Мне казалось, я его отлюбила. Отстрадала свое и погребла под толстым слоем пепла выжженные слезами листки дневника, главной частью которого была моя детская любовь к Игорю Громову, и пошла дальше, уверенно встречая любые препятствия на своем пути. Но жизнь непонятная штука. Не угадаешь, где и когда поджидает тебя твое счастье…

— Он даже не дарит тебе цветы, — задумчиво вглядываясь вдаль, где в безликой толпе прохожих не удастся запомнить ни одного лица, Таня следит за движением людей по шумной улице.

Цепляется взором за старика с неряшливой сальной прической и, брезгливо передернув плечами, поворачивается ко мне, проводив его сутулую спину до самого входа в метрополитен.

— Богат, как дьявол, а не подарил и ромашки…

Спокойная музыка, разливающаяся по небольшому кафе, где мы расположились у окна, сменяется на известный трек, и теперь Петрова еле слышно напевает себе под нос. Забывает об окружающих, заметно повеселев, и ерзает на стуле, даже в таком положении поражая меня своей пластикой.

Ее поцеловал бог. Или, по крайней мере, планировал. Иначе, объяснить ее способность настолько сливаться с мелодией, будто она и музыка единое целое, я не могу: ее голос, движения и блеск глаз так гармоничны, что я готова аплодировать стоя. И почему никто не торопится огранить этот бесценный алмаз?

— Разве не странно, Лиз? А ведь уже две недели подбивает к тебе клинья.

— Глупости, — отмахиваюсь от ее слов, не придавая значения ее наблюдениям, и продолжаю помешивать мороженое в креманке, окончательно утопив ягоды свежей черники в растаявшем пломбире. — Разве Федя часто тебя балует?

— Нет, но он ведь не владелец завода. И потом, он копит на нашу свадьбу, а для этого Игоря купить букет роз — как сходить за хлебом.

— По-твоему, мне есть о чем волноваться?

— Не знаю. Просто… — тянет, смущенно, потупив взор, и долго не решается ответить. Смотрит куда угодно, лишь бы не столкнуться со мной глазами, нервно ковыряя ложкой пирожное.

— Я думаю, тебе нужно остановиться. Включить голову и не торопиться делать глупости. Если такой мужчина всерьез увлечется женщиной, он положит к ее ногам целый мир.

— К чему ты клонишь? — напрочь позабыв о десерте, отодвигаю подальше стеклянную вазочку на изящной ножке, складывая руки на столе.

— Что если он просто считает тебя легкой добычей? Использует в своих целях, а ты потом будешь в одиночку залечивать свои раны.

Так уже было однажды, — знаю, что не специально, но все же давит на больное, все еще помня о том, как я обливалась слезами на ее плече. Хватает мои ладони, участливо сжимая пальцы, и робко улыбнувшись, склоняет голову набок. Ее завитые белоснежные локоны спадают на пышную грудь, ныряя кончиками в тарелку, и покрываются шоколадной крошкой, поблескивающей в свете ламп от крема.

— Я не хочу, чтобы ты страдала. Только и всего.

— А я и не буду. Все не так, Танька. Мне не шестнадцать, и он вовсе не пудрит мне мозги. Мы всего лишь общаемся…

— Вечерами. Мы это уже проходили, верно? Только теперь он сменил тактику, предпочитая телефонные звонки виртуальному флирту.

— Флирту, — надсмехаюсь я, отворачиваясь к барной стойке, — скажешь тоже.

— Ладно, — Петрова капитулирует, размахивая белым флагом, и, наконец, оставляет в покое мою похолодевшую ладонь. — Не хочешь говорить о своем Гоше, помоги с выбором оформления. Цветы или воздушные шары? — ловко отыскивает в галереи смартфона фотографии и разворачивает его экраном ко мне. — Или все вместе?

***

Наверное, нужно уметь правильно мечтать. Если постоянно молить вселенную о женском счастье, она обязательно откликнется. И что бы ни говорила Таня, еще с университетской скамьи привыкшая оберегать меня как младшую сестру, в своем решении я не сомневаюсь ни на минуту. С несвойственной мне раньше придирчивостью оцениваю небогатый ассортимент своего шкафа, дольше обычного выбирая белье, страшась признаться самой себе, что готова к любому исходу сегодняшней ночи, и окончательно останавливаюсь на нежном кремовом платье струящегося силуэта. Легкий креп едва прикрывает ноги, при этом не делая мой образ вульгарным, и придает легкого романтизма моему виду.

