Местность перед туннелем хорошо просматривалась в бинокль с поросшего лесом крутого склона. Деревья спускались вниз на равнину между этим хребтом и следующим, смыкались с бывшими береговыми зарослями несуществующей ныне реки, оставляя открытым всё пространство до железной дороги.

Яйцеголовые, понятно, уже были здесь, но и Бобел тоже. Устроился он неплохо. Тут когда-то шли бои, хоть я и не понял, кто с кем воевал; но туннель раньше использовался в качестве укреплённой огневой точки. В полутысяче шагов от него валялись вагоны пущенного под откос поезда — здесь яйцеголовые расположили свой штаб. Они могли свободно перемещаться вдоль железнодорожной насыпи по всей её протяжённости, кроме того отрезка, который выходил прямо к туннелю, но это им никак не помогало: стоило ибогалам высунуть нос за поворот насыпи или перевалить через неё, как они неизменно попадали под огонь Бобела. Около десятка трупов кентавров и яйцеголовых, валявшихся на разном расстоянии от укрепления из бетонных блоков, защищавшего вход в туннель, свидетельствовали, что по меньшей мере одна попытка решительного штурма уже была предпринята. Повторять её ибогалы не спешили. Они лишь совершали короткие ложные вылазки, тут же возвращаясь под прикрытие. Бобел всякий раз встречал их редкой стрельбой из пулемёта и разрядников с разных точек укрепления, желая показать, что защитников в нём несколько. Иногда ибогалы отвечали на его огонь залпом с насыпи, за которой скопились их основные силы, но всё полезное действие этих выпадов сводилось к тому, чтобы Бобел не заснул от скуки в своей крепости.

Будь расстояние от нашего склона до железной дороги не таким большим, так я послал бы куда подальше Бобела с его самопожертвованием и пощекотал яйцеголовых за вагонами: клянусь Проникновением, я мог успеть перестрелять четверть их отряда прежде, чем они сумели бы сообразить, откуда на их длинные головы свалилась беда. Я и Бобел — мы б им с двух сторон такое устроили, что весь род Хассиры запомнил бы нас навечно. Но дистанция была предельной, рядом Коу задумчиво ковыряла пальцем в носу, и ставить её жизнь на кон вместе со своей меня не тянуло.

Мы находились здесь уже долго, с самого утра. Несмотря на внесённое Бобелом предложение двигаться к туннелю в нормальном ритме, вчера мы шли с рассвета до глубокой ночи. Тогда мы не знали, смог Бобел дойти до места или нет. А сейчас мне не хотелось оставлять его.

Дозоры яйцеголовых я уже вычислил — один из них стоял выше по склону, в четырёхстах шагах от нас. Руки чесались свернуть дозорным шеи, но это сводило на нет все наши достижения. Похоже, ибогалы действительно решили, что заперли нас в туннеле, и я не хотел их разочаровывать.

Тотигай побывал на той стороне Границы ещё ночью. Там тоже стояли дозоры, одиночные и парные, но когда знаешь, где они находятся, обойти их не представляет труда. Нашим слабым звеном была Коу, рассеянная и бесстрашная, как любой ребёнок, и я потратил большую часть утра, внушая ей необходимость вести себя осторожно и громко не разговаривать. А двигаться тихо она умела, чего уж там.

— Ну что? — еле слышно спросил Тотигай. — Пошли?

Я опять взглянул на вход в туннель. Конечно, Бобел сразу блокировал противоположный его конец, если этого не сделали строители и первые защитники укрепления, в котором он сейчас находился. Он будет держаться, сколько сможет, точнее — столько, сколько сможет не спать. Ибогалы ведь и ночью его в покое не оставят. Собственно, именно ночью от них и следует ожидать самых крупных гадостей… Когда станет невмоготу, Бобел взорвёт туннель. Так повелось, что заваливать себя перед смертью в нашем отряде уже стало традицией.

Последний раз оглядев равнину, я отполз назад от просвета в кустах и встал на ноги. Вскоре здесь будет полно яйцеголовых. Один из небольших отрядов прибыл прямо при нас. И если мы не хотим проталкиваться в толпе, пора уходить.

