Фиваида

Стаций Публий Папиний

Еще более трехсот лет после Данте Европа видела в Стации одного из величайших поэтов, и, таким образом, свыше полутора тысяч лет Публий Папиний Стаций был безупречным поэтическим авторитетом для читающих по - латыни европейцев.

В издание вошло сочинение Публия Папиния Стация "Фиваида" в двенадцати книгах.

В качестве дополнения в книгу вошло "Содержание "Фиваиды" Станция в стихах, составленных древними"

Перевод Ю. А. Шичалина под редакцией С. В. Шервинского. Заключительная статья, примечания и указатели Ю. А. Шичалина.

 

[Перевод Ю. А. Шичалина]

 

КНИГА I

Братоубийственный бой, и власти черед [1] , оскверненный лютою ненавистью, и Фивы преступные [2] вывесть — в душу запала мне страсть пиерийская. Песню, богини, как мне начать? Воспеть ли исток ужасного рода, оный сидонский увоз [3] и агенорова приказанья неумолимый закон простор пытавшему Кадму? Длинная дел череда, коль страх пред Марсом сокрытым пахаря [4] , кем в борозде ужасной воздвигнута битва, я прослежу и подробно скажу о песне, какою 10 в стены сойтись повелел Амфион тирийским вершинам [5] ; тяжкая ярость к родным жилищам у Вакха [6] откуда; в чем состоит юнонина кознь [7] ; Афамант злополучный против кого напряг тетиву; почему устремилась неустрашенная мать в Ионийскую глубь с Палемоном. Вплоть до сих пор в стороне все горе и счастие Кадма я бы оставить хотел: эдипова дома бесчинство песни моей означит рубеж, — раз я не дерзаю петь италийских значков триумфы [8] в битвах арктийских, дважды униженный Рейн, Истр, дважды законом смиренный, 20 и с заговорщической скалы низвергнутых даков, или войну, что отвел от Юпитера [9] чуть повзрослевший, и, наконец, тебя, честь Лация, признанный славой, кто подоспел подхватить новизну начинаний отцовых. Жаждет бессмертия Рим для тебя! Пусть все потеснятся области звезд [10] пред тобой, а часть лучезарная неба, часть Борея, Плеяд и та, что молний не знает, — жаждут тебя; и пусть огненогих коней усмиритель сам тебе на чело изгиб возлагает лучистый и уступает тебе Юпитер великого неба 30 равную часть, — ты пребудь, над людьми довольствуясь властью, морем и сушей владей, богам оставив светила! Время придет, деянья твои в пылу пиерийском петь я решусь, а теперь — настрою кифару и вспомню [11] войны Аонии, жезл, сгубивший братьев-тиранов, месть, для которой и смерть не предел, мятежное пламя, спор о последнем костре, погребенья лишенные трупы царские, и города, опустевшие в гибели общей… — Светлая кровью тогда обагрилась лернейская Дирка, и устрашил Исмен, берега от жажды сводящий, 40 вдруг волной накатив небывало могучей, Фетиду. Кем же начать мне, Клио, из героев? — Тидеем ли ярым? Или сначала сказать, как пророк лавроносный низвергся? [12] Ждет и герой, прогнавший в бою враждебные токи [13] , — яростный Гиппомедонт, и печальная битва аркадца [14] дерзкого, и Капаней, по-иному чудовищный [15] , песни. Свет нечестивых очей помрачив казнящей десницей и в безысходную ночь погрузив сокрушенную совесть, жизни остаток Эдип влачил в продолжительной смерти [16] . Он бы хотел в темноте удаленного скрыться покоя, 50 не выходить, из жилищ, недоступных для света дневного, но непрерывно пред ним на докучливых крыльях кружится день беспощадный в душе, и в сердце — Мстительниц тени. Вот он пустоты глазниц, незажившую рану, увечье жалкое в неба простор возводит, рукой обагренной в полую землю стучит и взывает в мольбе беспошадной: «Боги, неправедных душ блюстители в тесном для казней Тартаре, Стикса поток свинцовый, несущий усопших, — вижу тебя; и, частым моим привычная зовам, дай, Тисифона, мне знак, будь к страшным мольбам благосклонна! 60 Ежели я заслужил [17] , чтоб меня, едва я родился, ты на груди берегла, ступни, разъятые раной, мне укрепив; если я, достигши киррейского тока возле двурогой горы [18] , сумел, воспитанный лживым Полибом, жить, а потом, на развилке в теснине Фокиды сплел свой путь с престарелым царем и старца с дрожащим ликом сразил, искавший отца, и Сфинги коварной скор оказался решить — твоею наукой — загадки; ежели счастлив я был неистовством к матери сладким, горестный брак заключил и частые ночи — как молвить? — 70 с ней проводил, для тебя — и ты знала, — детей зачиная… — алчущий кары, потом на персты отступавшие сам я бросился, остановив на несчастной матери взоры, — выслушай!.. о, я смею молить о том, что безумцу ты же внушила. — Меня, кто ослеп, кто царство оставил, скорбного, ни поддержать, ни словом смягчить не хотели дети мои — и в браке каком! И они же — надменны, — горе! — и даже — цари, как будто я умер — смеются над слепотою моей и стенанья отца ненавидят. Я и пред ними ль нечист? И родитель богов на такое 80 без возмущенья глядит? — Так ты взыщи с них, что должно, здесь появись и всех наказаньем настигни потомков! В липкой крови диадему надень — ее обагренной сам сорвал я рукой, — мольбою отца возгоревшись, стань меж братьев, и пусть железо близость разрушит родственную; разреши, подземных владычица топей, ужас узреть вожделенных злодейств, — поверь, не замедлит юношей гнев: придя, ты найдешь в них достойную поросль!» Так говорит. И к нему богиня жестокая грозный лик обращает [19] . Она в то время, возле Коцита 90 сидя безрадостного, рассыпала волосы вольно, змеям позволив лизать дышавшие серою волны [20] . Миг — и быстрей падучей звезды и Юпитера молний прянула прочь от скорбных брегов; бесплотные толпы, встречи с бегущей страшась, отступают; она же — сквозь тени и через темень полей, где душ вереницы роятся, — за безысходный порог Тенарских ворот устремилась. День заметил ее, — налетев смолистою тучей, Ночь испугала коней лучезарных; крутой в отдаленье замер Атлант и неверным плечом не сдержал небосвода. 100 Бросилась тут же она, над долом Малеи поднявшись, к Фивам: ей ведом сей путь [21] — она им туда и обратно носится быстро, любя не больше и Тартар родимый. Мраком лик ей, встав, сто змей рогатых сокрыли — меньшая рать над ужасной главой; притаился в бездонных блеск железный очах: так Феба рдеет сквозь тучи, от атракийских затмясь заклинаний; напитана ядом, пухнет набухшая плоть отравою; в огненных клубах черная пасть: от нее болезни, жажда и голод вместе со смертью идут к народам; суровая палла 110 вздыбилась сзади, сошлись на груди голубые завязки [22] : Атропос ей готовит убор и сама Прозерпина. В гневе обе руки взметнула; искрами сыплет та, а другая — живой рассекает гидрою воздух. Став на скале, где к своду небес Киферон подступает ближе всего, пронзительный свист удвоила свистом [23] гривы из змей, и ему — берега Ахейского моря [24] отозвались широко и земли пелопова царства. Слышит его и Парнас посредине небес, и суровый слышит Еврот, и в бок раскат поразил пограничной 120 Эты хребет, а Истм с двух сторон окатили потоки. Мать, уздою сдержав крутолобого в море дельфина [25] , несшего сына ее, к груди Палемона прижала. Лишь утвердилась она на вершине кадмовой кровли и напитала едва привычною тьмою пенаты [26] , — тотчас у братьев сердца в груди болезненно сжались, души наследственный гнев охватил, и зависть к чужому счастью, и страх, рождающий рознь, и лютая жажда власти, — та, что рвет договор, законному праву чуждая в иске своем, поскольку слаще на троне 130 быть одному, а спутник двоих правителей — ссора. Так, если пахарь, бычков [27] из стада дикого выбрав, хочет, чтоб в поле они запряженные вместе пахали, — те норовят увернуться: еще от пахоты долгой гордая шея у них до мозолистых плеч не склонилась; прочь друг от друга бегут, совместною силою упряжь рвут и нарушив ряды, межу неровно выводят. Так крутая вражда необузданных братьев толкнула друг против друга. Они парить через год порешили и уходить в изгнанье затем. Завистливый счастьем 140 им меняться велит закон условья крутого: всякий раз да теснит держащего скипетр преемник. Но благочестие их отложило сраженье лишь на год, и для второго царя договор не имел уже силы. А ведь тогда потолок не желтел еще золотом плотным [28] , греческой мощный еще скалою пол не лоснился атрия, что вместит на поклон явившихся толпы; сон беспокойный царя берегущих не было копий, стражи строй еще не гремел, сменяясь, железом; ни самоцветы тогда с вином сочетать не стремились, 150 ни драгоценный металл унижать ради яств; воздвигала братьев голая власть, делили нищее царство. Споря, кому пахать близ скудной Дирки сухое поле и торжествовать, воссев на негромком престоле тирского странника, вы сгубили и долг, и законность [29] , счастье и честные жизнь и смерть. К чему эта ярость, жалкие, даже когда б неправедность ваша сулила вам пределы земли, что видит солнце, вставая утром или клонясь ввечеру в залив иберийский, или же издалека лучом досягает наклонным — 160 страны те, что Борей леденит, что Нот согревает влажным теплом; и фригийский предел, а так же тирийский — все б отдала одному! Град проклятый, страшное место дали повод к вражде, и безмерной оплачено злобой право на трон эдипов воссесть… — Невыпавший жребий на год отнес полиникову честь. А ты, одержимый, как ты провел этот день, когда во дворце опустевшем понял ты вдруг, что власть — твоя, что все тебя меньше, что ни один не равен тебе? — Но ропот змеится толп эхионовых, чернь от владыки безмолвно отходит 170 и — как и всякий народ — государя грядущего любит. Кто-то, чей ум всегда к ядовитой низости крайне склонен, но кто никогда покорной спины перед данной властью не гнет, «Ужели за гнев огигов, — промолвил, — рок неприступный велит сменяемой власти бояться, вечно под новым ярмом растерянной шеей сгибаясь? Двое порознь вершат народов счастье и силой быть заставляют судьбу переменчивой, нас обрекая поочередно служить беглецам. О бог высочайший, з е мли засеявший [30] , ты ль захотел такого безумья 180 верным твоим? Или рок изначальный над Фивами властен, рок, что Кадму велел [31] сидонским бычком унесенный ласковый груз отыскать в соленой дали карпатосской? Тот, изгнанник, нашел в полях гиантовых царство, братьев в сражение вверг, из тучного поля прозябших. Это ли, это ль не знак, предсказавший потомков далеких? Ты замечаешь, в какой неприступной гордыне нависла, люто вздыбившись, власть, пока соправитель в изгнанье? Сколько угрозы в лице, как чванно он все презирает! Он ли — частным лицом — когда-то был ласков с просящим, 190 был в обращении прост, терпелив — беседуя с равным?.. Странно? — Но он — не единственным был… А мы — мы ко всякой службе — дешевая рать — для любого владыки готовы… Если Борей ледяной [32] и облачный Эвр, налетая, рвут паруса, тогда — судьба корабля незавидна: страх нависает двойной, и нет народа, что смог бы жребий ужасный снести: тот правит, этот грозится». А между тем на совет собрался [33] Юпитера волей избранный круг богов над сенью стремительной свода [34] в самой средине небес, где все одинаково близко: 200 страны зари и закат, а также земли и воды, взору доступные дня. И сам вступает Юпитер [35] мощный в собранье богов, все ясным взором обводит. и звездоблещущий трон нанимает. Насельники неба сесть не дерзают, пока не дозволил родитель садиться манием легким руки. За ними — летучие толпы полубогов и — родня облакам высоким — Потоки, следом — таящие рев, испугом сдержанный. Ветры полнят чертог золотой. Божеств достоинства стольких свод заставляет дрожать, и ярче сияют вершины 210 неба, а также врата, сокровенным цветущие цветом [36] . Велено всем замолчать, и в страхе стихает собранье. Начал Юпитер с небес — в священных речах содержался непререкаемый вес, и рок подчинялся глаголям. «На преступленья земли и в злобе злодейств [37] ненасытный смертный ум досадую я. Доколе преступных вынужден буду карать? Претит грозиться дрожащей молнией; кроме того, Киклопов руки устали мощные [38] , да и огни в эолийских кузницах гаснут. Вот почему я стерпел бесчинство — при мнимом вознице [39] — 220 Солнца коней в пожар от колес, заблудившихся в небе, и допустил оскверненье земли фаэтоновым прахом. Попусту все — даже то, что ты могучим трезубцем, брат мой, просторам морским сверх меры разлиться позволил [40] . Ныне решил я дома покарать, которым рожденье некогда сам же и дал: один на персеевы Арги дом разделился, другой произвел аонийские Фивы. Ум неизменен у них: для всех погребение Кадма памятно [41] ; мало того, не раз, покидая глубины, гнев Эвменид их казнил за страшные промахи в рощах [42] , 230 радость зловещую их матерей [43] , и богов преступленья, — впрочем, о них умолчу. Не хватило бы дня мне и ночи, если б о нравах решил нечестивого рода поведать. Вот в покои вступил отцовы негодный наследник и возжелал осквернить безвинное матери лоно, сам к истокам своим — чудовище — вновь возвращаясь [44] . Правда, пожизненным он наказаньем расчелся с богами, света лишившись навек и более нашим эфиром не наслаждаясь; но вот без меры преступные дети взор попирают слепой. И немедленно мстительный старец 240 верный приносит обет. О, мрак твой, мрак заслужил твой мести Юпитера! Что ж, учиню преступным державам новые распри: весь вознамерился я уничтожить с корнем гибельный род. Пусть семенем битвы мне будет тесть Полиника Адраст и им заключенные браки без одобренья богов [45] . Но город мной будет наказан с этим и тот заодно: сокрывшего в сердце коварство Тантала я не забыл [46] и ужасного пира обиду». Рек всемогущий отец. Но, речью ужалена больно, скорбью нежданной круша запылавшее сердце, Юнона 250 так возразила ему: «Не мне ль, не мне ли велишь ты в битву вступать, справедливейший бог? Ты знаешь, Киклопов кладку [47] и скипетр молвой прославленного Форонея я и мужами храню, и опекою; правда, бесстыжий, смертной дремой ты унял охрану телицы фаросской [48] и, золотой, проникнуть сумел сквозь стены твердыни [49] . Лживые ложа — прощу, но тот ненавистен мне город, где ты в обличье своем появлялся [50] , где — вышнего ложа знаки! — громами гремел, Юноны молнии бросив! Фивам за дело платить, но Аргам, врагам их, — за что же? 260 Впрочем, уж если таков раздор на священной постеле, можешь и древние ты истребить Микены, и Самос, Спарту [51] снести до основ! И нужно ли праздничной кровью рдеть алтарям супруги твоей и смолою куриться утренних стран [52] ? О, пусть жгут жертвы в мареотидском Копте [53] , пусть медью гремят над током тоскующим Нила! Если ж народам избыть провинности древние должно, если тревожит тебя запоздалое это решенье, что устарел сей век, — каких ожидаешь ты сроков, чтобы злодейства земли отменить и время исправить, 270 вспять обратив его ход? — Начни же немедля вот с этих мест, по которым течет проходящей под морем волною вдаль за своею Алфей устремленный сиканской любовью [54] ; здесь, лишившись стыда, Аркадцы твой храм основали в проклятом месте [55] , а там — Эномая марсовы оси [56] , там же и кони его, которым под Гемом у гетов лучше пастись [57] , и брошенных в прах, погребенья лишенных, стынут тела женихов [58] до сих пор. — Но мил тебе в храмах здешних почет, мила преступная Ида [59] и даже — вымысел Крита — твоя могила! — Так дай утвердиться 280 в городе Тантала [60] — мне! Избавь от битвенной бури и пощади породу твою: ведь много безбожных стран у тебя от зятьев-преступников [61] страждут не меньше!» Так скончала, смешав с мольбою упреки, Юнона. Ей Юпитер в ответ — не грозно, хотя и сурово — так отвечал: «А я и не думал, что ты благосклонно примешь то, что я о твоих — вполне справедливо — Аргах решил, — ведь и Вакх с Дионой [62] , я в этом уверен, многое в пользу Фив, была бы воля, дерзнули молвить, да им не дает пред нашим могуществом трепет. 290 Но леденящей водой и гладью стигийского брата я поклянусь, и навек неизменною клятва пребудет: просьбы ничьи меня не склонят! Итак, легкокрылый отпрыск [63] килленский, лети стремительных Нотов быстрее через прозрачный эфир и, в мрачное царство спустившись, дяде [64] скажи: „Пускай в поднебесье подымется старец, Лаий, принявший смерть от сына и на берег дальний Леты не взятый еще уставами бездны Эреба, и повеленья мои донесет до чудовища-внука [65] : пусть он брата [66] , что ждет в изгнании, гордый аргосским 300 гостеприимством, вдали от хором вожделенных удержит и вероломно черед не признает царственной чести". Так начнется их гнев, а за ним учиню остальное». Тотчас Атлантиад [67] подчинился родительской речи: вмиг к оконечностям ног привязал крылатую обувь, кудри покрыл и сияние звезд убором умерил, ветвь десницею сжал, которою гонит он сладкий сон и наводит его, а также в Тартара сумрак сводит тени и вновь в обескровленных дух пробуждает; ринулся и — задрожал, дуновением легким охвачен, 310 но не замедлил пронзить пустоту высоким полетом и преогромной дугой заоблачный путь свой означил. Тою порой, потеряв — бездомный изгнанник — отчизну, брел Эдиподионид, как вор, аонийским безлюдьем. Он — на беду! — в душе представлять грядущее царство начал уже и стенал, что звезды неспешны и долгий год неподвижен; одна ночами и днями забота сердцем владеет: когда расстанется с царством ничтожный брат, а себя, наконец, он владыкою мощи фиванской узрит, — и всю свою жизнь он на этот лишь день променял бы! 320 То он пенять начинал запоздало на тяжесть изгнанья, то воздымался в нем дух вождя и, гордый, он видел свергнутым — брата, себя — на престоле; рассудок терзали страх и надежда, в мечтах беспрестанных растратилась радость. Тут он держать бестрепетный путь к городам инахийским твердо решил, и к данайским полям, и к покинутым солнцем мрачным Микенам [68] , — его повела Эриния, видно, или случайный пути поворот, иль зов неподвижной Атропос [69] . Прочь он бежит от пещер, безумьем Огига полных [70] , и прочь от холмов, напитанных вакховой кровью; 330 местности, где Киферон, оседая в равнину полого, распространился, клонясь некрутою горою к заливу, быстро проходит; затем, повисая на тропах скалистых, камень, который Скирон обесславил, и Скиллы угодья, в коих старик багряный царил [71] , и Коринф безмятежный также минует и гул двойного слышит прибоя [72] . Тою порой на простор сопредельный ушедшего Феба вышла титанова дщерь, и, повиснув над миром безмолвным, росоносящий возок [73] истончил хладеющий воздух. Скот домашний молчит и птица, и Сон, среди горьких 340 тихо прокравшись забот, с эфира долу склонился и милосердно принес забвение тягостной жизни. Но ни сиянья, с небес багровых сходящего, тучи не пропустили, ни там, где тени были прозрачны, сумерек долгих тьма отраженным не вспыхнула Фебом. Плотная возле земли, ничьим лучам недоступна, черная ночь окутала мир. Эолии стылой — сотрясены — затворы гремят, грядущая буря воем зловещим грозит, а ветры встречные с шумом сходятся и, расшатав крюки, ворота срывают, 350 каждый небом своим завладев; но Австр утесняет тьму сильнее других: свивает мглистые кольца и проливает дожди, — а их колючим дыханьем тут же скрепляет Борей; и не прерываясь трепещут молнии, небо дымясь, разрывается в огненных вспышках. Вот под дождем Немея и рощ на границе тенарских мокрые пики вершин аркадских, и мчится лавиной Инах, а там — Эрасин устремился к Медведице стылой [74] . Пыльные реки, дотоль прохожие, ныне, плотиной их заградив, сдержать невозможно; в глубинах вскипая, 360 поверху древнею вновь отравою [75] пенится Лерна. Нет неповаленных рощ, и мертвые буря ломает руки деревьев в лесах; от века незримые солнцем. пастбища ныне видны по тенистого склонам Ликея. Путник меж тем, — то камням поражаясь, несущимся с кручи, то трепеща рожденных от туч грохочущих горных речек и мчащихся встречь обломов жилищ и загонов, бешеной смятых волной, — безумный, стремится упорно, не разбирая пути, в пустыне молчащего мрака: страхом повсюду гоним, повсюду — призраком брата. 370 Словно пловец [76] , кому в объятиях бурного моря ни непоспешный Возок, ни Луна приветливым светом не указует пути, средь вскипающих неба и моря — где он, не зная, стоит и вот уж, вот, ожидает, скалы, в коварной воде укрывшись, иль с острой вершиной в пене белой утес пронзят взлетевшее судно, — так и кадмейский герой, лесов избирающий сумрак, в спешном пути расчищает щитом ужасные чащи — хищных приюты зверей, ломает кусты, налегая грудью, и тягостный страх в душе пробуждает отвагу. 380 Тут, темноту одолев ночную, аргивские кровли и ларисейский дворец блеснули, и блеск отразили стены отвесные; — к ним устремясь в последней надежде, бросился, с левой руки оставив в Просимне высокой храмы Юноны, с другой — огнем Геркулеса известный [77] черный простор лернейских болот; и вот он влетает меж приоткрытых ворот и царское видит подворье; здесь он тело свое простирает, от ливней и ветра стынущее, приклонясь к двери чужого покоя и безмятежные сны призывая на жесткое ложе. 390 Мирно в этом дворце, от порога среднего жизни к старости переходя, Адраст народами правил [78] , предков кровью гордясь, восходящей к Юпитеру дважды. Был он лучших лишен потомков, но порослью женской царь процветал, на двойной залог уповая дочерний. Феб, предводимый судьбой, ему провещал (и промолвить страшно, и трудно понять предзнаменованье), что станут щетиноносный кабан и лев желтогривый зятьями. Этого смысл ни сам ты, отец, ни ты, прорицатель Амфиарай, не открыл, — запретил Аполлон провещавший; 400 только в сердце отца оседала все горше забота. Рок между тем велит этолийцу Тидею оставить древний град Калидон: мучительный братоубийства ужас гонит его. Ночлега тою же ночью ищет и он, на Нот точно так же пеняя и ливень. Оледенела спина, дождевые потоки стекают и по лицу и с волос; он входит в то же укрытье, где на холодной земле гость прежний лежит распростершись. Здесь повергает двоих судьба в кровавую ярость [79] . Не пожелали они защитить дружелюбною кровлей 410 ночь: и тот и другой сначала меняются грозной речью и медлят, затем, когда от дротов словесных гнев до предела возрос, уже в исступлении, оба с плеч срывают покров и в бой обнаженный вступают. Ростом выше один, он более строен и вместе — в первом цветении лет; другого, а он не слабее, храбрость — Тидея — ведет: по всем разлитая мышцам, большее в небольшом царило мужество теле. Множат, вплотную сойдясь, в лицо и вкруг впадин височных ряд ударов сплошной, — у стрел иль рифейского града 420 вид таков, — и, колено согнув, в живот ударяют. Именно так, когда к низейскому вновь Громовержцу игры приходят [80] , — то пыль пылает от пота сырого юношей нежных; но тех — возбуждает разноголосье зрителей, а вдалеке о наградах матери молят; этих же — гнев окрылил, и к славе они не стремились, в стычке жестокой сойдясь, и цепкой рукою пытая недра лица, и вглубь, на глаза надавив, устремляясь. Их бы, пожалуй, мечи, прикрепленные сбоку, заставил яростный пыл обнажить, — и лучше бы вражьим оружьем 430 был ты, брата беда, фиванский юноша, сгублен! — но — неожиданный крик и рев, вылетающий с хрипом вон из грудной глубины, царя поражает во мраке, вынудив с ложа восстать: трезва и в великих заботах, старость его на краю некрепкого сна колебалась. Он поспешил меж огней многочисленных через высокий атрий и — двери едва навстречу свету открылись — страшное зрелище вдруг увидел: изранены лица, градом кровь на вспухших щеках. — «Безумства причина, пришлые юноши, в чем? — До этаких, знаю, побоищ 440 подданный мой не дойдет! — Так что за пыл неуемный ненавистью возмутил молчание мрака ночного? Да неужели вам дня не хватило? Иль жалко на время душу миром и сном смирить? Ну, что вы молчите? Кто вы, путь ваш куда? В чем спор? — Но ярости вашей если судить, — вы не из низов, и гордой породы ясные знаки видны в обильно пролитой крови». Молвил, они же, сплетя голоса, но искоса глядя, начали вместе: «О царь ахейцев, о милосердный, нужно ль нам говорить? Ты сам залитое кровью 450 видишь лицо!..» — сочетав голосов озлобленных звуки, оба промолвили так, а после Тидей, по порядку первым, продолжил: «Стремясь позабыть о случившемся горе, я Ахелоя луга и мой Калидон оставляю, чудищ родящий [81] ; меня непогодная ночь застигает в ваших краях, — и что мне метало укрыться от неба кровлею? — Может быть, то, что к порогу этому первым путь свой направил другой? — Однако мы слышим, что делят общий кентавры приют, а также Киклопы на Этне вместе живут. Но когда даже чудища дикие знают 460 долг и природный закон, то нам вдвоем поместиться… — впрочем, о чем я? — Сейчас ты либо — кто бы ты ни был — гордый доспехом моим уйдешь, либо — если от скорби кровь, изнурясь, не застыла моя — узнаешь, что отпрыск корня великого, я ни отца Ойнея, ни Марса не посрамлю!» — «И я — ни духом; ни родом не беден…»! тот возражает ему, но, вспомнив о роке семейном, медлит имя отца произнесть. Адраст-миротворец «Полно, — сказал, — отложив угрозы — их ночь ли внушила, доблесть, иль гнев, разыгравшийся вдруг, — под кров мой вступите. 470 Пусть залогами душ десницы вместе сойдутся; нет, не попусту все, не без воли богов совершилось: гнев же начало любви затем предварил, чтобы после вспомнить с улыбкой о нем». — И как безошибочно понял старец судьбу! — Ведь не зря говорят: у связанных битвой верность такая была [82] , какою Тесей Пирифою верен был до конца, какою Орест, обезумев, был от жала спасен пораженной Пиладом Мегеры. Тут уже оба легко допускают, чтоб царь умягчил им речью суровость сердец, — так, с бурей сразившись, стихает 480 море [83] , но долго еще умирает ее дуновенье в складках опавших ветрил, — и в покои царские входят. Тут впервые Адраст рассмотреть одежды пришельцев мог и оружие их, он видит: вздыбился полый лев на спине одного с торчащею в стороны гривой, видом подобный тому, кого в тевмесской долине Амфитриониад сокрушил еще в юные годы, кем себя прикрывал до борьбы с грозой Клеонейской [84] . Рядом, щетиною страх наводя и клыком искривленным, сверху могучих рамен обнять Тидея пытался 490 вепря покров — калидонская честь [85] . Пронзенный великим знаменьем, старец молчал, реченья небесные Феба сразу признав и вещих пещер наставления вспомнив; замер взгляд, застыло лицо, счастливый по членам трепет прошел — он ясно постиг: ввели к нему боги тех, кого Аполлон, прорицатель, плетущий загадки, выбрал ему в зятья, обманчивым ликом звериным их наградив. И вот, воздев к светилам ладони, «Ночь, — промолвил, — земли и неба труды обнимая, звездные ты высылаешь огни путем многостранным, 500 сил душе набраться даешь, покамест ближайший слабым Титан существам не пошлет пошлет восход торопливый, — ты, благодатная, мне, одолев заблуждений плетенья, редкую веру даришь и рока истоки вскрываешь древнего, — будь же ты мне утверждением данных обетов! Дом этот вечно тебя, годовые круги отмеряя, станет чтить, принося, богиня, лишь черные в жертву [86] стати отборной стада, а кроме того — пятилеток пламя Вулкана пожрет, парным молоком политое. Древняя вера в треног, и тайные глуби [87] , — привет вам! 510 О, судьба, я понял богов!» — сказал и, обоих за руки взяв, под кров покоев внутренних с ними вместе идет. — На седых алтарях еще сохранялись в сонной золе — огонь, возлияния — в утвари теплой. Царь повелел, чтобы вновь очаги запылали, и новый пир повелел учинить. Приказам спешат подчиниться слуги наперегонки; дворец оглашается пестрым гомоном: тонким одни багрецом и золотом звонким ложа устлав, громоздят ковры друг на друга высоко; блюда хрупкие — их протерев — расставляют другие; 520 там над мраком и тьмой одержать ночную победу [88] рвутся, цепями сдержав на весу золотые лампады; здесь, железом пронзив, бескровное тщательно жарят мясо царских говяд, а эти — полнят кошницы прахом Цереры, в камнях растертой. Покорным кипеньем, полнящим дом, доволен Адраст. И вот он меж гордых тканей сам возблистал, на ложе из кости возлегши. Юноши против него, водою высушив раны, также легли: на лица глядят в отметинах мерзких, каждый другого простив. А царь престарелый Акасту — 530 ту, что вскормила его дочерей и стражем вернейшим стыд их святой хранила теперь для законной Венеры — вызвать велел и ей прошептал в безмолвное ухо. Только был отдан приказ, немедленно отроковицы из потаенных пришли покоев: дивные видом, звонкооружной одна Палладе, Диане колчанной ликом другая равна, но грозны не столько. Их скромность тотчас узрела мужей незнакомых: румянец и бледность вместе на нежных щеках застыли, а взоры, робея, чтимого ищут отца. Затем, обеденным чином [89] 540 голод уняв, Иасид велит по обычаю слугам чашу с прекрасным подать рисунком [90] , блестящую златом, — некогда оной богам Данай совершал возлиянья и Фороней, — а на ней деянья чеканные были: тут летун золотой с отсеченной горгоньей несется змееволосой главой: вот-вот он выпрыгнет, мнится, в вольный воздух, она — тяжелые веки подымет, — и на застывшем лице бледнеет злато живое; там фригийский ловец летит на крылах золотистых: он — возносится, вниз удаляются Гаргары, Троя. 550 спутники в горе стоят, собаки тщетным рычаньем пасть изнуряют, и тень догоняют, и лают на тучи. Чашу налив кипящим вином, небожителей чинно всех призывает Адраст, но в первую очередь — Феба славит у жертвенника увитая лавром стыдливым слуг и близких толпа, ловящая блеск разожженных в праздник алтарных огней, курящихся щедрой смолою. «Может быть, юноши, вы узнать об этих обрядах и о причинах того, что Феба чтим мы особо, жаждете [91] , — вымолвил царь. — Вины сознанье внушило. 560 В прежнее время бедой побужденный великой, приносит жертвы аргивский народ. Я рад поведать, — внимайте. После того, как змеи бирюзовой мощные кольца (был то — исчадие недр — Пифон, — он темными обвил кольцами Дельфы семь раз, дубы ободрав чешуею древние, и подползал с раскрытою пастью трехжальной, черный яд напитать вожделея, к потокам Кастальским) стрелами бог [92] поразил, без счета их в раны вонзал, и на кирренских простер равнинах, едва не на сотню югеров труп распластав, — ища найти искупленье 570 крови, приблизился он к небогатым жилищам Кротона нашего. А у того, вступая в первую младость, дивной прелести дочь [93] хранила богов благочестья, девственно чисто живя и счастливо. Если б ей Феба тайной не ведать любви, не делить делосского ложа! Ведь как познал ее бог близ токов влаги немейской и совершила кругов дважды пять безущербная ликом Кинфия, — звездное мать родила Латоне потомство — внука; но кары боясь, — отец насильственной свадьбы ей, без сомненья, простить не сумел бы, — село в отдаленье 580 выбрала и, поместив младенца в ограде овчарни, стражу блуждающих стад тайком воспитать поручила. Рода, дитя, твоего в недостойной ты спал колыбели: луг тебя ложем из трав одарял, решеткой дубовой дом осенял, и держал покров земляничного древа тело в тепле, а полый тростник слал сон беззаботпый — пусть на полу, скотины вблизи. Увы, даже этот дом постигла судьба! На земле, на дерне зеленом как-то лежало дитя, эфир впивая устами, — бешенство яростных псов его растерзало, кровавый 590 справивших пир. Едва лишь дошла до слуха убитой матери весть, — пропали в душе родитель, стыдливость, страх: не сдержавшись, она дом полнит, безумица, страшным воплем и тут же сама, покров на груди раздирая, перед отцом признаться спешит; но зачем побудила боль к добровольной — увы! — как вымолвить? — гибели черной? Поздно вспомнив жену, ты — страшной смерти утеху. Феб, чудовище шлешь; в Ахеронтовых безднах на ложе было зачато оно Эвменид: и ликом, и станом — дева; но, вечно шипя, с макушки змея воздымалась, 600 темную ржавчину лба подобием ленты делила. Эта язвящая месть, шурша ночною стопою, в спальни взялась заползать, и свежие души под корень с лона кормилиц срывать и окровавленною пастью их пожирать, от скорбей отцовских весьма утучняясь. Но — разъярился Кореб, оружьем и мужеством лучший: он за собою увлек отобранных юношей, мощью — первых, из тех, что жизнь легко меняют на славу. Дева же, опустошив обиталища очередные, шла к двоепутью ворот [94] : двоих привязала младенцев 610 сбоку и, скрючив персты, в живые тела их впивалась, около нежных сердец согревая железные когти. Оной навстречу — венцом окруженный мужей приближенных юноша встал, смертоносный свой меч под крепкие ребра деве вонзил и, до тайников острием растревожив блещущим недра души, Юпитеру глубей подземных диво его возвратил. Мог всякий, приблизившись, видеть смертью подернутый взор, и течь продолжавший из чрева мерзкий поток, и грудь, густой оскверненную кровью, — наших могилу детей. Инахийцы застыли младые: 620 радость, сменившая плач, велика, но опаслива все же. Крепкие колья схватив (бессильная скорби утеха!), стали безжизненный труп истязать и уродовать щеки градом острых камней, — но гнев не могли успокоить. С шумом кружася ночным, ее даже вы избегали, стаи голодные птиц; а ярая псиная злоба, пасти пугливых волков на нее, не касаясь, взирали. Но на несчастных в сердцах из-за мстительницы, умерщвленной роком, Делосец восстал: в тени высочайшей Парнаса сев двувершинного, он, жестокий, с неправого лука 630 гибельный мечет снаряд, поля и жилища Киклопов [95] гордые пламенем жжет, облаков одеянье набросив. Гибнет сладчайшая жизнь: мечом своим смерть обрезает нити Сестер и держит в руках захваченный город. И на вопрос вождя [96] : «За что? Чей гибельный пламень, Сириус правит какой с эфира [97] в течение года?» — снова вершитель-Пеан велит кровавому диву юношей в жертву принесть, которые казнь совершили. Дух благородный, в веках по достоинству дня заслуживший долгого, — ты не сокрыл недостойно святого оружья, 640 не убоялся пойти навстречу погибели верной! Нет, он с открытым лицом на пороге кирренского храма встал и такими разжег священную ярость речами: «Не по приказу, Фимбрей, к жилищам твоим не с мольбою я прихожу: мне честь и сугубая доблесть внушили в этот отправиться путь, — я тот, кто убийством осилил смертную нечисть твою; Аполлон, ты в облаке мрачном, в свете губительном дня и в черном поветрии неба злобного ищешь ее, неправый, — но пусть даже лютый дорог зверь великим богам, людская ж для мира 650 смерть дешева, и столь безжалостно гневное небо, — Арги-то терпят за что? Лишь я, о бог наилучший, голову должен лишь я подставить року; ужели по сердцу больше тебе, жестокий, безлюдными видеть кровли жилищ и поля, скорбящие о землепашцах, сгибших в огне? — Но речью зачем удержать я пытаюсь жала и руки твои? Ждут матери, я же исполнил то, что хотел, и твою вполне заслужил беспощадность. Что же, достань стрелу и, лук напрягши звенящий, славную душу отправь в обитель смерти, но тучу 660 бледную, ту, что грозит инахийскому Аргосу свыше, прочь, покуда я жив, отгони». — На достойных взирая, рок милосерд. Удержал распалившегося Летоида стыд пред убийством. Смирясь, он мужу печальную почесть — жизнь подарил; а с наших небес тотчас разбежались черные тучи. Порог изумленного Феба оставив, ты, прощенный, ушел. — Священные эти уставы [98] чтит торжественный пир ежегодно, и новый смиряет фебовы храмы почет. Вы случаем не заходили в них — из ваших краев? В Калидоне, я знаю, Ойнея 670 партаонийский очаг — коль верные нас достигали слухи — достался тебе. А ты нам поведай, откуда в Аргос пришел, — как раз для бесед подходящее время». Но опускает лицо, опечалившееся внезапно, долу исменский герой, за Тидеем израненным молча искоса взглядом следит и нескоро молчание рушит: «Чтущему ныне богов, тебе вопрошать не пристало, род мой каков, из какой я земли, откуда струится дедовской крови черед: средь праздника вымолвить стыдно. Но — коль торопит тебя забота узнать о пришельце — 680 Кадм — начало отцов, земля моя — марсовы Фивы, а родила Иокаста меня». — Адраст же, радушьем движимый — он ведь узнал пришельца: «Известное, — молвит, — что же скрывать? Мы знаем: молва до Микен докатилась, — путь недалек. Престол, безумье и взор посрамленный знает и тот, кто дрожит под солнцем арктийского неба, тот, кто на Ганге живет, в Океан, под закатами черный, входит; и если кого оставляют на бреге неверном Сирты [99] , — то знает и он. Крушиться не нужно и беды предков себе причислять: грехов предовольно и в нашем 690 роде противу богов, — но в них неповинны потомки. Сам лишь — своим не в пример — благими старайся делами предков грехи искупить. Но вот уже, дышло склоняя, льдистый бледнеет Возок Медведицы гиперборейской. Вина пролив в алтари, отцов спасителя наших снова и снова, мольбы вознеся, воспоем Летоида. — Феб-родитель, — тебя блюдут ли Патарские чащи в снегом покрытых горах ликийских; иль чистой росою любо тебе касталийской кропить власы золотые, или же Троей владеть, Фимбрей, где фригийские скалы 700 ты добровольно взвалил на плечи, не ждущие платы; или ты хочешь, о Кинф латонин, Эгейского моря тенью касаясь, в волнах не искать устойчивый Делос; — стрелы и лук у тебя, врагов разящие диких издалека; уделили тебе небесные предки вечное нежных ланит цветенье; неверная Парок ведома пряжа тебе и грядущие судьбы открыты, — все, что Юпитер решит высочайший, и год, приносящий гибель и войны стране, и грозящие скиптрам кометы [100] ; ты и фригийца склонил пред кифарой [101] , и к чести Латоны 710 Тития ты распластал земнородного [102] в поле стигийском. Оба, — зеленый Пифон и фиванская матерь [103] трепещут славной твоей тетивы; казнящая страшно Мегера вечно лежит на огромной скале, под коей без пищи Флегий простерт, и его тебе терзает в угоду мерзкими яствами, но — и голодный — он брезгает ими. Помни свой прежний приют [104] , помогай нам, юнонины пашни, правый, блюди, — называть ли тебя румяным Титаном ахеменийцам вослед, Озирисом ли плодоносным, или же так, как тебя величают в пещере Персея. — 720 Митрою, — гнущим рога, разгневанные на погоню [105] ».

