И он приволокся домой за полночь. Маша не спала. Увидев его на пороге, грязного, с кровавым синяком на скуле, охнула и отступила.

– Что с тобой?!

– Я не пил, – промычал, пытаясь пошутить, Углев. – Мы в лесу заблудились, машина – бум о дерево. Я должен позвонить.

– Сначала умойся… – воскликнула Маша, плача и осторожно целуя его. -

Может быть заражение… давай я тебе йодом…

Уговорила. Выйдя наконец с насильной улыбкой из ванной (саднило в ноге), он в халате подсел к телефону.

– Куда?.. – зашептала Маша. – Два часа ночи!

– Ничего. Мне Игоря Ченцова, – попросил Углев, трубку сняла то ли

Татьяна, то ли Ксения, похожие голоса. – Это Валентин Петрович звонит. Игорь Владимирович?

– Слуш-ш… – ответил Ченцов. – Кому не спится в ночь глухую?

Слышно было, как играет музыка. А Игорь был явно нетрезв.

– Я напишу письмо Алеше, и она полетит. Вас это устроит?

“Алеша сразу поймет, что это за подарок, – лихорадочно думал Углев.

– И простит, простит меня… Пристроит где-нибудь… а может, и глаза ей откроет, что благородней самой пробиваться. А потом позвоню ему, чтобы уговорил ее, чтобы она уговорила родителей уехать туда… чем меньше их здесь останется, тем больше кислорода…”

– Уже не надо, – процедил Ченцов. – Дядя Кузя едет с ней туда. Есть еще вопросы?

– Нет. Но если… еще раз… – Валентин Петрович нажал на эти слова и задохнулся. Однако, перехватив недоуменный взгляд жены, продолжил ровно, как будто и не менял мысли: – я в Москву… что стреляем глухарей, где нельзя… у меня выпускник, генерал… тут же прилетит.

– Понял, – ответил небрежным тоном Игорь и отключил телефон.

Положив трубку, Валентин Петрович медленно обернулся к жене. Потер лицо – у него лицо горело.

– Ты меня разлюбишь. Ты видела, как я сломался. Как последний сучок.

Маша посмотрела на него и обняла. Так обнимают ребенка.

– Только не плачь, Машуля.

– А я плачу?

– Честно?

– Только не ври мне больше. Я же тебя люблю: если врешь, у меня в сердце ниточки рвутся. И скоро все порвутся, как на старой варежке.

– А сама мне никогда не врешь?

Мария приблизила лицо, как слепая. Как он любил это скуластое бледное личико, эти наивные светлые очи, ее голос-шепот, каким она читала ему в дождливые или зимние вечера любимые стихи или отчитывалась о сделанном за минувший день.

– Я врать никак не могу.

– Почему?

– Я же тебе рассказывала.

– Ничего не помню. Я уже ничего не помню. Как Волга впадает в

Каспийское море, так Валька впадает в маразм.

– Мне дед мой, когда маленькой была и что-то наврала, так сказал: в голове у каждого человека есть коробочка… все, что врешь, туда складывается, и коробочка растет… и она может вылезти… Я, помню, долгое время с ужасом голову свою ощупывала, не вылезла ли коробочка.

Он ласково улыбнулся, закрывая глаза, как только ей улыбался.

– Какая ты еще молодая.

– Я?!

– О дева-роза, я в оковах…

Но не стыжусь твоих оков…

Так соловей в кустах лавровых,

Пернатый царь лесных певцов,

Близ розы гордой и прекрасной

В неволе сладостной живет

И нежно песни ей поет

Во мраке ночи сладострастной.

– Брось. Я уже стара.

– Ты… на шесть лет меня моложе!

– Милый, русская, бывшая советская женщина стареет быстрее, чем собака. – Она погладила его редеющие светлые волосы. – Валя, как тяжко жить в этом городе. Может, все-таки уедем на старости лет в деревню к твоей маме или к моим? Ведь и там можно создать хорошую школу.

Он тяжело вздохнул.

– Оставим им этот городок? Давай спать.

Она пошла стелить постель, он со смутной улыбкой смотрел на нее.

– Что глядишь так? Вспоминаешь лунный календарь? Сегодня все возможно.

“Да уж, после всего, что испытал…” Но телефонную вилку вынул из розетки.

