотничий лагерь — из-за хорошей рыбалки в озере и близости к Границе, за которой можно было добыть земную рыбу и дичь.

Бобел шёл впереди, иногда взмахивая одним из своих мечей для того, чтобы обрубить свисавшие сверху лианы и проросшие снизу побеги, успевшие обжить тропу с последнего визита толстолоба. Иногда его сменял я. Тотигай вёл разведку впереди, и мы часто устраивали короткие стоянки, давая отдых его больной лапе — бегать-то ему приходилось больше всех. Когда уже почти пришли, он вдруг насторожился и сказал:

— Мне лучше сходить в обход и глянуть следы на другой тропе. Кажется, на нашей стоянке кто-то есть.

— Ты уверен? — спросил я. Мне тоже не давало покоя смутное чувство опасности, появившееся не так давно, однако державшееся стойко.

Тотигай покрутил головой:

— Нет. Будь я уверен, так сразу и сказал бы. Ничего не чую, но у меня ощущение нехорошее. Проклятье! Хоть бы слабенький ветерок с той стороны…

На стоянку можно было попасть с ещё одной тропы, проходящей неподалёку от неё. Но сделать это мог лишь тот, кто свернул наугад и наткнулся на скалы случайно. Или, напротив, тот, кто очень хорошо знал, где они находятся.

— Ты себе лапу окончательно собьёшь в этих зарослях, — возразил я. — Тьма всякой гадости почует запах свежих ссадин и обязательно к ним присосётся. Давай мы как-нибудь отсюда пойдём — аккуратненько…

— Как можно идти аккуратненько такой толпой? — сварливо проворчал Тотигай. — Один Генка топает как целое стадо толстолобов! Можно подумать, у него не две ноги, а сорок.

— Я ещё к новым ботинкам не привык! — попытался вполголоса оправдаться Ждан.

— Будешь так шуметь — и не успеешь привыкнуть, — сказал Бобел. — Сожрут тебя вместе с ними, вот что.

— Блин, Бобел, они мне больше на два размера!

— Тому, кто всадит в тебя пулю и заберёт ботинки себе, они придутся впору, — успокоил его я. — Так обычно и бывает. Поэтому ты останешься здесь, а Бобел тебя покараулит. Бобел, если появится бормотун, подпусти его поближе…

— Понял, — сказал Бобел, снимая рюкзак и любовно поглаживая колчан с дротиками. Очевидно, мысль использовать Генку в качестве наживки на бормотуна ему понравилась.

Ждан горестно махнул шашкой, расчищая себе место под деревом, и с размаху уселся на землю, привалившись к стволу спиной.

Бобел посмотрел на него осуждающе.

— У тебя что, задница бронированная? — поинтересовался он. — Посмотрел бы сперва, не прячется ли там кто подо мхом.

— Да не было там никого!

Бобел пожал плечами:

— Теперь-то ясно, что не было.

Я тоже снял рюкзак. Опыт научил меня доверять интуиции Тотигая. Как и своей собственной. Когда слишком долго живёшь в мире, где каждая ошибка может стоить увечий или смерти, понятие «перестраховка» перестаёт для тебя существовать. Лучше пять минут побыть перестраховщиком, чем стать трупом за те же самые пять минут.

«Прежде чем перейти улицу, посмотри налево, — говорил мне когда-то отец. — Потом посмотри направо. И только после этого переходи».

Он повторял это без устали всякий раз, когда мы вместе подходили к любому длинному и узкому участку земной поверхности, покрытому асфальтом, пусть даже это была всего лишь велосипедная дорожка. Что такое грунтовая дорога и трамвайная линия, я усвоил несколько позже.

По исполнении пяти лет мне вменили в обязанность ходить за хлебом в магазинчик, который как раз и находился через дорогу от нашего дома. Папа считал, что человека нужно начинать приучать к самостоятельности как можно раньше. Он так и говорил: не мальчика, не ребёнка — человека. Я сам должен был следить за содержимым хлебницы на кухне, знал, где лежат деньги на мелкие расходы, и какой именно бумажки будет достаточно для покупки. Сдачу считать ещё не умел, но продавщицы меня никогда не обманывали. Они умилялись, восторженно щебетали и угощали конфетами.