 

КНИГА II

Майи пернатый посев [1] между тем от хладеющих теней шел, исполняя приказ Юпитера; всюду густые тучи препятствовали, и клубы тумана сбивали. Не на зефиры шаги опирались, — на жуткие вздохи свода безмолвного: Стикс, девятью полями текущий [2] , перегораживал путь, не пускало казнящее пламя. Сзади Лаий спешил дрожащею старческой тенью, рана мешала ему: вонзившийся по рукоятку меч нечестивый пронзал ударом родственным душу [3] , 10 первопричинный гнев являя мстительниц-Фурий, — все же он шел и шаги укреплял целительной ветвью [4] . Как же пустые леса и поля — обиталища манов [5] , мрачные рощи ему поражались! Тому, что вернулся старец назад, — дивилась Земля, и даже в умерших, света лишенных уже, болезненная пробуждалась черная зависть. Из них один, чье глупое рвенье вечно до самых небес — отчего и трудна у них старость — радо несчастьям других, несчастно чужою отрадой, молвил: «Счастливец, ступай, зачем бы ни был ты призван, — 20 дал ли Юпитер приказ, Эриния ль старшая гонит солнцу навстречу идти, иль ты фессалиянки [6] волей — жрицы безумной — с твоей укромной расстался гробницей, — ах, но на милый взглянув небосвод, на покинутый светоч, на зеленеющий луг, на влагу источников чистых, — вдвое печальней сюда возвратишься ты в эти потемки!» А уж когда их узрел лежащий на мрачном пороге Кербер и все устремил голов отверстые пасти, — он, кого и входящие злят! — и черная вздулась шея, грозя, и груду костей он разбрасывать начал, — 30 богу летейской пришлось унять лиходея лозою и троекратной дремой [7] угасить железные очи. Место известно — оно инахийцами Тенар зовется, — где устрашающий мыс бурливой Малеи выходит ветрам навстречу, залив вершиной от взоров скрывая. Мощная круча стоит и, ясная, ливни и бури все презирает: на ней лишь звезды, устав, отдыхают [8] . Там истощившиеся укрытье устроили ветры, молний пути по скале, ее середина — летучих туч приют, а вершин — полет стремительный птичий 40 не достигает, и их не тревожат грома раскаты. Если же солнце вверху, то тень от скалы покрывает моря далекую гладь и в толще, огромная, тонет. А под скалою внизу изгибается Тенара пенный берег, не смея дойти до открытого токов простора. Там утомленных Нептун из пучины Эгейского моря к пристани гонит коней [9] : следы на песке оставляет первый, а двое других разбегаются рыбами в море. Здесь, говорят, тропа неприступная бледные тени сводит к черному вниз Юпитеру [10] и открывает 50 мертвым чертоги его. И, ежели верить аркадцам, казней скрежет и вопль им слышен, и, мрачно вздуваясь, поле кипит, звенят Эвменид глаголы и длани там среди белого дня, а Леты привратник трехликий [11] пахарей — если его услышат — с полей прогоняет. Этой вот мрачной тропой и выскользнул бог окрыленный [12] с тенью старца наверх; с чела подземные тучи тут же смахнул и уста освежил живым дуновеньем. После, летя на Арктур, оставил Луны пограничной пашни с народами их. В пути ему Сон повстречался, 60 Ночи гонящий коней: отпрянув в почтительном страхе, Сон божеству уступил в небесах дорогу прямую. Тень, летя не столь высоко, за отнятым звездным сводом следит [13] и вождем, и вскоре — кирренские кручи видит внизу и свою в оскверненной Фокиде могилу. Ветер был — в сторону Фив: застонал у порогов сыновних Лаий и медлил войти в пенаты, знакомые слишком. А уж свои увидав на столпах вознесенные кровли и колесницу свою, до сих пор покрытую кровью, — в трепете чуть не вернулся назад: ему не преграда 70 ни Громовержца приказ, ни аркадской лозы [14] увещанья. Кстати, этот же день Юпитер отметил ударом молнии: нежный Эван, тебя неурочные роды препоручили отцу [15] . По этой причине тирийцы ночь порешили без сна провести в веселии общем [16] : всюду — в домах и полях — плетеницы разбросаны были, и выдыхали они меж кратеров, вино истощивших, сонного бога в лучах зари, и флейты гремел и, медный звон побеждал по бычьей коже удары; в радости сам погнал Киферон лесов бездорожьем 80 здравых умом матерей, одержимых счастливейшим Вакхом. Так, внезапно сойдясь, на Родопе пиры учиняют [17] или же между холмов срединной Оссы бистоны: полурастерзанный скот, отбитый у ярости львиной, — вот их яство; они парным молоком укрощают пыл свой; но если на них Иакха огигова веет бешеный дух, то — к камню рука, то чащи — приличье мигом крушат, и кровь соплеменная льется обильно, тем указав на праздничный день и пир отмечая. Этою ночью летун килленский и призрак безмолвный 90 спальни достигли царя эхионского [18] , где, велемощный, тело свое он простер меж ковров ассирийских на гордом ложе. Увы! Он смертным своим несведущим сердцем рока не знал, и он пировал, и сном наслаждался. Старец тогда, исполняя приказ, — чтоб не мог показаться лживым образ ночной, — пророка древнего темный принял Тиресия вид и голос [19] , приметную также волну надел, а пряди — свои оставались, и белый клок бороды, и бледность своя; но инфула лживо волосы переплела, и с бледной оливой сплетался 100 лживых повязок почет. Итак, перстами коснувшись груди, привиделся он судеб глаголы рекущим: «Спать не время тебе [20] и ночью глубокой бездельно здесь возлежать, о брате забыв, — громада деяний кличет давно, нерадивый, тебя и замыслов важность. Над эонийским когда простором висит грозовая туча и Австры шумят, тогда мореход забывает парус и рвущее гладь правило, — он медлит; вот так же медлишь и ты. Но знает Молва, что некто недавним браком гордясь, готовит войска, чтоб царство добыли, 110 свергли тебя, а в хоромах твоих — он стариться будет. Одушевляет Адраст, приметами тесть предреченный; Арги — приданого часть; к тому же — союзом до гроба связаны он и Тидей, забрызганный братоубийством. Вот он и горд, а тебя — он изгонит и, видно, надолго. Сам из участья меня родитель богов посылает с неба: Фивы — храни, слепца, взалкавшего власти, брата, который готов изгнать, гони, да не впустишь ждущего смерти твоей, преступно сгубившего клятвы, и да не впустишь с ним владыкою Кадма — Микены». 120 Вымолвил; и, уходя, — уже побледневшие звезды скрылись от светлых коней [21] — с лица оливу и волну сдернул и — деда явил: над ложем злобного внука низко склонясь, обнажил ударом пронзенную шею и увлажнившеюся сновидение раной наполнил. Внук проснулся тотчас, взмахнул руками и с ложа прянул, ужасом полн: приснившейся крови потоки гонит прочь и дрожит пред дедом в поисках брата. Словно дремлющий тигр, услышав охотников шопот, сети увидев, — рычит, ленивые сны прогоняет. 130 жаждет битвы, глаза сужает и пробует когти, — вдруг — прыжок на толпу, и в пасти он тащит живого мужа, кровавых снедь детенышей; — так и правитель гневом вскипает, к войне против дальнего брата готовясь. Вышла уже в небеса [22] из опочивален мигдонских и холодеющий мрак с высот поразила Аврора, росы стряхнула с кудрей, алея все больше при виде Солнца, спешащего вслед, к которому поздний сквозь тучи луч обращал, на коне чужой эфир покидая [23] медленном, Люцифер; но — отец пламенеющий полнит 140 мир [24] и даже сестре [25] лучи посылать запрещает. Тотчас же Талайонид почтенный, а следом, недолго медля, диркейский герой, а с ним и герой ахелойский прянули с лож: и тот, и другой, утомленные боем и пережитой грозой, вкусили полную меру сна, инахийский же царь, лелея душу покоем легким, перебирал в уме богов и нашедших в доме приют у него и тревожился: чем обернется рок обретенным зятьям. Сойдясь у срединных сидений дома, десницы они очередным сжимают пожатьем, 150 и, где удобно вбирать и высказывать тайные речи, вместе садятся; Адраст обращается к полным сомненья: «Гордые юноши, вас привела благосклонная полночь в царство мое не без воли богов, и вам сквозь смешенье ливней и молний, когда Громовержец гремел непогодой, к этим жилищам моим был путь Аполлоном указан. То, что скажу, известно и вам, и народу Пеласга: сколь вожделен союз и для скольких юношей знатных с домом моим. У меня — надежда сладкая внуков — дочери две возросли, при одних рожденные звездах. 160 Сколь милолики и сколь стыдливы, — не речи отцовой верьте, а только тому, что вчера на пиру увидали. Их, полями кичась и широковластным оружьем, многие жаждут мужи, — мне всех и не вспомнить ферейских и эбалийских вождей, и матери в грядах ахейских верят в потомство от них. Прибегал к условиям многим даже Ойней твой [26] и тесть, опасный пизейской вожжею. Мне же ни тех, кто Спартой рожден, ни посланцев Элиды сделать зятьями нельзя, но кровь эта — ваша, забота — ваша о доме моем по обету старинного рока. 170 Слава бессмертным, что вы — таковы и породой, и духом, что предсказанье — сбылось; а это — почет, порожденный ночью суровою, так за битвой награда приходит». Выслушали; напрягся их взгляд, они друг за другом молча следили: один уступает, казалось, другому речи черед. Но начал Тидей, во всяком деянье первый: «Насколько же скуп о твоей возглашающий славе зрелый твой ум, — ты сумел, вынося великую долю, доблестью счастье смирить! А кому Адраст уступает властью, и кто позабыл, что от древних полей сикионских 180 призванный [27] , ты усмирил законом бесчинные Арги? — Если бы стало тебе, справедливый Юпитер, угодно вверить деснице его народы, которые держит Истм дорийский с одной стороны, а с другой не пускает [28] , — свет от страшных Микен, свой ход изменив, не сбежал бы [29] , и близ Элиды холмы не гремели б от схваток свирепых! [30] Те у одних из царей, у других Эвмениды другие… — прочее ты, фиванец, оплачь. Итак, я согласен и расположен душой». — И он замолчал, а продолжил следом другой: «Но кто отказаться от тестя такого 190 мог бы? Изгнанникам, нам, отвергнутым родиной милой, правда, Венера еще не мила, но с нею утихнут горести в сердце, уйдут пронзившие душу печали. Радость такую дарит утешение это, как будто мы увидали с кормы, бросаемой бешеным Нотом, милую землю. Хотим, обретя счастливые знаки власти, остаток судьбы, трудов и жизни под кровом счастья прожить твоего». — И тут же, нимало не медли, все поднялись. Отец инахийский без счета обеты к прежним прибавил речам и клятвой заверил, что будет 200 им помогать и вернет изгнанников в отчие царства. Вот уже Арги — спеша наполнить улицы слухом, что де явились зятья к вождю, и цветущие девы, Аргия дивной красы, Деипила, не менее ликом славная, женами им с гименеями первыми [31] станут, — радость готовят. Идет Молва [32] к городам дружелюбным, и от соседних полей разносится вплоть до ликейских. и парфенийских высот лесистых и пашен эфирских. И до огиговых Фив добирается та же богиня: бурная, стены она до самых краев заливает 210 и, согласуясь с ночным обещаньем, вождя Лабдакида сильно страшит: приют, и брак, и царства обеты, смешанный род поет и (вольность откуда такая, ярость — зачем?) возвещает войну. Пролился на Арги день долгожданный: толпа веселящаяся наполняет царский дворец и вблизи на изображения предков [33] смотрит, и лицам живым соревнуют медные лики — дерзкий труд человеческих рук. Двурогий родитель Инах слева сидит, на сосуд опершись наклоненный; кроткий его Фороней заслоняет и старец Иасий, 220 воин Абант, а за ним — негодующий на Громовержца царь Акрисий, Кореб с головой на мече обнаженном, образ Даная за ним, замыслившего преступленье, тысяча следом вождей. Входя сквозь гордые двери, толпы народа шумят, а знати горстка и те, что честью ближе к царю, в ряду обретаются первом. Жертвами внутренний двор загорелся, звеня суетою женщин: чистейшим кольцом арголидянки мать окружают, прочие — возле невест: со всех сторон обступив их, новых обрядов черед толкуют, боязнь умаляя. 230 Девы пошли: красы блистательной, скромны повадкой, — по белоснежным разлив ланитам румянец стыдливый, долу склонили лицо; нечаянно к ним подступила поздняя к девству любовь, и первого стыд прегрешенья лица обеих смутил: омылися благоприличной щеки слезой, пробудив в родителях трепетных гордость. Именно так с небесной оси спускаются вместе строгая Феба сестра [34] и Паллада, — обе с оружьем, взгляды обеих тверды, власы златые — узлами: спутников с Кинфа ведет одна, с Аракинфа — другая; 240 даже взирая на них продолжительно, если дозволят, — не разрешить: какая из них прекрасней, достойней, больше — Юпитера дочь [35] ; когда б поменялись убором, — шел бы Палладе колчан, а Делии — шлем оперенный [36] . Радуясь наперебой, инахиды богов утруждали жертвами в меру щедрот и достатков каждого дома: кровь и нутро — одни, другие — травы сжигают, третьи — а слышат и их, коль искренне сердце — куреньем чтут богов и порог покрывают сломленным лесом [37] . Вдруг неожиданный страх — изволением Лахесис строгой — 250 души людские сотряс, разрушил отцовскую радость, праздничный день возмутил: к порогу безбрачной Паллады шли они, — а для нее аргивский город Лариса круч мунихийских отнюдь не ущербней [38] ; по древним законам дщери Иасия [39] здесь, в чистоте доросши до брака, девичьи в жертву власы приносили, вину искупая первого ложа; и вот, на идущих к высокой твердыне, вниз по ступеням катясь, с вершины храма упавший рухнул щит золотой, доспех аркадца Эвгиппа, — светочей передовых огни, украшение свадьбы, 260 он загасил, и тотчас, раздавшись из глуби священной, мощный голос трубы остановленный ход устрашает. Первый ужас, прошел, и все к царю обратились: то, что слышали глас, отрицают, но знаком зловещим каждый был потрясен, и страх возрастал в пересудах. Дивно ли? — Аргия, ты надела тогда украшенье — мужа нерадостный дар — ожерелье Гармонии, многих бедствий зловещий исток; черед их долог, но все же я изложу, отчего столь злобная сила в обнове. Древних преданье гласит, что Лемносского бога терзала 270 долгая ревность [40] : любви и застигнутой не помешала казнь, и ее обуздать не сумели мстящие цепи Вот почему для Гармонии он украшенье и создал — к свадьбе подарок: его искусные в большем Киклопы делали, ревностно им дружелюбной рукой помогали оных трудов знатоки — Тельхины; но труд наибольший сам он свершил [41] : огнем цветущие тайным смарагды вставил в металл, адамант грозящим надрезав узором, Здесь и Горгоны глаза, и последней молний блестки (их с наковальни он взял сицилийской), и яркие гребни — 280 змей бирюзовых краса, а также — плача достойный плод Гесперид и руна зловещее фриксова злато; язвы различные здесь помещает и снятого с черных влас Тисифоны вождя и мучащей Пояса мощью все наделяет; поверх искусно лунною мажет пеной, а все целиком поит усладительным ядом. Ни Пасифея к нему, из прельстительных первая Граций, ни Красота, ни сын идалийский [42] не прикасались, — Слезы, Скорби, Гнев и десница Раздора клеймили. Первая жертва его — Гармония, спутница Кадма 290 дольнего: вопли ее обратились в глухое шипенье [43] , а удлинившийся стан бороздил иллирийское поле. Следом за ней — Семела: едва надела на шею дар вредоносный, как в дом проникло коварство Юноны [44] . Бедная, ты, говорят, Иокаста, наряда нечестьем в свой завладела черед и славой его украшалась, к свадьбе готовясь, увы, — и какой! — но всего не расскажешь. Аргия ныне горда подарком, сестры украшенья скромные превосходя проклятою злата красою. Оное видит жена обреченного смерти провидца [45] , — 300 близ алтарей и меж яств потаенно злобную варит зависть: когда бы самой завладеть свирепым нарядом. Близкие знаменья ей, увы, помочь не сумели: скольких желает скорбен и бед, преступница, жаждет!.. — впрочем, достойная их. Но битв западни злополучной муж за что заслужил, а сын — безвинного гнева [46] ? После того, как пиры во дворце и народная радость длились двенадесять дней, герой исменский [47] решает к Фивам взгляд обратить, своего потребовать царства. Был ему памятен день, когда во дворце эхионском 310 он, лишенный всего счастливым жребием брата, понял, что боги — не с ним, что ушли в смятенной тревоге спутники, что никого вокруг не осталось, что счастьем он обойден; одна изгнанника скорбного вышла в путь сестра [48] проводить, — и ее на первом пороге он оставляет, сдержав рыдания гневом великим. Тех, кто изгнаньем его веселился, пристрастному князю льстя сугубо, и тех, кто о нем, как сам он заметил, изгнанном, плакал, — всю ночь и в течение дня разделял он. Душу его извели безумная злоба, досада 320 и тяжелейшая всех человечьих забот — если долго сбыться ей не дано — надежда. Замысла грозный облак вздымая в душе, и Дирку, и дом недоступный Кадма, — готовится в путь. Как бык без долины привычной [49] — стада вожак, кого, отогнав от излюбленных пастбищ, телки отбитой вдали заставил реветь победитель, — оной в изгнанье опять возжелав и пылом исполнясь, голову гордо подняв и сломленный дух пробуждая, жаждет войны и лугов и пленного требует стада, рогом уже и копытом сильней; пред вернувшимся страха 330 полн победитель, его признают пастухи с изумленьем. Гнев не иной изощрял и тевмесский юноша [50] молча в мыслях своих, но тайный их ход замечала супруга верная: мужа обняв на ложе при первом румянце бледной еще Авроры: «Куда ты, лукавый, стремишься, бегство готовишь зачем?» — говорит. — «Любовь замечает все: я ведь вижу, корысть твое учащает дыханье, мира не знает твой сон, не однажды лились по ланитам слезы, и стоны забот прерывала не раз я великих, длань прижимая к устам. Меня не тревожит нисколько 340 мысль о неверности, мысль об измене, о юности вдовой: наша любовь горяча, и еще после свадьбы не стало ложе мое остывать, — твое лишь, любимый, спасенье, верь мне, терзает меня. Ужель без друзей и оружья требуя царства, из Фив, когда он откажет, ты льстишься выскользнуть? — И от кого! — Молва, привыкшая власти изобличать, говорит: он горд и счастлив добычей и не выносит тебя; к тому же и год не закончен. Карой небесной меня пророки и вещие жертвы, также падение птиц [51] , а также — образ тревожный 350 прежде не лгавшей во снах — насколько я помню — Юноны сильно страшат… Но куда ты спешишь? Иль тайное пламя в Фивы уводит тебя, иль тесть наилучший…» — Улыбки юноша тут же сдержал эхионский, супруги страданья нежные вознаградил объятием и поцелуи впору по грустным щекам, удержав от рыданий, рассыпал. «Душу от страхов избавь, поверь: благодетельной волей день бестревожный придет; твоим же летам не пристало бремя толиких забот: пусть сын сатурнов [52] несет их, судеб отец, и пусть склоняет с небесного свода 360 взор Справедливость, дабы охранять на земле правосудье. Утро, глядишь, и придет, когда и дворец ты увидишь мужа, и по городам пройдешь царицей обоих». Так он сказал и тотчас от милого прянул порога; смутен, Тидея призвал, союзника в замыслах, верным сердцем заботы его уже разделявшего (души их после ссоры любовь сочетала) и зятя Адраста. Времени много прошло, покуда в длительных спорах лучшее к ним, наконец, не явилось решение: верность брата пытать и, к нему обращайся с просьбой, разведать: 370 можно ли власть получить; и смелый Тидей добровольно труд этот взял на себя. Тебя, этолиец храбрейший, все же пыталась не раз рыданиями Деипила не отпустить, — но отчий приказ, и возврат безопасный — право посла, и сестры справедливый призыв победили. Он уже вымерил путь сквозь лес на прибрежье суровом топи Лернейских болот, где гидра сожженная греет глуби виновных зыбей [53] , миновал долины Немей — песнею их пастухи еще оглашать не решались [54] , — мимо Эфиры прошел, повернутой к Эврам рассветным; 380 уж позади Сизифа приют [55] и бьющие в берег гневные воды и их разобщивший Лехей палемонов [56] ; Нис обойден стороной, Элевсин благодатный остался справа, и вот — под стопой тевмесская пашня; он входит в крепость Агенора [57] , там сурового зрит Этеокла: сам на престоле сидит, вокруг — щетинятся копья; грозный, он суд над людьми — без права судить, ибо время царства прошло — за брата чинит, готовый к злодействам всяким, и сетует лишь, что должного требуют поздно. Став двора посреди, посол — о чем объявляла 390 ветка оливы — сказал о причинах прихода и назвал имя; и так как всегда был горяч и в речах незатейлив, и на сей раз говорил справедливо, однако же резко: «Если бы ведал ты честь и хотел договора условье выполнить, ты бы тогда по прошествии года направил к брату посланцев твоих, а сам — положенным чином знаки достоинства снял и оставил мирное царство, чтобы изгнанник, давно в чужих городах выносящий долю недолжную, мог воссесть на законном престоле. Но — так как царствовать страсть сладка, а власть соблазняет — 400 мы тебя просим: уже возвратился свод звездоносный, круг совершив, и к горам отошедшие тени вернулись, — этой порою твой брат повел по местам незнакомым, странник печальный, беду; теперь же под небом открытым время тебе влачить свои дни, на земле леденящей спать и смиренно чужих обходить стороною пенатов. Счастью предел положи: багрецом изобильный и златом блещущий, досыта ты над скудным несчастного брата годом смеялся, — итак, откажись от радостей царства и — терпеливо снеся изгнанье — добудь возвращенье». 410 Вымолвил. А у того давно под спокойной личиной в сердце огонь бушевал: так камня бросок заставляет прянуть навстречу змею, у которой в недрах подземных долгая жажда весь яд собрала, разлитый по телу, в узкое горло ее под жесткой чешуйчатой шеей. «Если б сомненья во мне вызывали все прежние знаки дерзости брата и гнев очевиден не был сокрытый, — я бы уже по тому в них уверился, как ты яришься, злобу являя его: ты выслан, словно подкопник, рушащий вал крепостной, ты словно труба, что отряды 420 вражьи сзывает. Когда б держал ты в собранье бистонов речь иль гелонов среди, под низким бледнеющих солнцем, — ты говорил бы скромней и почтительнее к беспристрастной правде. Однако тебя, уличенного в яростной злобе, я не виню: ты исполнил приказ. Но так как повсюду вы нам грозите и скиптр не дружбой под сению мира просите, нет, но взявшись за меч, — иные, чем он мне, ты передай от меня царю аргосскому речи: скиптром, который дала справедливая доля, а также возрасту должная честь, — владею и буду владеть им. 430 Твой же царский престол — наследство жены инахийской, груды данайских богатств (о, я не завидую большей роскоши!) ты получил, и ты же при знаках счастливых в Аргах и Лерне царишь; а мы — в полях каменистых Дирки и на берегах, стесненных эвбейским прибоем [58] , правим, и нас не стыдит, что Эдип — наш несчастный родитель; ты же теперь ведешь от Пелопа и Тантала [59] знатных предков черед, и течет Юпитер родственной кровью ближе [60] . Ужели снесет привыкшая к пышности отчей здешний царица очаг, к которому сестры обычно 440 робкие руна несут [61] , который когда-то рыданьем жалкая мать сотрясла и — из мрачных услышанный глубей только что — старец святой! К тому же и мысли народа свыклись уже с ярмом: отцов и люда мне стыдно, — доли неверной они да избегнут, о сменной стеная власти: им горько служить правителям непостоянным! Краткий царствия срок народам погибелен: видишь, ужас какой поразил горожан из-за нашего спора? — Их ли во власть тебе на верную казнь я оставлю? Брат, ты гневен придешь. Пусть я пожелаю, но сами — 450 ежели есть в них любовь, за труды благодарная — царства мне не позволят отдать отцы…» — Не вытерпев дольше, речи его прерывает Тидей: «Отдашь», — он промолвил и повторил: «Отдашь, и даже когда бы железный вал тебя окружил, и новою песней тройные стены возвел Амфион [62] , — ни это, ни стрелы, ни пламя не помешает тому, чтоб смыл ты дерзость и умер, пленным венцом бия по земле, завоеванной нами. И поделом; но скорблю я о тех, не жалеющих крови, бросивших жен и детей для битвы безбожной, кого ты 460 гибели, ласковый царь, обрекаешь. О, сколькие трупы и Киферон, и Исмен, напитанный кровью, закружат. Вот они — долг и великая честь! Но преступности рода вашего я не дивлюсь, коль рожденья ближайший виновник брачный покой отца осквернил. Но природа ошиблась: отпрыск Эдипа — лишь ты, и его преступного нрава знаки лишь ты, свирепый, несешь! Мы просим о годе… — впрочем, я мешкаю зря» — уже с порога, отважный, крикнул и только тогда стремглав сквозь строй потрясенный выбежал. — Так убегал за Диану Ойнею отмститель [63] , 470 вздыбив щетину, блестя клыками гнутыми; вепря гнал пелопов отряд, вздымая каменья навстречу, рощи по берегам Ахелоя изрытым срубая. Вот Теламон на земле, и вот, Иксиона простерши, он близ тебя, Мелеагр: тогда лишь жалом широким был он пронзен, и в упорном боку отдохнуло железо. Сильно собранье смутив, уходит герой калидонский [64] так зубами скрыпя, словно сам он царства лишился. Все ускоряет шаги и бросает молящей оливы ветвь [65] , а вслед ему пораженные матери смотрят 480 с верхних ступеней жилищ, и шлют проклятья Ойниду лютому, и заодно царя про себя проклинают. Ум у правителя был к злодейству готов и гнуснейшей хитрости: верных ему молодцов отменной военной выучки — мздою одних, других подстрекая речами пылкими — битву в ночи завязать наставляет, свирепый, — жаждет напасть на посла — от века священное имя! — и, заманив в западню, сразить негромким оружьем. Все ради царства — ничто! А какие б уловки нашел он, если бы брата судьба привела! О, слепая злодеев 490 мысль, о, трусливое зло! — С оружием чернь устремилась, против единой главы сговорившись, — а можно подумать, крепость им брать предстоит, упорным ударом тарана стену крутую крушить. Сплоченные, правильным строем вытекли все пятьдесят из гордых ворот по порядку. Слава тебе, если ты удостоен противников стольких! Путь сквозь чащобу их вел кратчайший, они торопились, скрытой стезей напрямик пробираясь густыми лесами. Место злодейств найдено: поодаль от города узкий ход был между холмов, которые тень от высокой 500 кручи и кряж защищал, зеленеющий лесом нависшим. Место от взоров укрыв, его для засады природа Выдумала: рассекла искусно тропой посредине — скалы — под ними внизу луга и пологие пашни далью просторной легли; напротив же — выступ жестокий: прежде сидела на ней летунья эдипова [66] . Бледный, чудище, лик приподняв, устремив налитые ядом очи и слипшимися от крови ужасной крылами оберегая мужей убиенных, в их кости вцепившись полуобглоданные, с обнаженной грудью вставала, 510 с криком глядела в поля: загадку решить не решится ль неразрешимую гость иль путник — выйти навстречу и завести разговор на ее наречии жутком, — длинные когти тогда на лапах своих почерневших вмиг начинала острить и зубы — да ранят больнее, и над лицом пришлеца устрашающе крыльями била. Козни таились ее, покамест с камней кровавых, сходственным мужем, увы, застигнута, крыл не расправив, в горе она о скалу не разбила несытое чрево. Лес — несчастья судил, стада близлежащих боялись 520 трав, и алкающий скот заклятых лугов не касался, тень не влекла хоровода дриад, не служила для таинств фавнам, и этих лесов роковых зловещие даже птицы бежали. Сюда спустился неслышимым шагом к смерти идущий отряд. Противника, гордого духом, ждут, на копья склонясь и в землю щиты упирая, и окружают венцом дозорные частые рощу. Влажною паллой [67] своей начинала укутывать Феба Ночь и в поля проливать прозрачные синие тени. Тот приближался уже к лесам и с возвышенной кручи 530 рдеющий блеск щитов и шлемов гривастых заметил там, где была негустой преграда ветвей и во мраке пламенный трепет луны блуждал на оружии медном. Он удивился, но путь продолжал, лишь дротов торчащих жала придвинул и меч, скрываемый до рукояти. «Кто вы, откуда, зачем таитесь с оружьем?» [68] — сначала так он без страха спросил недостойного, но не услышал звука в ответ: тишина не сулила, неверная, мира. Тут-то как раз копье, необорною брошено мышцей Ктония, — был он вождем отряда — сквозь темный промчалось 540 воздух, — но бог и судьба дерзнувшего не поддержали. Шкуру пробило оно оленского вепря — щетиной страшный покров — и, над левым плечом пролетев возле самой кожи, задело легко неоправленным деревом шею. Дыбом встали власы, и сердце оледенело. Грозно туда и сюда обращая свой пыл и от гнева мертвенный лик, он не знал, какая готовится битва. «Кто здесь против меня? — Выходи на открытое место! Смелость, тебе ли робеть? — Какая же трусость! — Один я вас вызываю на бой!» — И тут же увидел он стольких, 550 скольких не ждал: а они, из бесчисленных выйдя укрытий, те спускались со скал, из долин вырастали другие. Сколько же их перед ним! — Уже под оружьем дорога вся засверкала: вот так окруженных зверей заставляет первый выбежать крик. Единственный для избавленья выбрав путь смятенным умом, он ринулся к круче Сфинги ужасной, затем, поломав на скалах отвесных ногти, ужасный хребет одолел и встал на вершине. Здесь — в безопасности тыл, и путь для отмщенья удобен. Камень огромный — его, ревя и выи напружив, 560 выворотить и быки для стены крепостной не смогли бы — вырвал, утес разломив, и, силою всей напрягаясь, поднял, размаха ища для глыбы громадной, подобен Фолу величьем души [69] , который с лапифами в битве поднял полый кратер. И замерли в страхе предсмертном толпы, взирая наверх. Метнул, — застигает несчастных вихрь сокрушенной скалы: уста, и мечи, и десницы, хрупкие груди под ней, с железом смешавшись, остались. Вопль четверых, на глазах под единою глыбой погибших, сразу же бегством спастись устрашившийся строй заставляет, 570 помыслы их изменив. Тела не ничтожных остались брошены: грозный Дорил, кого до царей подымала пылкая доблесть; Ферон, гордившийся марсовой кровью, — внук земнородных мужей [70] ; и Галис — такого второго править уздой не найти — на пашне покоится, пеший; рода пенфеева — с ним, о Вакх, ты еще не смирился — был четвертый, Федим. Тидей увидал, что в смятенье строй разрушает толпа, напугана роком внезапным. Оба копья, одной несомых рукой и к утесу им прислоненных, метнул, разбегающихся подстрекая. 580 После на землю — дабы в беззащитную грудь не попали дроты — прыжком со скалы метнулся и круглый Ферона щит, от придавленного откатившийся прочь, как он видел, мигом схватил и тогда, ограждая ведомым вепрем спину и голову, грудь защищая вражьим доспехом, стал. И на одного, сплоченная вновь, наступает рать огигидов. Тидей извлекает из ножен бистонский незамедлительно меч [71] — Ойнею великому марсов дар — и ко всем, кто его окружал, равно обращенный, этих сражает и тех, сверкающие отбивая 590 дроты щитом. А врагам мешает число их, оружье этих стесняет других, и мало в их натисках силы, и поражает иной своего, и своих же упавших топчет толпа, — остается Тидей недоступен для грозных дротов, противостоя ударам несокрушимо. Именно так — если гетской должны мы Флегре поверить [72] — против грозящих небес стоял Бриарей необъятный: фебов колчан супротив и змея беспощадной Паллады, и к пелетронской сосне прикрепленное марсово жало, и — хоть Пирагмон устал — Ненавистник зазубренных молний; 600 так, осаждаемый всем — безуспешно — Олимпом, он все же ропщет, что множество рук — без дела. — Не менее пылок, щит выставляет Тидей: отступит, затем обернется, или на робких вперед побежит, иль станет — исторгнуть жала, — а множество их впивалися в щит и звенели, мужу оружье даря, от ударов страдавшему частых, — правда, из них ни один, не достигнув источников жизни, смертью не мог угрожать. А он Деилоха сбивает яростного, а за ним заставляет Фегея спуститься к теням, который грозил топором, для удара воздетым; 610 Гиас диркейский за ним с эхионским сражен Ликофонтом. Строй пересчитывая, своих не находят, и нет в них к сече любви, но скорбят, что толпа постепенно редеет. А выводящий свой род от Кадма Тирийского Хромий (некогда он бременил финикиянки чрево Дриопы; увлечена в хоровод, она о плоде забыла и потащила быка, за рога ухватив, для Эвана, — выпал младенец тогда трудом непосильным исторгнут) тут, величаясь копьем и льва полоненного шкурой, мощью сосновою стал потрясать узловатой дубины 620 и закричал: «Да неужто, мужи, он один — победитель стольких — и в Арги придет? — Не поверят пришедшему люди! Други, ужель бессильны у нас и рука, и оружье? То ли царю мы, Кидон, мы то ли, о Ламп, обещали?» Тут-то в зияющий рот и влетело тевмесское древко и через глотку прошло: где только что голос струился, плыл рассеченный язык в потоке излившейся крови. Хромий покамест стоит, но смерть пробегает по членам, — валится он и навек, вгрызаясь в копье, умолкает. О Феспиады, а вас ужели хвалительной славе 630 я откажусь поручить? — Подхватил объятого смертью брата с земли Перифант (прекраснее сей благочестной доли — нет ничего), поникшую голову левой, правою тело рукой обхватив; рыданьями горе грудь его истерзало, тесня, и ремни не сдержали шлема, от слез увлажненного; тут — стенящему громко сзади тяжелый дрот проломил дуговидные ребра; следом и в брата войдя, тела родные сцепило жало; первый глаза, доселе мерцавшие жизнью, поднял и взор угасил, увидав погибавшего брата; 640 тот, кто вторым был сражен и в ком были силы, промолвил: «Так да целуют тебя, заключив в объятия, дети». Роком одним сражены — достойная жалости жертва смерти — каждый глаза закрывает десницей другому. После сих двух Тидей, копьем и щитом потрясая, в ужас Менета привел, который испуганным шагом пятился прочь от него; но вот на глине неверной он, оскользнувшись, упал и, выставив обе ладони, стал умолять, отводя от горла блестящее жало: «О пощади ради сих под скользящими звездами теней, 650 ради богов и ночи твоей [73] ! Дозволь мне явиться в Фивы вестником бед и петь пред народом дрожащим — пренебрегая царем — о тебе и о том, что бесплоден был наших копий полет, а твоя недоступна железу грудь оставалась, и ты победителем к другу [74] вернулся». Молвил. Тидей же, в лице не переменившись, «Напрасно слезы ты льешь», — говорит. — «Мою, полагаю я, шею ты обещал злодею-царю; — с оружьем и светом ныне расстанься: к чему добиваться жизни трусливо? — Войны нас ждут». — И из тела уже окрашенный кровью 660 дрот выходил. А Тидей, раздраженный, горькою речью так проводил побежденных: «Для вас не праздник трехлетний ночь принесла [75] , как вашим отцам, не таинства Кадма, те, где Вакха сквернит преступных родителей ярость [76] . Я, вы считали, несу, безоружный, небриды и тирсы [77] ломкие, да возгремлю [78] и вступлю в келенскую битву мерзостных флейт, — но их не ведает муж настоящий. Здесь — иные бои и ярость, — спускайтесь же к теням, трусов ничтожная рать». — Взгремел, но уже не служило тело ему, и в предсердии кровь утомленная билась, 670 и, подымаясь, рука опускалась бессильным ударом, медленны стали шаги, и шуйца держать уставала дроты, вонзенные в щит; по вздымавшейся груди катился пот ледяной, а с волос и ланит полыхавших стекали росы кровавых расправ и погибели мерзкие брызги. Лев таков же [79] , в поля пастуха отогнавший далеко и потравивший овец массильских: обильным убийством голод насытив, главу опускает и гриву, от крови отяжелевшую; сам утомясь, стоит средь убитых, пасть разевая, жратвой побежденный; в нем больше не зреет 680 гнев: меж пустых челюстей один только воздух сжимая, высунутым языком он шкуру обмякшую лижет. Чуть было он не пошел, надменный оружьем и кровью, в Фивы, да явится им — побежденным царю и народу, гордо в город войдя, — но ты, Тритония Дева, пылкого и ослепленьем побед надменного мужа — речи своей удостоив — спасла: «О поросль Ойнея гордого, Фивы кому одолеть я давно предлагала дальние, — ныне уймись и богов, тебе потакавших, не искушай: повторить сей подвиг тебе не удастся. 690 Счастья вдоволь вкусив, удались». — Оставался, избегнув гибели горькой, один Гемонид, других переживший не по случайности: все предвосхитив, и ведая неба знамения, и отнюдь не обманутый птицами [80] , Мэон не устрашился вождя остеречь, но советчику судьбы не дали веры. Итак, от бездействия был он избавлен, жалкий: доверил Тидей трепетавшему грозные вести: «О, аониец, кого моею милостью завтра — отнятого у душ подземных — Аврора увидит, — вот что вождю донеси: крепи врата загражденьем, 700 дроты остри, осмотри от времени ветхие стены, главное же — людей собирай, следи, чтобы частых было побольше рядов. — Взгляни, как широко курится поле от длани моей: такие в сраженье идем мы». Рек и, готовя тебе по достоинству дивную почесть из окровавленных груд, о Паллада, лежащую всюду сносит добычу, гордясь, и на труд необъятный взирает. Дуб, который давно позабыл о юности нежной [81] , в поле стоял меж холмов, обильной покрытый листвою на искривленных ветвях и твердою грубой корою. 710 Легкие шлемы к нему и в ранениях многих доспехи нес и развешивал их, мечи же — привязывал, в сече сломанные, и копья, из тел изъятые теплых. После, тела и оружье собрав и их попирая, начал молитву, а ночь и высокий хребет отзывались: «Грозная дева [82] , краса и ум верховного бога, Ратница, страшным тебе лицо украшает убором шлем и грозит со щита Горгона в брызгах кровавых; Марс и Беллона с копьем не более яростно к битве трубам велят призывать, — прими же священную жертву! 720 то ли являешься ты к пандионовой круче, чтоб наши сечи узреть, то ли ты от Итоны идешь аонийской, радуясь пляскам, а то — да омоешь в Тритоне ливийском пышные кудри — тебя, двухвыйным гремящие дышлом на безупречных конях похищают крылатые оси: Груду доспехов тебе и одежды ужасные ныне я посвящаю, но вновь к партаоновым пашням родимым если вернусь и если Плеврон мне откроется марсов, — храм тебе посвящу золотой на холме посредине града, откуда смотреть на бурный простор Ионийский 730 весело, светлою где струёй отгоняющий море мутный идет Ахелой мимо скал Эхинадских торчащих. Выбить я сверху велю сражения предков и мощных гордые лики царей и прибью под куполом гордым вооруженье, что сам принес, добыв его кровью, и дарованья твои из Фив, Тритония, пленных. Сто посвященных тебе калидонянок жертвенник девий будут актейскими чтить огнями и красные ленты с чистой оливой сплетать вперемежку с белою нитью; и неусыпный огонь в очагах долговечная жрица 740 будет питать и всегда сохранять сокровенную скромность. В войнах и в мирные дни первины трудов, как и прежде частые, будут твои, — и пусть не ярится Диана». Так он промолвил и путь к вожделенным Аргам продолжил.

