Когда Грейс поднялась к себе, она увидела на автоответчике семь сообщений. Было всего девять вечера, но казалось, стоит глубокая ночь. Прежде чем прослушать сообщения, Грейс прикинула, что по крайней мере пять из них — от отца и одно, вероятно, от Кейна. Таким образом, оставалось всего одно. Его Грейс отложила напоследок, сжав кулаки так, что от напряжения побелели костяшки, как у ребенка, вцепившегося в стропы воздушного шара.

Первое сообщение оставил отец. «Привет, Грейс, это папа». Она промотала пленку вперед: следующее было от матери Лэза, напоминавшей о собрании аукционеров в среду. Потом еще одно от отца: «Снова я. Просто позвонил узнать, благополучно ли ты добралась». Грейс подумала, что следующее сообщение снова будет от отца, но его оставила Хлоя:

«Привет, это я. Давненько не виделись. Наверное, ты еще не слышала. Мама умерла в сентябре. Я ненадолго заезжала в ваши края, чтобы кое-что уладить, но настроение было совсем не праздничное. Позвони. Хотелось бы поговорить».

Грейс еще раз прослушала сообщение. Неужели они с Хлоей так разошлись, что Хлоя даже не позвонила, чтобы сказать ей о смерти матери? Она вспомнила, как когда-то они разговаривали каждый день.

Следующее сообщение: «Грейс, это отец. Позвони, когда вернешься». Она нажала кнопку «стереть». Следующее сообщение звучало неразборчиво. Грейс услышала женский голос, что-то мямливший по-испански. Некоторые слова ей все же удалось разобрать: «No estáen casa».

Наконец после некоторого замешательства и шарканья она различила голос Марисоль: «Сеньора Грейс? Моя племянница подойдет завтра. Доктор говорит, я не смогу работать до четверга. Gracias».

Грейс включила последнее сообщение. Долгий телефонный гудок. Она перемотала пленку назад и снова включила автоответчик, прибавив громкости в надежде услышать какое-нибудь доказательство того, что это был звонок от Лэза, а не просто ошибочно набранный номер. Она уже собиралась прослушать сообщение в третий раз, когда зазвонил телефон. Случайно она нажала кнопку «стереть».

Грейс сняла трубку и уже готова была сказать: «Привет, пап», как на другом конце провода послышался незнакомый женский голос.

— Здравствуйте. Скажите пожалуйста, Лазарь Брукмен дома? — поинтересовалась женщина.

Это был тип голоса, знакомый Грейс по литобъединениям, которые она посещала в колледже, — уверенный в себе и гладкий.

— Здравствуйте. Вы меня слышите? — повторила женщина.

На какое-то мгновение Грейс показалось, что она узнала этот голос, это была вспышка, подобная мельканию светлячка, но всякий раз, когда ей казалось, что светлячок пойман, в зажатом кулаке ничего не было. Грейс уже собиралась ответить, когда женщина обратилась к кому-то находившемуся рядом с ней: «Позволь мне этим заняться».

— Он ненадолго вышел, — ответила Грейс. — Передать ему что-нибудь?

— Нет, спасибо. Я перезвоню, — сказала женщина, повесив трубку, прежде чем Грейс успела спросить, как ее зовут.

Грейс открыла дверцу кладовки, чтобы повесить пальто, и, к своему удивлению, увидела кожаную куртку Лэза на той же вешалке, где она всегда висела.

Она дотронулась до куртки, и внезапно ей захотелось обнять ее вместо того, чтобы просто застегнуть и поправить на вешалке. Как будто это был прибежавший из школы растрепанный ребенок. Утром она отнесет ее к портному, чтобы тот залатал дыру в подкладке.

Едва она закрыла дверцу кладовки, как на нее напала страшная усталость, хотя всего минуту назад она ощущала прилив сил. Куртка вернулась, но возникли и новые вопросы. Волшебный шар был не приспособлен к тому, чтобы иметь дело с противоречивыми эмоциями, впрочем, и Грейс тоже. Окончательно убедившись в своей несостоятельности, она постаралась отогнать от себя мнимые тревоги — даже звук женского голоса больше не вспоминался ей, — и наконец все ее мысли сосредоточились на одном желании: хорошенько выспаться.

