Как-то мой муж, рассердившись, сказал мне: «Ты готова все ребенку позволить. Если б он сказал тебе «поставь велосипед на стол», ты бы, не задумываясь, взгромоздила бы его». Меня его слова задели, и я стала думать: а в самом деле, вдруг бы сказал сын; «Поставь!» И пришла к выводу, что сделала бы так. Собственно говоря, что бы от этого произошло? Ребенок заболел? — Нет. Стол сломался, не на чем было бы обедать? — Нет. Велосипед испортился? — Нет. Ну, а испачканное всегда можно вымыть. Что было бы? Да посмеялись бы мы с сыном: надо же, какая нелепость, тем бы конфликт и закончился, и мы бы сняли этот велосипед, поставили бы в угол, где ему место. Мы как-то ехали в такси, и Настя капризничала, увидела золотой купол церкви и закричала: «Дай!» И я тут же отреагировала — воскликнула патетически: «Ах, скорее, скорее, остановите, ах, пустите меня, пустите, я должна дать это своей кро-ошке!» И все засмеялись, даже шофер и Настя — и ссора кончилась. Пожалуй, это в моей жизни единственный такой случай заведомо нелепого и неисполнимого желания, высказанного ребенком, да и то не всерьез. Может быть, потому, что дети знают: если желание выполнимое, я выполняю его, они никогда не вопили: купи!

Меня трогает, как дети просят: «Мама, если у тебя будет время и деньги, купи то-то», а главное, они сами эту формулу придумали, я их не учила. Мне никогда до сих пор не приходилось бывать в положении несчастных мам, чей ребенок скандалит в магазине, заставляя бедную женщину прилюдно метаться между двух зол: ублажить домашнего деспота или терпеть осуждающие взгляды. Горжусь, что сын говорит: «Если мама обещала, то купит». Не представляю себе ребенка, который попросил бы хрустальную вазу или ковер, — это взрослые игрушки. Нужны ли они? Кому-то, может, и нужны, но прожить без них можно. Я же без паяльника прожить вполне могу, а вот сыну он позарез нужен, делает модель, у него третий разряд по судомоделизму. Конечно, можно и про модель сказать: кому она нужна, а вот сделал ли ты уроки? И сразу ему станет скучно, и у меня настроение испортится. А можно купить этот паяльник и устроить легкий ужин с фирменным блюдом «вермишель с пустом»: «Ничего, ребята, зато пойдем на соревнования болеть за Санину модель». В конце концов за 3 рубля — столько стоит паяльник — мы получаем два праздника (первый — покупка, сегодняшний, а второй — соревнования, завтрашний) и два удовольствия (радость сына и радость, что дети умеют отказывать в чем-то себе ради брата), да еще и пользу — вермишель съедается с улыбкой, а только такая еда по-настоящему полезна.

Страх — плохой советчик в воспитании, и не надо бояться ничего: ни взять ребенка на руки, ни погладить его по голове, ни простить ему злосчастную двойку.

Есть такое расхожее мнение: нельзя баловать ребенка, тогда он вырастет образцово-показательным. Это правильно, только, мне кажется, здесь уравнение с двумя неизвестными: не ясно, что такое «баловать», и не ясно, что такое «хороший». «Как не ясно? Хороший — значит, послушный!» — обычно говорят мне в ответ. Мечта общая — чтоб слушался! Не перечил! Не противоречил! Вот перебирает ножками рядок детсадовцев. «Не отставай, Смирнов, — покрикивает воспитательница. — Побыстрей, побыстрей, не тянитесь!» Сейчас они дойдут до клетки, и там им разрешат походить и побегать. То место, где они гуляют, действительно клетка, наглухо с четырех сторон огороженное сеткой выше человеческого роста пространство с домиком и песочницей внутри, В зоопарке сделали бы и сверху сетку, потому что птицы могут улететь, а дети висят на стенках и высовывают языки прохожим: все-таки разнообразие.

Таким беспомощным, таким беззащитным приходит в нашу жизнь совсем новенький человек и дает матери, вчера еще девочке, неожиданное ощущение своей силы, своей значимости и права управлять другим существом. Он кричит, еще сам не зная отчего, не умея выразить своего желания, а мама уже определила — кормить или менять пеленки. Все нормальные люди любят своих детей и хотят им добра и недоумевают, сердятся, горюют: почему, ну почему ребенок не слушается? Да потому, что, к счастью, не может, не должен, не хочет.

Ох, уж это послушание! Главная, с точки зрения мамы, добродетель в ребенке и далеко не самая уважаемая черта характера в нашем, взрослом, мире. Так трудно представить это толстенькое смешное чудо, своего ребенка, человеком, лысоватым мужчиной в шляпе и с «дипломатом» в руке, торопящимся на совещание в главк. Но и это нужно уметь матери: видеть далекое после-послезавтра и двигаться к нему со скоростью только что позавтракавшей улитки, но целенаправленно.