 

КНИГА III

В эту тревожную ночь аонийского края коварный руководитель не мог — хотя увлажнившимся звездам [1] долгий труд еще предстоял до рассвета — забыться сном: не стихали в душе, заставляя терзаться, заботы о подготовленном зле, и — худший в сомненьях советчик — многое страх предвещал: «О горе мне, что ж они медлят?» — так восклицал он, сочтя, что легко одолеют Тидея столько мечей, что числом и дух возместится, и доблесть. «Может быть, он с дороги свернул? А может быть, Арги 10 выслали помощь ему? И сразу же слух о злодействе ближних достиг городов [2] ? Не мало ль отобрано мною, отче Градив, и не слабых ли рук? Но там и храбрейший Хромий, а также Дорил; а наших не меньшие башен мне Феспиады могли б сорвать с основания Арги. Да и Тидей для моих, полагаю, мечей проницаем, — сам он и руки его — не из меди иль адаманта цельного [3] . Трусам позор, если сомкнутый строй безуспешно бьется с одним». Но, кипя волнением многообразным, он тосковал и прежде всего оттого удручался, 20 что не пронзил посланца мечом, пока пред собраньем тот говорил, и свою не насытил мерзкую злобу. Вдруг — стыдился того, что затеял, и каялся, — словно меж ионических волн вожатый ольхи калабрийской [4] — в плаваньи не новичок, хотя он родимую гавань был бы не должен бросать при ясном светиле оленском; бурный Юпитер едва загрохочет и мира устои все загремят и склонит небеса Орион многозвездный, — он и стремится к земле, и ей не дает приближаться; буйствуя, Нот срывает с кормы, и, бросив уменье, 30 кормчий стенает, слепым поневоле волнам доверяясь; — так же и Агенорид-предводитель [5] , следя за денницей, медлящей в небе, в сердцах рассвет укоряет нескорый. Ночь, опускаясь, уже заходящую власть отдавала, звезды скрывались, когда великая Тефия стала с моря восточного гнать неспешного Гипериона. В самых основах своих — несомненное знаменье бедствий — сотрясена, задрожала земля, Киферон, покачнувшись, древним снегам позволил сбежать: и казалось, вершины ввысь поднялись, и с хребтом сошлись семивратные Фивы. 40 Нужно ль причины искать? — Ледяною зарей [6] возвращался, рок свой кляня, Гемонид и скорбел, что отказано было в смерти ему. Покамест лица нельзя было видеть, но о великой беде возвещали уже издалёка стоны и вопли его: ибо слезы он все поначалу пролил. Подобно ему бегом возвращается пастырь [7] , стада лишенный ночным волков равнинных набегом: скот господский из рощ у него внезапным был изгнан ливнем и зимней луны несущими ветр остриями [8] ; жертвы восход осветил, — донести господину боится 50 сам он о свежей беде; ужасен от грязи налипшей, пенями полня поля, безмолвие пастбищ огромных возненавидев, зовет поименно быков умерщвленных. Матери, что собрались у ворот городских на порогах, только завидев его — одного — возможно ль? — без войска, без благородных вождей, — спросить ничего не дерзая, подняли вопль, — таков перед взятием вопль в осажденном городе [9] или же вопль на судне, тонущем в море. Он же, тоску утолив ненавистного видеть владыку: «Ярый Тидей лишь мою из отряда целого душу 60 бедную отдал тебе; не знаю, богов ли решенье, случай ли здесь, или то, что стыдно и высказать: мужа необоримая мощь, — я сам, извещая, не верю: всех положил он, всех! Бегущими звездами ночи, манами я поклянусь и мой лишь возврат предсказавшей птицей зловещей, что я не хитростью или слезами злую пощаду [10] и дар заслужил опозоренной жизни; нет, но приказы богов и ничьей неподвластная воле Атропос, к гибели мне иные открывшая двери [11] , смерть отложили мою. Но знай: ты взираешь на сердце, 70 с жизнью простившееся и страху пред смертною гранью чуждое. Ты учинил преступный набег и без добрых знамений выслал, злодей, отряд; попирая законы, брата родного изгнав, покамест ты царствуешь, гордый подвигами, — череда поредевшая кровель сиротских будет рыдать, а кружась над тобой ночами и днями, — души будут летать числом пятьдесят, угрожая местью [12] , — поскольку и я ухожу к ним». — Жесткий правитель гневом пылал, а лицо угрюмое кровью зарделось. Сразу же Флегий вперед и Лабдак, споспешник неправды, — 80 оруженосцы царя — спешат, Гемонида пытаясь силою остановить. Но нет, — пророк благородный меч свой уже обнажил и то на свирепого смотрит деспота, то на клинок: «Тебе ли распоряжаться кровью моей и мое, пощаженное мощным Тидеем, сердце разить? — Я сам с восторгом за отнятой смертью прядаю и уношусь — да встречу товарищей — к теням. Боги и брат тебя…» — но начатой речи не может грудь, вместившая меч, довершить; и одолевая муки, могучий удар он с силой обрушил вторично, 90 и заметалася кровь в содроганиях жизни последних, током одним из уст, из раны другим изливаясь. Знати умы смущены, собрание, перепугавшись, молча стоит; а его, чей лик и прежнюю строгость не замутила и смерть, — жена и верные слуги в дом понесли, не успев возвращеньем его насладиться. Но нечестивый свой гнев успокоить не мог и на этом яростный царь: запретив предать сожжению тело, мирной гробницы лишил понапрасну он манов невинных. Ты же, чей редкостный рок и дух никогда не узнают — 100 и по достоинству — тьмы забвения, ты, о дерзнувший выйти, царей презрев, и путь, на котором свобода полная ждет, проторить, — какою мне песней, какою голоса мощью твою добродетель достойно восславить, небу любезный вещун? Тебя не напрасно гаданьям выучил сам Аполлон и лавром своим удостоил [13] ; ныне и матерь лесов — Додона, и в храме киррейском дева [14] решится смутить народы молчанием Феба. Ныне от тартарова Аверна вдали обретаясь, в дом элисийский ступай, под свод, чья ось недоступна 110 манам огиговым [15] : там бессилен сей несправедливый власти преступной приказ; но и здесь — застывшее тело хищник не смеет терзать, оставленного под открытым сводом и роща хранит, и скорбная робость пернатых. А между тем, по полям и по бездорожью разлившись, жены, живые едва, и дети, и дряхлые старцы в жажде оплакать своих бегут от города в скорбном соревнованье, и их бесчисленные провожают толпы, утешить стремясь, а частью — сгорая желаньем подвиг увидеть ночной и свершенья единого мужа. 120 Путь от рыданий кипел, и воплям поля откликались. По лишь достигла толпа бесславной скалы и злодейской рощи [16] , — как будто дотоль они не стенали и черный дождь [17] дотоль не стекал, — толикий исторгся единым выдохом горестным крик и настолько при виде кровавой бойни взъярились они! И плащ разодрав обагренный, лютая скорбь к матерям взывала, в перси вонзаясь. Силятся мертвых узнать по шеломам и, труп обнаружив, смотрят, готовы упасть равно на чужой и на милый. К залитым кровью кудрям прижимаются, веки смыкают, 130 и орошают слезой глубокие раны, и жала с тщаньем ненужным извлечь стараются и осторожно рук обрубки к плечам и к вые лицо подбирают. Между кустов и в пыли пустынного поля блуждая, а Мощная юношей — нет, — мать двух покойников, Ида, с грязной копною волос всклокоченных, в синие щеки ногти вонзив, и уже не то что жалка и несчастна, — в горе великом страшна, повсюду меж тел и оружья лютую землю метет распущенною сединою: бедная, ищет детей, пред каждым дрожащая телом. 140 Так фессалиянка, чье родовое нечестие может пеньем людей воскрешать, случившейся радуясь битве, многолучинный огонь подымая древнего кедра, ночью выходит в поля [18] , в крови различает побитый люд и манов о них пытает: кому из лежащих лучше в живых пребывать [19] . — Собрания скорбные теней ропщут, и гневом кипит авернского мрака родитель [20] . Вместе они под скалой в отдаленье лежали, счастливцы, оба одною рукой, одной унесенные ночью, — дрот-посредник скреплял пронзенные ранами станы. 150 Оных завидев, глаза для хлынувших слез отворила: «Эти ль объятия мне, лобзания эти ли, дети [21] , матери видеть? Вот так жестокая выдумка смерти вас на последней черте сочетала! Чьих прежде коснуться ран, к чьим прижаться устам? Не вами ли — мощью моею, счастьем утробы моей — я мнила сравняться с богами, ваших деяний чредой — перестигнуть огиговых предков? Сколь же счастливей и сколь приятнее в браке бесплодном той супруги удел, в чьем доме не слышит Луцина криков страданья! А мне — беды причиною стали 160 прежние муки! Увы, не в явственном свете сраженья, не на виду у судьбы, не ради славы в потомках ран удостоились вы, приснопамятных матери жалкой, — но обрели меж многих смертей безвестную гибель. Кровь, увы, пролилась воровски, полегли вы бесславно! Так; но дерзну ли разъять сплетенные скорбно десницы или подобный союз погибели общей разрушить? — Братья доселе, и сквозь последний огонь неразлучно шествуйте ныне, смешав и прах, и милые души». Так же, побитых тела разобрав, взывают другие: 170 Ктония кличет жена, Пенфея — мать Астиоха, мальчики рядом — твои, о Федим, невинные чада — в том, что отец их убит, убедились; Марпесса с Филлея смыла кровь, жениха; Акаманта — сестры обмыли. После железом леса обнажают [22] и древние рощи на близлежащем холме, который ночные деянья видел и вопли слыхал; тогда же старуха Алета возле костров — покамест огонь расправлялся с телами — так ободрить злосчастных собор речами пыталась: «Горестный род наш не раз, испытываемый игрою 180 судеб, бывал сокрушен с той самой поры, как сидонский странник железный посев свершил в борозде ионийской [23] . Странен был урожай, страшна насельцами пашня, — но никогда — ни тогда, как древнего Кадма покои в прахе перунном легли [24] мольбами неправой Юноны, ни о ту пору, когда, достигши погибельной славы, от устрашенной горы Афамант возвратился злосчастный, полуживого неся Леарха с криком счастливым, — в Фивах не плакали так; не более громкие вопли дом финикийский слыхал, когда, осилив безумье, 190 кроткою став, сопутниц слезам ужаснулась Агава [25] . Этому — сходствуя с ним исходом и обликом бедствий — дню был равен один: когда Танталида реченья гордые смыла свои, и земля, напоенная смертью, столько похитила тел, в кострах нуждалася стольких! Так же застыла толпа, и так же оставили город и старики, и юнцы, и долгою шли чередою матери, зависть богов проклиная, и с гомоном горьким по два костра близ мощных ворот городских громоздили. Помню, как я и сама — а возраст мой был беззаботен — 200 не уступила тогда в рыданьях родителям милым. Так уж угодно богам! И ни то, что чистый источник (Делия, твой) осквернить посмевший кощунственным взглядом не был, хозяин, увы, молосскою злобою узнан [26] , больших не стоило слез, ни то, что внезапно царицы лужею кровь разлилась [27] : ведь это суровые слали нити Сестер и Юпитер решал; а ныне — преступной волей царя лишены безвинно фиванские кровли стольких мужей; и еще о втоптанном в грязь договоре в Аргах не знают, а мы — хлебнули военного лиха. 210 Сколько претерпят еще и кони, и воины в тучах пыли, и сколько ручьев разольются ужасным багрянцем! — Пусть это видит рука, не знавшая битвы; меня же пламенем пусть одарят и в земле прародителей скроют». Старая долго еще Этеокла нечестье бранила, страшным, безбожным зовя и суля наказанье в грядущем. Что ей свободу дает? — Приближение смерти, и долгий век позади, и почет, подобающий поздней кончине. Все это сеятель звезд [28] разглядел с вершины небесной, понял, что первой уже напитаны кровью народы, 220 и поспешил Градива призвать. Обильным убийством опустошив города бистонов и яростных гетов, тот стремительный бег к эфирным направил твердыням: шлема блеск оперен перуном [29] ; оправленный в злато, мрачный ужасен доспех, очертаньями див оживленный; свод под осью гремит [30] , багровеет сияньем кровавым щит, вступающий в спор с далеко отражаемым солнцем. Только завидев его, горящего пылом сарматских подвигов, с помыслами, военною полными бурей, — молвил Юпитер: «Таким, таким прошествуй по Аргам, 230 чадо, — и с влажным мечом, и сим омрачаемый гневом! Пусть нерадивых умы возмутятся и, яростью полнясь, жаждут тебя и тебе безоглядно десницы и души пусть посвятят. Подтолкни медлительных, рушь договоры: мы дозволяем тебе самих небожителей битвой воспламенять и мое спокойствие. Сам я посеял семя сраженья: Тидей возвращается с вестью о страшной дерзости, и о преступном вожде, и о гнусной засаде — первоначале войны, — отмстив оружьем коварству. Все подтверди. — А вы, моей наследники крови, 240 гневу их стать поперек, с мольбою ко мне обратиться и не пытайтесь: меня наставили судьбы, а также черные прялки Сестер. От мира начала назначен день неотменный войны [31] и рожденные биться народы. Если же казнь племенам за древние их злодеянья мне не дадите свершить и отметить ужасным потомкам, — этой твердыней клянусь [32] , для нашего рода священной, рек элисийских водой, даже мне внушающей трепет: Фивы своего рукой разнесу, сорвав с основанья стены, и, башни подняв с земли, на инахов город 250 сброшу или в простор лазурный смету их, а сверху ливнем залью, — хотя бы сама во всеобщем смятенье, храмы свои обхватив и холмы, пострадала Юнона». Рек и всех поразил приказаньями, но — словно были смертны они — голоса и пыл свой умерили боги. Так морской замирает простор при длительном мире бурь [33] : по лежащим в дреме его берегам бестревожным нежит томительный зной при полном безветрии кудри леса и строй облаков, и воды тогда опадают в реках и звонких ручьях, и молкнут сожженные струи. 260 Счастлив приказом, Градив ликует и гонит проворный виды видавший возок, поводьями правя налево. Путь он уже совершал по краю небесного свода, — вдруг, навстречу коням устремившись бесстрашно, Венера стала пред ними: тотчас попятившись, кони поникли грозными гривами их. Она же, на самую вагу грудью опершись, лицо, увлажненное плачами, пряча, так начала (а меж тем, к стопам госпожи приклонившись, копи грызли губник адамавтовый, пеной покрытый): «Значит, ты войны, о тесть [34] драгоценнейший, войны ты, значит, 270 сам же готовишь для Фив и потомков своих истребляешь? Буйный, ужели тебя ни Гармонии имя [35] , ни свадьба — всех небожителей пир, ни эти вот слезы не сдержат? Это ль награда за грех? Того ль от тебя заслужила я за оставленный стыд, и честь, и лемносские цепи [36] ? Что ж, отправляйся! Но к нам вулканово расположенье не таково, — уязвленный супруг и в гневе нам предан. Ежели я прикажу, то он близ негаснущих горнов ночи свои для меня проведет в трудах неусыпных: с радостью даже тебе он новый доспех и оружье 280 выкует, ты же… — но нет, я камень и медное сердце просьбами тщусь преклонить! Одно меня мучит, одно лишь я проклинаю: зачем ты позволил с тирийским супругом [37] милой породе [38] моей сочетаться на свадьбе несчастной? Всё бы тебе восхвалять оружием славных тирийцев, неистребимый их пыл — наследие крови змеиной [39] , род, поколений чредой восходящий к Юпитеру [40] ! Мне же много была бы милей под ситонской Медведицей свадьба, там, где Борей и фракийцы твои [41] . Иль мало позора мы испытали, когда Венеры божественной дочерь 290 вдаль уползала [42] , следы в иллирийской траве оставляя? Ныне невинный народ…» — но тут повелитель сражений слез не сдержал и, шуйцей копье переняв, с колесницы прянул высокой стремглав и, щитом прижимая, Венеру [43] стиснул в объятиях и так успокаивал ласковой речью: «Ты, мой межбитвенный мир [44] , святое мое услажденье, буйного сердца покой! Другим ни бессмертным, ни смертным власти такой не дано — идти безнаказанно против дротов моих и моим в сражении яростно ржущим противостать жеребцам и вырвать сей меч из десницы. 300 С Кадмом сидонским союз достопамятный и уж конечно, дивная верность твоя — не тешься притворным попреком! — мной не забыты, — чтоб мне в преисподней дядиной сгинуть [45] , хоть я и бог, и попасть безоружному к теням бесплотным! Ныне, однако, судьбой предводимый, я должен исполнить горнего волю отца — ведь негодной деснице Вулкана было нельзя поручить такую задачу; так смею ль против Юпитера прать, презирая закон изреченный, — против него, перед чьей и земля, и небо, и море речью — вот сила! — дрожат и прячутся столькие боги — 310 веришь? — один за другим?! Но, милая, к сердцу угрозы горние не принимай! Поскольку приказ этот силой нам отменить не дано, — то едва под тирийской стеною битву начнут племена, помогу я союзным отрядам. Тут не отвергну тебя, вот увидишь, и в поле кровавом я широко разгорюсь в защиту аргосского дела. Это — могу, здесь рок — не запрет». — Сказал и направил нетерпеливых коней с небосвода, — и сверху на землю мчится Юпитера гнев не быстрее, когда он на снежный Отрий и кряж ледяной надвигается Оссы арктийской, 320 в туче оружье найдя: летит огневая громада, грозные божьи неся указы, и гривой тройною прежде всего небеса устрашает, иль тучное поле метит, иль топит суда, застигнутые непогодой. Заново вымерив путь, Тидей данайские пашни шагом усталым прошел и кручи зеленой Просимны. Вид его страшен: власы, пропитаны пылью, торчали, пот почернелый стекал по плечам на глубокие раны, и воспалились глаза от бессонницы, рот разверзался в жажде хрипящей, но мысль, о подвигах помня, дышала 330 честью высокой. — Таков возвращается к пастбищам милым бык после битвы: чужой и своею окрашена кровью шея, и струи текут по бокам рассеченным к подгрудку, Но надмевается он утомленною доблестью, гордо держит побитую грудь: соперник, простертый во прахе, стонет позорно и тем причиненную боль унимает. Точно таков и Тидей. Уже города он минует, что меж Асопом лежат и древними Аргами, — гнев же прежний не гаснет, и он обстоятельно всем открывает, как он явился послом от племени греков, о царстве 340 для беглеца Полиника просил, а царь эхионский злобу, насилие, ночь, коварство, оружие, — вот что чести взамен предъявил и престол уступить отказался. Верят народы всему, их перу могучий оружьем [46] бог укрепил, а Молва удвоенный ужас внушила. Только вошел во врата (а тогда как раз досточтимый сам родитель Адраст вождей созывал на собранье), только предстал и едва косяка дверного коснулся, — тут же вскричал: «К оружью, мужи! И ты, наилучший вождь лернейский, коль кровь у тебя от дедов могучих, — 350 к бою оружье готовь! Юпитера, долг и законность всюду по-разному чтут, — но лучше бы к буйным сарматам был я отправлен послом иль прибыл к коварному стражу рощ бебрикийских! Но нет, не виню порученье, не стыдно службы: я рад был пойти, был рад преступные Фивы этой рукой испытать. Клянусь, в настоящем сраженье — словно я мощный отряд или город, сплотившийся тесно, — тайных засад знатоки коварством и ночью, при полном вооруженье, меня — одного, незнакомого с местом — остановить не смогли, — лежат близ сирого града 360 грудой кровавой они. Так грянем теперь же, доколе в страхе враги, и без сил от смятенья, и трупы таскают, помнят доколе, о тесть, о деснице моей! — Изнуренный оных пятидесяти героев тенями, сам я, раны свои позабыв, не смыв запекшейся крови, — выступить тотчас готов!» — В смятении все инахиды встали, но прежде других к нему с потерянным видом прянул кадмейский герой [47] : «О горе, богам ненавистный, гибельный людям, увы, я на раны его невредимый ныне взираю! О брат, такой мне возврат ты готовил?! 370 Мне эти стрелы ты слал!.. О жизни позорная жажда! Жалкий, и я отрицал злодейство толикое в брате! Но пребывают пускай и теперь ваши стены в покое мирном! И больше для вас я, гость ваш, не стану причиной бедствий… — Ведь я сознаю — не столь избалован я счастьем — как с детьми тяжело, как больно с женою расстаться, с родиной… Пусть не винит ничей меня дом удрученный, матери пусть на меня не глядят исподлобья сурово! Сам я пойду на верную смерть, хотя б не пускали чтимый мой тесть и моя супруга достойная… — Фивам, 380 брат, и тебе, и тебе, могучий Тидей, задолжал я голову…» — разными так речами души пытал он, так мольбы отклонял. Но жалобы — гнев пробудили, скорбь, со слезами слиясь, запылала. И все добровольно — нет, не одна молодежь, но и возраст холодный и косный — к мысли одной склонились в душе: оставить пенатов, в помощь соседей призвать и тут же идти. Но глубокий в помыслах так им отец, искусившийся править громадой Власти, сказал: «Богам и моим заботам оставьте эти решенья, прошу, — ни брат без отмщенья не будет 390 скиптром владеть, ни мы безрассудно войною грозиться. Славного подвигами Ойнида, толикою кровью гордого, примем теперь: пусть сон усмирит запоздалый пылкую душу, а нас пусть скорбь не лишает рассудка». Тут всполошились и двор, и жена побледневшая: тотчас все — к Тидею спешат, после битвы и долгой дороги слабому. Радости полн, на срединных сиденьях палаты он поместился, спиной прислоняясь к могучей опоре, раны покуда ему омывал Идмон Эпидаврский, — скор в примененье ножа, в применении теплых настоев 400 нежен. Тидей же, умом высоким отвлекшись, истоки гнева опять объяснял, и что они оба сказали, где он в засаду попал, о времени тайного боя, сколько было вождей и кто они, как приходилось тяжко ему, как он спас Мэона для скорбных известий, — всё рассказал. А знать, и тесть, и верная стража речи дивились его, и ярился изгнанник тирийский [48] . Солнце, по краю небес к вечернему морю склонившись,. пылких коней распрягло, и огненно-красные кудри под океанской струёй омывало; к нему подбегает 410 дщерей нереевых сонм и Горы поспешной стопою: те — поводья берут, другие — венца золотого гордый убор и на влажной груди ремешки распускают жаркие; часть — запряжку ведет утомленную к сочным травам и, дышло подняв, возок запрокинутый ставит. Ночь подошла и заботы людей и зверья возбужденье угомонила, плащом небеса укутала черным и успокоила всех, одного исключая Адраста [49] да лабдакийцев вождя [50] : Тидея же долгий осилил сон, наполняя его виденьями доблести мощной. 420 И между теней, в ночи блуждающих, бог — зачинатель битв, — и аркадский предел облетев, и немейские пашни, также и тенарский мыс, и град Аполлона Ферапну, — звоном оружия всё поражает и, сея смятенье, полнит любовью к себе: Гнев с Яростью шлем оперяют [51] , Страх-приспешник коней погоняет, Молва — как дозорный, — разноголосо трубя, повязавшись пустою тревогой, пред колесницей летит, подгоняемая крылоногих храпом коней, и ворчит беспрестанно, и перья смятенья сеет: кровавым бичом её побуждает возница 430 с былью и небыль сказать, а отец с колесницы высокой яростно скифским копьем ей спину и голову хлещет. Так — коли выпустят их из узилищ эоловых — гонит вихри Нептун пред собой и бросает летящие вольно в море Эгейское; с ним — невеселое сопровожденье: над кнутовищем ревут Ураганы, обильные ливни и Облака, и земли исторгающая основанья черная Буря; стоят Киклады, дрожа на опорах зыбких, и даже тебе от Микона с Гиарою страшно, Делос, отторгнутым быть, и ты призываешь питомца [52] . 440 Рдяная ликом, уже выводила седьмая Аврора [53] радостный день к земле и богам, когда из покоя тайного старец — герой персеев [54] — вышел впервые, недоумения полн пред войной и зятьев озлобленьем, духом — нетверд: вернуть ли закон оружьем, народы новым стрекалом язвя, иль, может быть, лучше уздою гнев их унять, удержав на аркане мечей беспокойство. К этому — мира покой побуждал, к другому — безделья мерзкого стыд, и люд несговорчивый, новой приманкой битв увлеченный. И вот его посетила в сомненьях 450 поздняя мысль: пророков умы и божий храмы, зрящие правду, спросить. Тебе о грядущем забота, Амфиарай, предстоит, а с тобой — Амифаона отпрыск, старец и сам, однако умом и Фебом цветущий [55] , вместе шагает Меламп; — и кому Аполлон благосклонный полнил щедрее уста киррейской водой [56] — неизвестно. Прежде всего по нутру и крови животных пытают [57] трепетно волю богов, и в пятнах сердец у двузубых видят запрет, и беду — в угрозах жилы зловещей. Но у бесплодных небес предвещаний просить остается. 460 Есть дерзновенным хребтом устремленное ввысь возвышенье (жители Лерны его Афесантой наименовали), у арголидских племен — священное. Молвят, оттуда быстрый Персей посягнул на тучи полетом высоким, — в ужасе матерь его, завидев, как он устремляет шаг со скалы, за сыном едва не ринулась следом. Оба пророка к скале, власы святые украсив бледной оливы листвой, а чело белоснежной повязкой, вместе выходят, едва осветило всходящее солнце луг, увлажненный росой, и расплавило стынущий иней. 470 Первым Эклид призывал Юпитера просьбой привычной: «О всемогущий отец, ты даешь пролетающим крыльям силу совета, и ты грядущего знание даришь птицам и с неба вещать о причинах велишь сокровенных, — знаем о том; и верней ни Кирра [58] для нас из пещеры бога не вышлет, ни дуб, который листвой хаонийской в чаще молосской звенел у тебя, — пусть даже иссохший спорит Аммон и пытается глас состязаться ликийский, или же нильский телец, иль Бранх, сравнявшийся с отчей честью, иль Пан, чью свирель насельники Пизы холмистой 480 могут в ночи услыхать из ликаонийского мрака. Прочих щедрее почтен, кому очевидно Диктиец вышлет летуний благих. За что — непонятно, но древен оный пернатым почет: творец ли небесного свода так уготовал, сплотив в зародыши новые хаос; в том ли дело, что быв изначально нашими, души тело сменив, в дуновенья вошли; иль чистейшая область, чуждая зла, и с землей общенье нечастое учит истине, — это тебе, земли и богов созидатель высший, виднее. А нам — о началах войны арголидской 490 и предстоящих трудах дозволь у неба проведать. Коли дано и уже неизменно решенье у строгих Парок — лернейским копьем отверзть врага эхионцев, — знаменья дай и слева греми, — и добрые вести всякая птица меж звезд провещает на тайном наречье. Коли нельзя — то сдержи нас теперь и птицами справа день бездонный закрой». — Так вымолвил он и на мощном выступе тело простер, — и много неведомых знаков сплел воедино, впитав темноту необъятную мира. Звезды как должно засим разделили и всею душою 500 долго и зорко они за воздушным пространством следили. И наконец произнес Амифаонид-прорицатель: «Амфиарай, посмотри: в высоте поднебесья тревожной не провела ни одна борозды безоблачной птица, и ни одна, охватив окоём, не парит в безмятежном реянье, в благостный час ни одна, улетая, не крикнет. Тайный треножников страж и пылающий молниеносец [59] скрылись, и русой молчит Минервы когтистая птица [60] ; коршун — а нет никого для гадания лучше [61] — не виден, не веселится вверху добычей высокою ястреб. 510 Дива летят, верещат в облаках зловещие птицы, стонет ночная сова, кричит об утратах могильный филин [62] . — Из оных каким устрашениям божиим верить? Небо для них ли, Фимбрей, — царапающих исступленно скрюченным когтем глаза, и — подобно скорбящим — крылами бьющих зефирам на страх [63] , и в пернатую грудь колотящих?» Тот отвечал: «Не раз я, отец, превратного Феба знаменья видел с тех пор, как младостью первой цветущий, царственных полубогов посреди [64] , на сосне фессалийской отплыл: и если я пел о превратностях суши и моря, — 520 диву давались вожди, а Иасон мои о грядущем в недоуменьях слова не реже, чем мопсовы, слушал. Но устрашающих столь и более гибельных знаков прежде не видывал я, — а готовится большее даже. Взор свой туда обрати, где реют в прозрачном просторе необозримых небес лебедей бесчисленных стаи. То ли Борей их прогнал от стримонской Медведицы, то ли не приняла благодать плодоносная кроткого Нила, — путь свой прервали они: узнай в их образе Фивы, ибо в недвижном кругу и мирном молчании, словно 530 в стенах за рвом, укрылись они. Однако подходит более мощный отряд: в просторе чредой золотистой семь с ликованьем летят Юпитера оруженосцев [65] , — вообрази, что они — цари инахийского края. Вот нападают они на ряды белоснежные, щеря клювы для новых убийств и острые выставив когти. Вот посмотри: непривычная кровь небеса оросила, перьями день пролился [66] ; но что за внезапную ярость слева Юпитер наслал, неся победителям гибель? Ввысь устремившись, один вдруг вспыхнул в пламени солнца [67] , 540 мужества прочих лишив; другого, с пернатыми большей мощи вступившего в бой, сгубили вы, юные крылья; рухнул, сцепившись с врагом, и третий; четвертый, отброшен, бегством избавил себя от погибели стаи союзной; облаком пятый сметен, шестой погибает, живую птицу терзая, и кровь окропляет бесплодные тучи». «Что же ты плачешь тайком?» — «Меламп досточтимый, того, кто падает, я узнаю [68] ». — Устрашенных грядущего грузом, всё, что свершится, уже испытавших в подобии верном, ужас пророков объял: они сожалеют, что вторглись 550 в схватку пернатых и ум в недоброе небо вперили; давших ответ — ненавидят богов. — И откуда впервые в жалких живых существах [69] мучительная пробудилась страсть — грядущее знать? Богов ли то дар, или сами — алчущий род, никогда не стоящий на месте спокойно — ищем, какой был первым из дней, где века граница, что предрешили богов родитель благой и железной воля Клото. Оттого — гаданья, и птичьи сквозь тучи речи, и звездный черед, и лунного бега расчеты, и фессалийское зло. А прежняя — та, золотая, 560 дедова — кровь у племен от камня иль дуба рожденных, этих не знала забот, — любили одно лишь: рукою землю и лес укрощать. Течение завтрашней жизни знать человеку грешно. А нам, порочным и жалким, всё бы терзать небеса, — поэтому зависть и злоба, козни, насилье везде, и скромность в молитвах исчезла. Что же, — повязки сорвав, венка отслужившую зелень прочь отринув с волос, удаляется жрец без убора от ненавистной горы. Отныне и войны, и трубы — рядом, и в сердце уже бушуют далёкие Фивы. 570 Было ему не снести любопытства народа, с владыкой с глазу на глаз бесед и встречи со знатью… Укрывшись в мрачном жилище, один, он молчал о решениях неба. Стыд и заботы в полях и тебя, о Меламп, удержали: уст не раскрыв двенадесять дней, от тревог ты избавил люд и вождей. — И уже Громовержца последняя воля всюду бушует, мужей похищая у пашен и древних градов; и тысячу бог — владыка боев — набирает всюду отрядов себе, и воины — рады оставить милых и жен, и детей, на пороге рыдающих первом: 580 так их бог поразил, одержимых. Им любо оружье с отчих срывать косяков, колесницы, стоявшие в божьих храмах [70] , катить. Копье, покрытое ржавчиной тусклой, праздно коснеющий меч готовят вновь для ударов страшных и молодость им возвращают камнем точильным. Там — блестящий шелом [71] и мощного панциря медный кров примеряют и стан скрывают рубахой, гремящей громом булатных чешуи, а здесь — гортинский сгибают рог; и свирепо уже багровеют в пылающих горнах плуги и крючья багров, и мотыги, и кирки кривые. 590 И от священных стволов уже отсекают бесстыдно мощные древка, щиты одевают быком отслужившим. В Арги нагрянув, гремит пред дворцом, удручая Адраста, в душах — война, война — на устах; и в воздухе — грохот, словно шумит тирренская соль, иль силится словно бок поменять Энкелад [72] , под которым гора, пламенея, в недрах грохочет [73] , с вершин извергаются токи, Пелорий, сузив пролив, приближает к земле отторгнутый остров. Тою порой Капаней, великим пристрастием к Марсу движим и длительный мир давно ненавидя надменным 600 сердцем (при том, что он был исключительно знатен и древней крови, своею он сам превзошел деяния предков мышцею, долго богов презирал безнаказанно [74] , правды не выносил, не щадя и жизни в приступах гнева, — словно один из живущих в лесах тенистой Фолои [75] , равный ростом своим любому из братьев этнейских), встав у дверей, где толпа вождей и народа шумела, — Амфиарай, у твоих, — кричал: «Что за трусость такая, о Инахиды и вы, союзной крови ахейцы? Здесь, близ ничтожных дверей одного — не стыдно ли? — мужа 610 медлят, взявшись за меч, народы, военного пыла полные! Даже когда б под киррейской вершиною полой [76] сам Аполлон — как считает молва и робкие души — стал вопиять, запершись в глубинах безумной пещеры, — ждать я не стал бы, пока возвестит побледневшая дева [77] страшный намек. Для меня лишь доблесть, меч и десница — знаменья. Пусть-ка сюда выходит с ложью трусливой жрец, или ныне же я испытаю, насколько могучи птицы». — Довольный, шумит ахейский отряд, одобряя ярость его. Наконец, Эклид принужден был наружу. 620 выйти: «Смятенье иной меня побуждает тревоги, нежели эти юнца развязного гнусные вопли, нежели страх перед тем, чем он угрожает безумно, — выйти из мрака на свет: иной мне роком назначен гибели день, и меня не смертное сгубит оружье. Нет, но забота о вас и неистовый Феб заставляет тайну изречь. Грядущее вам и все, что случится, скорбный, пришел я открыть. А прежде было недолжно, ярый, тебя убеждать: для тебя Аполлон наш безмолвен. Жалкие, ради чего вопреки и року, и небу 630 вы за оружье взялись? Незрячие! Вас погоняют Фурий мечи! Ужели вам жизнь надоела, и Арги столь ненавистны, и дом — немил, и бог — безразличен? Но для чего вы меня к вершинам персеевой дальней кручи [78] послали идти трепещущим шагом, да вторгнусь в сонмы богов? — Я мог бы не знать исхода сражений, дня рокового, судьбы для всех уготованной вместе и для меня. Подтвердят вопрошенного мира глубины, речи пернатых и ты, Фимбрей-глаголатель, прежде столь не страшивший меня, и грядущего знаменья, — те, что 640 вам сообщу: я зрел крушенья великого призрак, ужас зрел людей и богов и радость Мегеры, Лахесис зрел, очищавшую век от пряжи загнившей… — Прочь мечи от десниц: се бог запрещает безумье, бог! Несчастные, вам ужель угодно насытить страшного Кадма поля и Аонию кровью сражений?.. Впрочем, тщетно реку: не сдержать назначенных бедствий. Выступим…» — и застонал, замкнув уста, прорицатель. Вновь к нему Капаней: «Твой гнев все это пророчит только тебе, чтоб бесславно в пустых оставался ты Аргах, 650 чтоб никогда до твоих ушей призывный тирренский зов не достиг. Но каких мужам дожидаться призывов? Ты бы хотел, ради птиц бессмысленных лежа бездельно, сыном, домом, женой наслаждаться, — а мы чтоб молчали, чтобы не мстили за то, что Тидей могучий изранен, в битве — разбит договор? Коль войны жестокие грекам ты запрещаешь, — ступай послом к враждебным сидонцам: эти венки [79] принесут тебе мир. Коль выманить могут речи твои у пустых небес причины явлений, тайные их имена, — мне жаль богов, подчиненных 660 песням и просьбам людским! — Зачем ты страшишь малодушных? Страх — вот кто первым богов сотворил. Я эти обманы ныне прощу. Но когда под первые трубные зовы будем мы пить враждебный Исмен шеломом и Дирку, — ты мне навстречу тогда, готовому броситься в битву, не попадайся, прошу, и, увидев жилу иль птицу, не отлагай начало войны: пусть инфула эта сгинет тогда, и с ней — безумье страшащего Феба. Там жрецом буду я и те, что со мною готовы впасть в исступленье борьбы [80] ». — И тут же грянул могучий 670 гром одобренья, до звезд необъятным взлетающий гулом, — словно бегущий поток [81] , когда его бодростью полнят вешний Зефир и холмы, лишенные плотного хлада: если он вышел в луга, то против него загражденья тщетны, — и гулко гудят увлеченные вихрем жилища, пастбища, скот, пастухи, пока он, бесчинный, не встанет и, уступая холмам, не найдет берегов в их преграде. Оные споры вождей наступившая ночь прекратила. Но не сумела снести равнодушно стенаний супруга Аргия: всею душой не чужой соболезнуя скорби, 680 так, как была, не прибрав волос, висящих клоками, и от рыданий ланит не омыв, к высоким чертогам достопочтенного шла отца, и, к груди прижимая, деду малютку несла, Фессандра. Уж ночь отступает, близится новый восход. С Возка Медведица только смотрит завистливо вслед в Океан убегающим звездам [82] . Аргия входит и, пав пред великим родителем, молвит: «Знаешь и сам ты, отец, о чем умолять со слезами ночью на этот порог я пришла без скорбного мужа, — что же скрывать? — Но, отец, тобою и божьим законом 690 брака клянусь, что не он, но тоска неусыпная гонит. Лишь прозвучал гименей и Юнона недобрая факел слева зажгла [83] , — с тех пор — наготове рыданья, а слезы мой возмущают покой. Но этого страха пред тигром [84] , этого перед скалой подводною ужаса в сердце мне не снести: а спасти и можешь, и право имеешь ты лишь один. Начни же войну, отец, ты ведь видишь: жалок поверженный зять, а это — изгнанника [85] отпрыск, — видишь, отец, и ему — стыдиться родителя! Где же гостеприимство твое и сведенные богом десницы [86] ?! 700 Это ведь он — подарок судеб, обет Аполлона: я не пыталась украсть Венеры огонь потаенный [87] , факел, зажженный грехом, но твою досточтимую волю, просьбу почтила твою. Так мне ли скорбящего пени жестокосердно презреть? — Не знает отец безупречный, сколько у верной жены любви к супругу в несчастье! Скорбная, ныне — прошу о грозном и горестном даре, даре, сулящем и страх, и страданье… Но ежели скорбный день разлучит меня с ним, и хриплые трубы прикажут выступить войску, и вы заблещете златом свирепым, — 710 горе, но, милый отец, как бы снова просить не пришлось мне!..» Дочери губы ловя на лице увлажненном, родитель: «Нет, родная, тебя не виню за жалобы эти, — страхи отбрось, ты вправе просить и не ведать отказа. Так; но сильный… — нет, ты не теряй вожделенной надежды — сильный пред богом страх и царства летучее бремя душу тревожат мою. Придут надлежащие, верь мне, сроки, и ты не сочтешь, о дочь, что просила напрасно. Так что супруга утешь: пусть злом не считает задержку необходимую, дочь: нас держат великие сборы. 720 Всё это — ради войны». Рекущего новорожденный день оборвал, и восстать громада забот повелела.

 