* * *

Проснувшись, она не помнила, как уснула — это был провал без сновидений, промежуток времени без мыслей, чувство, близкое к блаженству, как если бы ее память стерлась вместе со сном о Кейне. Казалось, вот-вот рассветет, но на часах было всего четыре утра.

Как в детстве, когда она не могла уснуть, она стала думать о бежевом свитере отца. Он преимущественно носил одежду бежевого или какого-нибудь другого нейтрального тона. Ее отец, дитя привычки, каждый день неизменно съедал один и тот же завтрак: кукурузные хлопья, полупрожаренные английские оладьи со смородиновым желе и чашка кофе с обезжиренным молоком. Грейс это представлялось надежным, успокаивающим, таким же повторяющимся и навевающим сон, как рисунок отцовского свитера. Вот и сейчас она постаралась закрыть глаза, но что-то странным образом заставляло ее держаться начеку. Она решила, что с тем же успехом может встать и повесить рождественские гирлянды.

Гирлянды лежали в кладовке за двумя большими пластиковыми мешками, рядом с неоткупоренными банками с краской и жидким раствором для плитки, которые Лэз приобрел во время одного из своих ремонтных порывов, никогда не осуществлявшихся. Гирлянды представляли собой мешанину из проводов и лампочек, аккуратно распутать которую у Грейс никогда не хватало терпения. Она предпочитала метод «с глаз долой», отнюдь не споря с тем, что на будущий год придется бежать в хозяйственный магазин за новыми гирляндами.

Она присела, пытаясь распугать проводки, переплетенные, как хромосомы после какого-нибудь эксперимента по генной инженерии. Красных и белых проводков было поровну — и тех, и других слишком много. Грейс нравилось, когда каждая веточка елки ослепительно сверкает. В прошлом году, когда они украшали елку, Лэз сказал, что если размотать гирлянды во всю длину, то они протянутся по всему мосту Джорджа Вашингтона.

Распутывая гирлянды, Грейс думала о метеоритном дожде, который они с Лэзом видели, когда были на Блок-Айленде в их первое лето. Ясной августовской ночью их приютили дюны. Лэз указал на небо, испещренное светлыми штрихами, и сказал, что его больше всего интересует, что находится там, между звездами. Грейс ответила, что предпочитает звезды сами по себе.

«Скажи, чего ты не умеешь? — спросил Лэз, еще теснее прижимая Грейс к себе. — Я люблю тебя так же сильно за то, чего в тебе нет, как за то, что есть. Может, за первое даже больше».

«Я не умею ходить колесом, — сказала она. — И быть одна». Тогда вопрос Лэза показался Грейс странным, как будто он пытался определить достоинства и недостатки фотографии по негативу, но теперь смысл его был совершенно ясен. Так или иначе, она по-прежнему предпочитала гирлянды огней.

Самым трудным в распутывании рождественских гирлянд было то, что их нельзя было тянуть слишком сильно, чтобы не размотались двойные проводки между лампочками. Грейс увидела в этом особое испытание, поскольку изначально была склонна полагаться на грубую силу. Второй мыслью было взять ножницы и перерезать провода. В конце концов она отвергла оба подхода, принудив себя к спокойствию и уравновешенности — крайне нехарактерное для нее состояние. Как-то раз Грейс прочла, что запах лаванды предположительно оказывает расслабляющее действие, и теперь с удовольствием прибегла бы к ароматерапии, будь у нее хоть одна свечка. Тогда она вознамерилась мысленно воссоздать точную копию запаха.

Через несколько минут, за которые ей удалось воспроизвести только смутный аромат яблока, она сдалась. Пусть и неудачная, попытка отвлечься достигла цели. В промежутке Грейс сумела высвободить несколько проводов из хаотической путаницы. Она подивилась плодам своего труда, после чего проверила каждый проводок, дабы убедиться, что все лампочки на месте и не перегорели.