Неторопливо вышагиваю по асфальту, направляясь к блестящему спорткару, и улыбаюсь владельцу, уже заметившему мое приближение, и сейчас показавшемуся из салона. Петрова неправа: один букет на моем счету теперь все же имеется…

— Я буду краснеть весь вечер, — прячу лицо за охапкой белых роз, уже ощущая жар на щеках, и смеюсь, как школьница, не выдерживая внимательного взгляда моего кавалера.

— Не страшно. Мне это даже льстит, — Громов открывает для меня дверь, подавая руку, и дождавшись, когда я устроюсь на сиденье, почти беззвучно захлопывает ее, через пару секунд занимая водительское место. — Готова удивляться?

— А меня ждут сюрпризы? Боже, — запрокидываю голову, немного сползая вниз, смущенная обстановкой и его близостью. — Ненавижу свидания.

— Если честно, я тоже. Так что можно обойтись без лишнего официоза. Говори, что вздумается, не пытаясь мне понравиться, — смеется, заводя двигатель, и молниеносно срывается с места, приоткрывая окно, чтобы впустить внутрь свежий воздух.

Зря! Боже, как зря он позволяет аромату дождя, только что прибившему к земле пыль и едва успевшему закончиться, унести прочь ненавязчивый шлейф своего парфюма. Я хочу надышаться мандариновыми нотками, пропитаться ими насквозь, впервые не радуясь резкому, но от этого не менее любимому всеми, запаху озона.

— Куда мы едем? — я беру себя в руки, как мантру, проговаривая про себя, что на этот раз мой интерес взаимен: Громов то и дело изучает мои ноги, сильнее сжимая руль, дольше обычного смотрит в глаза, и ведет себя иначе, нежели той ночью, когда предложил мне сбежать с переполненного ресторана. Больше не использует глупых прозвищ, заставляя мое имя звучать по-особенному, так как никто никогда не сможет повторить…

Он останавливается на светофоре, и нежно отводит прядь с моей щеки, задерживая в пальцах локон лишь на пару секунд, а мне и этого достаточно, чтобы испугаться дрожи в коленках и жара, спускающегося по позвоночнику.

— В театр, — он хитро щуриться, возобновляя движение, — ты ведь театралка. Я не забыл.

— Шутишь? — холодею, теперь смущаясь еще больше: нам обоим известно, каким жутким провалом обернулся мой первый выход в свет в его обществе. И пусть теперь я одета со вкусом, и макияж не потек от проливного ливня, вновь погружаться в ту атмосферу волнительно — признаваться ему в любви я не планирую, но и угадать, что готовит для меня судьба мне не по силам.

— В прошлый раз все прошло неправильно. Так что я намерен провести работу над ошибками.

— Только никаких автографов, — предостерегаю мужчину, деланно хмуря брови, и тут же улыбаюсь, заметив, как уголки его губ ползут вверх.

***

— Ты не привык к вечерним прогулкам, ведь так? — наслаждаюсь теплом его пальцев, держащих меня за руку, и поправляю пиджак, заботливо накинутый мне на плечи идущим рядом мужчиной.

Он любуется окружающими нас домами, словно впервые оказался в этой части города, неспешно шагая по тротуарной плитке. Уверена, чаще он видел эти пейзажи из окна своего автомобиля, который по моей просьбе бросил на парковке супермаркета, и теперь старается запомнить свои ощущения, сосредоточенно ловя каждую деталь: парк через дорогу, освещенный фонарями; лавочки, выполненные в старинном стиле, хорошо просматривающиеся через постепенно одевающиеся в листву деревья, и молодые пары, так же как и мы, прогуливающиеся за руку, несмотря на столь поздний час…

Время давно перевалило за полночь, но мне совершенно не хочется расставаться — я мечтаю продлить эти мгновения, теперь больше всего на свете страшась, что все это больше никогда не повториться. Не хочу, чтобы это волшебство кануло в небытие, не принеся за собой продолжения.

— В последнее время нечасто удается провести вечер так. Трудновато привыкнуть к новому графику, — лишь на мгновенье позволив себе слабость, признается, не скрывая горечи, сквозящей в голосе.

— Ты был близок с отцом?

— Не сказал бы: он пропадал на работе, я был молод и горяч. Я редко появлялся дома, но всегда знал, что он единственный, кто будет готов все бросить, если мне вдруг понадобится помощь.

— А мать? — удивляюсь, выросшая в совершенно других условиях. Моя семья неделима — стараемся как можно чаще поддерживать связь, и я уже с нетерпением жду отпуска, чтобы как можно скорее оказаться дома. Погрузиться в атмосферу тепла и уюта, до рассвета болтая с мамой о наших успехах.