КНИГА IV

Третий Зефирами Феб [1] растапливал стылую зиму и по весенней тропе выводил все более длинный день, когда, наконец, внушенное богом решенье принято было и рать для битвы злосчастной готова. Факел горящий тогда над вершиной Ларисы Беллона левой рукой подняла [2] , а правой рукою, нацелив, мощный взвихрила дрот: звенящий в безоблачном небе, он пролетел и в берег вошел аонической Дирки. В стан устремилась затем и, с мужами в златом и железном 10 блеске смешавшись, шумит, наделяет идущих мечами, гонит коней и к воротам зовет, — не ждут уговоров храбрые, но внушена и робким недолгая доблесть. Названный день наступил. Громовнику вместе с Градивом грудами жертвы легли; но, знамений добрых не видя, жрец побледнел и внушил притворную войску надежду. И обступая своих, родители, дети и жены встали пред ними и их не пускают с высоких порогов. Слезы без меры текут, щиты орошая и шлемы скорбно прощающихся, и нельзя оторвать от доспехов 20 семьи любимые: им целовать закрытые шлемы любо и долу склонять объятьями грозные перья. Те же, кого лишь булат и самая смерть привлекает, стон издают и дрожат от рыданьем разбитого гнева. Именно так мореходов, в простор уходящих далекий, — ежели Нот — в паруса, и якорь со дна выбирают, — милая держит рука, и сплетаются длани вкруг шеи [3] ; то увлажнившийся взгляд лобзанья тревожат, то моря необозримая мгла; оставленные продолжают все же на круче стоять: за бегущими прочь парусами 30 сладко следить, тяжело, что с берега ветер крепчает. [Все же стоят и корабль со скалы провожают знакомой.] Первой Молва, но и ты, сокровенная древность вселенной, мне — да воспомню мужей и заботно их судьбы раскрою — выведи оных, а ты, царица певучей дубравы, ты, Каллиопа, внуши помощнице лире, какие вывел тогда отряды Градив и силы какие, сколькие грады лишил людей: коль исчерпан источник, мыслью нельзя воспарить никому. — Уныл и печален, шел под грузом забот преклонному возрасту близкий 40 меж ободряющих царь Адраст — едва ли по воле. Он опоясан одним мечом, доспех — рядовые следом несут; у самых ворот возница крылатых чистит коней [4] , и уже Арион от ярма убегает. Воинов шлет Лариса царю, крутая Просимна, славный стадами Флиунт, Мидея конная, Нерис — та, что пенный Харадр устрашает огромной преградой; кроме того, скалой укрепленные мощной Клеоны, также Фирея, где кровь Лакедемона будет стекаться. [5] Помня родство с царем, перебравшимся в Аргос, примкнули 50 те, кто Дрепана скалу бороздят и поля Сикиона, края масличного, — их омывает молчащею влагой Лангии топь и Элисс, чей берег крут и изломан. Люто река почтена: говорят, суровые воды зрят Эвменид стигийских, в поток погружать приобвыкших лики и змей, от питья флегетонского дышащих тяжко, коли фракийцев дома сокрушили они, иль преступных кровли Микен, иль Кадмов очаг [6] ; бегут от плывущих воды, а заводи все черны от обилия яда. Следом Эфира идет, услыхавшая жалобы Ино [7] , 60 следом — Кенхрейский отряд — из мест, где поэтам нечуждый выбит конем горгоновым ключ [8] , где Истм разделяет воды и прочь от земель моря уступившие гонит. Эти отряды — всего три тысячи воинов — рады вслед за Адрастом идти: несут кто копья, кто колья, в пламени их закалив, — ибо кровь и обычай у разных воинов разные; кто вращать пращею привычен, крепко сплетенной, и день пустым препоясывать кругом [9] . Сам же Адраст, почтенный равно годами и скиптром, так, словно гордый идет по полям, где издавна пасся, 70 бык: и шея его нетверда, и бессильно оружье, — все ж он вожак; и с ним молодые бычки не решатся в схватке сойтись: они и рога, от многих ударов сбитые, видят, и грудь в огромных рубцах от ранений. Рядом несущий значки со старцем Адрастом диркейский зять [10] выступает, к кому благосклонны сраженья, чью ярость весь укрепляет отряд: а в нем — из отчего края воины есть, и одних подвигает изгнанник, их верность крепнет от бед и растет, другим основное — владыку переменить, но много таких, кого справедливость 80 с жалким свела. А тесть ему Эгион и Арену отдал, добавил же к ним Трезены тесеевой силу, дабы не шел он, ведя, бесславный, редкое войско, дабы с тоской не следил за отечества отнятой славой. Те же наряд и оружье на нем, в каких он явился бурною ночью, пришлец роковой: тевмесский распластан лев на спине, и древки двойным блистают железом [11] , сбоку на остром мече суровая Сфинга застыла. В чаяниях и мольбах престол он уже обретает, нежную мать и верных сестер [12] ; но на башне высокой 90 горем убитую, всем вперед устремленную станом Аргию видит: она и мысли, и очи супруга вспять возвращает, гоня любезные Фивы из сердца. В самой средине ряды родимого племени движет с молнией схожий Тидей: он счастлив и мышцею крепок — стоило трубам пропеть. — Змея из глуби подземной так выскользает [13] к лучам ласкающим вешнего солнца: старости дряхлой наряд поменяв и иссохшие годы скинув, она меж трав молодых наливается силой; горе тому, кто в густой мураве на нее натолкнувшись, 100 грозно шипящую пасть от первого яда избавит! Также молва о войне из Этолии благоспоспешных шлет на подмогу мужей, скалистая здесь же Пилена, и мелеагров Плеврон, где сестры пернатые плачут; здесь и крутой Калидон, и Юпитера именем звавший Иду Олен, и меж волн ионийских приютной Халкиды гавань, и облик реки, в борьбе с Геркулесом разбитый [14] . (Оный поток до сих пор из вод не дерзает глубоких лоб рассеченный поднять и прячет в укрытье зеленом голову, а берега унывают, в пыли задыхаясь.) 110 Грудь плетеным щитом укрыта, окованным медью. хищные дроты в руке, и Марс-прародитель на шлеме. Юность отборная вкруг могучего духом Ойнида встала кольцом, а он — войной веселится, красуясь славными ранами: нет, грозою и гневом не ниже он Полиника, и кто причина войны — непонятно. Следом дорийцев отряд идет в небывалом доспехе, — тех, кто твои берега, о Лиркий, взрывают широко плугом и поймы твои, о вожатый ахейских потоков, Инах (ведь оный поток из персеевой почвы [15] клокочет 120 бурно, когда, от Тельца и Плеяд дождливых наполнясь, пенится, зятем надмен Юпитером [16] ); быстрый течет там Астерион, Эрасин, увлекающий злаки дриопов [17] , ток, утоливший поля эпидавровы; холм, что не знает геннской Цереры [18] , но рад Иакху; и дальная Дима помощь им шлет, и конную рать шлет Пилос нелеев, — Пилос, безвестный досель, и в пору вторую цветущий Нестор [19] , — но сам он идти отказался в поход обреченный. Вел же их и наставлял любить достославную доблесть грозный Гиппомедонт в гремящем медном шеломе 130 с белым торчащим тройным острием, а стан под оружьем стиснул железный наряд; и грудь, и плечи широко огненный круг укрывал [20] , и данаева в золоте зримо ночь ожила: пятьдесят — под черными Фурий огнями [21] — грешных лож багровеют, и сам у кровавых родитель встал косяков и глядит на мечи, и славит нечестье. Гиппомедонта несет от палладиной кручи [22] немейский конь, пред оружьем дрожа, и тенью летучей обильно полнит поля и, пыль вознося, воздымает равнину. Так, плечами леса сокрушая и станом сугубым, 140 мчит двуприродный Гилей [23] по крутому пути из пещеры горной: и Осса дрожит, и стада, устрашившись, и стаи диких припали зверей; и даже собратьями ужас овладевает, когда он скоком огромным к пенейским водам стремится и ток заграждает громадою тела. Может ли кто и число, и силу племен и оружья смертною песней объять? — Своим божеством [24] побуждаем к битвам старинный Тиринф: мужами могучими оный город весьма плодовит, и он не унизил питомца [25] мощного славу; но нет удачи бывалой, и мощи 150 воинской нет, и в пустых просторах редкий насельник произведенные зрит Киклопов трудами постройки [26] . Все же сумел он прислать трех сотен могучую младость, — в битвах — бесчисленный люд; копейных ремней и мечей им блеск не претит, на главах и по спинам — желтые шкуры львов, их исконный наряд; оружье — сосновые колья, стрелы же плотно торчат из неисчерпаемых тулов. В честь Геркулеса поют пеан [27] , о том, как от чудищ мир он избавил, и бог их слышит с Эты [28] лесистой. Вот из Немей отряд, и военная сила, какую 160 лозы священные шлют клеонейца Молорха в сраженье; — дом его славный (а в нем — доспех гостившего бога [29] ивовым входом сокрыт) на малом виднеется поле, где поднимается дуб, — к нему был мощный когда-то лук прислонен, а земля следы сохраняет от локтя. Пеший над всеми главой возносясь, Капаней озирает войско: вращал он в руке четырех бычков непахавших снятые шкуры, а их неподатливым грузом покрыла медь, — застыла на ней, как будто сейчас лишь убита, Гидра о грех головах: одни, воздымаясь, — живые — 170 змеи чеканным блестят серебром; другие, искусно впаянные, умерев, чернеют золотом желтым; Лерна и стынущий ток [30] вокруг голубеют железом. Ребра его и пространную грудь защищает кольчуга (оный соткали покров из бесчисленных нитей халибы) — грозный — не материн — труд [31] ; на нем выдается блестящим сводом шелом, и только ему одному и подъемный жалом снабженный стоит кипарис [32] , обделенный листвою. Шли под началом его питомцы Амфигении [33] , дольней Мессены, и те, кто вскормлен в Итоме гористой; 180 прочих прислали Фрион и высокогорная Эпи, Гелос и Птелеон, Дорион, печально известный гетским певцом [34] : превзойти Аонид велемудрых надеясь в пении, был осужден Фамир на годы безмолвья уст и кифары (но кто ж превозносится, встретясь с богами?), и онемел; а ведь он и о состязании с Фебом знал, и том, как повис сатир в знаменитых Келенах [35] . Но и авгура [36] уже роковещего ум осажденный сдался: хотя он беду и знаки, несущие гибель, зрел, но оружье сама подала неспешной рукою 190 Атропос, бога затмив; и не были тщетны супруги козни: покои уже засверкали златом запретным [37] . Знала она, что сулит пророку аргивскому злато верную гибель, но все ж вероломно решила, злодейка, мужа на дар поменять: она домогалась доспехов Аргии мощной, чтоб всех превзойти, похитив убранство. Та же охотно (она понимала, что души героев зыбки, но чаша войны опустится, если провидец к войску примкнет) роковой наряд любимого мужа с груди сняла, не жалея почти, и при этом сказала: 200 "Время такое, что мне не к лицу в блестящем убранстве быть, Полиник: без тебя для красы обездоленной роскошь — лишнее, — только бы страх опасности встречей грядущей мне унимать и мести алтари разметавшейся прядью. Стало быть, мне ль не грешно Гармонии великолепной брачный подарок носить, когда, под грозящим шеломом скрывшись, ты будешь бряцать оружием? Если ж позволят случай и боги, то я превзойду нарядом аргосских жен — как супруга царя, и храмы наполню священной пляской — затем, что ты цел; пусть ныне нарядом владеет- 210 алчная, та, в ком горит по супруге воюющем радость". Так наряд золотой к Эрифиле вторгся в пенаты , волею рока и внес семена необъятные бедствий; и, над грядущим смеясь, Тисифона возликовала. Конь тенарских коней (его в неравном соитье Киллар [38] на свет произвел без ведома Кастора), гордый, землю разит; облачает жреца парнасская волна [39] , и украшает шелом олива [40] лиственной прядью, пурпурных перьев убор с белоснежною инфулой сплелся. Держит оружие он и натянутый повод упряжки, 220 здесь и там — защиты от стрел, на ходу громыхает лес железный: за ним, устрашающий дротом тяжелым, сам он стоит, и осиленным щит полыхает Пифоном [41] . За колесницей идут аполлоновы следом Амиклы, Гелос, и та, что кормой избегаема робкой, Малея [42] , Карии (им отвечать Дианы пляске привычно) [43] , Фарис, и та, что пернатых плодит, — кифереина Месса [44] , следом — тайгетская рать и с лебяжьих прибрежий Эврота [45] грозный отряд: сам бог в орошенной пыли их питает — пращур Аркад, и в них обнаженную доблесть и ярость 230 будит, — могуч оттого их пыл и сладостна жертва смерти достойной: отцы прославляют сыновнюю участь и вдохновляют на смерть, смятенной толпой о погибших сверстники плачут, но мать увенчанным прахом гордится. Держат бразды и по два копья, продетые в петлю, обнажены рамена, суровая виснет хламида [46] , в лединых перьях [47] шелом. Но не только они выступают, Амфиарай, за тобой: Элида холмистая войско множит, за нею народ, населяющий дольную Пизу, — тот, что в твоих золотых, о достигший синайского края, 240 плавает водах, Алфей, не смешанный с морем глубоким [48] . Бегом несметных колес чернозем терзают широко, диких коней для войны приручают (ужасный обычай памятен всем до сих пор эномаев, и слава осталась им сокрушенных осей [49] ), — удила от укусов скрежещут ценные, взрытый песок кропят белоснежные хлопья. Вел паррасийцев ряды, родительнице не сказавшись, нежный годами (но так притягательна новая слава!) Партенопей: ведь тогда суровая матерь [50] случилась в рощах далеких (она не позволила б выступить сыну), 250 луком смиряя своим тылы ледяного Ликея [51] . Ликом прекрасней его из идущих в суровую распрю не было — так в нем цвела благодать красоты превосходной, и не отсутствовал пыл, — когда б только возраст был крепче! В ком из властительниц рощ, из богинь, посвященных потокам [52] , в ком из напей не зажег он страсти великое пламя? Видя, как отрок в тени меналийской траву приминает легким касаньем шагов, сама Диана прощала прежней сопутнице [53] (так говорят) и диктейские стрелы в тул амиклейский вложив, ему рамена оснащала. 260 Дерзкою к Марсу пронзен любовью, он устремился в битву, горя услыхать рога, и пылью сраженья русую прядь осквернить, и, врага поразив, воротиться с пленным конем: постылы ему дубравы, и стыдно, что человечьей досель не прославил он стрел своих кровью. Огненный, всех впереди он златом и пурпуром блещет, под иберийским узлом морщинится ткани волненье, а на щите у него — Калидонская матери мирной битва [54] ; ошую звенит натянутый лук; оперенный, бьется колчан за спиной, кидонскими стрелами [55] полный, — 270 желтый от янтаря и светлый от яшмы восточной. Он высоко восседал на звонкокопытном (привыкшем робких косуль обгонять) коне в двойном облаченье рысей [56] , дивящемся, сколь тяжел при оружье хозяин — в нежном румянце ланит, замечательный веком цветущим. Верные сонмы ему вы, древние дали аркадцы, старшие звезд и Луны, рожденные, молвят, на крепких ветках дубрав [57] . — Тогда впервые земля поражалась стоп бременящих следам, и не было пашен, селений, и городов, и семей: маслина и дуб приносили 280 новорожденных детей, умножал населенье тенистый ясень, ребенок, родясь, с плодоносного падуба падал; смене ночи и дня они, говорят, изумлялись и ввечеру, проводив Титана в закатную бездну, не уповали на день. — Высылает насельников Менал гордый, и мужи спешат от рощ парфенийских; Рипеи, Стратия войско дарят и открытая ветру Эниспа [58] . Не отказались прийти Тегея, Киллена (чья гордость — бог окрыленный [59] ), лесной алтарь алейской Минервы, быстрый Клиторий, Ладон (едва, Пифиец, не ставший [60] 290 тестем твоим), и средь гор блестящая снегом Лампия, также Феней, посылающий Стикс к подземному Диту [61] . Шли соревнующийся с идейскими воплями Азан [62] и паррасийцев вожди, и (ваша забава, Аморы) села Нонакрии — край, Громовержцу с колчаном любезный [63] , шли изобильный скотом Орхомен [64] , зверьем — Киносура. Тот же задор разорил Эпита поля и Псофиды кручу, и скалы, твоей, Геркулес, известные мощью, чудищ приют — Эриманф, и Стимфал кимвалогремящий [65] . Племя аркадцев одно — породою, но снаряженьем — 300 разделено на тех, кто мирт пафийский сгибает [66] и опекает бои суковатой пастушеской палкой: лук у этих, и дрот у других; а волосы скрыты шлемом: у этих на вид — аркадская шапка из меха, тем — медведицы пасть ликаонской главу укрывает [67] . Оный военный собор и сердца, посвященные Марсу, воина ни одного из соседних Микен не узрели: там совершались пиры людоедские [68] , вспять возвращалось Солнце, и битву свою затевали братья другие. Но досягает уже до ушей Аталанты известье, 310 что отправляется сын на войну и всю за собою гонит Аркадию: шаг у нее задрожал, и упали стрелы, — и мчится она сквозь леса стремительней ветра, скалы минует и рек, к берегам подступивших, преграду, — так, как была, связав волоса и русый с затылка сноп распустив по спине. — Так в ярости лютой тигрица, коли похитят приплод, за добычливым всадником мчится. Встала она и, грудью вперясь в натянутый повод (сын же, бледнея, — к земле): "Сей пыл безумный откуда, сын, у тебя, и в юной груди — недолжная доблесть? 320 Ты ли способен мужей к боям побуждать и обузу Марса нести и ступать среди меченосных отрядов? Ладно бы сила была! — Но, бледнея, сама я видала, как ты рогатиною кабана упорного встретил: ты ведь навзничь едва не упал, и дрожали колени; если б я жала тогда не метнула с двурогого лука, — где были б войны твои? Но ни стрелы тебе не помогут здесь, ни тугая дуга, ни этот надежный, но чуждый скверне убийственной конь. На великое ты посягаешь, сын мой, доросши едва до чертогов дриад и до гнева 330 нимф эриманфских. Увы, но знаменья были неложны: я-то дивилась, с чего недавно дрожали Дианы храмы, и низко лицо опустила богиня, и пали кровы с наверший святых; и лук мой от этого медлит, и тяжелеет рука, и шлет неверные раны. Ты бы дождался, пока почтеннее станешь и крепче, розы ланит — окутает тень, и сходство исчезнет с ликом моим, — тогда и воюй, и меч вожделенный Я же подам и тебя не стану удерживать плачем. Ныне с оружьем домой воротись. — Но как же, Аркадцы, — 340 подлинно, скал и дубов сыновья [69] , — его вы пустили?!" Хочет чрезмерного! Все — и сын, и вожди — утешают, тщатся тревогу унять, и уже — глухие несутся зовы трубы. Но не может она из нежных объятий выпустить сына, вождю Адрасту его поручая. А от другой стороны — кадмейцев марсовы толпы [70] , царским безумьем крушась, но робкой молвы не пугаясь (слухов, что Арги в поход выступают с союзною силой), медленней, нежели те, стыдясь за царя и причину, все же готовят войну. Но никто обнажить не стремится 350 меч иль свод заключить рамена в отцовы доспехи, иль снарядить крылоногих коней — отраду в сраженье. Нет, но понурив главы, без мысли и гнева, роняют руки дрожащие: тот скорбит о родителе милом в доле ужасной, другой — о сладостных летах супруги юной, а также о том, что несчастными вырастут дети. Бог-воитель ни в ком не пылал, старинные стены — рухнуть грозили и те; амфионовы мощные башни [71] ветхий от старости бок обнажали, и — верой святою возведены до небес — трудом простым и негромким 360 камни скреплялись. Но все ж и от градов Беотии ярость мстящая жаждет нестись, — отнюдь не затем, чтоб на помощь выйти злодею-царю, но — град побуждает союзный. Тот же — вылитый волк [72] , губитель тучной скотины: чрево от сукровицы тяжело, и вздыбился волос, обезображена пасть отверстая шерстью кровавой, — с пастбищ спешит он, туда и сюда тревожно кидаясь взглядом: не гонятся ли, открыв злодеянье, крутые пастыри вслед, — и бежит, великость вины сознавая. Множество страхов Молва смутливая нагромождает: 370 тот говорит, что вразброс по асопову брегу блуждают всадники Лерны, другой — но тебе, Киферон вдохновенный, третий — что взяли Тевмес и во мраке ночном загорелись от караульных огней Платеи сторожевые. То же, что пот проступил на ларах тирийских [73] , а Дирка кровью течет, что родят — уродцев, что вновь говорила Сфинга в горах, — любому узнать повсюду возможно, да и увидеть. И страх вдобавок к прежнему новый мукой стесняет сердца: подхватившись и бросив кошницы, вдруг в долину бежит хоровода лесного царица [74] 380 с кручи Огига; сосны, расщипанной натрое, мечет скорбно туда и сюда окровавленный свет [75] и, пылая, вздыбленный ужасом град [76] возбужденными криками полнит: "Веледержавный отец нисейский [77] , твоя закатилась к дедову роду [78] любовь! — Под стылой Медведицей ныне жезлом железным Исмар воинственный ты сотрясаешь и виноградным велишь проникнуть лозам к Ликургу; иль на взбухающий Ганг [79] , иль к недавним Тефии красной храминам, или в дома восточные пылким триумфом грянешь, а то, золотой [80] , от Гермовых токов исходишь. 