Они и спали, и не спали. Как после долгой и недоброй разлуки, нежили и целовали друг друга, наслаждались друг другом. Стесняясь своего взгляда, он исподлобья разглядывал ее белое узкое тело – до миллиметра ему известное, родное, с бледным следом от резинки трусиков на бедре и этим малозаметным, но все же рубцом на правой груди – следствием почти неизбежной операции в ее возрасте при жизни в данной местности… Прижал к себе и зажмурился.

И все равно – не умели они, не могли забыть о своей работе.

– Детей возят на машинах в школы – страшно, – жалобно шептала Мария мужу в ухо. – Родители шантажируют. Один завучу нашему позвонил, тебе не передали, чтобы не травмировать: оставлю без света, если не дадите медаль моему сыну… Наши дети пишут в сочинениях: хотим быть, как Толик, потому что люди Толика ввертывают лампочки в подъездах и везде написано: “Лампочка Толика”…

“Так вот о каком Толике речь!” – наконец дошло до Валентина Петровича.

– Да еще часовых поставили возле двери Аллы Васильевны… Такой у нас теперь свой Тимур. Хочет стать депутатом.

Углев не отзывался, молчал. Не уснул же он? Мария приподнялась в постели – нет, лежит с открытыми глазами.

– Валя, а если генофонд истлел? И мы бесповоротно превратились в бандитскую нацию? Мы – белые чеченцы.

– Не говори так, – улыбнулся наконец в рассветных сумерках своей длинной учительской улыбкой Углев. – Мы не можем проиграть. Тридцать лет псу под хвост? Из-за этих… слабых заблудших людей? Нет. Да и

Кузя… не верю… хотя… старость… Ладно, спи. Давай правда поспим…

Имеем мы право? Пусть другие шестерят.

Они забылись.

И уже было светло, когда Мария воскликнула:

– Валя! Ты знаешь, сколько на часах?

– Час вечности пробил на наших часах, – гундосо, слегка имитируя голос Ахматовой, проговорил, не открывая глаз, Углев. – Ну и что?

Уволю сегодня и тебя, и себя.

Впрочем, к своим урокам они в школу вполне успевали. Ах, о чем это они? Сегодня ж воскресенье. Валентин Петрович, прошлепав босыми ногами по линолеуму в ванную, побрился и, выйдя, удивился тишине.

Вспомнив наконец, что телефон отключен (воскресенье воскресеньем, но все же!), воткнул вилку в розетку – и телефон сразу же затрезвонил.

– Я слушаю, – привычно, очень негромко сказал в трубку Углев. И лицо его исказилось. – Что?! Кто?.. Когда?..

– Что-о там? – пропела из кухни жена. – Кофе сейчас бу-удет.

Ахматова, говорят, очень любила кофе.

Потемнев лицом, сгорбившись, Валентин Петрович продолжал слушать.

Жена выглянула.

– Что-нибудь в школе?

Он потерянно покачал головой, медленно положил трубку.

– Что? Что?! – выскочила к нему босая жена.

Он не мог и слова выговорить.

– Валя! Да что случилось-то?! В школе?

– На даче… – с трудом проговорил он. – Пьяный, конечно… Ох, дед, дед! РГД – Ченцовым за ограду… потом сам, в вагончике, из двустволки… Тех вроде бы не задело. – Углев отвернулся от жены, закрыл кулаками глаза. – Боже мой, Машенька! Хороший был дядька. Не захотел, не захотел… А теперь – хрен вам!.. тем более!.. Жизнь положу, но не согнете!.. курвы!.. гандоны сраные!.. мусора!.. властители лукавые!..

– Валечка, Валечка…

– Господи, все рождены были маленькими, хорошими… эти тоже могли стать людьми… Господи, в первый раз обращаюсь… Кончится это когда-нибудь или нет? Кончится или нет?

Мария шагнула к нему, они долго стояли, обнявшись, в углу квартиры, прислонясь к холодной пока еще трубе отопления. За пыльным окном с отколотым уголком стекла выстрелила выхлопной трубой машина. Вдали, за холмистой окраиной городка, при неярком, бегущем в тучах, рябом, как луна, осеннем солнце посверкивала излуками речка Сиречь, что по-русски означает всего лишь “то есть”… А что значит – “то есть”?

Что стоит после? Наверное, только то, что поставит сам человек?..