— Через неделю после папиных похорон, она вышла на сцену. Это о многом говорит… — Игорь наклоняет голову, пряча свободную руку в кармане брюк, и плотнее сжимает челюсть, не в силах скрыть очевидного — на великую Эвелину Громову он смертельно обижен.

— У творческих людей всегда так, они принадлежат сцене, разве нет?

— Возможно, но и для своих близких находят время. По крайней мере, так должно быть, иначе, что ты за мать и жена, если пляшешь на премьере, в то время как могила твоего мужа еще не остыла.

— Может быть, это ее способ справиться с болью утраты? Никогда не думал, что люди по-разному переживают свое горе? Кто-то плачет в тишине, прячась от окружающих, кто-то отдается любимому делу, тем самым спасаясь от тягостных мыслей.

— Не думаю, что ей, вообще, знакомо слово «горе». Ты здесь живешь?

— Да, — сбрасываю с себя печаль, жалея, что, вообще, завела разговор о его отце, и останавливаюсь у подъезда под теплым свечением уличного фонаря, освещающего две крохотные ступеньки до металлической двери. Улыбаюсь, робко потупив взгляд, и забираю из рук своего ухажера благоухающий букет — все такие же молочно-белые, бархатные и тяжелые, перетянутые широкой лентой за стебли.

Жду неизвестно чего, пока Громов горящим взглядом исследует мои заалевшие щеки. Вот он почти невесомо касается пылающей кожи, ведет подушечкой пальца вниз, задерживаясь на губах, и, обхватив меня за шею, обжигает жаром своего дыхание. Этот тягучий, неспешный поцелуй, от которого подкашиваются ноги, заставляет меня врасти в землю, вызывает головокружение и дикое чувство страха, что стоит мне шевельнуться и магия развеется. Разлетится по ветру миллиардами мерцающих пылинок и больше никогда не повторится…

В моей жизни были разные поцелуи — детские, нежные, страстные, горячие и те, от которых хотелось протереть рот ладошкой. И ни один из них не идет ни в какое сравнение с умелой игрой, в которую меня вовлекают уста Громова: закладывает уши, тело полыхает огнем, а в голове лишь одна мысль — пусть это никогда не заканчивается!

Приподнимаюсь на носочки, зарывая пальцы в его прическу, едва не обронив букет, чудом подхваченный моим искусителем, и давлю стон разочарования, когда Гоша отстраняется, с улыбкой заглядывая в мое лицо.

— Я тороплюсь?

— Вовсе нет, — стараюсь не засмеяться, на самом деле, считая, что он слишком медлит. Я в его власти — складываю оружие, сбрасывая броню под ноги, и готова следовать куда угодно, лишь бы чувствовать рядом его плечо.

— Все-таки первое свидание. Не будешь ругать себя наутро?

— Зависит лишь от того, с какими мыслями проснешься ты, — не желая, чтобы он вновь увидел во мне ребенка, намеренно не отвожу взгляда и пячусь назад, отыскивая ключи в небольшой сумочке, перекинутой через плечо. Прикладываю пластмассовую таблетку к замку домофона и открываю дверь, но не тороплюсь проходить внутрь.

— Зайдешь? — решительно оборачиваюсь, опуская ладонь с зажатыми в ней ключами — металлическая связка позвякивает в моих дрожащих пальцах, а глаза горят решимостью. В шестнадцать я сдалась, смирившись с поражением, сейчас же чувствую себя достаточно уверенной, чтобы сделать последний шаг на пути к его завоеванию. Пусть даже на одну ночь, какая разница, если здесь и сейчас я хочу только этого?

Не улыбаюсь, когда он протягивает руку, придерживая металлическую дверь, и прохожу первой, молчаливо шагая по ступенькам. Наверное, к подобному антуражу он не привык: запах сырости бьет в нос, после вечерней прохлады, ощущаясь особенно остро, а облезшая краска на перилах не вызывает желания к ней притрагиваться… На третьем этаже кто-то в очередной раз выкрутил лампочку, а мой сосед, которого я видела лишь однажды, вновь курил на лестничной клетке, отчего к затхлому воздуху теперь примешиваются табачные пары, тяжелым облаком повисая над нашими головами.

Я не зажигаю свет, сбросив на пороге туфли, и не спешу устраивать букет в вазе — нахожусь во власти его горящего взора, замерев посреди комнаты, и уже таю как пластилин, ощущая на талии его уверенные ладони.