Пробираясь в зарослях у самой Границы, я вдруг заметил маленькую ножку в туфельке, покрытую приличным слоем грязи. Наклонившись, я осторожно разгрёб слой сухой травы и вытащил из под неё обычную пластиковую куклу с искусственными волосами, в почти развалившемся капроновом платье.

— Смотри — кукла! — шепнул я Коу, очень довольный находкой. Хватит ей играть с патронами. На секунду я даже забыл про Бобела, который продолжал время от времени постреливать, прикрывая наш отход, — ничего не зная ни о нашем местонахождении, ни о том, живы ли мы вообще.

Девушка недоумённо посмотрела на мой трофей. Боже, да ведь она в жизни не видела кукол — в своей новой жизни. Я приложил палец к губам, ободряюще кивнул и сунул игрушку ей в руки. Коу брезгливо повертела её, при этом лохмотья, в которые превратилось платье, совсем съехали с пластикового тела и одна нога вдруг отвалилась. Девушка испуганно бросила мой подарок на землю — теперь отпала и голова. Вздохнув, я засунул все куклины запчасти в карман рюкзака. Потом починю. Тотигай молча ткнул меня носом и яростно загримасничал, всем видом показывая, что нам пора идти.

Пора.

Всегда уже пора идти куда-то. Нельзя останавливаться…

Границу мы пересекли без приключений, благополучно миновав часовых ибогалов, и двинулись вдоль неё, прижимаясь почти вплотную. После утренней свежести Старой территории сухой жаркий воздух мехрана обдирал лёгкие как наждачная бумага. Мне хотелось вытащить Книгу, взять её за крестообразную ручку, размахнуться и швырнуть в непроходимую Границу слева от нас. Ещё не поздно возвратиться и поддержать Бобела.

И умереть вместе с ним.

Бессмысленная смерть… Бессмысленная? А кто тебе обещал, Элф, что когда ты наконец умрёшь, твоя смерть будет иметь смысл? Смерть вообще может иметь какой-то смысл после того, как ты уже умер?

Тотигай то далеко отставал, то нагонял нас. Ожог на боку причинял ему порядочные неудобства при ходьбе, и резвости у кербера поубавилось. Над нашими головами неспешно катилось по небу огромное солнце Додхара. Редкие перистые облака парили справа и слева от него, точно боясь приблизиться. На юге виднелись низкие горы с плоскими вершинами, а над ними я разглядел рой чёрных точек — большую стаю гарпий. Тотигай заметил их ещё раньше.

— Хорошо бы они решили пообедать яйцеголовыми по эту сторону Границы, — сказал кербер.

— Главное, чтобы они не решили пообедать нами, — ответил я. — Бобела-то с нами больше нет. Как и его пулемёта.

— Хороший парень был Бобел.

— Хороший.

Я стиснул зубы и про себя поклялся сегодня же вечером вытрясти из Книги местоположение Колесницы Надзирателей. Хватит с меня глупых картинок с подробностями рельефа — какого чёрта? Я не картограф…

— Это гиблый поход, — сказал я. — Почему ты всё ещё со мной, Тотигай?

Кербер посмотрел на меня удивлённо. Потом задумчиво. Потом — снова удивлённо, и сказал:

— Чтоб мне провалиться, если я знаю. Наверное, я с тобой просто потому, что я давно с тобой.

— Это не ответ.

— Ещё какой ответ. Сколько мы уже вместе? Я не хочу, чтобы ты нашёл корабль без меня… Элф, а на нём правда можно улететь в другие миры?

— Имхотеп так говорил. А что?

— Да ничего. Было бы здорово там побывать.

— В соседних мирах Обруча? — удивился я. — Зачем тебе?

— Думаешь, только люди любят странствовать? Керберы тоже.

— Ну, уж ты-то точно бродяга, слов нет. Я давно хотел спросить тебя, где ты шлялся сразу после обряда Достижения совершеннолетия. Ко мне ты вернулся не сразу.