390 Мы же, потомство твое, оружье исконное бросив — празднеств приметы твоих, — войну, и страхи, и слезы, мерзость привычных бесчинств и дары неправого царства жертвуем. Лучше бы, Вакх, меня средь вечного снега ты поместил, унеся за Кавказский хребет, амазонок распрей гремящий, чем мне о вождях и племени грешном [81] ужасы молвить: тебе для иных я безумств присягала, Вакх, — не неволь. Я вижу быков одинаковых битву: равен обоим почет, и кровь их едина в истоке; лбом упираяся в лоб, рогами крутыми сцепились 400 неукротимо и вот — погибают во гневе взаимном. Худший, ты уступи и один не пытайся, губитель, дедовы оборонять поля и общие горы! [82] Жалкие в рвенье своем, вы бьетесь, кровь проливая, а получает луга — другой". — Изрекши, застыла: Вакх отпускает ее, и она отрезвляется тут же. А трепетавший беды, различными страхами сломлен [83] , царь, терзаясь, как все, кто робеет неверного завтра, к старческой мощи воззвал пророка Тиресия, к зрячей оного тьме. А тот не по жертвам быков изобильным, 410 не по пернатым крылам, не по недрам, бьющимся правдой, не от расчисленных звезд, не по знакам невнятной треноги, не по курению смол благовонных над алтарями тайны богов доносил, но из царства смерти суровой вызванных манов явил [84] и таинства Леты, так молвят, перед вождем, омытым в воде Исмена [85] , где токи с морем мешает река; пространство вокруг он очистил, недра двухлеток разъяв [86] , а воздух — дыханием серы, зельями редкостными и длительною ворожбою. Лес в умудренных летах, согбенный старостью мощной, 420 с неопадавшей листвой стоял, недоступный от века солнца лучам, — и его сокрушить не могли ураганы, или же Нот, иль Борей, Медведицей Гетской гонимый. Тишь гробовая в лесу: принуждал безотчетный к молчанью ужас, а свет, заключенный, бледнел, на свет непохожий. Тьма не пуста божеством: Латонию, рощ опекуншу, в каждом дуба стволе и в каждом кедре смолистом запечатленную, лес священным окутывал мраком. В чаще звеня, летят незримые стрелы богини, псы завывают в ночи, когда, чертоги покинув 430 дядины [87] , облик она обретает новой Дианы; но, притомясь на хребтах, — когда высочайшее солнце шлет сладчайшие сны, — здесь, кругом широким повсюду стрелы вонзив и склонясь на исчерпанный тул, засыпает. Марсова рядом земля простирается [88] полем широким, Кадма вместившего сев крутого, который решился — после родственных битв в бороздах губительных — плугом первым вспахать целину и взрыхлить увлажненную кровью пашню. Великим досель земля смятением теней и среди дня, и в безлюдной ночи, несчастная, дышит, 440 ежели вновь восстают земнородные ради сражений тщетных, — и в страхе тогда, не кончив начатой вспашки, пахарь бежит, и к дому быки, обезумев, стремятся. Здесь прорицатель седой — где столь для стигийских подходит таинств земля и кровь текущая почве угодна — сумрачношерстных быков и черных коней [89] заставляет остановить и к нему подвести отборные выи стада. Тогда застонал Киферон, сокрушаясь, и Дирка, а между шумных долин тишина нежданная встала. Ярые старец рога облек плетеницей зеленой, 450 сам их нащупав рукой, и у входа в знакомую рощу вакхову прежде всего изобильную девятикратно влагу склонил над изъятой землей, и вешнего млека дар, и актейский поток [90] , и кровь, влекущую манов; и доливал он, пока не насытилась почва сухая. После срубленный лес собирают, и жрец для Гекаты три повелел костра возвести и столько же — Девам [91] , близ ахеронтовых вод рожденным. И твой, о Аверна царь [92] , до небес высокий костер воздвигся, хоть был он в ямину врыт; а за ним — для подземной Цереры [93] вздымался 460 жертвенник меньший, с лица и со всех сторон кипарисом горестным скрытый. И вот — уже со знаком железа [94] на запрокинутых лбах, орошенных влагой плодовой, — пали стада на убой. Манто безбрачная тотчас пробует кровь из наполненных чаш и после, по кругу трижды костры обойдя, по святому уставу отцову молвит о жилах живых и недрах, еще не застывших. После немедля она умещает под черные ветви жадный огонь. И едва ощутил Тиресий, что хворост в пламени начал трещать и что, наконец, загудели 470 скорбные груды — ему опалил дыханием щеки мощный огонь, и жар наполнил пустые глазницы — он возопил, и костры, трепеща пред глаголом, дрожали. "Тартара грозный предел, и ненасыщаемой Смерти страшное царство, и ты, о самый свирепый из братьев [95] , коему подчинены и души, и вечные грешных вопли, и служат кому глубинного мира чертоги, — дайте открыться немым укрытиям и Персефоны строгой бесплотный народ [96] отпустите, направив в просторы ночи, и челн через Стикс пусть полным назад возвратится. 480 Пусть устремляют свой шаг к обители света не только маны, — и ты, Персеид, повели благочестный Элисий толпам покинуть своим, и сумрачный пусть их Аркадец мощною ветвью ведет [97] ; а навстречу — во зле опочивших (многих вмещает Эреб, и многие — кадмовой крови), трижды потрясши змеей и тисом зовя их зажженным [98] , дню, о вождь Тисифона, яви, и солнца лишенных да не прогонит назад устремляющий головы Кербер". Так он сказал, а затем и старец, и фебова дева [99] души свои напрягли и бестрепетно оба стояли, 490 в сердце вместив божество; дрожал в неописанном страхе лишь Эдиподионид, и пророка, поющего ужас, он то за плечи хватал, то за руки, то за повязки, то, истомившись, просил прекращения священнодейства. Сходно у логовища в чащобе лесов гетулийских льва, раздражая его неистовым криком, охотник ждет, душою крепясь и сжав в ладони вспотевшей дрот; леденеют уста, шаги трепещут от страха: выскочит кто и каков? — и льва по ужасному рыку воображая, его измеряет слепящим смятеньем. 500 Тут, поскольку досель не явилися тени, Тиресий молвил: "Клянусь, о богини, кому сей огнь насыщал я и над разрытой землей проливал кархесии шуйцей [100] , — более не потерплю промедленья! Ужели взываю тщетно? — Появитесь вы, коль велит фессалиянка воплем буйным иль вас призовет колхидянка, скифской отравой напоена [101] , — и, дрожа, побледнеет трепещущий Тартар. Я же для вас не указ, раз вы вознести не хотите трупы пред нашим костром и урны воздвигнуть с костями древними, и оскорбить и неба богов, и Эреба — 510 тех и других — и сюда, ради ликов, железом лишенных жизни, явившись, принять принесенные недра закланных. Немощных лет и чела моего омраченного тучи не презирайте, прошу: и мы разгневаться можем. Знаю я все имена и знаки, которых бойтесь, мог бы Гекату смутить, когда б не робел пред Фимбреем, или того, кто царит, непостижный, над миром трояким [102] : оный… — однако, молчу: запрещает мирная старость. Вас же…." — но страстно Манто возразила, фебова дева: "Слышат, родитель, тебя: бесплотные близятся толпы [103] , 520 зев элисийский разъят, отверстого поля расселась емкая тьма, — уже и леса, и черные реки стали видны, и бледный песок, Ахеронтом омытый. Катит дымный поток Флегетона ужасное пламя [104] , Стикс, разделяя миры, заключенным препятствует душам. Бледный, на троне сидит властелин [105] , а вокруг различаю сеющих пагубу дев — Эвменид, и стигийской Юноны [106] сумрачный вижу покой и ее суровое ложе. Темная Смерть сидит меж зеркал [107] и ведет для владыки счет безмолвных племен, и огромна толпа несочтенных. 530 Теням гортинский судья, грозящий безжалостной урной [108] , правду велит говорить, заставляет поведать о прошлой жизни и кончить рассказ признаньем заслуженной кары. Но об Эребе зачем, о скиллах, о тщетной кентавров ярости, иль о цепях нерушимых, сковавших Гигантов, иль о стесненной вещать Эгеона сторукого тени? [109] " "Право, известное всем, дочь, старости кормчий и сила, не пересказывай мне. Ибо кто о камне Сизифа, водах, вводящих в обман [110] , и Титии, пище пернатых, и об огромных кругах слепца Иксиона, не знает? 540 Я же разверзшиеся и сам, покуда был крепче, глуби видал, — Геката меня провожала, покамест бог мне очей не затмил, единой душе оставляя зрение. Лучше сюда аргосцев, а также фиванцев души заклятьем гони, а прочим — четырежды млеком их окропив [111] — повели, о дочь, вернуться, оставив скорбную рощу; и мне о лицах, облике, силе крови вкушенной, о тех, кто знатен в обоих народах молви, прошу, и ночи моей поведай о каждом". Та — как велел — заклятье плетет, их сонм разделяя 550 и окропленных тесня, — по виду — Медея иль Кирка, что на Ээе творит превращенья, но только безгрешна. После же так говорит родителю-священнодею: "Первым Кадм безжизненные уста приближает к яме кровавой, за ним киферейская отрасль влечется следом, и обе змеи [112] испивают живящую влагу. Их окружают земли порождения — марсово племя: [113] век их одним измеряется днем, на каждом доспехи, каждый сжал рукоять; теснят, сминают и мчатся, словно живые, ярясь, и в них — не забота приникнуть 560 к яме печальной, но страсть отторгнуть кровь друг у друга. Следом — горсть дочерей и плача достойные внуки: сирую зрим среди них Автоною и гневную Ино, что, озираясь на лук, к сосцам залог прижимает [114] нежный, а рядом — прикрыв руками утробу — Семела; матерь кадмейская [115] там — уже отпущена богом, тирсы свои поломав, вопит над Пенфеем, терзая окровавленную грудь, а он — по летейским беспутьям к берегу вод стигийских бежит, где кроткий о сыне плачет отец Эхион и растерзанный труп сочленяет. 570 Скорбного Лика я зрю; назад занесший десницу, тело с плеча Эолид [116] отягченного наземь бросает. Не изменился и здесь наказанный чуждым обличьем сын Аристея [117] : досель чело угрожает рогами, стрелами — руки, — он псов прогоняет, стремящихся к ране. И ненавидимая за потомство обильное, следом Тантала дочерь [118] идет и трупы считает надменно, не изменившись от бед: она не жалеет, что неба волю презрела, и здесь тем пуще язык развязала". Так покамест отцу Манто непорочная пела, — 580 космы седые его, подымая повязки, вздыматься стали, и крови прилив окрасил иссохшие щеки. Не опираясь уже на крепкую палку и деву верную, он, над землей распрямившись, промолвил: "Довольно" пения, дочь, не нужен мне свет наружный: сплошная мгла разошлась, и черный туман с очей упадает. Духа я полн — от теней ли он, Аполлоном ли послан вышним, — но вижу я все, что слышал. Но как же, однако, взоры к земле опустив, печальны аргосские души! Грозный Абант, губительный Прэт, Фороней-миротворец 590 и рассеченный Пелоп [119] , и свирепою пылью покрытый с ним Эномай [120] лицо увлажнил обильной росою. В этом провижу для Фив удачу в боях. Но другие души, что плотной стоят и — судя по ранам и латам — бранелюбивой толпой, — зачем залитые кровью лица, и перси свои, и длани — воздев их в подобье крика — не с миром на пас устремляют? О царь [121] , не они ли те пятьдесят? [122] — Посмотри: вот Ктоний, и Хромий, и, видишь, тут же Фегей и Мэон, как мы, отмеченный лавром… Ярость уймите, вожди, поверьте, смертные мненья 600 здесь не дерзают решать: прядет железные годы Атропос нам, а вы — избегли невзгод и ужасных войн, и новых боев с Тидеем". Промолвил и связкой веток зеленых прогнал подступивших, на кровь указав им. Без приближенных стоял на бреге печальном Коцита Лаий (Аверну его беспощадному крылообутый бог возвратил) и косо смотрел на свирепого внука [123] , ибо его он признал; ни крови он не отведал, как остальная толпа, ни к иной не приблизился влаге, ненавистью бессмертной дыша. Но его вызывает 610 сам аонийский пророк: "Вождь славный Фивы Тирийской, с чьею кончиной уже амфионовы стены не зрели доброго дня над собой, о ты, вполне отомстивший лютую гибель, о тень, с которой в расчете потомки, жалкий, куда ты бежишь? Простерт тебе ненавистный в пагубе долгой, краев соседственной смерти касаясь, свой исчерпанный лик [124] и смрадом, и кровью засеяв, изгнан из светлого дня, — и смерти лютейшая доля, мне уж поверь! Но ради чего безвинного внука ты избегаешь? Приблизь лицо и жертвенной крови 620 вдоволь испей — и грядущий удел, и потери сражений, судьбы своих приоткрой — из жалости или презренья. Только тогда на ладье вожделенной запретную Лету дам переплыть [125] и в земле по обряду тебя упокою и допущу к стигийским богам". — Того умягчает дар достодолжный, — лицо заалело и так он ответил: "Сверстный мне жрец, почему избираешь ты, души пытая, для предвещанья — меня, предпочтенного стольким умершим, чтоб о грядущем я рек? — И о прошлом помнить довольно. Внуки преславные, вам не стыдно ль нашего мненья 630 спрашивать? Нет, для нечестии святых того извлеките, кто поразил счастливым мечом отца [126] , кто к истокам влекся своим и детьми наградил неповинную матерь. Ныне же он досаждает богам и подземным собраньям Фурий и наши увлечь умоляет в сражения маны. Что ж, коль избран я был прорицать о плачевном грядущем, то расскажу, что Лахесис мне и Мегера крутая дали открыть вам: война, бесчисленным движется строем всюду война, и Градив роковой лернейских питомцев гонят бичами: их ждут земли откровенья и божьи 640 стрелы, и славная смерть, и закон, отказавший преступно им в погребальном огне. Победа назначена Фивам, — не трепещи: не взойдет на престол твой брат разъяренный, Фурии будут царить, и грех двойной, и — увы мне! — злобный меж жалких мечей победит родитель [127] ". — Промолвив, меркнет и в сбивчивом их оставляет тумане сомнений. Тою порой по холмам леденящей Немеи и чащам битв геркулесовых [128] шли инахиды строем походным. Страстью пылают они сидонскую вырвать добычу [129] , рвутся дома сокрушить и расхитить… — А кем остановлен 650 гнев их, и кто их сдержал и как заблудились в дороге, — Феб, научи [130] : лишь редкая ткань молвы перед нами. Войско хмельной возвращал от Гема смиренного к дому Либер [131] : уже две долгих зимы он бранелюбивых гетов безумствам учил и привык, что там зеленеет Отрия снежный хребет и Родопы в тени икарийской. Ныне же путь свой, лозой освящаемый, он к материнским правит стенам: бегут без упряжи справа и слева рыси, а тигры узду, вином увлажненную, лижут. Следом ликующие мималлонки [132] с добычею мчатся, 660 тащат быков и волков, и медведиц, растерзанных ими. Сопровождают его удалая Гневливость и Ярость, тут же Угроза и Пыл, и Горячность, Трезвости недруг, — сбивчив сопутников шаг, совершенно подобных владыке. Оный, едва увидал, что пыльной Немея клубится тучей и вспыхивает на железе лучащемся солнце, Фивы ж досель к боевым столкновеньям отнюдь не готовы, — зрелищем был потрясен: и, расслабленный видом и духом, тут же замолкнуть велел тимпанам, меди и шуму сдвоенный флейт [133] , поражающих слух с превеликою силой. 670 Молвил же так: "Сей сброд и меня, и род истребить мой мыслит, а ярость горит издалёка: свирепую битву Аргос и мачехи [134] гнев необузданный мне посылает. Всё-то ей мало, что мать повержена в прах недостойный, мало родильных костров и мною испытанных вспышек молнии, — ныне она преступно соперницы прежней [135] холм и останки мечам предает и беспечные Фивы. Кознью помеху сплету, — к тому, к тому устремляйтесь, спутники, полю! Ио!" — по знаку гирканские тигры вздыбили шерсть, и у пашни он был, едва приказав им. 680 Час приближался, когда задохнувшийся полдень подъемлет солнце к вершинам небес, когда на пашнях пустынных зной неподвижный стоит, а рощи — лишаются тени. Либер речных призывает богинь и, между молчащих став, говорит: "О духи ручьев, о сельские Нимфы! Вместе с толпой сопутниц моих труды претерпите, ради меня удержав арголидские реки в истоках, и озерки, и ручьи, бродящие в пыльных просторах. Влага Немеи-реки, вдоль которой шествует войско к нашим стенам, — в глубину да скроется первой. Сам будет — 690 чтобы не медлили вы — помогать с высоты поднебесной Феб; начинаньям успех обещан и звездами: в пене знойный Пес Эригоны моей [136] . Так шествуйте бодро, шествуйте в глуби земли. Потом из пучины глубокой вас извлеку и храмов моих дорогими дарами сам окажу вам почет и сам наглецов козлоногих [137] кражи ночные сдержу и страстные Фавнов порывы". Молвил, — и лица у Нимф, казалось, застыли и ссохлись, пряди зеленых волос, лишенные влаги, торчали; лютая жажда тотчас поля инахийские выжгла: 700 вмиг разбежались ручьи, засохли ключи и озера, реки в пустых берегах раскалившимся илом твердели. Засухой страждет земля, и пробившийся нежного стебля долу склонился побег; обмануты, овцы застыли по берегам, и быки истомилися по водопою. Так убывающий Нил, в огромных скрываясь вертепах, ликом восточной зимы заставляет луга заливные твердыми стать, и холмы, оставлены влагой, дымятся, и ожидает отца [138] растрескавшийся Египет, чтобы — в плеске воды — полям по просьбам фаросцев 710 дал он питанье и год к изобильным подвел урожаям. Гиблая Лерна суха, сух ток диркейский и мощный Инах, а также Харадр, влекущий подводные камни, и Эрасин, всегда берегам непокорный, и столь же быстрый Астерион, чей ток в бездорожьях высоких слышимый издалека, дрему пастухов нарушает. Древле, когда без узды огонь, по своду летящий, гиперионовых вниз увлек коней Фаэтона [139] и о беде небеса вопияли, и дрогнули море, суша и звездный убор, — тогда ни в источниках — влаги, 720 ни на деревьях — листвы не осталось, — повсюду пылало пламя, повсюду — пожар, и — подобно реке обмелевшей — изнемогал Эгеон в пространном подобии брега. Смолкшие воды питать продолжала в тени сокровенной Лангия только одна, но и та — велением бога. Водам еще Архемор унесенный печального не дал имени [140] , и о реке — не знали: беспутье хранило рощу и самый поток; ждет Нимфу великая слава после того, как ахейцев вожди почтут состязаньем скорбь Гипсипилы, а чин трехлетний [141] — память Офельта. 730 Ни пламеневших щитов нести не могли, ни плетенья стиснувших панцирей (столь жестокая жажда томила!), воины: ссохлись у них не только губы и глотки, но допекал и внутренний жар: затрудненно стучало сердце и билось слабей, недужная кровь коченела в жилах сухих. Над землей, растрескивавшейся и пыльной, зноем дышал раскаленный туман. И потная пена не покрывала коней, удила сухие грызущих и заключенный язык высовывающих наружу. Плеть позабыв и хозяйскую власть, метался по пашням 740 воспламенившийся скот. Тотчас же Адраст рассылает всюду разведателей: не осталось ли вод ликимнийских, и не течет ли ручей Амимоны. Но вглубь исчезает все от слепящих огней, и Олимп безнадежно безводен, — так, словно Ливию вдруг, иль пустыню песков африканских видят они, или град незнакомой с дождями Сиены. Вдруг, лесов посреди блуждая, — Эвой подготовил встречу — внезапно они Гипсипилу в прекрасной печали видят: хотя у груди Гипсипила Офельта держала — горестное дитя инахова сына Ликурга, 750 а не свое — и были власы неприбраны, платье ж бедно, но лик сохранял достоинство царское, горем не истребленное. Ей говорит Адраст пораженный: "Властное рощ божество — ибо ясный твой лик запрещает смертным твой род почитать! Под этим жаром небесным ты бестревожно без вод не страждешь, — так помоги же близким народам. Тебя, отделив от толпы непорочной, либо Латония, лук носящая, выдала замуж, либо высокая страсть, с небес соскользнув, осенила: спален аргосских не чужд и богов председатель [142] . Призри же 760 полк наш плачевный! Мечом разрушить виновные Фивы мысль увлекла нас, но рок невоинственный жаждой суровой души бойцов одолел и праздные силы похитил. Помощь измученным дай, укажи нам поток ли бурливый, влагу ли мерзких болот: в беде ничто не зазорно, все подойдет. Так проси же скорей Юпитера ради ветра с дождем и верни ушедшую силу, а душам — битвенный пыл: и так же пускай под счастливой звездою груз твой растет. И если нам даст возвратиться Юпитер, — о, сколь великой тогда тебя награжу я добычей! 770 Жертвами я возмещу из диркейского стада, богиня, воинов наших число и в роще алтарь твой воздвигну". Молвил; речей посреди прерывалися просьбы дыханьем жарким, и в душных струях пересохший язык запинался. Все были бледны равно и дышали открытыми ртами. Им лемниянка так, потупив лицо, отвечает: "Но почему же для вас — хоть и чту небожителей в предках — я божество? — Увы, лишь в одном перестигла я смертных — в горестях. Сирую вы кормилицу сына чужого зрите, а есть ли кому моих кормить и лелеять, — 780 ведает бог; а ведь был и престол, и родитель великий… — впрочем, зачем я держу изможденных у вод вожделенных? — Тотчас за мной, — если только хранит вековечные струи Лангии ток, — но всегда — и под знаком палящего Рака [143] , и невзирая на блеск лучей звезды икарийской [144] , — все ж он бежит". — И, боясь, что ноша ей быть помешает скорым вождем, кладет младенца несчастного (горе!), рядом в траву — так Парки велят; он было заплакал, но, подвигая цветы и утешно шепча, унимает сладкие слезы она. — Такова берекинтская матерь: 790 робким Куретам она плясать [145] над Громовником малым повелевает, и те, соревнуясь, священной посудой громко грохочут, но все ж оглашается криками Ида. Мальчик [146] на лоне земли расцветающей то меж высокой вешнею зеленью полз, склоненным лицом подминая мягкие травы, а то взывал к кормилице милой, плача без млечных сосцов; потом начинал улыбаться и, замышляя слова для губ необорные нежных, шуму дивился дерев и схватывал, что ни заметит, время с веселым лицом провождал, блуждая по лугу 800 в полном неведенье зла и непотревоженный жизнью, — словно маленький Марс в одрисийских снегах, или словно мальчик пернатый в горах Менала, иль шаловливый на берегу Аполлон, наклонявший Ортигию набок [147] . Те же — сквозь чащу спешат, в зеленой тени бездорожья часть окружает вождя, а часть — густою толпою следом стремится за ней; она же идет посредине спешно, но без суеты; и вот — недалеким потоком глухо долина шумит, а журчанье камней наполняет слух, и Аргус, к ручью подбегающий первым, ликуя 810 и на ходу подымая значок для легких отрядов, крикнул: "Вода!", — и из воинских уст понеслося далеким криком: "Вода!" — Так вдоль берегов Амбракийского моря [148] глас молодых моряков, побуждаемых кормщиком, с весел вдруг раздается, а им в ответ откликается гулко суша, — едва Аполлон, здесь чтимый, Левкаду откроет. Все устремились к реке, вперебой, без различия чина, вместе и люд, и начальники: всех друг с другом смешала равная жажда; волы, запряженные, вместе с возами входят, и быстро летят со всадниками при оружье 820 кони; одних — стремительный ток, тех скользкий подводит камень: вода, без почтенья к царям, влекомым пучиной, валит их с ног иль уста затопляет зовущих друг друга. Волны гудят, и река расхищается вплоть до истоков дальних: за миг лишь — мощна, несмутима, с чистым теченьем, видным насквозь, теперь — до дна лишенное влаги русло: в него берегов обвалились края и разрытый дерн, — но и мутный ручей, оскверненный грязью и пылью, жажду унявшие пить продолжают. Можно подумать, — воины в битве сошлись, и подлинный Марс разъярился 830 в водах речных, иль захваченный град разорил победитель. Молвил один из царей, окруженный стремниной потока: "Ты, о Немея, лесов зеленых по праву царица, чтимый престол Юпитера, ты — Геркулеса трудами кроткою стала с тех пор, как гривастую страшного зверя выю он сжал и душу стеснил в напрягшемся теле [149] . После сего — перестань на почин подвластных народов гневаться; так же и ты, пред любым непривыкший смиряться солнцем, носящий рога даритель несякнущей влаги [150] , весел гряди и в доме любом уста ледяные 840 ты разомкнешь, бессмертьем дыша; не Зима ведь седая, снег растопив, не Дуга [151] , из иных истоков похитив воды, питает тебя, и не тучи набухшие Кавра, — сам от себя ты течешь, никаким не подвластный светилам. Ни аполлонов Ладон, ни троянский Ксанф, ни ликийский, ни злоковарный Сперхей, ни Ликорм, Кентавром хранимый [152] , не предпочту: и в мирные дни, и в дни грозовые войн я буду тебя почитать — и в будни, и в праздник — вслед за Юпитером. Нас прими и победами гордых радостно и, допустив утомившихся к водам приветным 850 так же, как ныне, — признай тобой защищенное войско".