Нет места робости. Его руки — мои оковы, в которые я заточила себя добровольно, позволяя подчинять своей власти каждую клеточку моего тела. Его губы — мой яд, которым я хочу упиваться, ведь никогда прежде я не испытывала подобной сладости на кончике языка. Его глаза — мой маяк, без которого мне не постигнуть суши, и я больше не отвожу взора, стремясь к их свету, как к последнему причалу.

Смело касаюсь дрожащими от возбуждения пальцами оголенной мужской груди, поражаясь, насколько идеальна его кожа на ощупь, исследую в поисках изъяна и, отчаявшись отыскать хотя бы малейшую неточность в его скульптурно вылепленном теле, прокладываю дорожку поцелуями, только сейчас осознавая, какой дешевой иллюзией счастья была моя жизнь до Гошиного появления. Я сама избавляюсь от платья, отступая к кровати, и не на секунду не помышляю прикрыться зная, что сейчас обнажена перед ним не только телом, но и душой. Душой, которую он забрал намного раньше, и лишь сейчас позволил ей расправить крылья и воспарить в небеса.

Никогда прежде я не чувствовала себя такой желанной, впервые поверила в собственную красоту, доверяя обостренным чувствам. То, как он смотрит на меня, как нетерпеливо избавляется от брюк и подходит к кровати, аккуратно укладывая меня на нерасплавленную постель, подкупает, не позволяя сопротивляться дурману. В эту самую секунду убедить себя, что и он никогда не испытывал чего-то подобного прежде — такой пустяк! Это то, с чем я справлюсь за единое мгновение.

Не замечаю, как мое белье летит на пол, и разверзнись сейчас земля под моими ногами вряд ли смогу испугаться — неважно, что происходит вокруг, важна лишь моя потребность чувствовать его и с готовностью принимать любую ласку, качаясь на волнах удовольствия.

— Гоша, — шепчу, впиваясь ногтями в крепкие плечи, и выгибаюсь, наслаждаясь настойчивыми движениями его разгоряченной плоти внутри меня.

— Тише, — прикусывает мою губу, топя мой стон в поцелуе, и еще сильнее прижимает к себе.

Я на краю бездны и мой полет в пустоту неизбежен. Знаю, что приземление будет мягким, но продолжаю цепляться за крепкую спину своего нежного убийцы. Лишь его шепот, оглушительный шепот, звучащий лучшей мелодией, на которую только способен человек, сейчас разносится в моей голове, подгоняя к неизбежному финалу. Его постель — лучшее место для смерти, его объятия — лучшее место для возрождения к жизни.

Я мать и жена с четырехлетним стажем, а до сих пор не перестаю краснеть, отчего-то вспомнив сейчас именно этот вечер. И, знаете, к какому выводу я прихожу? Мне нужен был Игорь Громов, чтобы пройдя через тернистый путь, сотканный из разочарований, наконец, повзрослеть. Перестать строить воздушные замки, сровняв с землей многочисленные постройки, коих скопилось едва ли не сотни за годы брака. Вырвать из сердца нет, не любовь, а болезнь, перешедшую в хроническую и, очистить разум от пустых иллюзий. Я слишком долго позволяла мужу паразитировать в моем организме — он расшатал мои нервы, лишил меня сна, ранил в самое сердце, пробив внушительную брешь где-то в районе груди, а это лине повод приступить к излечению?

— Я была счастлива, — не хочу вдаваться в подробности, хотя все что происходило со мной тогда, можно спокойно уместить в одно слово — самообман. Он был заботлив, мил, обаятелен, я была глупа, наивна и безнадежно помешана на этом мужчине. — Считала дни до очередной встречи и тяжело переживала его отъезды — он только начинал свой путь в бизнесе, до смерти отца занимаясь лишь мелкими сделками, и в то время часто уезжал с проверками на свои предприятия.

— Мы видим, — задумчиво глядит на старые снимки тех лет Филипп, — он не скрывал вас от общественности, беря с собой на различные мероприятия.

Словно только что сделал важное научное открытие, ведущий кивает, сложив руки на груди.

— Мы были парой, — я соглашаюсь, и, желая расправиться с этой частью как можно быстрее, хитрю, подводя журналиста к разговору о свадьбе. — Спустя шесть месяцев редких встреч и миллиона телефонных звонков, Игорь сделал мне предложение.

— Красивое?

Смотрю на молчаливого Лисицкого, с задумчивым видом изучающего свои руки, и, подавив острый укол в районе груди, тщательно подбираю ответ.

— Спонтанное, — произношу тише, не сопротивляясь ожившим воспоминаниям, и прикрываю веки.