А баловать — это и вовсе смутное понятие. Уже новорожденного не советуют баловать — брать на руки, «А то он будет требовать этого криком…» — объясняют мне молоденькие мамы. И недоуменно смотрят в глаза, когда я советую им попросить младенца каждый раз писать маме заявление по форме с печатью: «Убедительно прошу взять меня на руки, так как мне страшно одному, я очень маленький, и боюсь, что кто-нибудь обидит меня, если ты, мама, отойдешь далеко».

Мне всегда кажется, что в процессе выращивания (намеренно не говорю — воспитания) человека надо четко отделять то, что полезно ребенку, и то, что полезно родителям. Трудно держать ребенка на руках маме (хотя это полезно ребенку), отсюда и рекомендация: нельзя брать малыша на руки, он «испортится», будет требовать своего криком, перестанет «послушно» лежать в кроватке. А вот кенгуренок почему-то «не портится» в маминой сумке, не становится «избалованным», почему бы это? Всего год дан матери на это великое счастье — быть миром своему ребенку. Он встанет на ножки, оттолкнет протянутую на помощь руку и пойдет—пойдет от стола до стула, от стула до порога и дальше, дальше. Попробуйте взять его на руки. Как он будет визжать и биться в ваших руках, слезами, криком, всем телом протестуя против того, что недавно воспринимал как счастье! Ребенок не слушается. Первым делом надо выяснить, почему. Может быть, болен? До сих пор я стыжусь вспомнить, как однажды тащила из яслей годовалого сына. Он уже хорошо ходил, и мы обычно потихонечку ползли до дома, а тут плачет и садится в снег. А я беременна, и сумка у меня в руках, а он такой тяжелый в шубе и не идет, хоть плачь. Я и плакала злыми задушенными слезами и чуть не волоком волокла его домой. Я почти ненавидела его, а вечером ему стало плохо, и его скорая забрала в больницу. Он был болен, мой мальчик, он не мог идти, а я думала — не слушается, капризничает. Может быть, ребенок устал? Может быть, он спать хочет — это тоже тяжело, его не трогать — так он сейчас заснет стоя, как солдат в походе, а скажи что-нибудь — он заплачет, закричит: не слушается!

Часто непослушание — оборотная сторона послушания, как это ни парадоксально. Дети, на которых не нахвалятся воспитатели в детском саду: «Такой тихий, послушный, никого не обижает», — дома становятся неуправляемыми. Но поставьте хоть на минутку себя на его место — легко ли просидеть полный рабочий день в уголке, никому ни в чем не возражая? Нужна физическая и психологическая разрядка. «Не хочу» и «не буду», которые должны были время от времени возникать в течение всего дня, концентрируются в том часе, что он дома. Это трудно вынести, но надо дать возможность человеку прийти в себя, обрести свое «я». Ведь не воспринимают же родители как трагедию необходимость стирки пеленок, так и к капризам надо относиться.

Ребенок должен требовать и получать требуемое, или он вырастет злобным от отчаяния человеком. Подумайте только: вот вы лично живете ну пусть год — и ничего, ну ничего, кроме естественной потребности в еде, питье и чистом белье, никакие другие ваши желания не исполняются! А те, кто говорит «не баловать», хотят устроить такую жизнь всем детям — на все их детство!

Надо «баловать», только баловать — это дарить любовь, а не торговать ею: «Если будешь хорошо себя вести, куплю игрушку! Если будешь себя плохо вести, отниму велосипед!» Мама жалуется: «Лелеяли сына, пылинки с него сдували, купили джинсы, 2 магнитофона, собаку породы боксер — а он!» Разве магнитофон + джинсы = любовь? Ну вот честно: а если б он не «породы боксер», а с улицы грязного, мокрого пса принес — тоже позволили бы? Или все-таки нет? А помните, однажды он приволок со свалки что-то огромное, ржавое, проволока во все стороны торчит — того гляди порежется, будет заражение крови, столбняк. «Немедленно выброси — смотри, все пальто в грязи. Ну и что, что трансформатор, не плачь — я тебе машину заводную куплю!» И покупаем чистенькую, красивенькую машинку, а он бросает ее на следующий день, и мы опять покупаем, и опять, и снова. Любить — это понимать и принимать желания любимого человека, даже если это собственный сын или дочь — пока маленькие.

Вот стоит послушная девочка в красивом шерстяном костюмчике и молча смотрит на детей, играющих в песочнице. Ей не разрешают: испачкается. Это родительская показуха: будет грязной — не будет видно, что на ней красивая и дорогая тряпка, а значит, не будет видно, как мы ее безумно любим. Плохо, что девочка слушается. Помните, как сестрица Аленушка просила братца: «Не пей, Иванушка, козленочком будешь»? Так и хочется сказать этой живой, не сказочной девочке у песочницы: «Не стой, милая, тряпичницей будешь».

