За ежедневной суетой я и не заметила, как пришла весна. Со стремительной скоростью деревья одевались в листву, лужайка перед университетом уже окрасилась в насыщенный зеленый, и мы с Таней все чаще коротали большой перерыв на заднем дворе. Расстилали свои ветровки на траве и подставляли лицо солнечным лучам — ласковым и еще таким щадящим. Я по обыкновению читала книги, с недавних пор открыв в себе страсть к любовным романам, а Петрова дремала, подложив под голову мой новенький рюкзак.

Вечерами я устраивалась за компьютером и с нетерпением ждала, когда же Игорь Громов войдет в сеть. Наши разговоры были пустыми, лишенными романтизма, и в основном состояли из его шуток и моих просьб помочь с очередной работой, которых к сессии задавали все больше. Он подорвал мою успеваемость — уж не знаю, как ему удалось оттеснить на задний план мою погоню за званием «круглой отличницы», но постепенно я утратила страсть к преподаваемым мне наукам, выполняя задания механически, все чаще предаваясь мечтам, в каждой из которых был он. Теперь я постоянно сверлила взглядом монитор, с трудом концентрируясь на учебниках. А, может, глупела специально, чтобы в очередной раз завести долгий диалог по поводу непонятного мне материала. Однажды ступив на эту зыбкую почву виртуального общения, я оказалась в полной зависимости от активности его аккаунта…

С того случая в университетском коридоре, мы так ни разу и не встретились. Все-таки это нереально, если учесть, что число студентов нашего факультета превышает количество учеников средней школы, которую я так триумфально окончила. И пусть я больше всего на свете желала случайно столкнуться с ним в дверях или увидеть его машину на парковке, но меня вполне утешала возможность любоваться фотографиями в его профиле.

Игорь все так же называл меня Копчиком, с чего-то решив, что это довольно милое прозвище, а я незаметно для нас обоих стала начинать нашу переписку с неизменного «Здравствуй, Гоша». Четыре с половиной месяца, пролетевшие как один миг, теперь были обречены стать самым светлым периодом в моей жизни, ведь каждый день я начинала с мыслей об этом загадочном парне, впустившем меня в свой сокровенный мир.

— Опять сидите? — оторвав меня от чтения очередного бестселлера, Федя Самсонов нависает над нашей с Танькой парочкой, загораживая своей массивной спиной солнечный диск. Упитанный и неповоротливый, словно медведь мальчишка, швыряет к моим ногам свою сумку, и валится на лужайку, закидывая руку на Танькино плечо.

«Петькой» ее он больше не называет, и теперь ни для кого не секрет, что четвертый размер моей подруги одурманил его светлую голову. Светлую во всех смыслах — он неплохо разбирается в высшей математике, раньше всех сдает работы по физике и волосы у него — цвета спелой пшеницы.

— Там тебя парень какой-то спрашивает, — непонятно к кому обращается одногруппник, пожевывая травинку, и с философским видом устремляет свой взгляд к небу. — Ведь ни облачка…

— Руку свою убери! — Петрова возмущенно шипит, но сама сбрасывать ладошку навязчивого ухажера не торопится. Лишь притворно надувает губы, старательно скрывая улыбку.

— Да что такого-то? Я же тебя не щупаю. Полежим по-товарищески!

— Еще бы ты меня щупал! Клешни твои сразу поотрываю! — она ворчит, а я умиляюсь — пара из них получилась бы неплохая. Самсонов со своим задором и любовью к гитаре, и Таня с живым огоньком в глазах и голосом, от которого мурашки идут по коже.

— Смотрите, какая недотрога! Сама на меня всю лекцию таращилась…

— Никуда я не таращилась! Скажи, Лиз!

— А ты Лиза иди, парень долго ждать не будет, — едва я открываю рот, вклинивается Федя.

— Парень? — я удивленно округляю глаза, а руки уже живут своей жизнью: вырывают рюкзак из-под Танькиной головы, прячут новенькую, еще сохранившую запах типографской краски книгу в ранец, и торопливо натягивают на плечи ветровку. Сердце пускается вскачь, а в голове набатом бьет мысль «Он!».

Я несусь едва ли не вприпрыжку, чудом не сбивая встающих на моем пути студентов, даже не замечая, как оставляю позади залитую солнечными лучами площадку, и, перепрыгивая через две ступеньки, миную лестницу, от быстрого бега теперь жадно хватая губами воздух. Я плыву! Плыву по бескрайнему морю своей первой влюбленности и если и вижу впереди заветный клочок суши, то он где-то там, рядом с Игорем Громовым, сейчас стоящим у окна и с задумчивым видом рассматривающим улицу.