— Любой кербер должен повидать как можно больше, чтобы потом рассказать своим детям. Им будет легче жить, усвоив чужой опыт. И я ходил, смотрел, запоминал — потом рассказывал. Но побывать в другом мире Обруча, а после вернуться… Такого ещё не делал никто из моего народа. Никто — со времён прошлого Проникновения, но оно было давно. Мои дети многое узнали бы и стали знамениты среди всех керберов…

Тотигай замолчал, погрузившись в раздумья. Вот те на — а я и не подозревал, что ему свойственно вспоминать о детях чаще чем однажды в год, сразу после Брачных боёв. Вообще-то он надолго пропадал всякий раз после их окончания, но я не расспрашивал, с чем именно это связано. Воспитанием щенят у керберов занимаются только самки, постоянно этими щенятами обременённые. Самцы, пройдя обряд Достижения совершеннолетия, принимают в заботе о потомстве минимальное участие. Когда они охотятся в местностях, заселённых керберами, то охотно делятся добычей с самками и щенками, причём не важно, своими или нет, придерживаясь мнения, что чужих детей не бывает. Они же обучают щенят боевому искусству и прочим премудростям.

Иногда кербер не может найти собственную семью, если самке внезапно пришлось откочевать в другое место или она погибла. Тогда он станет учить чужих щенков, что самки охотно позволяют до тех пор, пока на горизонте не появится законный супруг. Такого понятия, как измена, у сородичей Тотигая нет, потому что керберы равнодушны к противоположному полу большую часть года. Живут они рассеянно, сбиваясь в кучу только в период Брачных боёв, а тогда о флирте уже речи быть не может — все самцы на месте; хочешь получить новую жену, так нужно кого-нибудь убить. У Тотигая, насколько я знал, было четыре жены, и он остерегался заводить новых, ибо при таком богатстве слабого пола даже защищать имевшихся подруг жизни от посторонних посягательств становилось проблематично. Однако до сего дня я не думал, что он способен отправится на другую планету лишь за тем, чтобы обогатить запас знаний своего многочисленного потомства.

— Наверное, ты брешешь, — сказал я. — Чихать тебе на щенков, иначе ты бы виделся с ними чаще. Так и скажи, что самому не терпится прославиться.

— Говорю! — с вызовом ответил Тотигай.

— Нет, ты хорошо скажи. Прямо и честно.

— Хорошо говорю!

— Ты не так говоришь.

— Не так говорю!.. — машинально повторил Тотигай, спохватился и засмеялся своим кашляющим смехом.

Глядя на него, засмеялась Коу, а вслед за ней и я. Напряжение, державшее нас с момента ухода Бобела, исчезло.

— Это не гиблый поход, Элф, — сказал Тотигай. — Он просто не из лёгких. Вспомни тот бой, в котором Орекс потерял сразу четырёх своих побратимов, двоюродного брата и двух племянников? Кстати, тебя он тоже едва не потерял, если я правильно помню. Но он всё равно остался Орексом. Все ныне живущие когда-нибудь умрут, но не все смогут похвалиться своей смертью, если вдруг воскреснут. Орекс и Бобел смогут. Имхотеп — тоже. Что тебя смущает? Что ты сам всё ещё жив?

— Наверное, да.

— Но это же глупо — хоть я тебя и понимаю… Тебе надо идти до конца. Ты сможешь войти в корабль, если мы его найдём. Вспомни, что говорил Имхотеп.

— Он говорил о естественных расах. Так что и Генка мог бы.

— Генка — умник. Войти он мог, но стоило ли его туда пускать? Если соскучился по умникам, пригласи потом Феликса.

— С большим удовольствием я пригласил бы Имхотепа… Слушай, ты веришь, что он умер? Или, как сказал рувим, умер только один из него?

— Один из него… — Тотигай задумался. — Знаешь, это слишком необычно для меня. Он для меня всегда и был один. Если мы вернёмся в Харчевню и увидим в Большом зале второго Имхотепа… Наверное, тогда я поверю. Но тот, первый, тоже был настоящим, правильно?

— А кто его знает. До того, как мы нашли Книгу, я точно знал, что в этом мире правильно и как в нём жить. Сейчас уже не уверен.

— Может, после узнаешь опять? «До того, как я встал на путь дзен, горы были горами, а реки — реками. Когда я пошёл по пути дзен, горы перестали быть горами, а реки — реками. После того, как я постиг дзен, горы снова стали горами, а реки — реками».

— Откуда ты это выдрал? — удивился я.

— Не помню. Вряд ли помнил и тот, кто повторил эти слова за кем-то ещё. Я разговаривал со многими людьми, нукуманами, керберами. И ещё больше слушал.