За последние несколько дней елка прочно обосновалась в доме, расположившись в нем как гость с кучей багажа. Казалось, она выросла с тех пор, как Кейн поставил ее. Грейс сдвинула мебель, чтобы дать ветвям возможность раскинуться пошире, и понадеялась, что елка прекратит свою экспансию.

Развешивать гирлянды оказалось проще, чем ожидала Грейс. Она соединила концы, следуя естественному направлению ветвей, и вот наступил момент, когда можно было втыкать вилку в розетку. Елка вспыхнула разноцветными огнями. Отступив на несколько шагов, Грейс окинула ее восхищенным взглядом. Скоро лампочки начали мигать в идеально точной временной последовательности, что выглядело для Грейс как подражание звездам и в некотором смысле даже превосходило их беспорядочное мерцание.

Закончив работу, она почувствовала, что устала; разлившийся над парком бледный свет возвестил о приближении утра. Грейс приготовила кофе для Хосе, отнесла его вниз и, окончательно вымотавшись, снова легла.

Грейс забыла, что этим утром должна прийти племянница Марисоль, поэтому удивилась, когда ее разбудило гудение пылесоса. Она посмотрела на часы. Было почти одиннадцать. Грейс вскочила с кровати, вспомнив, что по недосмотру не оставила никаких новых свидетельств пребывания Лэза в квартире. Лэзова сторона кровати выглядела зловеще нетронутой: подушки сложены ровной горкой, стеганое одеяло не смято. Она сбросила одеяло, разворошила простыню, скрутив ее наподобие воронки торнадо. Лэз спал беспокойно, часто вытягивался наискось через всю кровать, и подушки оказывались на полу. Грейс, напротив, могла всю ночь проспать в одном положении. Поутру с ее стороны надо было всего лишь слегка пригладить покрывало и взбить подушки; тогда вообще трудно было сказать, что здесь кто-то спал.

После нескольких завершающих мазков — бритва Лэза и тюбик зубной пасты в мусорном ведре; непочатая коробочка мятных таблеток на ночном столике; дартмутский спортивный свитер, когда-то черный, а теперь выношенный до какого-то серовато-зеленого цвета, перекинут через спинку стула — мизансцена была готова. Грейс сознавала, что делает все это больше ради самой себя, чем ради племянницы Марисоль, на которую ее пристальное внимание к мелочам не могло произвести эффекта, поскольку она не была хорошо знакома с привычками Лэза.

Грейс нагнулась, чтобы выудить из-под кровати овчинные шлепанцы Лэза, и ей вдруг захотелось примерить их. Конечно, они оказались велики. Пальцы Грейс утонули во вмятинках, которые пальцы мужа оставили в толстом меху. Ногам стало жарко. Лэз носил эти шлепанцы постоянно, жалуясь, что у него зябнут ноги, но все же предпочитая эстетику голых полов или небольших ковриков однообразию цельного коврового покрытия. Однако под давлением он признавался, что его просто путает кажущееся постоянство ковровых покрытий.

За исключением кухни, каждый квадратный дюйм пола в квартире родителей Грейс, даже в кладовках и ванных комнатах, был покрыт толстыми шерстяными берберскими половиками. Ступая по ним, Грейс чувствовала себя дома. Отец даже потратился на промышленный шампунь для ковров, который каждый месяц с молитвенным видом извлекал на свет.

Однажды Грейс с Лэзом, путешествуя по Марокко, зашли в местный ковровый магазинчик. Множество великолепных ковров свисало с потолочных балок, другие были высокими кипами сложены на полу. Лэз сказал хозяину лавки, как ему нравится, что при любом переезде ковер можно просто скатать и взять с собой.