В синей футболке, рваных голубых джинсах, немного спущенных на бедрах, он выглядит даже лучше, чем в том кашемировом сером пальто. И это обезоруживает, сбивает с ног, заставляя меня замедлиться, чтобы как можно дольше любоваться его профилем, навеки выжигая образ этого брюнета в памяти… И я бы шла с черепашьей скоростью, если бы молодой человек не заметил меня и не улыбнулся, теперь и сам делая шаг навстречу.

— Ну, здравствуй, Лиза, — потрепав мою макушку, он выглядит вполне довольным. Только в сердце мое впивается острая игла — понравившуюся девушку так не треплют. Ее ласкают глазами, как Федька Самсонов мою подружку…

— Пришел на консультацию по диплому. Думаю, заодно и к тебе загляну, а то так никогда и не увидимся. Закончила свою контрольную? — с интересом меня разглядывая, спрашивает Гоша. А я немного теряюсь — все-таки переписка-это одно, а живое общение дается мне с трудом: постоянно сбивают его глаза, губы и спортивные плечи, на которые я просто не могу не смотреть.

— Сдала уже. Морозов меня похвалил, — нервно заламываю пальцы, словно не с другом общаюсь, а на экзамене отвечаю. И жарко так, хоть под душ беги!

— А я тебе конспекты принес. Те, что уцелели, — протягивает мне увесистую папку тетрадей, таких мальчишечьих — где спорткар, где девушка, прикрытая лишь одним купальником. — Так что, обещания свои держу. Выросла-то как.

— Неправда, — смущаюсь, и краснею еще больше, когда случайно задеваю его ладонь, забирая протянутые конспекты. — Даже сантиметра не прибавила. А за тетради спасибо.

— Кто у вас, Панфилов? — он кивает на дверь аудитории, а я не могу сконцентрироваться на разговоре, уже окончательно утонув в его глазах. Наверное, смотримся мы комично: красивый брюнет и растрепанная девица, едва достающая ему до груди…

— Странная ты какая-то, Лизка, — когда мое молчание затягивается, Громов глядит на меня с прищуром. — Не заболела?

— Нет, — еле выдавливаю из себя, а щеки уже пылают как маков цвет. Если руку с моего лба не уберет, точно в обморок упаду…

И сколько бы книг я ни прочла, сейчас для меня очевидно — ни один автор так и не сумел подобрать правильных слов, чтобы описать ту гамму эмоций, что ты испытаешь, видя перед собой любимого. С каким наслаждением ты делаешь жадные глотки кислорода, насквозь пропитавшегося цитрусовыми нотками его парфюма, с каким упоением вбираешь в себя мимолетное, невинное касание, удивляясь, почему твоя кожа не сгорает под жаром его нежных пальцев. Нет здесь места ни возбуждению, ни каких тугих узлов внизу живота, и речь моя путается вовсе не от внезапно нахлынувшего вожделения… Любовь — это нечто другое, то, что в первую очередь касается твоей неискушенной души, а уж потом заставляет подгибаться колени…

Вокруг словно и нет никого: ни студентов, ни преподавателей, торопящихся поскорее открыть кабинеты. Лишь я, позабывшая обо всем на свете, и он совершенно расслабленный и не подозревающий, какую бурю внутри меня сумел вызвать своим внезапным появлением.

— Ладно, пойду я… Пара сейчас начнется, опоздаешь еще, — Гоша бьет пальцем по циферблату своих часов, и пятится назад, не спуская с меня глаз. А я уже в его власти: к черту лекции, к черту мечту об автомате, когда он такой реальный, что можно протянуть руку и почувствовать мягкость его смуглой кожи.

— Напишешь потом, смогла ли разобраться в моих каракулях, — бросает мне на прощание, и, махнув напоследок рукой, торопливо уносится прочь.

«Дура! Какая я глупая, беспросветная идиотка!» — закатываю глаза к потолку и ругаю себя за неразговорчивость. Борюсь с желанием броситься вдогонку, крепко прижаться к мужской груди и умереть в его объятиях, навсегда запоминая, как стучит его сердце под моим ухом.

— Лизка, это ведь Громов, да? С пятого курса? — подскочив со скамейки, ко мне подбегает Светка, с недавних пор выкрасившая свою рыжую шевелюру в насыщенный красный. В нетерпении переминается с ноги на ногу, даже не подозревая, как грубо прервала мой поединок с собственными желаниями.

— Ага, — я все так же смотрю вперед, туда, где в последний раз мелькнула синяя футболка и исчезла за поворотом. — А что?

Откуда она, вообще, его знает? Или он не только меня до дому подвозил из лучших своих побуждений? Светка вон какая яркая! Такую никогда не забудешь, не зря же она перевела три пачки краски.