Однажды я так заигрался с соседскими ребятами, что едва не забыл проверить хлебницу; но вовремя вспомнил и помчался домой. Конечно, в хлебнице было пусто. Вытянув из тощей пачечки нужную бумажку, я во весь дух полетел в магазин, и был почти у самой дороги, когда вдруг вполне явственно услышал спокойный голос отца: «Сначала посмотри налево». Затормозил я так резко, что сандалии со скрежетом проехали по гравию на обочине, вырыв две неглубокие бороздки. Потом огляделся. Ни слева, ни справа машин не было.

Я не запомнил бы случай лучше, промчись в тот момент мимо гружёный самосвал. Просто предельно ясно понял — самосвал вполне мог оказаться там, сбоку от меня, а я в своём запале ни за что не услышал бы ни гула двигателя, ни гудка.

Да, в то время я жил в совершенно другом мире… И, к счастью, моим отцом был мужчина, который считал, что человека нужно приучать к самостоятельности как можно раньше.

Который был готов с бесконечным терпением повторять одно и то же ради того, чтобы когда-то и где-то со мной не случилось беды.

Именно поэтому я никогда не ругаю Бобела, хотя он способен за вечер проверить подходы к нашему лагерю десять раз подряд. Но, тщательно уложив в памяти малейшие детали местности, он потом сможет перестрелять нападающих в кромешной тьме, ведя огонь по наиболее вероятным направлениям атаки — что однажды и проделал.

Поймав вопросительный взгляд Тотигая, я ему кивнул, и мы пошли. Через четыре сотни шагов тропа плавно изгибалась влево, уходя прочь от группы невидимых пока скал, и мы вошли в лес так осторожно, как только могли. Прорубленный нами в прошлый раз проход давным-давно зарос — от него не осталось и следа. Молодые побеги таландыка на раннем этапе жизни способны за одни сутки вырасти человеку по пояс, а через трое суток скроют его с головой. Лианы растут и того быстрее. Полуживые растения остерегаются переползать на свежие вырубки с неделю или около того, чувствуя запах смерти своих собратьев, а после их уже ничто не удержит.

Мы старались идти осторожно и поэтому продвигались вперёд медленно. Свешивающиеся сверху щупальца вьюнков покачивались, тянулись к одежде и лицу, норовили обвить руки. Они тут же отставали, стоило мне обрезать несколько побегов ножом, но через десяток шагов всё начиналось сызнова. Стлавшиеся по земле лианы цеплялись за ноги. И никакой возможности взяться за меч в такой близости от вероятного врага.

Мы услышали его значительно раньше, чем увидели. Почудилось, будто кто-то неторопливо переступил с ноги на ногу и вздохнул. Тотигай напряжённо раздувал ноздри, пытаясь уловить знакомый или незнакомый запах в совершенно неподвижном влажном воздухе. Скользкий голый побег с усиками на конце, елозивший по моему затылку, осмелел и вздумал обвиться вокруг шеи. Я не глядя провёл ножом над головой, и он свалился вниз, отчаянно извиваясь. Тотигай смущённо посмотрел на меня и оттопырил нижнюю губу, обнажив клыки. Он понял, кто находится за зелёной стеной, а теперь это понял и я. По взгляду можно многое прочесть, особенно когда отсутствует возможность говорить; оставалось определиться, что делать. Радоваться было рано. С одной стороны, тот, кто скрывался у скал, не был врагом. С другой — он мог пристрелить одного из нас, а то и обоих, раньше, чем мы представимся. Поэтому Тотигай припал к земле, а я отступил за ствол ближайшего дерева и сказал:

— Да приветствует тебя Предвечный Нук, брат мой.

Я почти физически ощутил, как нукуман за зелёной стеной из ветвей и лиан быстро и бесшумно повернулся в нашу сторону, наводя арбалет. Молчание длилось недолго, и он ответил голосом Орекса:

— Должно быть, я стал совсем стар. Скоро смогу засечь тебя лишь после того, как ты наступишь мне на ногу.

Я вышел из-за дерева и продрался через кусты. Площадка у скал была расчищена. Её устилали порубленные на куски лианы, оставленные для местной растительности в качестве предупреждения и служащие гарантией временной неприкосновенности этого места. Большой плоский камень Орекс целиком освободил от затянувшего его плюща, и сейчас стоял прямо посредине, всё ещё держа в руках своё оружие. Когда мы вышли, он отложил его и заключил меня в объятия.