Прихлебывая мятный чай, Лэз указал на маленький коврик. Хозяин встряхнул коврик и осторожно бросил на пол. «Ну, этот даже в рюкзак уместится», — пошутил Лэз, заставив хозяина улыбнуться. Заметив выражение лица Грейс, Лэз обнял ее одной рукой и прижал к себе. «Не волнуйся, Грейс, я и тебя туда посажу… если место останется, — сказал он со смехом. — Откуда знать, а может, это ты меня бросишь. Но тогда тебе понадобится шесть мест багажа, не считая билетов для твоей семьи. И не забудь про Шугарменов. Путешествуй налегке — вот мой девиз. Если я тебя чему-нибудь научу, то именно этому».

Грейс сняла шлепанцы и поставила так, будто Лэз только что сбросил их. Потом нагнулась — разгладить пыльную бахрому. Выпрямившись, она внезапно почувствовала острую боль в правом боку. Она сделал три глубоких вдоха и выдоха, и боль утихла.

Оглядев комнату и восхитившись своей работой, Грейс решила, что, вполне вероятно, она загубила в себе талант режиссера или, по крайней мере, художника-оформителя. Комната выглядела как диорама в натуральную величину. Играя роль смотрителя музея, Грейс сочинила название: «Семейный портрет, ок. 1999». Потом приоткрыла дверь, чтобы создать наилучший угол обзора. Не хватало только бархатного шнура, как в музеях.

Когда Грейс вошла в кухню, племянница Марисоль, Долорес, чистила серебро. На Грейс были черный свитер и брюки, недавно прибывшие из химчистки и поэтому немного жавшие.

— Buenos dias, сеньора Брукмен, — улыбнулась Долорес.

— Доброе утро. Славная погода, правда? — сказала Грейс.

— Да, — кивнула Долорес, — но hace mucho frio.

Грейс заметила, что на Долорес все та же синяя курточка.

— Пожалуйста, зови меня Грейс.

— Конечно, сеньора Грейс.

Долорес отнесла серебряную чашу в столовую и поставила ее посередине стола. Прежде чем Грейс успела что-нибудь сказать, Долорес нажала выключатель. Свет в столовой и во всей квартире мгновенно вспыхнул и тут же погас.

Когда Грейс позвонила, чтобы вызвать монтера, комендант ответил, что немедленно пошлет кого-нибудь наверх — явно одного из множества молодчиков, охочих до щедрых рождественских чаевых.

Монтер явился в считанные минуты и, как в прошлый раз, снял ботинки, хотя Грейс куда больше нравились следы подметок на полу, чем вид его канареечно-желтых носков. Вскоре квартира опять засияла лампочками от «дюро-лайт», и елка в гостиной вспыхнула всеми огнями.

— В следующий раз, если вам понадобится заменить реостат, не забудьте выключить прерыватель тока, — посоветовал монтер, нагибаясь, чтобы надеть ботинки. Грейс заметила, что это были не его обычные рабочие башмаки, а пара начищенных до блеска модельных туфель, что в сочетании с синим мешковатым комбинезоном придавало ему чаплиновский вид. Он выпрямился и немного помялся, пока Грейс не сунула ему двадцатидолларовую бумажку и не пожелала всего доброго.

После ухода монтера Грейс проверила реостат в гостиной. Она подвигала его ручку и испытала полное удовлетворение после того, как свет от «дюро-лайт» сначала потускнел, перейдя в ровное, успокаивающе-оранжевое свечение, а потом разгорелся ярче. Краешком глаза она видела странные вспышки в гостиной, похожие на беззвучные молнии летней грозы. С испугом она поняла, что елочные гирлянды, равно как и подсвечники на скатерти обеденного стола, и лампы на приставных столиках, меркнут и разгораются в унисон с «дюро-лайт».

Грейс выключила общий свет, и все огни в гостиной тоже погасли. Она снова быстро нажала на выключатель, надеясь обмануть электросеть. И вновь елка и остальные лампочки погасли. Грейс подергала выключатель, думая, что это попросту «коротят» проводки и она сможет сама поправить их, — все напрасно. Ее первой мыслью было опять позвонить коменданту, но вместо этого она решила уравновесить напряжение в сети так, чтобы рождественские гирлянды и «дюро-лайт» горели на приемлемом уровне яркости.