— Совсем темная, да? У него ведь мама актриса! Эвелина Громова. Я ее жуть как обожаю, даже на спектакль однажды ходила! А Игоря этого она в прошлом году с собой на премьеру брала, все журналы их фотками пестрили! — едва не подпрыгивая от восторга, девушка хватает меня за руку. — Вы дружите, да? Сможешь автограф для меня достать? Я Лизка все что угодно для тебя сделаю! Хочешь, за тебя реферат по истории подготовлю?

— Нет уж, — покачиваю головой, прекрасно зная, что реферат и Трофимова — вещи несовместимые. Уж лучше сразу двойку просить, чем долго краснеть, пока преподавательница в пух и прах разносит мою работу. Да и пользоваться чужим трудом я как-то не привыкла…

— Ну, Лизонька, ну, пожалуйста! Он тебя тут пять минут прождал, неужели десять секунд не уделит? Всего-то и нужно, маме листик подсунуть…

— Я, вообще-то, не знаю… Да и не говорил он о ней никогда. Неудобно как-то… — сомневаюсь, а где-то внутри тоненький голосок уже подсказывает: «Чем не повод для очередной встречи?»

***

Таня сегодня сама серьезность, весь день где-то витает. Не сделав в тетради ни единой записи, она с отрешенным видом смотрит в окно, словно происходящее на улице интересует ее куда больше маячащих на носу экзаменов. Под глазами круги, будто и не спала вовсе, а от колпачка ее ручки уже почти ничего не осталось — жеваная пластмасса, теперь острой пикой торчащая на кончике прозрачного корпуса гелевой пасты.

— Если бы ты знала, сколько на ней микробов, никогда бы не стала облизывать, — не выдерживаю ее молчания, с шумом закрывая учебник. — Сама ведь просила с тобой позаниматься! Мне повторять не нужно, хоть сейчас сдам на отлично.

— Прости, Лиз, — она отмирает, пытаясь выдавить из себя улыбку, но, так и не сумев совладать с эмоциями, прячет лицо в ладонях.

От вида ее трясущихся плеч, мне становится не по себе — и сама не раз заливалась слезами из-за учебы, но Танькино отчаяние действует на меня оглушительно. Всегда такая улыбчивая, неунывающая, даже когда в зимнюю сессию была на волосок от отчисления, сейчас она сама на себя непохожа…

— Ну что ты, Татка. Сдашь ты эту математику! Я с тобой хоть каждый день заниматься буду! — крепко обнимаю рыдающую блондинку, пододвинув свой стул поближе. — Не зверь же он! Шпаргалки распечатаем, с ними любой дурак сдаст!

— Да не в математике дело, Лиза, — мотая своей головой, подруга едва не переходит на крик. Закусывает сжатую в кулачок ладошку и крепко жмурится, словно это поможет удержать непослушные слезинки, крупными каплями орошающие порозовевшие щеки.

— А что же тогда? Родители?

— Федька… — произносит одно лишь слово, а мне и спрашивать больше ничего не надо. Два дня назад он заявил, что теперь встречается с Алисой — тихой, незаметной девушкой с параллельной группы. Устал обивать Танины пороги и с того дня больше ни разу не взглянул ни то что на ее лицо, а даже вырез ее блузки оставил без внимания. А это о чем-то, да говорит…

— Не нравлюсь я ему больше!

— Ну и черт с ним! Моя тетка говорит, что толку от этих парней все равно не будет… — не знаю, с чего вдруг вспоминаю Вику, но именно сейчас считаю, что ее словам можно верить.

— А он хороший, Лиза! Цветы вон дарил! Контрольные за меня делал! — всхлипывает, пропуская мимо ушей мои утешительные речи, и сбрасывает со стола тетради.

— Давай я буду их решать! Мне нетрудно, они однотипные!

— Да ну ее эту математику! Люблю я его, хоть и пухлый! И прическа такая дурацкая! А он с этой Алисой… — еще больше раздается плачем, теперь завывая в голос. — Не понимаешь ты просто… Я их вместе вижу, и внутри все переворачивается!

— Ну, Тань, ну не реви! — уговариваю, спустя две минуты, поскольку сама она останавливаться не торопится. — Хочешь, я его позову? Скажешь, как есть, и будь что будет!

— С ума сошла? Разве такое говорят? — оторопев, Петрова забывает об истерике, теперь удивленно вытаращив на меня глаза.

— А почему бы нет? — встаю тем временем, уверенно направляясь к шкафу, вознамерившись отыскать свой спортивный костюм. В этом коротеньком платьице идти на мужской этаж мне совсем не хочется.

— А сама тогда чего молчишь? — ее слова застают меня врасплох, и я так и замираю со штанами в руках. — Сохнешь по этому Игорю, а виделись всего три раза! Каждый вечер болтаешь с ним о всякой ерунде, а до главного так и не дошла!

