— Привет, Аня. Тебя ведь Аня зовут?

Она вздрогнула и обернулась. Голос, который снился ей в девичьих снах — о том, чего с ней ещё никогда не случалось. Во влажных снах, от которых становилось тепло и тревожно одновременно. В снах, обещавших настоящую взрослую любовь. В горле пересохло, и она ответила с трудом, но всё же успев изобразить улыбку на застывшем от напряжения лице.

— Аня. А ты — Владимир?

— Точно. Можешь звать меня Вовком, я привык. Только запомни — Вовк, а не Вовик и не Вова! Мы же с тобой вроде как учились в одной школе, Аня? Только я её почти два года назад закончил. А ты как? Ещё учишься?

— Нет, я в ветеринарку пошла. Но сейчас в академке. (Господи, господи, господи, он сам подошёл и говорит со мной. Какой же у него классный голос! Какой он весь классный!)

Дедовское черное пальто, ушитые штаны от рабочего комбеза, вываренные в соде папины чёрные свадебные остроносые туфли с отбитыми каблуками и крашеная пергидролем чёлка над наглой мордой с серыми глазами. Невообразимый, неотразимый красавец!

Прибежал по только вылезшей изумрудной апрельской травке с палкой в зубах удивлённый, но всё равно невозмутимый Лорд. Положил палку перед собой, лёг и стал вникать в разговор хозяйки с незнакомым типом. Тип сразу не понравился мастифу, но явно нравился хозяйке, и Лорд раздумывал, не начать ли срочно ревновать, но, измерив глазами габариты противника, решил, что вряд ли хозяйка променяет его на это чучело, и успокоился.

— Крутой у тебя пёс. Сразу видно, что умный и породистый. Это ведь дог?

— Да, дог. Но не совсем. Раньше их называли английскими догами, а теперь их принято называть мастифами. (О боже, боже! Он ещё и в собаках разбирается. Он — идеальный!)

— Круто! Я слышал, ты сейчас одна живёшь, без родоков?

— Ага.

Сердце Ани забилось быстро-быстро, а в голове стало пусто-пусто.

— Круто-круто-круто. Так, может, я к тебе сегодня вечером на флэт завалю? Устроим сэйшен?

Лицо Ани покрыл такой густой румянец, что об него, наверное, можно было попытаться обжечься. Слова застряли в горле. Она умоляюще смотрела на Вову, а он, не умея читать лица, расценил её молчание как тяжёлое раздумье и добавил:

— Так, по-простому, по-одношкольному. Посидим, выпьем. Могу гитару взять.

Видимо, для убедительности своих мирных намерений Вовк смачно сплюнул себе под ноги.

— Да. Конечно. Заходи. А во сколько?

— Часов в семь-восемь. Значит, забились?

— Забились, — тихо ответила Аня, которой хотелось кричать и прыгать от счастья. Предложение о свидании, между прочим, первом свидании в её жизни, Вовк сделал ей в три часа дня, и у неё ещё оставалась куча времени, чтобы как следует к нему подготовиться. Она сбегала в магазин и купила торт. Потом ещё раз сбегала в магазин и купила две толстые декоративные свечи. Потом долго бегала по квартире сначала с тряпкой, а потом с пылесосом, за ней вдогонку носились радостные щенки, думая, что вся суета — ради них. Такие новые весёлые игры очень удивляли насторожившегося Лорда, но доверие к хозяйке перевесило беспокойство в его душе. Хотя, конечно, её поведение не могло не вызывать опасений. Часа два хозяйка провела в ванной комнате. Ну что, скажите мне, можно два часа делать в ванной комнате?

Убрав квартиру, неумело накрасившись, надев красивое польское бельё, парадные варёные джинсы и блузку с блестяшками, Аня всё равно продолжала бегать по квартире как заведённая. Такого быстрого развития событий на любовном фронте она не ожидала, и сейчас её перевозбуждённое сердце гнало кровь по венам с такой скоростью, что приходилось догонять саму себя, мысли в голове тоже носились и прыгали, как щенки под ногами. Только Лорд умудрялся сохранять английское спокойствие в полном кавардаке, прекрасно понимая, что в доме должен быть хотя бы один благоразумный член семьи.

Между тем, ни в девятнадцать, ни в двадцать часов Ромео не пришёл. И только в девять часов вечера раздался звонок в дверь, который прекратил Анины забеги по квартире. В дверях стоял долгожданный Вовк с гитарой и улыбался самой милой, немного виноватой улыбкой. Самой милой из тех, что имелись у него в запасе. Улыбкой, неоднократно проверенной на практике, и в данном конкретном случае абсолютно необходимой. Потому что пришёл Вовк не один. За его спиной, обнимая его за талию, стояла крашеная блондинка при полном параде: в красных лосинах, блузке с люрексом, с «химией» на голове и боевым раскрасом косметикой «Пупа» на наглой роже.