Потом достала из кладовки куртку Лэза, чтобы отнести ее к портному вместе с парой брюк, которые надо было укоротить. Вернется — и позвонит Хлое.

Портной химчистки «Афродита» был занят пришиванием пуговиц к толстой дубленке. Он кивнул вошедшей Грейс, указав ей на складное кресло. Покончив с пуговицей, портной подошел к ней.

— Вот эти брюки надо укоротить, — сказала ему Грейс, — а у куртки в кармане дырка.

Портной разложил брюки и внимательно оглядел их.

— Насколько укоротить? — спросил он. Грейс забыла измерить длину мужниных брюк, хотя не сомневалась, что, стоит ей примерить те, что она принесла, и она сможет назвать точную длину.

— Здесь можно где-нибудь переодеться? — спросила она.

— Вон там, — ответил портной, указывая на маленькую, полузадернутую шторой примерочную слева от швейного стола.

Портной даже не спросил, ее ли это брюки. Грейс прошла в примерочную, размером не больше телефонной будки, и надела брюки. Они оказались не так велики ей, как она ожидала. Очевидно, обилие сладкого, поглощенного за последние несколько недель, начинало сказываться. Пояс был почти впору. Когда она спустила брюки на бедра, ей вспомнилось, насколько тело Лэза соразмерно ей, как удобно его руки ложились на ее талию, когда он стоял позади нее.

— Они должны как раз доставать до пола, — сказала она портному, выйдя из примерочной. Она встала на низкую табуретку перед зеркалом и гляделась в него, пока портной, опустившись на колени, делал на брюках отметку белым восковым карандашом. Грейс позабавило, как она похожа на Лэза, особенно от пояса и ниже, за исключением туфель на высоком каблуке. Она была как картинка из детской книжки, где к любому туловищу можно приставить любую голову, — странный гибрид. Химера. Стоя перед зеркалом, Грейс не знала до конца, где проходит демаркационная линия, где начинается один человек и кончается другой. И кто сейчас в чьей оболочке?

— Какой чинить? — спросил портной, беря куртку Лэза и выворачивая ее наизнанку.

— Простите?

— В каком кармане дырка?

— А! В правом, — ответила Грейс.

— Будьте так любезны, проверьте, нет ли чего в карманах. Вы не поверите, что только ни забывают люди иногда.

Грейс запустила руки в карманы. Карманы, в которых когда-то лежали ключи Лэза и мелочь, куда он столько раз засовывал руки, чтобы согреть их, теперь были пусты. Исчезли даже «спасительные» таблетки. У Грейс возникло чувство, что ее обчистил какой-то призрачный карманник. Она задумалась: не могли ли исчезнувшие предметы привести ее к исчезнувшему мужу — след, по которому, она знала, пока не время идти. А сейчас — еще одно чудо в решете.

* * *

…Долорес поджидала ее в дверях. Грейс повесила пальто, приготовившись вписать в перечень покупок какое-нибудь чистящее средство — наверное, у Долорес кончились все «Чистоблески» и масляное мыло, которыми Марисоль пользовалась направо и налево и которые могли насквозь пропитать даже воскресный номер «Таймс», так что страницы почти просвечивали.

— Извините, — начала Долорес, — Марисоль говорит, что сеньор Брукмен забыл заплатить ей.

Грейс была ошеломлена. Она всегда аккуратно выписывала чеки, но потом ее осенило, что Лэз наверняка всегда платил Марисоль наличными.

— Сколько мы ей должны? — спросила Грейс.

— За cinco недель, — ответила Долорес.

Когда Грейс услышала цифру, даже по-испански, у нее закружилась голова. Ей всегда казалось, что Лэз ушел всего несколько дней назад, несмотря на то что все свидетельствовало об обратном, как, например, тот факт, что запас полуфабрикатов из гастронома, которые доставлялись пачками по пятьдесят упаковок, истощился уже более чем наполовину. Грейс перестала считать дни где-то примерно со дня рождения Лэза. Вполне вероятно, что ноябрь тоже заморозили в одном из контейнеров Франсин.