 

КНИГА V

Струями жажду отбив, истребив глубины потока, войско назад отошло с берегов реки обмелевшей; полем стремятся быстрей звонкоступы, и пашню, ликуя, пешие полнят; к мужам вернулись и пыл, и угрозы, и обещанья: с водой они вобрали как будто кровопролитья огонь и великое к битвам безумство. Вновь по отрядам своим построясь, порядку послушны чина сурового — всяк при своем вожде и на месте — рады продолжить поход. Уже поднялась над дорогой 10 первая пыль, и леса пронизаны блеском оружья. Так над простором морским [1] — застигнуты зноем фаросским — стаи, курлыча, спешат от паретонийского Нила к землям, в которых зима утесняет; несущимся криком, тенью летят по морям и полям, и звенит непроезжий воздух: Бореи сносить и дожди, парить над разливом рек и под Гемом нагим провести им лето угодно. Тут обратился опять знатнейших венцом защищенный отпрыск Талая [2] , как раз стоявщий под ясенем древним, облокотясь на копье Полиника, бывшего рядом: 20 "Все-таки, кто ты ни есть и к которой — великая слава! — мы, бойцы без числа, притекли одолжиться судьбою, честью кого не обнес и сам богов зачинатель, — молви, поскольку твои на крылах покидаем мы воды, где твой и дом, и страна, под какими светилами к жизни ты приобщилась, и кто твой отец: божества недалёко в роде твоем, — хоть и счастье зашло, но высокая дышит в речи порода, в лице — былого величия отблеск". Стонет Лемниянка, но — постепенно смиряя рыданье — так начинает рассказ: "О вождь, великие раны 30 требуешь разбередить: и Фурий, и Лемнос, на тесных ложах завязанный бой [3] , и меч, бесстыдно сгубивший мужеский пол. Нечестье и с ним — леденящая Кара в сердце вошли. О горькие мы, о жертвы безумья, о эта ночь, о отец! Ведь я — радушной хозяйки не устыжайтесь — одна, о вожди, одна утаила, спрятав, отца… Что долго плести начало несчастий? — Вас призывают бои и великая сердца готовность. Ныне довольно вам знать, что славного дочерь Фоанта, я, Гипсипила, рабой Ликурга вашего стала". 40 К ней обратилися все и, видя величье и гордость, равную тяжкой судьбе, — о несчастьях узнать запылали. Опережая других, родитель Адраст поощряет: "Право, пока мы отряд передних бойцов пропускаем — ибо Немея не даст широко развернуть наши силы, оною скрыта листвой и непроницаемой тенью, — ты расскажи о грехах, и о славе твоей, и о горе близких, и как ты пришла к сим бедам, лишенная царства". Сладко в беде говорить, возвращая былые утраты. Так начала: "Омываем вокруг Нереем Эгейским 50 Лемнос, где после трудов огнедышащей Этны вкушает Мулькибер отдых. [4] Страну покрывает пространною тенью близкий Афон [5] , отраженьем лесов омрачающий море. Фракия — насупротив, берега роковые фракийцев — наших несчастий исток. Богатый питомцами, остров цвел, и ни Самосу он, ни звонкому Делосу славой не уступал, ни любым островам в пучине Эгона. Боги решили покой возмутить, но были и наши души не без греха: Венере мы храм задолжали, жертв для богини не жгли [6] , — иногда огорчается сердце 60 и у богов, и Кары ползут неспешным отрядом. Паф свой старинный и сто алтарей оставив, богиня — с мрачным лицом, волос не прибрав — отринула брачный пояс и прочь прогнала, говорят, идалийских летуний [7] . А по рассказам других, посреди полунощного мрака чуждое пламя неся и сильнейшие стрелы, богиня в сопровожденье сестер тартарийских [8] по спальням летала. Стоило ей запустить в глубины тайных покоев цепкие когти и злой нелюбовью чертоги наполнить брачные, жалость забыв к народу верного мужа, — 70 нежные, с Лемноса прочь убежали вы тотчас, Аморы, смолк Гименей, угасли огни, на ложах законных страсть охладела; и ночь не дарила уже наслаждений, более сон не сходил к обнявшимся, — лютые всюду Ненависть, Ярость, Раздор разделили супругов на ложах. Страсть пробудилась в мужах сокрушить на чужом побережье чванных фракийцев, разбив свирепое племя в сраженье. И как оставили дом и детей, стоящих на бреге, — сладко им стало сносить Медведицы холод суровый, стужу эдонской зимы, и в тихую ночь после боя 80 грохот вдруг услыхать растрескавшегося потока. Скорбные жены (меня тогда от тревог избавляли девичья доля и век молодой) ночами и днями то — в бесконечных слезах истомись — утешной беседой жили, то за море взор устремляли к Фракии лютой. Солнце, трудов посреди замерев как будто, сдержало светлых коней на вершине небес; четырежды грянул ясный возок [9] , и из солнечных недр огневых полыхнули дымных четыре вихра, и Эгон в безветрии полном дрогнул и вдруг окатил берега огромной волною. 90 Тут беспричинно пришла в великую ярость Поликсо, женщина зрелых годов, и, покои нежданно оставив, прянула, словно ее, как тевмесскую фийю, безумный бог охватил [10] , и призвал священный обряд, и сманила флейта на Иде и с гор высоких донесший Зван: так же лицо запрокинуто, взор затуманен кипеньем крови, и крики ее безумные город пустынный будят, — колотит она в дома и закрытые двери, всех созывает на сход, а за нею четыре злосчастных сына бегут. И все как одна немедленно жены, 100 кров покидая, спешат к высокому храму Паллады. Здесь торопливой толпой собралися они и бесчинно сгрудились. Меч обнажив, преступлений зачинщица тут же всем приказала молчать и вот что дерзнула промолвить: "Страшную месть по внушенью богов и заслуженной скорби, вдовые, вам — о, крепитесь душой и пол свой забудьте! — ныне, лемниянки, я предлагаю. Коль горько пустые вечно дома охранять и следить, как вянут позорно в долгих слезах и юности цвет, и бесплодные лета, — верьте мне, я — дорогу нашла (и знаменья были!), 110 как обновить Венеру [11] ; но вы преисполнитесь силы, равной страданьям, и в ней я должна быть уверена твердо. Третья белеет зима, — кто узы брачные носит, или на ложе почтен потаенном? Чью грудь согревает муж? И страдания чьи Луцине возможно увидеть? Или же чьи-то мольбы, признайтесь, в законные сроки вдруг понесли? — Но один сопрягаться и зверю, и птице способ. О немощь, увы! Но грек для отмщенья возмог же девам — отец — вручить мечи [12] и, великим страданьям радуясь, юношей сны беззаботные кровью окрасить? 120 Мы же — беспомощный люд! — Но если в недавних примерах надобность есть, то жена родопская мужеству учит [13] , дланью измену отметив, отобедавши с мужем совместно. Вас призывая, сама злодейств не бегу и не прячусь. Полон мой дом, и о нем, поглядите, мала ли забота: всех четверых сыновей, отца красу и утеху, к лону прижав — и препятствуют пусть, обнимая и плача — я мечом заколю и, братьев кровь и раненья Перемешав, прибавлю еще и отца к неостывшим. Дух у кого для стольких убийств готов?" — Побудила 130 многих. Пред ними простор заблистал парусами: лемносский флот возвращался домой. Ухватила, ликуя, Поликсо случай и вновь начала: "Небожители нас призывают! Струсим? — Но вот корабли: их бог доставляет отмститель ярости нашей и нас поощряет. Был образ неложен сна моего: с обнаженным мечом стояла Венера [14] , явственно зрима; и мне в сновиденье "Что губите век свой? — молвит. — Велю от мужей отвратившихся спальни очистить. Новое пламя зажгу и скреплю иные союзы [15] ". Проговорив, сей меч, сей — верьте мне — меч положила 140 на покрывало. Почто, когда уже действовать время, жалкие, медлите вы? Могучими мышцами вспенен моря простор, и, быть может, грядут бистонские жены". Тут разъярились они, и до звезд вознесся великий вопль, — как будто кипит амазонским Скифия криком, и налегают ряды щитолунные [16] , коим оружье дарит отец и жестокой войны отворяет ворота [17] . Разноголосицы нет, противоположные страсти мыслей не рвут, как обычно в толпе, — но единая ярость, жажда — одна: обезмужить дома, поломать веретена 150 отроков и стариков [18] , и мальчиков даже во чревах вырезать, чтобы любой уничтожить возраст железом. В лиственной роще… — сия высокую кладку Минервы [19] роща густая с земли укрывала, а сверху давила мощная круча, и свет погибал от мрака двойного — здесь освятили союз: Энио бранолюбая, клятву ты принимала, с тобой — Церера подземная [20] ; вышли Стикса богини [21] , раскрыв Ахеронт; но тайная всюду к битве Венера влекла, жгла Венера, Венера ярила. Тут же и кровь пролилась: супруга Харопа выводит 160 сына, — к нему подступив и десницы с жадным железом все как одна устремив, удивленное сердце пронзают, сладостное совершить злодеянье живою клянутся кровью, и свежая тень над матерью реет кругами. Это увидев, какой до костей содрогнулась я дрожью, как побелело лицо! — Не так ли серна [22] , волками хищными обойдена, лишенная твердости в нежном сердце своем и с худой на летучее бегство надеждой, тщится в отчаянье шаг ускорить и ждет, что теперь уж схватят ее, и зубов избегаемых слышит погоню. 170 Те — подплывали, и вот — в прибрежье врезались днища; спрыгивая вперебой, мужи спешили коснуться суши, несчастные, — те, кого суровая доблесть, с Марсом одрисским бои и открытого моря немилость не поглотили. Богов горделивые храмы дымятся, к ним волокут обещанный скот. Но в пламени черном — все алтари, и бог — не чист ни в единой утробе [23] . Медленнее опускал с Олимпа сырого Юпитер ночь [24] и грядущую тьму — из кротких, должно быть, стремлений — сдерживал, сколько судьба дозволяла, и сумерки позже — 180 после того, как солнце зашло — дотоль не спускались. На небо все же пришли запоздалые звезды; под ними Парос и Фасос мерцал лесистый, виднелись Киклады дробные, — Лемнос один был скрыт небосводом тяжелым (мрачные тучи над ним и слепая погода сплетались), Лемнос один, морякам блуждающим небезызвестный. Расположившись в домах и в рощах священных укрывшись, яствам богатым мужи предавались, до дна осушали емкое золото чаш и неспешно стримонские битвы, или Родопу, иль труд, снесенный под Гемом студеным, 190 перечисляли меж тем. И жены, преступное племя, с ними, сплетясь меж веселых пиров, с превеликой охотой все возлегли: в последнюю ночь дала Киферея (кроткая!) женам мужей и за долгое время — недолгий мир бесполезный и пыл последний вдохнула в несчастных. Хоры умолкли, пиров и приятной забавы означив меру, и стали стихать голоса с наступлением ночи. Тут-то, пропитан насквозь темнотою родственной Леты, Стикса росой увлажнен, обреченные кровли объемлет Сон и тяжелый покой изливает из грозного рога [25] 200 и отделяет мужей; но готовы невестки и жены к бойне, и сестры [26] , смеясь, изощряют хищные стрелы. Близко злодейство: своих Эриния, пылом исполнясь, гонит. По скифским степям не иначе скот окружают львицы гирканские: их впервые после окота голод погнал, и сосцов детеныши алчные ищут. Право, из стольких убийств разноликих не знаю, какие [27] , выбрав, тебе описать: Безумная Горга, воздвигшись над оплетенным листвой на коврах, набросанных грудой, и выдыхавшим во сне распиравшие вина Элимом, 210 ран намечала места меж складок одежды, но мужа Сон, несущий беду, пред натиском смерти оставил. Он, смятенный, врага не признав разбуженным оком, обнял супругу, но та, ударив немедленно, мужу в спину вонзалась, пока железо собственной грудью не ощутила. И так преступленье свершилось; откинув все еще ласковый лик со взглядом живым, прошептал он: "Горга…", — и рук не разъял, преступную шею обнявших. Но пересказывать вам погибель мужей я не стану, как ни ужасна она, — воспомню о собственной скорби: 220 русый Кидон, о тебе, о тебе, до плеч разметавший длинные кудри Креней, молочный брат мой, иного отпрыск отца, и о том, как храбрый, кого я боялась, Гилас, о суженый мой, как ты, Мирмидоной кровавой раненый, рухнул, и как, меж венков услаждаясь на ложе, был ты пронзен, Эпопей, родительницей одичавшей. Плачет Ликаста-сестра над Кидимом единолетним: и, безоружна, глядит на черты обреченные, с нею схожие, и на ланит румянец, на кудри, что златом сколоты ею; а мать, свирепо сразившая мужа, 230 рядом стоит, и деве грозит, и меч ей вручает. Но — словно зверь, что, забыв при кротком хозяине ярость, в ход не пускает клыки и под плетью и градом ударов к прежней породе своей вернуться не хочет, — так дева, пав на лежащего, ток на груди ощущает кровавый и, растрепав волоса, зажимает свежие раны. Стоило мне увидать Алкимиду, несущую отчий обезображенный труп, бормотавший еще, и несытый кровью клинок, — власы поднялись, и неистовый в сердце ужас проник: представилось мне, что могу я Фоанта 240 дланью своей умертвить. В отцовский покой, обезумев, я ворвалась, где давно — до сна ли великой заботой полному? — он одиноко гадал, хоть был и не в самом городе дом, — кто это шумит, кто ночью грохочет, чем взбудоражена тьма? — Сбиваясь, ему злодеянье, скорбь излагаю и гнев: "Сдержать безумных — нет силы, — следуй, несчастный, за мной: помедлишь, — настигнут, захватят, сгибнешь, а следом — и я". — Рассказом взволнован, поднялся с ложа отец, и мы понеслись по проулкам пустого града и всюду ночных убийств огромные груды 250 видели, после же — тех, которых в рощах священных вечер жестокий простер, а сами — во тьме укрывались. В ложе вдавились лицом одни, у других — рукояти в персях пронзенных торчат и копий сломившихся древки, там — разодранные мечами одежды на трупах. Чаши лежат на боку, убийством залиты яства; и у того, кто жаждой горел, из пронзенного горла с кровью смешавшийся Вакх стекал в осушенный кубок. Там отряды юнцов, и неподлежащих оружью старцев толпа, и живые еще, лежащие поверх 260 отчих стонущих уст, младенцы со всхлипом предсмертным< дух испускали. Такой свирепостью хладная Осса не веселит Лапифов пиры [28] : коль тучерожденных [29] выпитое вино распалит, — чуть кто побледнеет в гневе, как тут же, столы опрокинув, бросаются в битву.. Только тогда Фионей себя объявил устрашенным, в сумраке ночи принес Фоанту в опасности крайней. помощь и вдруг возблистал в сиянии многолучистом. Деда узнала [30] : чело у него от венков воздымалось, и не сорвал он с волос золотистые винные грозди; 270 мрачный, с текущей из глаз ему непривычною влагой, так он сказал: "О сын, пока тебе судьбы давали Лемнос владычный хранить и держать племена в устрашенье внешние, — я никогда не бежал от законной заботы. Но обрезают теперь суровые Парки жестоко нити, и речью — мольбы пред Юпитером многие тщетно я изливал — и рыданьями мне беду отодвинуть не удалось: почтил несказанной он почестью дочерь [31] . С бегством спешите, и ты, моя достойная отрасль, дева, отца проведи, где вал двойною стеною 280 к берегу сходит, а в тех, что спокойными мнятся, воротах, смертью Венера грозит и, мечом обвязавшись, безумных гонит — откуда в ней мощь, и откуда сей марсов в богине пыл? — Поручи же отца простору глубокого моря, — далее — я помогу". — Промолвил и вновь растворился в воздухе, но освещал, виднеясь во тьме обступившей, нам, милосердный, тропу полосой протянувшейся света. Знаменью вслед поспешив, сокрытого в древе долбленом [32] моря и ветра богам, Эгеону, в объятьях Киклады сжавшему, я доверяю отца: взаимным рыданьям 290 не было меры, пока не согнал с восточного неба Люцифер звезды. Тогда, наконец, с прибрежьем гремящим, — многого в мыслях боясь, но все же доверясь Лиэю, — я расстаюсь и силюсь идти, но тоска — возвращает вспять, и спокойствия нет: слежу за поднявшимся в небе ветром и взглядом к волнам с вершины холма устремляюсь. И наступил постыдный рассвет. Небеса распахнувший пламень за Лемносом встал, и Титан, укрывая запряжку тучею, не дал коням закатиться. Открылось ночное буйство, — от страха во всех — хоть и были равны — но родился 300 пред наступающим днем неожиданный стыд: злодеянье гнусное прячут в земле и в огне сожигают поспешном. И Эвмениды уже, и Венера бежали насытясь, из покоренных твердынь; и можно, свершенное видя, копны волос растрепать и очи наполнить слезами. Остров, обильный землей, достатком, оружьем, мужами, и знаменит, и богат вчерашней победою гетской, не от набегов морских, иль врагов, иль злобного неба осиротел, но себя погубил, подрезав под корень жителей всех: ни в поле мужи, ни в море не выйдут, 310 и позамолкли дома, всё залито кровью, всё рдеет сукровицею густой, — в стенах великого града — мы лишь одни да маны в домах свирепостью дышат. Я же в жилище своем, в домашнем святилище строю мощный костер, на него — отцовы скипетр, доспехи и облаченье царя, знакомые всем, водружаю; после возле костра у огней разметавшихся стоя скорбно с кровавым мечом, над обманным огнем погребенья — в страхе, что могут застичь, — воплю и молю, чтобы не был вещим обряд для отца, чтоб смерти угрозы исчезли. 320 И по заслугам моим [33] — поскольку я веру внушила хитростью ложной вины — мне отдали (о наказанье!) царство и отчий престол. Мне б их настоянья отвергнуть, я ж — уступила, богов и в верности клятвой заверив, и в неповинных руках. Ужасный удел: мне досталась силы лишенная власть и горестный Лемнос безглавый. Больше и больше меж тем скорбь чувства бессонные давит, явственней стоны слышны, и все ненавистней Поликсо, и вспоминают уже о свершенном злодействе, и манам строят уже алтари и к могильному праху взывают. 330 Так, когда задерет вожака и заступника стада, пастбищ опекуна и славу растущей породы, враг из массильских песков, — оцепеневают телицы; скот без главы понурясь идет, о правителе павшем поле само, и ручьи, и безгласое сетует стадо [34] . Но, разрезая простор острием золоченым, из далей девственных моря — сосна пелионская [35] близится гостьей: к брегу минийцы грядут, вдоль крепких бортов раздается сдвоенный плеск, — поверишь, плывет Ортигия [36] , с корня сорванная, иль скала, обвалившись, свергается в море. 340 Стоило весла поднять, — и гладь умолкла морская: вдруг — нежней лебедей отходящих и фебова плектра — голос раздался с кормы, и море — само уступало днищу. И только потом мы узнали: тогда, прислонившись к мачте, Эагров Орфей запел и, гребцов прерывая песнею, им позабыть о трудах необъятных позволил. К скифскому путь их лежал Борею и к берегу моря ближнего меж Кианей. А мы, увидав и сочтя их войском фракийцев, к домам побежали с гомоном пестрым, — обившимся тесно стадам или снявшимся птицам подобны. 350 Где наша ярость теперь? На крепость и сжавшие берег стены, с которых видны открытые дали морские, мы поднялись и на башни взошли; каменья и колья, мужеский скорбный доспех и мечи, оскверненные кровью, жены несут, трепеща, — им даже покрытые пылью панцырей кровы надеть не стыдно и шлем — на ланиты нежные. Храбрым дивясь отрядам, зарделась Паллада, и засмеялся Градив с вершин супротивного Гема. В душах исчезло тогда впервые крутое безумье, — им показалось: грядет не судно морское, но волны 360 позднюю правду богов и казнь преступлений приносят. Те отстояли от нас всего на полет гортинийских жал [37] , — но Юпитер воздвиг и навлек тяжелую тучу с синим дождем на самую снасть пеласгийского судна. Воды ужас объял, и всякого света лишенный день растворился во тьме, немедленно свет угасившей моря; а ветр налетел, раздирая набухшие тучи, пену срывая с волны; размывами черными влажный брег отступал, а простор, в боренье враждующих Нотов встав и хребет изогнув, уже возле самых созвездий 370 рушился и налетал не раз на нетвердое судно и содрогал выступающий ростр в глубокой пучине, или Тритона вздымал к небесам [38] . Героям их сила — полубогам — не может помочь: безумная, хлещет мачта корму и касается вод клокотавших, нестойким грузом кренясь, и в грудь ударяют ненужные весла. Также и мы — и со скал, и со всех городских укреплений — на истомленных мужей, поборающих волны и Австры, слабых усильем рамен рассеваем скользящие стрелы (как поднималась рука?) — на Пелея и на Теламона, 380 даже тиринфский герой был целью нашего лука. Терпят ныне они от войны, а не только от моря: часть укрепляет ладью щитами, другие стремятся вычерпать воду, в борьбу устремляются третьи, но тело — сковано качкой, и нет напора в колеблемых мышцах. Мы же им россыпью стрел угрожаем, и ливень железный рвется из туч, а копейная мощь и разбитые глыбы, жала и частый огонь, несомый косматой стрелою [39] , — то между волн, то в корму попадают: обитое судно треск издает, и гудят над раздельными недрами доски. 390 Так Юпитер сечет снегопадом гиперборейским [40] зелень полей, и в лугах погибает звериное племя, падают птицы с небес, урожай полегает под коркой льда, и грохочут в горах обвалы, и реки ярятся. Но — лишь рассек облака Юпитером пущенный мощным горний огонь и на миг явил мореходов могучих, — оцепенела душа, из рук, обессиленных страхом, падает чуждый снаряд, и пол возвращается в души [41] . Вот Эакидов мы зрим, и Анкея, грозящего мощно стенам, и дальним копьем разящего кручи Ифита; 400 и, возвышаясь, стоял над смятенным отрядом приметный Амфитриониад, отягчающих поочередно судно с обеих сторон и в самые рвущийся волны. Легкий и бедственной мне еще незнакомый Иасон между гребцовских скамей, и меж весел, и спин заклейменных [42] то необорного звал Ойнида, то в Ида с Талаем бодрость вселял, то к двоим обращался забрызганным пеной моря седой Тиндаридам, просил — и криком, и знаком, — чтобы Калаис под тучей Отца леденящего с мачты парус убрал. [43] Одни поражали ударами море, 410 стены — другие: одним не сдавались пенные воды, и возвращались к другим от башен меткие копья. Тяжесть соленой волны и невнемлющее кормовое Тифис весло усмирял и приказы частые, бледный, слал и то с правой волной, то с левою сталкивал судно, жаждущее налететь на кораблекрушащие скалы. Встав тогда на самом краю, Эсоном рожденный [44] древа палладина ветвь [45] — красу прорицателя Мопса — поднял, прося перемирья у нас, хотя запрещали спутники. Голос его подхватила безумная буря. 420 Смолкло оружие вдруг, и вместе — угасшее пламя стихло, и выглянул день с разведрившегося Олимпа. Те же, числом пятьдесят, привязав как следует судно, издали сильным прыжком на неведомый прыгают берег — мощных отцов и честь, и краса; их ясные лики можно уже опознать, поскольку с чела убежали гнев и смятение. Так летят из ворот сокровенных боги [46] , как молвят, когда на брег и в дома им любезно красных вступить эфиопов для их пиров невеликих: Реки и Горы дают им место, Земля же гордится 430 поступью их, и тогда небодержец-Атлант отдыхает. Из Марафона, что стал лишь недавно свободен [47] , Тесея гордого зрим и детей аквилоновых — братьев исмароких, оба у коих виска пером рудожелтым звенели; рядом — Адмета (он был отпущен без негодованья Фебом), а там и Орфей, на фракийца ничуть непохожий, и калидонская ветвь — подводного старца Нерея зять [48] . И обманом двойным близнецы Эбалиды смущали взоры: хламида на том, и на этом сверкает хламида, оба несут по копью, у обоих открытые плечи, 440 оба еще без бород и звездой одинаковой блещут [49] . Выступил дерзостно в путь и вослед Геркулесу стремился мощному (еле за ним бегом поспевая, поскольку тяжкою ноша была) несущий лернейское бремя [50] Гилас и радостен был, под тулом огромным страдая. Снова Венера тогда и Амор огнем потаенным стали сердца лемниянок жечь. А царица Юнона вид и оружье мужей и знаки преславной породы в души внедряла. Гостям вперебой одни за другими все открывались дома. И уже загорелся алтарный 450 первый огонь, и пришло забвение мук несказанных: ныне пиры, и блаженная лень, и покойные ночи — думаю, что не без воли богов, — нам стали угодны. Может быть, вам, о вожди, о простительном роке проступка хочется знать моего, — клянусь и прахом, и гневом близких: ни воля, ни страсть меня не влекла иноземных браков вкусить — так хотелось богам, а Иасону любо новых путами дев оплетать; он ныне кровавый Фасис присвоил себе и колхидского похоть отродья [51] . Звезды сбросили лед и уже согревались под долгим 460 солнцем, и вспять стремительный год уже возвращался, как появился приплод: по молитвам отверзлись утробы, и неожиданными огласился питомцами Лемнос. Двойню и я родила — о ложе насильственном память — и одному из двоих, не в угоду суровому гостю, дедово имя дала [52] ; мне неведома брошенных мною доля, — а им по четыре теперь пятилетия полных, ежели милостив рок и вскормить их склонилась Ликаста. Пыл у супруга угас; уже призывает кротчайший Австр паруса, и само ненавидит судно задержку 470 в гавани тихой и рвет со скалы супротивной причалы. К бегству минийцы зовут, и друзей призывает Иасон, — лучше б, безжалостный, он берегов моих мимо прямою гладью проплыл, для кого не дОроги дети родные и обещанья — ничто: до самых далеких народов слава дошла, что Фрикса руно из-за моря вернулось [53] . Свет над водою померк и погоду грядущую Тифис по багрецу распознал почивален закатного Феба. Снова рыданья, увы, и ночь невозвратная снова! Стоило дню проглянуть, как судну гордый Иасон 480 плыть повелел, и гребцы понт первым хлестнули ударом. Мы же со скал и с вершины холма высочайшей за ними, веслами пенный хребет ударявшими глади глубокой, взглядом следили, пока догонявших очей не ослабил : свет и не начал сливать просторные дали со сводом, крайнею неба чертой утесняя морское волненье. В город молва пробралась: Фоант, переплывший глубины, Хиосом братственным днесь владеет, и я — неповинна, ибо пылал порожний костер. Нечестивые толпы, вспыхнув под плетью вины, шумят и взывают к отмщенью. 490 Черни уже голоса, хоронясь, все чаще звучали: "Верность родным — лишь у ней? А нам — по убитым веселье? Бог и судьба — ни при чем? — Так зачем ей преступными править?" — С этих речей ни жива, ни мертва (а близилась злая кара, и царский престол опостылел), — одна устремляюсь к зыбкому брегу тайком и гиблые стены бросаю, бегство отцово избрав. Но мне не способствовал Эван, ибо, нагрянув, меня отряд разбойный похитил и молчаливой привез рабою в области ваши". Вот что лернейским царям беглянка лемносская в слове 500 воспроизводит, и боль утоляет жалобой долгой, — и о питомце своем — так боги внушили — не помнит. Он тяжелеющий взор и лик разомлевший роняет в пышную зелень, устав от забот младенческих долгих, и засыпает, в траву ладошку зажатуто свесив. А между тем — ахейских дубрав устрашитель священный — змей [54] земнородный в лугах появился и ходом свободным влек громаду свою, оставляя себя за спиною. Тускло пылают глаза [55] , пасть пенится ядом зеленым, бьется трехжальный язык, тройным изогнуты строем 510 зубы и лоб золотой выдается красою свирепой. У инахийцев он слыл Громовержца священною тварью, коего эти места в лесных святилищах скудно жертвами чтили. Скользя убегающим кругом, то храмы божии змей обвивал [56] , то дубы злосчастного леса скреб, то, обняв, истончал стволы у ясеней мощных; часто, сплошною грядой брега смыкая речные, он возлегал, и вздымался поток, чешуей прегражденный. Ныне, когда и земля по приказам огигова бога [57] вся задыхалась, и в прах пугливые прятались нимфы, — 520 грозным изломом боков продвигая волнистую спину, полз он и, пыша огнем, лютовал от твердевшего яда [58] . Меж опаленных болот, и озер, и ручьев пересохших вился и тщетно блуждал в речных пустующих руслах, или, не помня себя, лизал расплавленный воздух, пастью отверстой дыша, и, скребя стонавшую пашню, к самой земле приникал: не хранится ли влага в зеленом поле. Но там, где травы раскаленные вздохи касались [59] , зелень сгорала, и луг умирал под шипящею пастью. Так разделяет эфир Дракон [60] , от арктийских повозок 530 вплоть до самих доходя в чужом полушарии Нотов. Так и другой, отроги обвив святого Парнаса [61] , змей содрогал их, пока, тобою, Делосец, пронзенный, на изъязвленной спине не вместил стрелоствольного леса. Бедный младенец, почто исключительной участи бремя дал тебе бог, враждебностью чьей на первом пороге жизни своей ты сражен? — Отныне навеки для греков будешь священ и умрешь, удостоенный славной могилы. Ты погибаешь, дитя, без ведома змея — сраженный взмахом хвоста: тотчас же дрема покинула члены, 540 и на мгновенье глаза — чтобы смерть увидать — приоткрылись. Но умирающий плач едва раздается над лугом и в пораженных устах оборванной жалобой молкнет (так в сновиденье порой смолкают, не кончившись, речи), — вмиг Гипсипила, его услыхав, обмирает, торопит бег обессиленных ног и, всюду бросаясь, пытает взглядами землю, зовет, вотще повторяет младенцу ведомых слов череду: но нет его, — поле лишилось сочной травы, возлежит, в ядовитые кольца свернувшись, враг неподвижный, собой заполняя пространную площадь 550 даже и так, — уложив на утробе изогнутой шею. Лес, злодейство узрев, задрожал и вспыхнул, услышав возглас протяжный, а змей им не был испуган нимало и возлежал. Но сразил аргосские уши истошный вопль: по знаку вождя немедленно конник аркадский ринулся и доложил о причине. — Оружье сверкает, войско шумит, — лишь тогда свирепый чешуйчатой шеей двинул. В ответ ухватил могучим усилием глыбу [62] — знак межевой — и ее пустил в пустое пространство 560 яростный Гиппомедонт: с подобною силой в сраженье мощные камни, летя, поражают ворот укрепленья. Тщетна доблесть вождя [63] , ибо змей отклоняется гибкой шеей назад и легко избегает грозящей громады. И загудела земля, и гул отразили густые чащи лесов. "Но зато от моих, — Капаней восклицает, с ясеневым копьем навстречу бросаясь, — не сможешь ран убежать, — жилец ли ты злой устрашающей рощи, или богов — о если б богов! — законная радость, — даже когда бы ты нес Гиганта, который с тобою 570 сросся [64] ". — Копье, трепеща, летит и входит в отверстый чудища зев, языка трехжального узел пронзает, и над торчащим хохлом — главы блестящим отличьем — дрогнув и соком насквозь пропитавшись черного мозга, входит в толщу земли. Едва лишь боль охватила долгая каждый сустав, — как змей стремительным кругом дрот обежал и, вырвав, унес в потаенные божьи храмы и здесь, бременя великою тяжестью землю, жалобный дух испустил на алтарь своего господина [65] . Вами оплакан он был, раздраженная родственной Лерны 580 топь и весною цветы рассыпать привычные Нимфы; полем немейским, где он проползал не однажды, и вами, о поселенцы лесов и тростник преломившие Фавны [66] . Сам от эфирных высот тогда же потребовал было дротов Юпитер: уже облака и тучи сходились, но — невелик был гнев божества и для дротов мощнейших он Капанея хранил; лишь от молнии брошенной ветер вдруг налетел и ему опалил оперенье шелома. Только змея уползла, как лемниянка все обежала поле, несчастная; вдруг, побледнев, на холме невысоком 590 издали видит траву, окропленную каплями крови. Бег устремляет туда, обезумев в тоске несказанной, и преступление зрит, — на землю гиблую рухнув, словно перун, ни слов над недавней добычею смерти не проронила, ни слез: лишь горькие множит лобзанья и, обнимая дитя, души живое биенье жаждет найти. Но ни лик, ни грудь не осталися целы, содрана кожа, видны некрепкие кости, суставы детская кровь залила, младенец — рана сплошная. Так, когда разорит гнездо и потомство летуньи 600 медленный змей [67] , заползший на дуб с густою листвою, та, возвратись, тишине беспокойного дома дивится и замирает над ним, и из клюва, сведенного скорбью, собранный корм уронив, одну лишь видит на древе кровь и разбросанные по жилищу плетеному перья. Только когда прижала к груди останки младенца, бедная, и оплела их прядями, — голос страданью путь лишь тогда проложил, и в слове вылились стоны: "О, обездоленной мне сыновей моих сладостный образ, о Архемор, для меня, отчизны лишенной, утеха, 610 рабской судьбины краса! Почто, моя радость, сгубили злобные боги тебя? С тобой, уходя, я рассталась только что: был ты резов и ползал, траву приминая. Где ж твой сияющий лик? Слова, с которыми голос сладить еще не умел? И смех, и мне лишь понятный лепет? А сколько же я про Арго и про Лемнос рассказов пересказала тебе, баюкая жалобой долгой! Так утоляя печаль, уже я младенца питала из материнских сосцов, молока сиротливого горький дождь на раны твои изливающих ныне напрасно. 620 Знаю: то — воля богов. О ужасного сна предсказанье, страхи ночные; ведь мне — как всегда, грозящий бедою — призрак Венеры предстал… Однако виновны ли боги? Я ль не сама — для; чего признанья страшиться пред смертью? — бросила судьбам тебя… — но каким же безумьем влекома? Так ли забывчива я, чтоб забыть о толикой заботе? Отчие беды пока я вещала, любуясь корнями славы своей — благочестьем своим и верностью вящей! — Лемнос, тебе заплатила я дань! Где змей смертоносный, — молвите мне, о вожди, в благодарность за злую услугу 630 и за рассказ! Или сами меня сразите железом, чтобы скорбящих господ не пришлось мне увидеть, врагине, и Эвридики, дитя потерявшей, — пусть мне и не меньше больно, чем .ей. Но это ль сложу злополучное бремя к ней на колени? Меня подземные глуби ужели прежде не скроют?" — Сказав, с оскверненными перстью и кровью ликом, она вкруг великих царей неотступно металась, молча печальных прося расплатиться с нею за воду. Мигом внезапный под кров Ликурга-священнодея [68] вестник приспел и жреца и жилище наполнил слезами. 640 Жрец же с вершины святой персеевой кручи [69] вернулся, где, рассмотрев, он принес Громовержцу сердитому жертвы, а возвращаясь, главу поражал, ради недр разъяренных [70] . Оный себя охранял от участья в аргосском походе: сам он пылал, но держали его обряды и храмы. , Он не забыл ответы богов и остереженья ,. давние, помнил и глас, из священных глубин прозвучавший: "Первым, Ликург, тебе погребать в диркейском сраженье". Этим тревожась, крушась пропылившим поблизости Марсом, он устыжался трубы и в поход обреченный стремился. 650 Тут — да спасут небеса! — приносит фоантова дочерь [71] (и провожатые с ней) останки, а мать — им навстречу, женщин толпу с собою ведя и плакальщиц стаю. Но не ослабила боль могучего духом Ликурга: он устоял пред бедой, и слезы отцовы безумный гнев иссушил. По ниве спеша стремительным шагом, так он вопил: "Но где же она, для которой ничтожна крови погибель моей и отрадна? — Все Лемноса басни, и об отце, и о том, что род у гордячки божествен, — 660 все позабудет". — Он шел и готовился к скорой расправе, в ярости выхватив меч. Но отпрыск ойнеев [72] навстречу мощную грудь устремил и выставил щит, и при этом зубы со скрежетом сжал: "Сей гнев удержи, о безумный, кто бы ты ни был". — А с ним — Капаней, и с мечом отведенным — яростный Гиппомедонт, и Партенопей — с занесенным, — и ослепили они великим юношу блеском. Но за царя — толпа поселян. Адраст — между ними, кроткий, и Амфиарай — за ним, положась на посредство повязи мирной, сказал: "Не надо! Мечи уберите: 670 кровь наших дедов — одна; прошу, не потворствуйте гневу, первый же — ты!" — Но, пыл не смирив, Тидей возражает: "Ты ли дерзаешь вождя и спасительницу инахидов перед глазами у столь многочисленных неблагодарных ныне закласть на холме, толикую гибель отмщая, — царскую дочь, чей родитель — Фоант, а сияющий Эван — дед? Но ты ли не трус? Ведь твои племена отовсюду к битве стеклись, и лишь ты меж отрядов, свирепостью полных, в мире живешь. — И живи, и тебя да застанет победа греков — над этим холмом о своем стенящегб роке". 680 Кончил, а тот, наконец, смиряя свой гнев и смягчаясь, так говорит: "Я не ждал, чтоб вы — словно к стенам фиванским — ныне враждебными мне полками сюда подступили. Так начинайте губить союзную, коли вам в радость, кровь, чтобы дома клинки напитались; Юпитера храмы, ныне ненужные, огнь — все дозволено! — гнусный да сгубит, — коль учинить над дешевой рабой расправу задумал, скорбью великой тесним, ее господин и владыка. Оное зрит правитель богов, он зрит, и дерзнувших позднее пусть, но найдет наказанье". — Промолвил и к башням 690 взор устремляет. А там — иная великая схватка кровлям грозит: обошли летучую конников стаю свежие слухи, объяв крылами двойное смятенье. Те говорят, что казнь ей грозит, другие — что смерти (и по заслугам) уже предана Гипсипила, и верят, гневом полны; и с огнем и с оружьем стремятся к пенатам, царство разрушить грозят, захватив, уничтожить Ликурга, с ниш — и Юпитера храм. Огласились криками женщин здания, и, отступив, обернулось страдание страхом. Но, возвышаясь, Адраст на запряжке своей крылоногой 700 вез фоантову дочь на показ бушевавшему войску, ехал отрядов среди и "Уймитесь, уймитесь" — кричал им, — "Страшного не свершено; Ликург же изничтоженья не заслужил, — вот она, нашедшая ток драгоценный". Так, если моря простор возмутят супротивные ветры, вместе и Эвр, и Борей, и Австр, от гроз почерневший, — день отступает, царит ураган; но если пучинный царь, возвышаясь, грядет на конях, и Тритон при поводьях пенных, двуликий [73] , трубит широко над сникающей бурей, — снова Фетида ровна, и растут утесы и берег. 710 Кто из богов, по великой мольбе призрев на утрату, слезы решил возместить и вернул Гипсипиле скорбящей радость нежданную? — Ты, о Эван, породы зиждитель, ты, что в Немею привел с лемносского берега взятых оной обоих сынов и готовил предивные судьбы. Мать прогоняет рабу: под кров неприветный Ликурга доступа нет для нее с тех пор, как владыке злосчастный вестник донес, что младенец погиб от чудовищной раны. Спутники тут подошли (о случай, о к будущим наша дням слепота!) и внимали царю; но только до слуха 720 Лемнос дошел, и Фоант прозвучал, — сквозь копья и длани бросились оба и мать заключили в объятиях жадных, и зарыдали, и к ней то один, то другой приникали. Та же — словно скала, не пошелохнувшись, стояла и не дерзала богам, очевидно вмешавшимся, верить. Но — при виде их лиц и знаков Арго на наследном вооруженье (к тому ж на плечах у них вышит Иасон) — горе ушло, и она толиким сраженная счастьем, рухнула, и от иных увлажнилися очи рыданий. Знаки явил небосвод: раздавшись радостным гулом, 730 божий бубны и медь в налетевшем грянули ветре. Тут благочестиый Эклид — как только смягченная ярость угомонила людей и слух благосклонный отверзла: "Вождь Немей [74] и вы, инахиды мощи отборной, слушайте, что нам свершить Аполлон указует неложно. Эта великая скорбь на аргосцев обрушилась ныне не без причины: тропой неслучайною Парки приходят. Жажда виною ручьев пересохших, и змей смертоносный. и Архемор, чье имя, увы, на наш указует рок, — все это — богов попущенье высоких и высших 740 замыслов ход: сдержите же гнев и поспешные стрелы спрячьте. — Младенцу воздать долговечные почести должно, — он заслужил. Что ж, доблесть, сверши возлиянья благие манам его! О, если бы Феб поболе задержек нам учинил, и все новые нам приключенья мешали в битву вступить, и навек смертоносные Фивы исчезли! Вы же, великих отцов превзошедшие долю счастливцы, имя которых отсель в веках сохранится, покуда Лерны не высохнет топь, не иссякнет Инах-родитель, не перестанет бросать Немея трепещущей тени, — 750 плачами не оскверняйте святынь, о богах не рыдайте: ибо он бог, он — бог, — и его ни пилосская старость [75] не привлекла бы, ни рок, долголетья фригийского [76] больший". Кончил, и ночь облекла небосвод пространней тенью.