— Привет! — сказала девица Ане, застывшей у дверей. — А мы тебе шампусика принесли. Извини, что опоздали. Вовк мне сказал, что ты нас к семи звала. О, да у тебя тут столько прикольных щеночков! И дог!

Вовк выудил из бездонного кармана пальто бутылку шампанского и, виновато разведя руками, вручил бутылку Ане. Та машинально взяла её и, резко развернувшись, чтобы никто не увидел брызнувших из глаз слёз, ушла с ней на кухню.

— Ты уверен, что нас тут ждали? Эта твоя одношкольница, похоже, с прибабахом. Она не психованная? И стра-уё-ище её на нас очень подозрительно смотрит, — тихо сказала Вовку девица.

— Не парься, Юлька. Флэт пустой. Оттянемся, как надо. А Анька — она всегда такая. Не обращай внимания. Собачники — они все со странностями.

— И с хорошим слухом.

Аня, переборов истерику, вышла из кухни и нарочито весело объявила:

— Молодцы, что пришли. Только я ждала вас раньше. Так что компанию составить вам не смогу. Чувствуйте себя как дома. Но не забывайте, что вы в гостях. Туалет — там, кухня — там. Торт вас ждёт в холодильнике. А мне нужно учиться. Завтра зачёт. (Чему учиться, какой зачёт?) Дверь захлопните, когда будете уходить. Лорд — ко мне.

И, положив руку Лорду на шею, Аня гордо ушла в свою комнату, закрыв и даже заперев на защёлку дверь. В комнате она тут же бросилась на постель, зарывшись головой в подушку, и дала волю чувствам. То есть заревела как белуга от страшной обиды и разочарования.

— Придурок! Козёл! Идиот! Боже, как же я могла влюбиться в такого кретина! Дура, дура, дура! Накрасилась ещё для него! Дура! А он! Как он мог? — ревел а она, кусая мокрую подушку, и кричала беззвучно, в себя.

Сколько она так проревела — десять минут или час — Аня не знала. Время потеряло для неё всякое значение. Лорд стоял, как часовой, у её кровати и, как только она повернулась, лизнул её в мокрое красное лицо.

— Лордик! Ты меня никогда не предашь, я знаю. Никогда не бросишь. И я тебя никогда не предам. Если б я тебе сейчас скомандовала, ты бы этих гадов порвал и съел. Правда, Лордик? Ладно, пусть живут. Они сейчас выжрут своё шампанское, слопают мой торт и уйдут. Ну какая же я дура, Лордик. Как я влюбилась в такое ничтожество? Ему же просто квартира была нужна, чтобы сучку свою выгулять. Вот кобель! А я-то…

И Аня опять бросилась рыдать в подушку, которую и без того уже можно было выжимать. Но на этом её мучения знаменательным апрельским вечером не закончились. Свидание только начиналось.

Вовк (по-украински — «волк», может, в этом всё дело?) пел на кухне её любимые песни, которые моментально в её сознании переходили в разряд ненавидимых. Особенно песня Розенбаума про уток и «Любить так любить». Её Вовк почему-то спел дважды. Когда шум на кухне стих, Аня справедливо понадеялась, что гостям стало совестно, и они уходят. Но не тут-то было. Они переместились в бывшую комнату Жени и теперь оказались прямо за стеной у Ани. Просто садисты какие-то! Теперь Аня затыкала уши мокрой подушкой, чтобы не слышать скрип кровати, дурацкий заливистый смех соперницы и пошлости, которыми сыпал её вчерашний кумир.

«А ведь я сама себе всё напридумывала. И что я ему нравлюсь. И про свидание. Решила, что ему нужна я, а ему был нужен сексодром. Он ведь даже не знает, даже не догадывается, что я его люблю», — вдруг дошло до Ани очевидное-невероятное.

От ненависти и обиды на себя Ане стало так плохо, что она всерьёз и с надеждой ждала, что её сердце не выдержит и разорвётся на куски, как в песне. Но молодое здоровое сердце выдержало, а за стеной всё стихло. Хлопнула входная дверь. Наконец-то. Аня дала себе волю и заревела в полный голос. Вдруг в дверь комнаты тихонько постучали. Лорд грозно рыкнул и прыгнул к дверям.

— Тише, Лордушка. Уходят они. Попрощаться, наверное, хотят.

Аня включила настольную лампу, открыла дверь, и в неё тут же бесцеремонно ввалился Вовк в носках, семейных трусах и майке. В руке он держал недопитую бутылку шампанского. Лорд замер, ожидая реакции хозяйки. А она растерялась от неожиданности, застыла и молча разглядывала нелепого гостя, шмыгая носом.