— Ладно, а теперь послушай меня. Хватит заговаривать мне зубы! Разыщи в здешних краях животину поглупей и выгони под выстрел. Мы ещё успеем досыта насидеться на галетах, когда дойдём до Кайрори.

Мне тоже случалось общаться с разным людом, и слушать я умел не хуже Тотигая. Имхотеп считал, что по-настоящему мудрым может стать лишь тот, кто не отвергает чужую мудрость. Своей собственной, говорил он, всегда недостаточно. Возможно, что Имхотеп тоже только повторял чужие слова. Стоило взглянуть на его библиотеку в Харчевне, и сколько там книг, чтобы понять — все умные и правильные слова давно сказаны. Дела же переделаны не все: это намного труднее.

Мы встали на привал в полночь, возле самой Границы. Непроходимая зона к этому времени успела расшириться до предела, и мы могли не опасаться, что нас накроет во время сна. Поначалу я думал, что совсем никто не заснёт — такую тревогу нагоняла невидимая опасная стена, защищавшая нас от нападения слева. Но и рисковать, оставляя тут Книгу затем, чтобы перенести лагерь дальше, я не хотел. Вдруг потом не найду её? Собственно, я бы и ориентироваться здесь без неё не смог.

Тотигаю удалось загнать додхарскую антилопу, каких я ещё не встречал. На мой вопрос, какого она вида, кербер ответил: «Съедобного», — и пожаловался, что ни одна живая тварь на непроходимую Границу бежать, конечно же, не хочет; опять он будет отдуваться на добыче продовольствия за нас обоих. Пока я свежевал тушу, кербер в придачу разыскал и приволок пару диких песчаных дынь выдающихся размеров. Каждая была величиной с мяч для регби, и доставить их в лагерь для Тотигая оказалось настоящим подвигом — он носил их в зубах по одной за несколько тысяч шагов и оба раза после доставки подолгу не мог закрыть пасть, что ужасно смешило Коу. В Харчевне такие дыни режут на полоски, заплетают косичками и вялят под навесами снаружи. С одной я так и поступил, надеясь, что ночной ветерок немного подсушит косички сверху, и завтра можно будет сложить в рюкзак этот полезный и вкусный припас.

Едва доведя мясо до первой степени готовности, я погасил костёр, и ужинали мы в темноте. Тотигай, который ел антилопу без обработки, насытился первым, но долго не мог устроиться на своём месте, поднимался, отходил в сторону, возвращался и ворчал, что чем спать в такой близости от Границы, так уж лучше всю ночь напролёт таскать в лагерь дыни. Угомонился он лишь тогда, когда я ему предложил немедленно этим и заняться.

Коу тоже беспокоилась, ворочалась, вздрагивала от малейшего шороха. Я чувствовал себя не лучше, но именно поэтому считал, что места безопаснее нам не сыскать — по доброй воле сюда никто не полезет. Своего обещания как следует взяться за Книгу сегодня же, я не забыл, однако прошлый опыт убеждал меня, что нахрапом тут успеха не добиться. Книга лучше всего отвечала тогда, когда мне было не просто нужно, а край как нужно. Но ведь сейчас-то и есть самый край — когда и что мне в жизни бывало нужнее, чем точные координаты корабля прямо теперь же?..

Я лежал у камней на противоположной стороне нашего лагеря, вслушиваясь в ночные звуки, когда на меня накатило. Видеть окружающее я перестал, но зато опять увидел местность с высоты птичьего полёта. Не так, как раньше — по-новому. Картина больше не напоминала карту. Всё так же текла между Землёй и Додхаром туманная река Границы, но подробности проступили более отчётливо, стали реалистичными. Я вздрогнул, когда увидел наш собственный лагерь — изображение было сине-серым, но отчётливым. Вот Коу, вот Тотигай… а вот и я сам. Я хотел приблизить изображение, рассмотреть всё подробно, но меня почему-то понесло назад, по нашему сегодняшнему пути, до самого прохода в Границе, и я оказался над Старой территорией, причём была не ночь, а ещё вечер. У обвалившегося входа в туннель толпились яйцеголовые — пешие и верховые. Повсюду лежали трупы — пять, восемь… много. Ибогалы с ошейниками пытались растащить завал, обвязывая камни верёвками и впрягая кентавров. Но вот к ним подошёл яйцеголовый, по виду — старший, и бросил несколько отрывистых фраз, приказывая прекратить работу. Язык я знал плохо, звуки Книга передавала впервые, но мне всё же удалось разобрать слова «Зилар» и «нет».