 

КНИГА VI

Вестницей по городам данайским стопой многостранной мчится молва: инахиды хотят на свежей могиле празднества чин [1] учредить, и с ним — состязания, чтобы марсова доблесть могла перед битвою воспламениться. Греков обычай таков: впервые на нивах пизанских [2] сим состязаньем почтил Пелопа Алкид благочестный и запыленную прядь очистил оливою дикой. Следом — освобождена от объятий змеи [3] — ликовала ради ребяческих битв аполлонова лука [4] Фокида. 10 Также печальных вблизи алтарей Палемона блюдется мрачный обряд [5] : здесь из года в год Левкотея рыдает пылкая и к берегам дружелюбным является в пору праздника [6] ; горестно с ней восклицает тогда обоюдный Истм, и вторят ему эхионовы Фивы рыданьем. Мощные ныне цари, каковыми питомцами Аргос с небом в родстве и чьи имена великие шепчет и Аонийский предел, и матери крови тирийской, — сходятся в споре и в бой обнаженную силу выводят. Так и биремы, решась по неведомым далям впервые 20 то ли тирренскую глубь [7] , то ль эгейские воды разрезать, — прежде в недвижной воде оснашенье пытают, кормило, легкие весла и так наперед изучают опасность; но лишь испытан отряд, тогда — в морские просторы рвутся и взглядом уже покинутой суши не ищут. Трудолюбивый возок Тифония светлая в небо вывела, и от него бессонная бледной богини упряжь бежит, а с нею и Сон об исчерпанном роге. Воплями полны пути [8] , раздаются рыданья в чертогах царских, и чаща лесов дробит отдаленные звуки 30 и умножает. Сидит, плетенья почетных повязок сбросив [9] , родитель Ликург, — по обезображенным льются слезы щекам, и клочья брады — в пыли погребальной [10] Горестней насупротив, превзошедшая мужнины стоны (строгий служанкам пример, поощрение благоизвольным), осиротевшая мать [11] к останкам растерзанным сына жаждет припасть, но ее что ни раз, оторвав, отстраняют. Держит ее и отец. — Едва на порог огорченный с должною скорбью в лице ступили вожди инахийцев [12] , — тут же, словно беда теперь лишь стряслась и младенец 40 только что сгублен, а змей погибельный в атрий вползает, — так, отовсюду несясь, из уст — хотя и усталых — вопли удвоились вдруг, и вспыхнули возобновленным криком врата, а в царе не приметить не могут пеласги ненависти, но, слезы пролив, вину искупают. Сам — всякий раз, как ему позволяли и, вопль прерывая, дом, замерев, умолкал, — отца ободрять принимался речью утешной Адраст [13] , то с ним рассуждая о роке, горьком уделе людей и прядильщицах неумолимых, то о потомстве ином и грядущих — благим изволеньем — 50 детях. Речам — не видно конца, рыданьям — предела. Но не участливей тот дружелюбным призывам внимает, нежели злобный простор Ионийского бурного моря внемлет молитвам мужей, а молния — тучам летучим. Скорбным убором ветвей молодых кипариса покрылись ложе, добыча огня [14] , и младенческие носилки, устланные изнутри луговины зеленым нарядом. Место, где будут сжигать, означают венки травяные, а разукрашен костер обреченными смерти цветами; третий же ряд, громоздясь, вздымается грудой арабской, 60 средства Востока в себе заключающей: смолы кусками древние и киннамон, от времен сохраняемый Бела [15] . Златом навершье гремит, и высится пурпуром тирским выступ его некрутой [16] : самоцветы резные повсюду свет излучают, и Лин [17] меж листьев аканфовых вышит, и смертоносные псы, — чудесной работы боялась издавна матерь и взгляд отвращала от знаменья злого. Слава с бедой пополам и гордость скорбящего дома расположили вокруг оружье и предков доспехи, — словно несут хоронить великую силу и тело 70 мощное сжечь предстоит: пустая и тщетная, скорбных тешит молва, и по смерти растут невеликие маны [18] . Здесь и безмерных почет рыданий, и скорбная радость несообразно летам приношения жертвуют праху. Ибо ему посвятил и тул, и короткие копья ранее срока отец, а также — безвинные стрелы (а на лугах он уже отменной породы отборных ради него лошадей выпасал), и пояс звенящий, и предназначенное для мышцы мощнейшей оружье. [В жадной надежде каких во имя его не потщилась 80 матерь одежд взгромоздить? — И пурпурное облаченье — царский наряд, и скиптр, — она ничего не жалеет, буйная, мрачным огням; и свои принесла бы уборы, если б сей жертвой могла свирепое горе насытить.] А в отдаленье — жреца указаньям [20] послушное войско в самое небо костер, леса вырубая и руша, — гору на вид — спешит возвести [19] , да сожжет он провинность змееубийства и грех несказанный войны злополучной [21] . [Оных труды — Немею срубать, и Темпейской долины чащу густую валить и рощи раскрыть перед Фебом.] 90 Лес, который не знал топора, внезапно простерся древней листвой, — а его обильнее не было тенью: он выдавался весьма меж аргосских лесов и ликейских и головою до звезд возносился, священный, являя старости образ [22] . Своей долговечностью лес, по рассказам, превосходил не дедов одних, но Нимф и народы Фавнов сменил, пережив [23] . Подступала жалкая гибель к роще: бежало зверье, и с насиженных гнезд улетали птицы, — гнала их боязнь. Вот бук повалился высокий, строй хаонийских дерев, кипарис, зиме неподвластный [24] ; 100 падают сосны огню высочайшему на прокормленье, падубы, илика ствол, ядовитым соком опасный тис [25] и готовый войны изобильною кровью напиться [26] ясень и дуб вековой, неодолеваемый гнилью. Здесь же и дерзкую ель [27] , и сосну с духовитою раной рубят, а рядом ольха, подруга прибоя, склоняет долу нестриженый верх, и вяз, лозе невраждебный [28] . Стоны земля издает [29] , — говорят, Исмар не бывает столь разоренным, когда выскользает Борей из пещеры; рощи разит не быстрей под натиском Нота ночное 110 пламя; — рыдая, покой излюбленных место покидают Палее, и древний Сильван — тенистого леса хранитель, и полускот-полубог; провожают изгнанников стоном рощи, и Нимфы — стволов не хотят выпускать из объятий. То же бывает, когда отдает победителям жадным крепость плененную вождь: лишь подал он знак, — и не сыщешь города, — тащат, влекут, угоняют, уносят, не зная меры, и грохот, с каким устремлялись в сражение, — меньше. Равной красы алтари с одинаковым рвением были этот — для скорбных теней, а тот возведен для бессмертных [30] . 120 Тут застонала дуда — знак тягостный горя, которой рогом кривым провожать бестелесные маны привычно в скорбном фригийском ладу… [31] — Говорили, что найден Пелопом сей погребальный обряд и напев, пригодный для меньших теней, с которым от двух потерпевшая тулов Ниоба перенесла на Сипил, каменея, двенадесять прахов. Знатные греки несут в огонь погребальные жертвы [32] , каждый при этом свои приношенья почетные метит надписью; и наконец — через долгое время — воздвигся одр под яростный крик над выями юношей, коих 130 выбрал из множества вождь. Тогда окружила Ликурга знати лернейской толпа, а более нежные толпы — матерь, и воинский строй инахидов вокруг Гипсипилы стал благодарной стеной, — сыны под багровые руки [33] держат ее, извинив новонайденной матери слезы. А Евридика, едва из хором злополучных выходит, тут же из груди своей обнажившейся крик исторгает и, убивался, так говорит после длительных воплей: "Сын мой, не этой толпой окруженная жен арголидских я бы идти за тобой предпочла, не эти начала 140 жизни твоей представлялися мне в мольбах неразумных, и не ждала я беды: твой век невелик был, но все же я отчего-то войны и Фив безотчетно боялась. Кто из богов пожелал начать сражение с нашей крови? Кто нашу беду пожертвовал войску? [34] — А в доме Кадма тирийской толпой ни один не оплакан младенец! Я принесла первины и слез, и утрат неурочных ранее зова трубы и звона оружья, беспечно преданной веря груди, на сосцы положившись чужие. Но ведь она об отце говорила, спасенном уловкой, 150 что, мол, безвинна была. — Но кто же сочтет непричастной к жертве губительной ту, и чистою от преступленья, Лемнос объявшего, ту, которая — ей ли поверить? — столь благочестна была, что бросила в поле пустынном не господина, царя, а младенца, злодейка, чужого — только всего! — на тропе оставила рощи зловещей, коего даже не змей (о, зачем груз смерти толикой — горе! — потребовался?), но всего только неба суровый вздох, иль от ветра листва задрожавшая, иль беспричинный страх могли погубить. Но вас обвинять я не стану [35] 160 в горе моем: лишь на ней, кормилице, грузом недвижным это нечестье лежит… — А ведь ты к ней был более ласков, сын мой, и только когда она позовет, откликался; не признававший меня, ты и радости матери не дал. Та же и пени твои, и смех твой плачевный, злодейка, знала, и первой она срывала младенческий лепет. Матерь — она для тебя, покуда ты жив оставался; ныне же — я. И злоучастной, мне — ее по заслугам казни предать не дано?! Зачем же дары и пустая почесть костру? Нет, ее — только этого требуют тени! — 170 я умоляю, ее и праху, и мне, сокрушенной, дайте, прошу вас, вожди ради первой сражения жертвы, мною рожденной; и пусть огиговы матери стонут так же, как я!" — И, власы растрепав, взывать продолжала: "Дайте, молю; но меня ни жестокой, ни алчущей крови не называйте: я с ней погибну, едва лишь насыщу казнью заслуженной взор, — в единое ввергнемся пламя!" Так вопияла она; но напротив себя Гипсипилу стонущую (ни волос, ни груди та не щадила) издалека увидав, — возмутилась сходственной скорбью: 180 "Вы, благородные, ты, пред кем распростерта надежда нашего ложа, — сего не дозвольте: гоните от тела прочь ненавистную! Как? Она ли с матерью скорбной рядом встает и сама средь бедствий является наших? [Ей ли рыдать, обнявшей сынов?" — рекла и внезапно рухнула: оборвались в устах онемевших упреки.] Если оторванного от первого млека теленка, коего трепетна стать, чья жизнь — в сосцах материнских, хищный ли зверь унесет, иль пастух — к алтарям беспощадным, — мать, лишившись его, то луга, то реку, то стадо 190 стоном смущает своим, то поля вопрошает пустые; горько ей к дому брести: последнею с пастбищ печальных тащится и, голодна, не глядит на встречные травы. Гордые скиптр и убор Громовержца бросает родитель сам в готовый костер и железом власы умеряет, скрывшие спину и грудь, и лежащего лик невеликий срезанной прядью прикрыв, речет, со святою мешая речи слезой: "Не с таким тебе, вероломный, условьем эти, Юпитер, власы посвящал я [36] , о том умоляя, чтобы позволил ты их в твой храм пожертвовать вместе 200 с первою сына брадой, — но ты жреца не услышал, просьбы отверг; пусть же тень достойнейшая их получит!" Первые ветви уже огонь охватил поднесенный, — вскрикнули оба: тоска безумных родителей сжала. Встав по приказу к костру и багры устремляя, данайцы недозволительное от взоров зрелище скрыли [37] . Вспыхнуло пламя: пышней погребения прежде не зрели эти края, — самоцветы трещат, серебряный ливень хлынул, и пот золотой заструился с одежды расшитой; и преобильно дрова ассирийской смолою сочатся, 210 и, загораясь, меды шипят поблёклым шафраном; с пенным сосуды вином пролились и чудные чаши, полные кровью густой и насильственно отнятым млеком. Тут отряды (числом их семь, и конников в каждом высится по сто) цари грекородные сами выводят [38] : скорбно значки наклонив, костер объезжают по кругу (слева, как должно), и огнь полыхающий пылью склоняют. Трижды свершили объезд круговой, — гремят, ударяясь, копья о копья: удар оружьем четырежды издан грозный, четырежды вопль из груди прислужниц исторгнут. 220 Свежезакланных овец и быков неостывших другое приняло пламя, — тогда предвещание скорби и новой смерти велит отвратить пророк, хотя он и верно ведал грядущее; те, потрясая копьями, вправо кругом пошли, и часть своего снаряжения каждый мечет в костер: поводья — один, другой погружает перевязь в пламя, иль дрот, иль сень горделивого шлема. [Хрипло запели в ответ многогласно стенящие пашни, резкими звуками слух у округи рога поразили. Рощу крик устрашил, — так трубный призыв вырывает 230 марсовы стяги: ни гнев не вспыхнул еще, ни железо кровью не рдеет, — войны украшает обличив первой, к чести взывая, труба, и покамест — во мгле непроглядной кроется, чье предпочтет благосклонный оружие Маворс.] Вот и конец [39] : пробегал истощившийся Мулькибер, тая в пухлой золе, и, смиряя огонь, костры усыпляет дождь проливной; но труды исчерпаны были, когда уж солнце легло, — лишь пред позднею тьмой отступила забота. Девятикратно уже по росе отпускала Денница звезды с небес и, коня поменяв, до Луны подымалась 240 к ночи вечерней звездой, — созвездия ведают верно, что в переменной чреде единственный светоч родится. Диво, но труд завершен: встал храм громадою камня не по младенцу велик. Являл причину созданья изображений черед: Гипсипила данайцам усталым здесь указует поток, здесь ползает жалкий младенец, здесь он — лежит; чешуйчатый змей бороздою последней холм окружает, — и ждешь: вот, мраморным древком проколот, он извиваясь, издаст перед смертью шепот кровавый. Жаден до зрелища битв невоинственных [40] люд возбужденный. 250 Всех созывает молва: приходят от стен и от пашен; даже и те, для кого недоступны военные страхи, коих исчерпанный век или юный в домах оставляет, сходятся, — и никогда такая толпа не шумела ни на эфирском брегу, ни на аномаевых играх. Между холмами лежал, зеленой увенчан стеною, дол в объятиях рощ [41] . Вокруг заросшие скалы встали, а вал, супротив поднявшийся двух возвышений, поле перегородил, но пространство его расширялось долгого трав полосой и покатостью склонов в ложбинах, 260 коих подъем некрутой луговинами был оживляем. Рать собралась и — едва на заре зарумянились пашни — там разместилась, — тогда мужам во всеобщем смешенье численность, облик своих и осанку оценивать было сладко, поскольку такой веселит ожидание битвы. Гонят туда медлительный строй — сто черных, опору стада, быков и то же число такого же цвета крав и телиц, над челом у которых рога не пробились. Следом — извечный черед родителей, духом могучих, вносят [42] , — и в дивных они представлены образах были. 270 Первым тиринфский герой прижатого к персям могучим льва, испускавшего дух, на груди своей раздирает. Он хоть и медный, и свой, но взирать на него инахидов ужас берет. А за ним непосредственно — Инах-родитель: изображен на брегу, камышами заросшем, лежит он, влево склоняясь, и льет из сосуда чеканного влагу. Ио — следом за ним: приземленная — отчее горе! — смотрит на Аргуса, чьи незакатны звездные взоры; но на фаросской земле ее благосклонный Юпитер поднял, и чтить начала Аврора гостеприимно. 280 Тантал-родитель за ней, — не тем, кто над влагой коварной виснет и воздух пустой, а не лес отбегающий ловит, но благочестным грядет Громовержца великого гостем. Там — в колесничной борьбе победитель — поводья Нептуна тянет Пелоп, и возничий Миртил повозки коснулся зыбкой, и та — та уже отстает от оси летучей. Грозный Акрисий за ним, и Кореб, ужасный обличьем; следом — в повинной красе — Даная; грустит Амимона, токи ручья обретя; Алкмена горда Геркулесом маленьким, — волосы ей тройная Луна увенчала. 290 Не примирившись, свели десницы в союзе враждебном братья-Белиды, но лик у Египта был более кротким, а у Даная лицо очевидно собою являло и вероломного знак перемирья, и ночи грядущей. Тысячью ликов иных, наконец, насыщаются взоры, — доблесть к наградам своим могучих мужей призывает. Первыми спорить коням. [43] Назови же мне славных возничих, Феб, и коней назови, — крылоногих породистей стая не собиралась досель, и мнится, что сонмища птичьи в беге летучем сошлись, иль словно на бреге едином 300 яростным ветрам Эол решил учредить состязанья. Всех во главе — Арион, по огню узнаваемый гривы, изжелта-красной, — ему родитель (коль древних преданье верно) — Нептун. Говорят, он первый коня удилами нежными ранил, его укротив на песчаном прибрежье без примененья бича, — постольку в коне ненасытен к бегу порыв, а буйство равно непогодному понту. Часто он ширью ходил Ионической либо Ливийской вместе с морскими впряжен конями, чтоб мигом доставить к тем иль иным брегам отца голубого; и Тучи — 310 стыли, отстав, и стремились вдогон и Эвры, и Ноты. Он и на суше потом аврисфеева ведшего битвы Амфитриониада возил, луга разрывая, даже пред ним норовист и к повиновенью не склонен. Власти Адраста-царя позднее он был удостоен даром богов и весьма приручился за долгие голы. Зятю правитель тогда Полинику доверил поводья и объяснил, почему конь буйствует и отчего он кроток, — дабы не ярилась рука иль не бросила вольно вожжи. "Других, — говорит, — поощряй и рожном, и угрозой; 320 этот пойдет, — сам захочешь унять". — Титан, огневые сыну [44] вручая бразды и на быструю ось его ставя, радостного обучал со слезами попарным созвездьям, зонам, где мчаться нельзя, и меж полюсами срединной области; был он и добр, и опасливо был осторожен, но непреклонные внять не дозволили юноше Парки. Амфиарай-великан эбалийских (надежду награды верную) гонит коней, — от тебя понесенных украдкой, Киллар, покамест, с тобой у скифского понта расставшись, Кастор сменил на весло бразды амиклейской упряжки. [45] 330 Сам — белоснежен, ярмо белоснежное выи смиряет, повязь жреца и шелом — под цвет белоснежному гребню. Здесь и счастливец Адмет [46] с фессалийских брегов укрощает не без труда холостых кобылиц, отродье Кентавров; я полагаю, они — забыли свой пол, и Венера полностью в мощь перешла; равно они свету и мраку уподоблялись: белы, но с черными пятнами были; черный и белый цвета таковы, что пошли бы и стаду, кое при свисте дуды касталийской блаженно немеет и не желает пастись, едва Аполлона услышит. 340 Иасониды тогда, Гипсипилы недавняя радость, тоже на оси взошли, увлекаемый каждый своею. Звался в честь деда один — Фоантом, другой же — Эвнеем, в память Арго [47] . Все у них — близнецов — одинаково: лица, кони, повозки, наряд; и молитвы их единодушны: всех победить, а если отстать, так только от брата. Хромий идет, а за ним Гипподам: посеян могучим тот Геркулесом, а тот — Эномаем; чьи вожжи свирепей, — трудно сказать: у того — диомедовы гетские кони [48] , сей на четверке отца пизанского; обе ужасны 350 сбруи, и лютая кровь на обеих спеклась колесницах. Метами были у них: здесь — остов безжизненный дуба, некогда — в буйной листве; там — нагроможденные камни, знак землепашцев [49] ; меж той и другой в четыре полета было копейных иль в три полета стрелы расстоянье. Пением тою порой Аполлон усладительным тешил славное общество Муз и, персты с кифарой сплетая, из поднебесных высот Парнаса оглядывал землю. Прежде певал он не раз Юпитера, Флегру, со змеем битву свою и братьев чины: а ныне являл им 360 божьи начала: какой дух молнии шлет [50] и выводит звезды; откуда в ручьях божества; где ветры пасутся; моря безмерного жизнь из какого истока; какая солнце свергает тропа и ночи выводит; внизу ли иль посредине земля; что с тыла незримого виснет. Кончил певец, взволновав сестер, до пения алчных; и между тем, как лавр он сплетал с черепахой [51] , венчая блещущий строй, и с груди снимал тесьму расписную, — вдруг к геркулесовой взор опустил он Немее [52] , услышав крики, и там увидал колесничного образ сраженья, 370 сразу же всех опознал и как раз на поле ближайшем рядом стоящих узрел Адмета и Амфиарая. Он про себя: "Какой это бог двоих посылает преданных Фебу царей именитых в подобную битву? Набожны оба и мне драгоценны, — я даже не смог бы выбрать из них. Когда я служил в полях пелионских [53] (так и Юпитер велел, и черные выпряли Сестры), этот — смолы слуге воскурял, надмеваться не смея; тот — треножников друг и горних искусств почитатель набожный. Больше заслуг у первого, но у второго — 380 жизни кончается нить: Адмета — старческий возраст ждет и поздняя смерть [54] , а тебе — совсем не осталось радостей, рядом уже и Фивы, и мрачная бездна, — бедный, ты знаешь о том — пернатые наши пропели". Молвил и, плачем лицо увлажнив, незнакомое с горем [55] , тотчас Немеи достиг прыжком, сквозь воздух сверкнувшим, мчась быстрей, чем отчий огонь иль стрелы свои же: сам он давно на земле, но на небе след сохранился, и меж зефиров стезя лучезарная долго блестела. В медном шеломе смешав, Протой уж вытащил жребьи [56] , — 390 каждому место его и бега начало известно. Гордость народов — мужи, и кони — не меньшая гордость (боги и в тех, и в других) — у черты единой застыли: тут и надежда, и страх дерзновенный, и бледность отваги. В сердце — твердости нет: и рвутся скакать, и страшатся, — и напряжения дрожь пробегает по трепетной коже. Тот же огонь и в конях: их взоры пламенем пышут, звонко кусают уста, железо и пеной, и кровью обожжено, ударов сдержать ни замки, ни преграды дольше не могут, и храп выдает стесненную ярость. [57] 400 Им нестерпимо стоять, и шагов пропадают до бега тысячи, тяжкое бьет по далекому полю копыто. Верные — рядом стоят, разбирая узлы и сплетенья [58] грив, и души бодря, И щедрые множа советы. Насупротив возгремел тирренский грохот [59] , — и с места все сорвались. — Какие в морях — паруса, иль какие стрелы в сражениях так пролетают, иль в воздухе — тучи? И ни поток непогоды, ни огнь не столько напорист, медленней звезды с небес упадают [60] , и сходятся тучи медленней, и с крутизны свергаются медленней реки. 410 Видели ринувшихся и опознавали пеласги. Вдруг те — скрылись из глаз [61] , в пыли слепящей смешались, в облаке общем слились; и в сумятице, лица сокрывшей, каждый других едва узнает по крикам и кличкам. Но размотали клубок, расстоянье меж ними — по силе каждого, первых следы колея набежавшая рушит; то, наклоняясь вперед, в нетерпении ваги коснутся [62] , то, колено вперив, изогнутся и вожжи натянут: мышцы на выях коней вздуваются, вставшие гривы ветер гребет и сухая земля пьет пенные ливни. 