— Опа! Не ждали? А вот он я! Одношкольница! Выпей со мной!

Вовк попытался панибратски приобнять Аню. Она попятилась:

— Руки убери, одношкольник! А то я Лорду скомандую — мало не покажется!

— Не надо Лорду, — Вовк умоляюще поднял к потолку левую руку с вытянутым вверх указательным пальцем, — просто поговори со мной. Представляешь — не дала. Сука! Я уже месяц с ней тусую, а тут такое динамо! Мне в армию через месяц, а она ноги сводит! Ещё обиделась и ушла. Вот шлюха!

Казалось бы, придя к Ане на свидание с подружкой, Владимир уже нарушил все возможные границы приличий и выставил себя полным и окончательным подонком и идиотом, испортив всё и навсегда. Куда уж больше? Но последнее заявление говорило Ане о том, что перед ней стоял чемпион мира среди непроходимых кретинов, патологических наглецов и полных дебилов. Обижаться на такого человека нельзя. Он же больной! Его действительно пожалеть надо. И немудрено, что эта дура крашеная ему не дала. Кто ж такому даст? Наверное, кому-то ситуация могла показаться смешной. Кому-то, кого она не касалась.

Аня всхлипнула от жалости к себе.

— Ты чего, одношкольница, ревела, что ли? Ты чего? Кто тебя обидел? — наконец-то удосужился рассмотреть её зарёванное лицо Вовк.

— А сам не догадываешься?

От его вопроса и искреннего сочувствия (всё-таки он полный кретин), прозвучавшего в этом вопросе, Аня снова заревела.

На испуганном лице пьяного Вовка явственно читалась трудная работа мысли. Размышлять он помогал себе напряжением всех мимических мышц, как последовательным, так и одновременным. И чудо случилось! Он что-то понял и даже хлопнул себя ладонью в лоб.

— Ты что, меня к Юльке приревновала? Ты что, втюрилась в меня, одношкольница? Во фигня! А чего молчала-то?

— У меня имя есть! — не прекращая реветь, сказала Аня.

— Аня! Анечка! Прости меня, дурака.

Слова прозвучали так неподдельно честно, что Аня прекратила плакать и посмотрела на Вовка снизу вверх. А он возьми и поцелуй её в искусанные солёные губы. И за этот слюнявый, пьяный, но такой искренний и импульсивный поцелуй Аня сразу всё простила Вовку. Неведомая сила скомкала время и пространство, поэтому Аня не помнила, как они оказались в её заплаканной постели, ни на секунду не прекращая целоваться. Помнила только сладко-солёный вкус поцелуев и горячий шёпот Вовка у себя в ушах. Шёпот, от которого мурашки бежали по всему телу, и совсем не важно, какую чушь он при этом нёс. Лорд, пытаясь прекратить безобразие, подал гулкий голос, но хозяйка, даже не удосужившись ответить, подло кинула в него подушкой. Лорд обиделся, лёг у дверей и молча наблюдал оттуда за кроватными беспорядками. Смотреть, собственно, было не на что. Истомлённый осадой неприступной блонды и опешивший от Аниного неожиданно страстного желания отдаться, Вовк кончил, не успев начать, едва войдя в святая святых девичьего тела и нанеся ему кровавый ущерб. Аня так ничего и не поняла. Волшебство, которое она столько ждала, продлилось жалкие секунды. Вовк судорожно подёргался на ней, охнул, отвалился и сказал удивлённо:

— Елы-палы! У тебя чего, Анька, в первый раз, что ли? Всю простынь перемазали. Закурить-то нет у тебя? Чего молчишь?

— Нет. Закурить нет, извини. А тебе было хорошо? А ты теперь мой парень? А ты меня любишь?

— Не знаю, — сев на кровати, честно ответил Вовк одним словом на все вопросы новоиспеченной женщины и трагически вздохнул, показывая, что разговоры о любви не входят в его планы. — Ну, я тогда пойду, одношкольница?

— Ну давай иди, одношкольник. Завтра придёшь?

— Конечно. Ты собачку свою позови, а то она дверь перекрыла.

Назавтра Вовк не пришёл. Аня видела его ещё пару раз во дворе издалека, но каждый раз он как-то очень быстро испарялся.

«Наверное, ему нужно больше времени, чтобы разобраться в себе. Я его так сильно напугала своей любовью», — думала разумная Аня.

Через месяц Вовка забрали в армию. Домой оттуда он не вернулся. Больше Аня его никогда не видела. В марте девяносто пятого года Владимир Родионов, он же Вовк, погиб при штурме Грозного, не дожив до дембеля всего пару месяцев. Хоронили его в Выборге, куда за год до его смерти переехали жить его родители.