Ого себе, подумал я. Выходит, можно видеть не только то, что есть, но и то, что было? Не успел удивиться, как меня снова понесло, теперь вперёд: подо мной мелькали заросли додхарских акаций, шлаковые конусы, лавовые поля, стада диких осликов… Смотри-ка, теперь яйцеголовых вижу, животных — ну что бы так раньше, до смерти Бобела, до штурма заставы, до гибели Генки?.. Я пролетел вдоль Границы, она свернула влево, опять приблизилась, стала прозрачной, снова побелела… Полупустыня кончилась, пошла настоящая додхарская пустыня с голыми безжизненными плато, выжженными солнцем, с такими же выжженными каньонами между ними, со скелетами редких деревьев и кактусами пао — единственной растительностью, пищей и топливом в этом краю. Никого нет, разве что огненная саламандра проползёт или пролетит двухголовый додхарский стервятник. Кайрори — сюда даже грифы не залетают. Троероги как-то умудряются выживать, питаясь кактусами, но они выживают где угодно. На троерогов охотятся трёхголовые керберы. И ещё где-то здесь же обитают свирепые пхаясо, питающиеся кактусами, троерогами и себе подобными…

Вот здесь и лежал корабль. Я увидел в далёком далеке красное пятно под землёй, словно там был сильный источник какого-то излучения, замедлил свой полёт, снизился, нырнул в один из каньонов…

— Хорош часовой, нечего сказать, — произнёс Тотигай прямо у меня над ухом.

Я открыл глаза. Светало. Контуры скал вокруг стоянки вырисовывались уже отчётливо.

— Вот это да, — сказал я. — А мне показалось, что совсем немного времени прошло.

— Нет, ты проспал всю свою смену, — не стал жалеть меня Тотигай. — Но мог бы спокойно спать и дальше, потому что я всё равно за ночь даже не подремал нормально. Да только не было уже у меня сил слушать, как ты сопишь-храпишь в то время, как я мучаюсь.

— Я знаю, где корабль, — сказал я. — До него не слишком далеко, если через пять переходов отойти от Границы и срезать по прямой. Отойти можно, она всё равно там прозрачная — не спрячешься. А потом мы выйдем к ней снова. Она в том месте непроходимая, но тонкая, без расширений. Бок корабля торчит прямо из склона какого-то плато, вблизи от Границы. Так близко, что я не понял, на какой стороне его больше.

Тотигай задумчиво почесал задней лапой за ухом.

— Если так, мы вообще можем в него не попасть, — сказал он. — Или сгинем, едва войдя внутрь. Вход ты видел?

— Нет. Корабль весь целиком в земле, только бок чуть открылся, когда обвалился склон. Давай решать. Ты голосуешь первым.

— Да чего уж… Столько прошли, теперь грех поворачивать. Ну, не попадём — значит, не попадём. Только не мечтай, что сможешь заставить меня откапывать эту бандуру.

Поднявшись с земли, я сделал то, с чем следовало бы управиться ещё вчера, да сил не было — закоптил всё мясо, что мы не съели сразу. На завтрак сварил похлёбку из порубленных почек, печени и сердца антилопы и вывалил потроха себе в тарелку, оставив бульон Тотигаю. Кербер взглянул на тревожно вздрагивающую во сне Коу, недовольно покашлял и отправился в мехран на поиски дынь, хотя я его и не просил.

Нам предстоял ещё долгий путь, и самым тяжёлым отрезком станет дорога по Кайрори. Только бы добраться до корабля… Как мы залезем внутрь, я гадать не собирался — как-нибудь залезем. Конечно, я не специалист по технике Надзирателей, но раз от корабля есть Ключ, значит, у него должен быть и люк, который этот Ключ способен открыть, правильно? А раз у него есть люк, а у меня есть Тотигай, выходит, я так или иначе заставлю его люк откапывать, что бы он ни думал по этому поводу.