Его поместили в другую камеру, здесь всего восемь коек в два этажа, пара коек свободна. Не успев толком разглядеть своих новых соседей при свете единственной слабой лампочки под потолком, Никита пробормотал:

– Здравствуйте, господа… – и скорее забрался наверх. От грязного комковатого матраса пахло какой-то мерзостью, спермой, что ли.

Никита лег лицом вверх, отказался от ужина. Его трясло, душили слезы.

А ночью его, сонного, столкнули вниз. Слетев на пол, он ударился виском о стойку и, скуля, шмыгая носом, сел в углу, возле двери.

Голова словно раскалывалась по шву.

Лязгнул замок, отворилась тяжелая дверь, в камеру заглянул охранник с резиновой дубинкой.

– Кому не спится в ночь глуху-ую? – балуясь, прорычал детина.

Ему в рифму угодливо пискнул кто-то из глубины камеры. И рядом заржали.

– А ты чё не на месте?! – спросил охранник, заметив скорчившегося

Никиту.

– Упал маньяк, – пояснили сидельцы. – С непривычки.

– А. – Охранник поиграл палкой и захлопнул дверь. Снова скрип засова, лязг замка. И тишина.

“Какой я вам маньяк?!” – со страхом вскинулся и сел на место Никита.

И сообразил: в тюрьме доподлинно знать не знают, что он играет в игру. Могут и придушить, как бы выражая негодование населения ненормальным человеком, который насилует и убивает девочек. А возможно, по приказу капитана решили попрессовать? Как быть?

Рассказать правду? Слушать не станут… все они уже отвернулись, изображают сон. Да и не поверят. Если бы я сразу, как вошел…

Пригрозить? Поблефовать?

В камере стояла тишина. Может быть, обойдется? Не было сил что-то сейчас говорить.

Если будут бить, надо сжаться в комок, гудящую голову обнять руками, сцепить пальцы, колени подтянуть к животу. Так показывали по телевидению.

– Все-таки сделать маленькую дырочку? – спросил один спокойный голос.

– Успеется, – ответил другой спокойный голос. – Ночь длинная.

Нет ничего ужасней ожидания подлого удара. Но не сидеть же на ледяном мокром полу. Никита поднялся и снова полез на свой этаж. И только теперь разглядел смеющегося подростка под собой, а рядом, на соседней шконке, круглую морду с недобрыми узкими глазками.

– Можете делать дырочки… можете убить, – с ненавистью произнес

Никита. И возвысил голос: – Да, да! Вас кэп подбил… а вот над ним есть майор, Григорий Иваныч. У них там свой футбол, кто кому в пасть горячий уголь закинет. Если что со мной случится, Григорий Иваныч вас в асфальт закатает. Прямо во дворе нашей тюряги. Там как раз еще ямка осталась слева, с прошлого года, надо сгладить двор. А на воле

Саша Кочерга… лучше вам здесь сдохнуть, чем волю повидать.

И Никита замолчал. Что он такое намолол, прочитанное ли в дешевых книжках или услышанное в детективном кино? В сумраке неподалеку зашушукались. Слова Никиты оказали воздействие, или сокамерники решили отложить очередные пакости до завтра, но до утра его больше не трогали.

Но как же не стыдно тому пареньку в прежней камере, перед которым

Никита душу открыл?

Тюрьма развращает. Ради свободы и даже ради лишнего куска сахара люди могут пойти на подлость…

Раньше Никита об этом не задумывался. Читал “Архипелаг ГУЛАГ” – не до конца. Думал: зачем?..

Ну-ну.