Не детям нужны импортные тряпки — нам, взрослым. Мы работали, чтоб их купить, это наш овеществленный труд, и именно он имеет цену, а не штаны с наклейкой сами по себе. Но для ребенка это просто штаны — он же не знает, как трудно добывать деньги своим трудом, еще не пробовал. И мы, взрослые, объясняем (чтоб не дай бог, не порвал, не испачкал, чтоб аккуратно (разве плохо — аккуратно?) обращался с вещью): это штаны особые, дорогие, это мы тебя так любим, пусть все видят, как мы тебя любим, ничего не жалеем, вот какую необыкновенную вещь купили — ни у кого нет, а у тебя есть — значит, ты лучше всех (а следовательно, и мы лучше всех!).

Беда, если, став подростком, вчерашний ребенок воспримет этот наш взгляд и станет вежлив с мамой — за джинсы и с папой — за мотороллер. Может быть, как ни парадоксально это звучит, пусть грубит, невзирая на джинсы, если не может быть ласковым так, тогда и настолько, насколько хочется маме?

Дети — будущие граждане, то есть будущие люди. Да нет же, настоящие. Мы оставляем за собой право на плохое настроение, на каприз в конце концов, но не за ребенком: «Сколько раз тебе говорить? Почему ты не слушаешься с первого раза?» Это в казарме все слушаются с первого раза: «Напра-во! Кру-гом!», а в обычной жизни мы, взрослые, когда как, бывает, что и не слушаемся. Только у нас это называется «проявить инициативу» и считается хорошим. Так когда же и кто будет учить этому детей — поступать по-своему? В школе тоже хорошо тем, кто растет умеренным и аккуратным, их хвалят, поощряют и т. д. Редкость, если учитель учит возражать, поэтому мне очень понравилось, как принимали в пионеры в том классе, где учится мой сын. Вожатая сказала, что двоих (нарушителей спокойствия и т. д.) принимать никак нельзя, и послушные дети с ней согласились. Тогда она исподволь стала спрашивать ребят о том, что же хорошего есть в этих «недостойных» мальчиках, и добилась того, что дети заступились за них, простили их прегрешения, возразили ей и проголосовали против нее! Хочется написать: и мальчики исправились, и стали послушными, но в воспитании не бывает таких «хэппи эндов». Они остались такими, какими были, зато все хоть на чуть-чуть стали добрее, почувствовали, ощутили, что возражать не страшно. Тысячи, десятки тысяч таких минут, и, может быть, мы получим то, о чем мечтается: добрый человек, способный отстаивать свое мнение!

В пединституте в стенгазете появилась заметочка: студент верно подметил те недостатки, которые увидел в школе, где был на практике. И послесловие к заметочке от редакции: «По вполне понятным причинам мы не называем школу, о которой говорится». Так мы их учим: возражать нельзя, надо слушаться старших. Еще не попробовав отстоять свое мнение, они уже понимают причины, по которым этого делать не следует. От того послушного малыша в коляске, смирившегося с тем, что мама все равно не возьмет его на руки, хотя ему и хочется этого, до человека, «по вполне понятным причинам» соглашающегося на все, что изволите, путь не так далек, как кажется поначалу.

Помню, как мне жаловалась мама десятиклассницы: «Представляете, она совсем ничего не может сама. Я ее наказываю — в угол ставлю». Я оторопела: «И стоит?» — «Стоит!»

Дело, начатое мамой и продолженное воспитателем детского сада, а потом и учителем, завершилось: мы получили послушную куклу. Не будет творчества, не будет борьбы, не будет радости преодоления обстоятельств — так и будет всю жизнь стоять, когда ставят, и идти, когда ведут.

Педагогические редакции получают много писем самого разного содержания, и до сих пор не могу забыть одно из них. Мама наставляет сына: «Брось ее (жену и двоих детей — дети вообще не в счет, они, так сказать, приложение к «ней»), найдем другую, а алименты я за тебя буду платить». И ведь он послушается. Так нельзя сказать тому, в ком видят человека, — вдруг он оскорбится: «За кого ты меня принимаешь? Жить за твой счет? Я не маленький, я сам решу». Посеешь послушание — вырастишь предательство.

Выражение «тяжело в учении — легко в бою» не к одним сражениям относится. Трудно растить почемучку, возражалкина и нехочутку, зато радостно знать, что вырос творческий человек с живыми глазами. Трудно держать за хвост свою материнскую боязнь: упадет, ушибется — хорошо видеть своего взрослого сына смелым, мужественным, не раскисающим от неудач. Мама собирает 2-летнюю дочку в сад, а та недоспала, капризничает: «Не хочу эту кофту, не надену!» «Ты правильно говоришь, ее нельзя надеть, вот здесь пятнышко, а надо всегда быть чистенькой», — соглашается мама и надевает другую. Она придумала это пятнышко — и вышла победителем из микроситуации: желание ребенка удовлетворено, но оно получило объяснение, а значит, перестало быть капризом, более того — оно получило, если можно так выразиться, положительную окраску: надо быть чистым. Всегда — внимание к личности ребенка, уважение желаний этой личности, всегда — творчество. Соглашаясь с ребенком, принимая его аргументы, вы прежде всего учите его не бояться последствий несогласия с вами, учите отстаивать свое мнение. Вы готовите себе счастливую старость.