— Нет, Предвечный Нук не станет приветствовать такого рассеянного растяпу в своей Обители, — с грустью сказал он, отстраняясь. — Он вышибет меня оттуда коленом под зад, и ждать нашей короткой и печальной встречи осталось недолго, поскольку по причине полной глухоты первый встречный мерзавец вскоре отправит твоего покорного слугу на тот свет. Я недостоин занять место в рядах вечно живых небесных бойцов, где гордо стоят бок о бок как двуногие, так и четвероногие, — присовокупил он, отвешивая лёгкий поклон в сторону Тотигая. — Но вы оба, без сомнения, в своё время встанете по правую и левую стороны самого Нука.

— Это большая честь, да только я на небеса как-то не спешу, — ответил кербер на этот комплимент.

— Туда никто не спешит, — развёл руками Орекс. — Но что ж поделать? Мы обычно попадаем в Обитель гораздо раньше, чем нам того хочется, и чаще всего совершенно неготовыми к встрече с Творцом… Рад видеть вас обоих. Жаль, что Бобел не с вами.

Последнюю фразу Орекс произнёс с еле уловимой вопросительной интонацией, и я поспешил его проинформировать:

— Он с нами. В пятистах шагах отсюда. С ним ещё один человек, ты его знаешь. Умник по имени Геннадий Жданов, как он себя называет.

— Храбрый воин, хотя и не вышел ростом, — кивнул Орекс, и его многочисленные косички слегка вздрогнули. Мог бы поклясться, что вздрогнули они сами по себе, совсем не в такт движению головы. — Я слышал, ты искал меня, брат мой.

— Да. Но не думал, что весть дойдёт до тебя так скоро. Нукуман, с которым я говорил, шёл в другую сторону.

— После нападения яйцеголовых на Харчевню он со спутниками решил, что в Херекуше должны об этом знать. Я встретился с ним неделю назад в Никке.

— Ты сам направлялся в Харчевню, да? — догадался я.

— Что делать? Мой меч заржавел в ножнах, а приклад винтовки оброс мхом. Старейшины Херекуша говорят, что время войны для них ещё не настало, и я решил поискать воинов, готовых к новому походу, в других местах. Но прежде хотел повидаться с тобой.

«И подбить на новую драку с ибогалами, — закончил я про себя. — Даже не пробуй убедить меня в том, что твой интерес ко мне был бескорыстен, о мой шишкоголовый брат».

Едва проходил месяц с момента убийства последнего на его счету яйцеголового, как Орекс начинал жаловаться, что его меч ржавеет, а винтовка обрастает мхом. Единственным способом привести оружие в порядок была война, а так как все многочисленные родственники и кровные побратимы Орекса давно переселились в Обитель Бога по причине патологической воинственности и безрассудной храбрости, ему обычно приходилось искать союзников на стороне. Старейшины Херекуша, среди которых было трое уцелевших от истребления кийнаков, предпочитали крепить рубежи самого Херекуша, над которыми у них и так не было полного контроля. Они, как могли, удерживали от всё новых и новых походов в земли ибогалов свободных нукуманских князей вроде Орекса и рассылали во все стороны разведчиков, пытаясь собрать рассеянных по просторам Нового Мира кийнаков, владеющих боевой магией. Обнаружить последних было непросто, а из обнаруженных далеко не все хотели идти в Херекуш. Часть страны, расположенная за перевалом Ступень, почти опустела после сражений с яйцеголовыми непосредственно перед Проникновением и сразу после него. Она была наполнена беженцами-людьми с разных территорий, но главным образом с той, которую теперь зовут Мёртвой, и нукуманы там составляли меньшинство. С ними считались, их уважали, но, тем не менее, они уже не имели реальной власти ни в Никке, ни в нескольких других исконно нукуманских городах. Короче, проблем хватало, однако Орекс считал, что наилучшим их решением будет истребление всех яйцеголовых Нового Мира, и эта незатейливая жизненная позиция приводила к тому, что он почти не жил дома.