— Cinco? — повторила Грейс. Она открыла бумажник и отдала Долорес все наличные, которые у нее были. — Я сейчас схожу в банк за остальным. Пожалуйста, скажи Марисоль, что мне очень жаль.

Зазвонил телефон. Грейс сняла трубку, приготовившись услышать голос налогового инспектора.

— Грейс? Это Хлоя.

— Хлоя… — повторила Грейс. — Как я рада тебя слышать. Мне так жаль твою маму. Что же ты мне не позвонила?

— Сама знаешь, как это бывает. — Хлоя шмыгнула носом. — Такой удар. — И снова пауза. Потом она сказала: — Значит, ты собираешься в Чикаго?

— На свой день рождения, — ответила Грейс, хотя уже сожалела об этих планах.

— Вместе с Лэзом? — поинтересовалась Хлоя.

— Да, он будет занят на одной конференции, но я подумала, что, если хочешь, мы могли бы провести какое-то время вместе.

— Долго же мы не виделись.

— Знаю. Мне, правда, очень жаль, но я была в отключке, — сказала Грейс.

— Я тоже. Давай договоримся, что такого больше никогда не случится.

Грейс повесила трубку и набрала бесплатный номер агента бюро путешествий, работавшего со скидкой (этот номер когда-то дал ей отец), и заказала билеты на самолет до Чикаго накануне дня своего рождения, используя льготы для постоянных клиентов, накопленные Лэзом за время его многочисленных межконтинентальных перелетов. По привычке она попросила два передних места — Лэз любил сидеть вытянув ноги. Когда Грейс осознала свою ошибку, агент уже принял заказ, так что она решила пока ничего не предпринимать. Она попыталась убедить себя, что делает все это, чтобы не тратить лишнего времени, но на самом деле при мысли о путешествии в одиночку все внутри у нее начинало дрожать мелкой дрожью, которую до какой-то степени умеряло сознание бестелесного присутствия Лэза. Он был вроде ее нового воображаемого парня — если бы только не требовал столько внимания.

Вечером Грейс приводила все в порядок после Долорес. У Долорес была родственная Грейс склонность запихивать вещи в совершенно неподходящие места — лишь бы влезли, и Грейс обнаружила пакет с пряжей в стойке для зонтиков. Открыв пакет, она достала вязальный крючок и моток пряжи. Потом сняла бумажный чехол, определила, где у крючка конец, и начала набирать петли. Сначала все выходило медленно и с трудом, но скоро пряжа начала легко скользить у нее между пальцами, и петли образовывались как бы сами собой. Когда цепочка стала достаточно длинной, Грейс начала проталкивать нить сквозь уже вывязанное, наматывая ее на крючок, пока не дошла до конца первого ряда. Края загибались, и в целом получалось невесть что, но, связав еще несколько рядов, Грейс начала различать рисунок.

Трудно сказать, сколько времени провела она за этим совершенно бездумным занятием. Куски пряжи чередовались непредсказуемо и самым приятным образом, меняя тон и толщину, мелькая фуксиновыми пятнами. Ритмично повторяющийся рисунок завораживал, гипнотизировал. Гадая, не является ли вязание своего рода наркотиком, Грейс оценивала преимущества круглосуточно торгующего магазина пряжи и привязывала кончик одного мотка к другому.

Повязав еще немного, Грейс стала уставать от повторяющегося узора и решила варьировать рисунок, добавляя петлю то тут, то там, дважды просовывая крючок сквозь одну петлю или пропуская ее, что создавало узор, напоминавший небесные созвездия. Ей не хотелось следовать заданному рисунку, однако, когда она чересчур увлеклась своими фантазиями, ей пришлось распустить несколько рядов.

Не успела она опомниться, как пакет с пряжей опустел. И, только довязав последнюю петлю, она поняла, что уже далеко за полночь и что ей действительно удалось что-то связать, — что именно, она и сама не знала: нечто вроде непрерывного, разноцветного, разноликого по текстуре потока, растянувшегося во всю длину гостиной.