420 Звон копыт нестерпим, колес — пронзительно тонок. Отдых неведом руке, и воздух от частых ударов свищет, — град ледяной от Медведицы сыплет не гуще [63] , и от Оленских рогов дожди не обильнее льются. Вещий узрел Арион, что поводья его напрягает вождь непривычный: его испугал, неповинного, мощный Эдиподионид; и, встревожен еще от порога, конь осердился на груз и свирепей пылал, чем обычно. Инаха дети сочли, что он разгорелся от криков, он же бежит от возницы, грозит вознице, неистов, 430 гибелью и, на бегу озираясь, хозяина ищет. Все же он всех впереди несется, вторым в отдаленье гонит Амфиарай, с которым Адмет Фессалиец вровень идет; затем — близнецы: то Эвней пред Фоантом, то пред Эвнеем Фоант, — победят и отступят, но слава — как ни влечет — ни на миг не ссорит любящих братьев. Вот и последний раздор: Гипподам — неистов, неистов — Хромий, — искусны они, но тяжесть четверокопытных бегу во вред. Гипподам обошел отстающих оскалы, ржание их обошел и плечи обжег их дыханьем. 440 Фебов пророк [64] воспылал — вблизи огибаемой меты вожжи к средине ведя и этим пробег сокращая — выйти вперед; но не меньше его герой фессалийский [65] близкой надеждой горит, поскольку — не сдержан возницей — вправо помчал Арион, забирая по дальнему кругу. Первым теперь — Эклид, и Адмет не третьим несется. Но — возвращен, наконец, с колеи, удаленной чрезмерно, — их настигает морской звонкоступ [66] и обходит недолгой радостью полных, — до звезд взмыл треск, и дрогнуло небо. Все опустели места: народ подскочил, ужаснувшись. 450 Но Лабдакид, побледнев, поводьев не выправил, плетью не подхлестнул. Таков безрассудству поддавшийся кормчий: мчит он в буруны, к камням и более не наблюдает звезды, искусство презрев и во всем положившись на случай. Поля простор и пути поворот стремглав огибают снова и рвутся вперед, и снова оси об оси бьются, и в спицы колес — колеса, — ни лада, ни чина. Мнится, легче бои на мечах, — так бой ужасающ, так их слава ярит: дрожат и смертью грозятся, и поперечным рывком через поле — тупится копыто. 460 Мало уже и стрекал, и бичей: по имени кличет [67] и побуждает Адмет Фолою, Ириду, а также Фое кричит пристяжной; ободряем данайским авгуром [68] быстрый Асхет и другой, заслуживший прозвания Кикна; Хромию внемлет Стримон геркулесов, и внемлет Эвнею сходный с огнем Эфион; Гипподам укоряет Кидона медленного, и Фоант бежать умоляет Подарка. Мрачный Эхионид один в блуждающем беге слова не молвит, боясь, что в голосе дрожь отзовется. Только что спор коней начался, а они уж четвертой 470 по полю пылью летят, и сякнет в их теле горячий пот, и от жажды и вдох, и выдох четверокопытных жаром пустым налиты, и в них уже небезупречно рвенье, и долгое им бока подводит дыханье. Долго неясное, тут решается Счастье означить первого: рухнул Фоант, пока Гемонийца Адмета, пылкий, пытался догнать. Не смог подать ему помощь брат, хотя и желал, — но раньше помехою марсов противостал Гипподам [69] , ослабивший вожжи меж ними. Хромий — за ним, и вблизи поворота вкруг меты ближайшей 480 он, изо всех геркулесовых сил и мощи отцовой ринувшись, оси сравнял: но тщетно стремятся запряжки выйти вперед, и ремни, и застывшие вытянув выи. Так, коль теченье суда сицилийские держит, но гонит Австр, — то средь моря стоят недвижно тугие ветрила. Вдруг повергается тот, сломав колесницу, и Хромий вырваться мог бы вперед, но как только фракийские кони видят, что, рухнув, лежит Гипподам, — в них вновь возникает голод былой, и он — был бы хищно растерзан, но тут же вожжи и лютых коней тиринфский герой [70] увлекает 490 прочь, о награде забыв, — побежден и осыпан хвалами. Феб уж давно для тебя вожделел обещанной чести, Амфиарай, и, решив, что милости время приспело, выступил он на взрытый простор пропыленного круга. Бег завершался, и миг решал колебанья победы. Тут змеевласую тварь — созданье, свирепое видом, — выставил бог (из Эреба ль изъяв, иль тут же измыслив) и безобразьем снабдив поистине неизмеримым, мерзость вознес к небесам: его бестрепетно сторож Леты ужасной, его без дрожи пронзающей сами 500 зреть не смогли б Эвмениды, оно и бегущих спугнуло б Солнца коней и Марсов ярем; — Арион пламеневший лишь увидал [71] , как грива — взвилась, сам — в упряжи вздыбясь — и сояремника вверх, и пристегнутых слева и справа поднял высоко коней. Сей миг аонийский изгнанник рухнул, влачась на спине, пока не распутались вожжи, — и колесница летит, от возничего освободившись, вдаль, а мимо него, на пути простертого стертом, бег тенарских колес, фессалийская ось и лемносский юный герой пронеслись, отклонившись, насколько позволил 510 им поворот. И тот, наконец, осененную мглою голову с помощью слуг воздвиг, побитое поднял тело с земли и ушел к отчаявшемуся Адрасту. Где ж ты, фиванец, умрешь? Ведь когда б Тисифона-злодеика не запрещала, — ты б мог отменить толикую битву! Фивы тебя, а наружно — и брат, и оплакал бы Аргос, как и Немея; власы посвятили бы Лерна, Лариса преданная, и почтили б холмом, археморова выше. Все же Эклид — и вторым приходя, получавший награду первую, ибо один Арион без хозяина мчался, — 520 страстно пылать продолжал хоть пустую догнать колесницу. Бог и помог, и дал ему сил: мчась Эвра быстрее, он, словно только теперь из ограды был выпущен в поле, гривы — бичом, а спины хлестал вожжами, Асхета легкого криком бодрил и Кикна, подобного снегу. И уж теперь, когда никого впереди, — раскалившись, ось понеслась, и взрытый песок разлетался далёко. Стон земля издает и уже угрожает бедою. [72] Первым, пожалуй, прийти мог Кикн, победив Ариона, — быть побежденным морской не дозволил отец [73] , — и по праву 530 слава досталась коню, а победа досталась пророку. Юноши вносят вдвоем кратер геркулесов — награду первому [74] : в прежние дни возносил одною рукою чашу тиринфский герой и, бывало, уста запрокинув, пенную опустошал — в честь Марса, иль чудищ осилив. Грозных кентавров на ней поместило искусство, — страшило золото: здесь в разгар сраженья с лапифами камни, факелы всюду летят и тоже — кратеры; повсюду — буйных гибнущих гнев; сам — ярого держит Гилея [75] , и завитки бороды посягают на плотность металла. 540 Ты же, Адмет, по заслугам твоим, получаешь хламиду: [76] и с мэонийским она рисунком, и крашена дважды пурпуром. Здесь — молодой презритель фриксова моря [77] плыл и, светясь, голубел сквозь изображенные волны; в очередь руки гребут и, мнится, он их переменит; даже поверить нельзя, что кудри на ткани сухие. Насупротив, тоскуя вотще, на башне высокой дева сестейская ждет, и гаснет огонь-соучастник [78] . Повелевает Адраст, чтобы в дар отошли победившим эти изделья, а зять — рабой утешался ахейской. 550 Следом наград дорогих добиваться зовет он быстрейших в беге мужей, — сей стремительный труд и простейшая доблесть, мирным потребные дням на празднествах, небесполезны и на войне, — коль откажет рука. — Ид ранее прочих, вкруг чела олимпийской листвой осененный недавно, вышел вперед: рукоплещет ему как пизейская младость, так и элейцев отряд. За ним — Алкон Сикионец. Вызван Федим, на истмийском песке одержавший победу дважды, а также Димант, крылоногих коней обгонявший прежде, а ныне от них отстававший, замедлен годами. 560 Прочих встречая, молчит народа неосведомленность [79] , те же — отвсюду идут; но Партенопея Аркадца кличут, и вспыхнувший шум по кругам переполненным бродит. Матери бег знаменит: кому Аталанты Менальской редкая слава и шаг неизвестны, которого было не одолеть женихам? Знаменитая матерь и сына обременяет, но тот — и сам знаменит: безоружным гоном (молва говорит) оленей в ликейских долинах он добывал и бегом настигал запущенный камень. Ждали его, и он, наконец, меж толпою летучим 570 шагом мелькнув, разомкнул хламиды злато витое. Тело его блеснуло, и вся обнаружилась прелесть членов: и развитость плеч, и персей не меньшая гладкость, чем у ланит, — и лицо померкло в сравнении с целым. Сам он однако хвалы красоте презирает и гонит прочь восхищенных. Но вот он к палладиной горсти со знаньем дела прибег [80] и — померк, натершись жирной оливой, Ид от которой, Димас и все остальные блестели. Так, когда заблестят светила над морем спокойным и задрожит на воде отражение звездного неба, — 580 все они ясно горят, но более ясно меж всеми Геспер свои устремляет лучи: каков он в глубоком небе, таков же его в волнах лазоревых образ. Столь же красив, как и он, лишь немного медлительней в беге Ид, ближайший ему по возрасту; правда, палестра жирная стала уже покрывать его порослью нежной: стал по щекам пробиваться пушок, хотя он и не был виден в тени неснятых кудрей. Положенным чином начали скорость шагов проверять и оттачивать, в разных вялость телес ухищреньях бодря беспокойством ученым: 590 то, колена согнув, приседают, то звонкой ладонью хлопают гладкую грудь, то вздымают горячую голень и кратковременный бег у нежданной черты прерывают. Ринулся строй, единый порог за собой оставляя, — легкие, смяли простор, и в поле взблистала нагая стая: по той же стезе крылатые давеча, мнится, медленней кони неслись; недолго подумать, что мчатся столько же стрел от парфян убегающих или кидонцев. [81] Так быстроногие мчат по гирканским безлюдьям олени, если послышится рев голодного льва издалёка 600 или почудится: бег ослепленный встревоженных гонит, страх — собирает, и гром сцепленных рогов раздается. Ветра быстрее меж тем убегает от взоров менальский мальчик; бегущий вторым, с ним рядом — Ид возмужалый разгоряченным плечо обжигает дыханьем и тенью спину теснит. За ними — Федим с Димасом стремятся в равноуспешной борьбе, им — быстрый Алкон угрожает. Русых аркадца волос неостриженная ниспадала грива, — ее он растил в подношение Тривии с малых лет и предерзко ее — но вотще — отеческим храмам 610 пообещал, коль с победой придет из огиговой битвы. Волосы, освободясь от пут и рассыпавшись сзади, тут устремляются вспять над напором Зефира, и ими приостановлен он сам, а Ид разъяренный опутан. Оный решился на кознь против юноши и для злодейства миг усмотрел: близ цели, когда к черте победитель Партепопей подступал, его, за власы ухватившись, тот оттеснил и первым достиг ворот отдаленных. Рати аркадцев грозят за царя с оружием выйти, чтоб присудили ему дар отнятый с честью добытой: 620 требуют все и готовы сойти сомкнувшимся кругом. Ида коварство — другим по нраву. Партенопей же, прах зачерпнув, посыпает лицо и влажные очи: но из-за слез красота прекраснее прежнего стала [82] . То он в отчаянье грудь, то безвинные щеки кровавым ногтем разит, то виновницу прядь; крик буйствует всюду разноголосый; принять решение трудное медлит старел Адраст. Наконец, он сказал им: "Уймитесь, не спорьте, дети мои! И опять испытайте уменье [83] , но каждый мчитесь своею стезей: край этот — Иду уступим, 630 а супротивный — тебе, да не знаете в беге уловок". Выслушали — и приняли речь. К божеству обращаясь гласом безмолвным, тогда тегейский юноша [84] молит: "Рощ госпожа, для тебя, для тебя я хранил эти пряди, из-за обета тебе приключилась такая обида. Ежели мать или я прилежаньем к охоте угодны были тебе, то, прошу, не дозволь с подобным предвестьем в Фивы прийти и Аркадии стать толиким позором!" Явственно был он услышан: шагов пробегавших не видит поле [85] , — лишь тонкий летит под стопами у юноши воздух, 640 длинных следы прыжков висят над нетронутой пылью. Вот он в ворота вбежал и вскричал, вскричал и промчался перед вождем и, победу стяжав, искупил задыханье. Так был бег завершен. Награды трудов — наготове: конь — аркадцу и щит бесчестному Иду был отдан; прочих толпа, получив ликийские тулы, ликует. Следом Адраст сразиться зовет искушенных в метанье диска и ждущих свою горделивую мощь обнаружить. Вышел по зову Птерел и гладкую медного круга тяжесть с трудом, всем телом вперед наклонясь, пред собою 650 сбросил, — в молчанье за ним инахиды следили и взором взвешивали. И двое вперед шагнули ахейцев, трое эфирских мужей и пизеец один, — с акарнанцем — семеро их; и других побудила бы слава, когда бы доблестный Гиппомедонт, поощряем толпою, не вынес на середину и всем показал десницей прижатый жёрнов другой: "Не лучше ли вам, идущим разрушить скалами стены и сбить тирийские башни, вот этот, юноши, бросить, а тот — метнуть под силу деснице всякого". — И, подхватив, без малейшей натуги отбросил 660 в сторону. Изумлены, отступились они и признали, что неспособны, и лишь Менесфей горделивый и Флегий (их удержали и стыд, и отцов великая доблесть) вызвались, руку подняв. Иных же сдалась добровольно юная мощь и бесславно ушла от священного диска. Марсов щит в бистонских полях зловещим сияньем так поражает Пангей и отблеском солнца внушает ужас и гулко гремит, разимый божественным древком. Флегий пизеец за труд принимается первым и взоры всех привлекает к себе, — такую могучее тело 670 доблесть сулит. Сначала землей и диск, и ладони Флегий шершавит, затем поворачивает, подымая пыль, чтоб удобнейший край для пальцев найти и для сгиба локтя. — Он был искушен, — ему по нраву забава эта была не только во дни состязаний — сей славы родины, — нет: он любил измерять Алфей и, сменяя берег на берег, умел диск даже в самом широком месте пересылать, воды им не тронув ни разу. Веря толиким трудам, не вдаль — над взрытым простором поля — но в небо свою нацелил десницу и, в землю 680 вдавленный, силу собрав обоих коленей, забросил диск вращавшийся вверх над собой [86] и вонзил его в тучи. Быстро диск устремляется ввысь, и — словно он падая — скорость растет с высотой; наконец, истощившийся, сверху медленнее на землю летит и скрывается в пашне. Падает так, коль ее низводят — к ужасу неба, мглистая Феба сестра [87] ; помогающей медью народы гулко гремят и трепещут вотще; Фессалиянка только над задыханьем коней, усмиренных заклятьем, смеется. Все восхваляют его, но ты неприветливо смотришь, 690 Гиппомедонт, и ждешь, чтоб длань в длину размахнулась. Вдруг настигает того Случайность, которая любит сбить непомерную спесь, — а людям возможно ли тщиться против богов? — Уже он бросок необъятный готовил, шею уже изогнул, всем телом уже наклонился, — под ноги груз полетел, соскользнув, и удар обратился мощный — в ничто, и пустая рука ни с чем опустилась. Вырвался стон большинства, а кому — и смешным показалось, Следом бросок Менесфей с осторожным готовит искусством тщательнее и — тебя призывая, от Майи рожденный [88] — 700 прахом стремится пресечь скольжение глыбы тяжелой. Та от могучей руки полетела намного счастливей и, одолев немалую часть долины, упала. Звон раздался, и стрела отметиной в землю вонзилась. Третьим — Гиппомедонт к состязанию дюжему держит медленный шаг: в глубинах души его поощряет жалкий Флегия срыв и удачный бросок Менесфея. Он воздымает борьбу, деснице привычную: глыбу вверх устремив, напрягшийся бок и мышцы литые выверив и широко размахнувшись, бросает, невольно 710 следом влекомый. А диск устрашающим летом несется, помнит — уже вдалеке — десницу и ход сохраняет прежний и вот, победив Менесфея, не вровень, не рядом падает, а далеко за ревнивым врезается знаком. Плечи зеленых холмов и тенистые кручи театра — как от обвала в горах могучего — затрепетали. Так Полифем, скалу отломив от дымящейся Этны, зренья лишенной рукой, по слуху, во след уплывавшей с шумом корме запустил, в ненавистного метя Улисса. [Так Алоады (когда Олимп уже попирала 720 Осса, на нем громоздясь) несли Пелиона вершину снежную, полны надежд до дрожащего неба добраться.] Отпрыск Талая [89] решил: победителю — тигр пустотелый пусть отойдет, у коего край блистал окаймленьем желтым и злато концы торчащих когтей укрощало [90] . А Менесфей заслужил летучие стрелы и кносский лук. "Ты же, Флегий, кого обделил несчастливый случай, сей — когда-то красой и помощью бывший Пеласгу нашему — меч получи, — не к зависти Гиппомедонта. Ныне — мужеству труд: направьте же друг против друга 730 грозные песты [91] , — сей бой всех ближе к доподлинной битве". Тут — на диво велик, велик чудовищно — отпрыск Аргоса встал, Капаней, и пока от свинца почерневший грубый бычачий ремень (сам крепок не менее) ладил к пясти. "Из тысяч, — сказал, — одного [92] — любого — подайте, юноши, мне, — и лучше бы мой соперник породы был аонийской: тогда я мог бы предать его смерти, — кровь своего жестокой мою ославила б доблесть". Замерли души, и страх всеобщее вызвал молчанье. Но наконец из толпы обнаженных лаконцев нежданный 740 выступил Алкидамант [93] . Царей дорийских отряды диву дались, но знали друзья, что, Поллуксом обучен, Алкидамант вырастал на палестрах, основанных богом. Бог ему сам и руки напряг, и запястья устроил — ради любви к задаткам его — и биться с собою ставил не раз и, дивясь стоящему в сходственном гневе, радостно превозносил и нагого притискивал к сердцу. Но презирает его Капаней: смешон ему вызов, — просит замену, смеясь; но все ж, принуждённый, выходит, — и от ударов тотчас неупругая шея распухла. 750 Тело на стройных ногах вознося, они устремляют вспышки ударов, лицо в отдаленье спасительном держат, скрыв за подобьем щитов [94] , и доступ для ран закрывают. С Титием схож Капаней [95] , когда бы тому от стигийских, пашен птицы восстать разрешили: так всюду открыта членов поверхность, и так подставляет он в ярости кости. Тот — из мальчишек едва, но крепостью — зрелого крепче, и предвещает напор молодой могучие годы. Кто ж пожелает, чтоб он — проиграл? Или кровью жестокой был окроплен? Кто, мольбы вознося, за него не страшится? 760 Но, присмотревшись, они оценили, что каждый стремится к первенству, и не спешат ни гнева явить, ни ударить. В меру друг друга страшась, они сочетают с безумством разум, их выпады чуть отклоняют противника руки и проверяют, удар направляя ослабленный, цесты. Меньший искуснее: он порыв отлагает и тратит силы без спешки, боясь за грядущее [96] ; больший — к ударам рвется, уверен в себе, всем телом стремится и в дело обе пускает руки, беспорядочно, тщетно молотит, всё распаляясь, и сам наседает. Но навык старинный 770 строго лаконец блюдет: одного избегает удара и отбивает другой; то пригнувшись, то быстро подавшись, он — невредим; а руками отбив кулак наведенный, сам начинает теснить, но лицо осторожно отводит. Кроме того, на врага, непомерно сильнейшего, часто (вот она, живость ума, такова искушенность десницы!) дерзкий душой нападал, налегал, а также бросался издали, — словно волна на грозные скалы крутая, вздыбившись, мчит и, сокрушена, отступает, так оный ярого обуревал; и вот он отходит и долго 780 целится в бок и в глаза, отвлекая угрозою крепких цестов своих, и затем удар нежданный проводит ловко и раной чело помечает по самой средине. Кровь показалась, виски ручьем окрасились теплым. Не замечает его Капаней и дивится внезапным крикам; но вот, пронеся над лицом утомленным случайно руку, он пятна узрел на перстах, обтянутых шерстью. Так не ярится ни лев, ни тигрица, пронзенные дротом, как, закипев, он врага отходящего по полю гонит [97] и заставляет назад отбегать и грозит опрокинуть, 790 страшно зубами скрыпя; и множит вдвое и втрое взмахи кружащихся рук; но ветр похищает удары, часть — отбивает кулак; и грозящих вискам беззащитным сотен спартанец избег смертей, уклоняясь мгновенно или доверясь ногам: но и в бегстве, помня науку, тыла не кажет, — бежит, но все ж отражает удары. Тот догоняет с трудом, и этот уже не проворен, — оба, силу колен растеряв, передышки взыскуют. Так, если водный простор обессиливает мореходов, то — по знаку с кормы — они опускают все вместе 800 руки [98] , но чуть отдохнут, — вновь к веслам крик призывает. Вот он опять обманул безрассудно шагнувшего: наземь вдруг устремился, нырнув плечами, и тот — повалился вниз головой, а когда он вставал, — юнец вероломный снова направил удар и — сам побледнел от успеха. Крик инахидов взлетел, поражая и берег, и рощу. Тут же Адраст, увидав, что тот, с земли подымаясь, длани занес и готов свершить нестерпимое, кличет: "Быстро, молю, друзья, он взбешен, его удержите, 810 медлить нельзя, он взбешен; несите и ветвь, и награды: вижу, теперь он уже не отстанет, пока не наполнит мозгом исторгнутым рта, — уведите от смерти лаконца!" Мигом Тидей рванулся, за ним — послушен приказу — Гиппомедонт, но оба — с трудом прижимают и держат обе руки и смиряют его многословной мольбою: "Ты победил, уходи! Даровать слабейшему сладко жизнь: он ведь наш, он союзник в войне…" — но тот не сломился и, отшвырнув рукою и ветвь [99] , и назначенный панцырь, так завопил: "Дозвольте! Ужель я пылью густою [100] , 820 кровью ужель этих щек, которым столько обязан сей полумуж, не покрою и труп не отправлю в могилу, обезобразив, дабы зарыдал эбалийский наставник [101] ?" Так говорит, но его, спесивца, который победы не признает, уводят друзья; а Лаконяне хвалят, громко угрозам смеясь, питомца Тайгетской вершины [102] . Многообразье похвал и сознание доблести душат мукой великой давно Тидея, могучего сердцем. Он ведь и диск отменно метал, и взапуски бегал, цестами бился других не слабей, но его особливо 830 радовал труд умащенной борьбы: в ней отдых от Марса он обретал и ею свой пыл разряжал браненосный, силою на берегах Ахелоя мерясь с мужами мощными, где божество [103] счастливые метит палестры. Тотчас, едва призвала, вдохновляя, борцовская слава юношей, с плеч этолиец [104] сорвал покров, наводящий ужас — отчий наряд — кабана. Супротив обнажает крепкое тело [105] хвастун Агилей клеонейского корня, столь же, сколь Геркулес, громаден: крутыми плечами ввысь возносясь, он превосходил человека, негодный, 840 крепок же менее был и мощью отцу не равнялся, — пышного тела его расплывались дряблые члены с вялою кровью. Ойнид потому и надеялся только, дерзкий, что равного он одолеет, — хоть сам он казался маленьким, но и костяк был тяжел, и руки в суставах неодолимы: такой не вмещала доблести в меньшем теле и сил таковых заключать не дерзала Природа. Кожу масла услад приобщив, на средину равнины каждый стремится, и там облачаются в пригоршни пыли [106] , после песком рамена одно за другим осушают. 850 Шею в плечах утопив, выставляют широким захватом руки, и тут же Тидей уловкой равняет с собою и наклоняет вперед Агилея высокого, хитрый, спину свою изогнув и колени к песку пригибая. Словно альпийских высот властелин, кипарис, наклоняет