Если бы я был скульптором и вздумал сделать статую бога войны, то мог бы смело взять за образец Орекса или любого из нукуманов. Они все как на подбор высоченные, мускулистые, жилистые, и один только свирепый взгляд огромных раскосых глаз без зрачков способен привести впечатлительного человека в состояние столбняка. С оружием обращаются так, словно родились с ним в руках. Тот, кто видел их в бою, уже никогда не забудет ни самих нукуманов, ни их боевой клич, больше похожий на рёв разъярённых драконов.

— Где ты оставил коня? — спросил я, разглядывая сложенную у скалы упряжь. — В мехране?

— Неразумно было вести его сюда, — сказал Орекс. — Требовалось бы прорубить широкий проход, который останется хорошо заметен много дней. И я не собирался оставаться надолго. Мне требовалось лишь проверить, когда вы в последний раз были здесь, оставить знак и запастись провизией на переход до Харчевни.

Опасности, что конь бросит хозяина, не было, а совладать с ним могли только ибогалы или люди вроде Бобела. Но Бобел в этом плане почти уникален. Кроме того, нукуманы применяют особый способ воспитания жеребят, при котором регулярно лупят их дубинками, изготовленными из отрубленных и высушенных рук яйцеголовых. Так что ибогалам, вздумавшим поймать и оседлать нукуманского коня, обычно приходится очень несладко.

— Я вскоре собирался к тебе, — сказал я Орексу. — Нам с Бобелом тоже нужны лошади, и у нас уже есть необходимая сумма.

— Вы могли получить их в любое время в долг, — ответил нукуман. — Разве может быть недоверие между братьями? Будь мой табун чуть больше, а голодных ртов в моём доме чуть меньше, я не только охотно подарил бы вам лошадей, но и счёл бы это за честь для себя… Так ты искал меня для покупки скакунов?

— Нет. Мы с Тотигаем раздобыли Книгу Зилар, — сказал я. Лицо Орекса помрачнело. — Теперь мы собираемся разыскать одну из Колесниц Надзирателей.

Я рассказал ему всё, что произошло с того момента, как Книга оказалась у меня. Орекс внимательно слушал, прервавшись лишь для того, чтобы поприветствовать подошедших в сопровождении Тотигая Бобела и Генку. Когда я дошёл до инцидента в главном зале Харчевни, спросил, что Орекс думает о фокусе Имхотепа с каменной плитой.

— Не знаю, — покачал головой нукуман. — Наши старейшины ищут уцелевших кийнаков, но больше мне ничего не известно. Вели они переговоры с Имхотепом? Кто знает… Но если вели, то он им отказал. Ведь он так и остался при Харчевне.

— Зато сейчас он с нами, — сказал я.

Орекс в удивлении вскинул голову, и его косички нервно затрепетали.

— Сперва я хотел найти тебя для того, чтобы побольше узнать о Книге, — продолжал я. — Но теперь спрашиваю — не хочешь ли присоединиться? Имхотеп ничего не говорит о местонахождении корабля Надзирателей и обещает, что я сам его найду. Но чует моё сердце, что искать его придётся где-то в Херекуше или далеко за ним. Не зря мы столько времени двигались на юго-восток. Не такой Имхотеп простофиля, чтоб заставить нас тащиться до самого Бродяжьего леса, а потом повернуть обратно. Наверняка он с самого начала знал, что я захочу найти корабль. А перевал Ступень как раз на юго-востоке. За ним — земли твоих соотечественников.

— Одного тебя там примут не хуже, чем тебя вместе со мной, — заверил Орекс. — Но если за вами гонятся яйцеголовые, то можешь быть спокоен — я иду. Мы пойдём быстро, предупредим всех в Херекуше и устроим выродкам хорошую встречу на Дальних рубежах.

Конечно, я мог бы догадаться и сам, как он отреагирует. Орексу не нужно других причин для союза с нами, кроме двухсот ибогалов у нас на хвосте. А старейшинам Херекуша, когда всё яйцеголовое полчище окажется на подступах к Дальним рубежам, волей-неволей придётся признать, что время войны для них уже настало.

— Когда выступаем? — осведомился Орекс, распрямляясь во весь свой немалый рост. — Я готов.

— Не так быстро, брат мой, — остановил его я. — Нам требуется пополнить припасы и дождаться Имхотепа.

Конечно, мне далеко до мудрости нукуманских старейшин, однако в стратегии я тоже кое-что соображаю. И тоже не прочь получить поддержку кийнаков — особенно таких, которые сами этого хотят.