— А вот возьму и скажу! — со свойственной мне упертостью, я вздергиваю подбородок.

— Обязательно скажу, чтобы потом как ты локти не кусать! — добавляю уже про себя.

— Ага, пошлешь ему СМС? Или любовное письмо на ящик кинешь?

— Если надо будет, то хоть в газету объявление дам! А ты сама виновата, Самсонов за тобой два месяца бегал, а ты времени не нашла взаимностью ответить!

— Да что бы ты понимала? Сама ни разу на свидание не сходила, а о поцелуях я, вообще, молчу! — наступает на меня Петрова, задевая за живое. Ведь и вправду, разве я что-то в этом смыслю?

— А чтобы ты знала, меня Игорь в театр позвал! Свидание у нас! — нагло вру, но не испытываю ни капли стыда, не желая выглядеть бледной молью в глазах подруги. Плевать, что я первая написала, что про маму его спросила и дифирамбы ей пела, хоть всегда считала, что Эвелина Громова — актриса посредственная. То ли роли ей плохие достаются, то ли в камеру много жеманничает…

— Вот я и посмотрю, как ты решишься ему в любви признаться! Думаешь это так просто?

— Просто! Всего лишь три слова! Вот сейчас их Самсонову и скажешь! — с шумом захлопываю дверь, закрывая подругу на ключ. Нечего ей себя жалеть, пора бы за Федьку и побороться! Сначала им помогу, а потом и сама с Громовым точки над i расставлю. Ведь непросто же так он со мной общается — красивый, взрослый, опытный! Прыгну с высокого утеса, и пусть он решает, ловить меня или дать разбиться о скалы.

— Игорь Валентинович, — слышу, но намеренно игнорирую своего водителя, жестом приказывая замолчать. Я так крепко сжимаю в руках планшет, что он сейчас треснет в стальных тисках моих похолодевших пальцев. Непроизвольно тянусь к изображению на экране, желая хотя бы так почувствовать бархатистость ее кожи, и случайно сворачиваю картинку, теперь грязно ругаясь себе под нос.

— Мы на встречу не успеваем, пробку не объехать, — тем временем Витя никак не уймется, поворачивая ко мне свое раскрасневшееся лицо, и нервно елозя на водительском сиденье, ждет моих дальнейших указаний.

Что мне сказать? Что я плевать хотел на московские пробки? На китайцев, дожидающихся меня в ресторане в компании моего заместителя? Что даже начнись сейчас землетрясение, я все равно не смогу заставить себя думать о чем-то, кроме этой хрупкой женщины, устроившейся в кресле по ту сторону экрана? Жадно изучаю ее лицо (уставшее, чего не смог скрыть даже профессиональный макияж), и в который раз поражаюсь цвету ее глаз, больше всего на свете мечтая вытащить шпильки из этой строгой прически, позволив волосам цвета молочного шоколада упасть ей на плечи…

— Может, на метро, Игорь Валентинович? — уже порядком поднадоевший шофер упрямо добивается моего внимания, словно от подписания контракта зависит не мое, а его процветание. — А я за вами заеду, движение как раз возобновится…

— Может, еще и пешком до ресторана пройтись предложишь? Твое дело молчать и баранку крутить, — грубо пресекаю дальнейшие разговоры, и все так же не сводя глаз с транслируемого в прямом эфире выпуска скандального ток-шоу, достаю свой мобильный.

— Начинай без меня, — бросаю в трубку и больше не могу ни о чем думать, кроме как о той, что сейчас горько улыбается, глядя в камеру.

— Он обсуждал с вами своих женщин? Ведь наверняка поклонниц у него было немало, — спрашивает ее ведущий, разглядывая мои студенческие фото на огромной плазме в центре студии. А Лиза даже головой не ведет, отвечая на его вопрос.

— Редко. И переживала я это очень болезненно… Я мало что смыслила во взрослых взаимоотношениях, и единственное о чем мечтала — держать его за руку. Я была тепличным ребенком, вечеринки не посещала, в старших классах стала почти затворницей. Мечтала о поступлении, а для этого нужно трудиться, — молвит слегка охрипшим голосом, не сводя глаз с пиджака своего собеседника. О чем думает, замолкая почти на минуту? Жалеет, что когда-то встретила меня?

— Сейчас, когда за вашей спиной брак, рождение детей, начавшийся бракоразводный процесс, считаете ли вы, что в чем-то допустили ошибку? Что бы вы сказали той шестнадцатилетней девчонке? Отчего бы ее предостерегли? — словно прочитав мои мысли, Филипп устраивает руку на подлокотнике и, слегка сощурив глаза, терпеливо ждет, когда Лиза перестанет витать в облаках. Больше не наседает, как делал это вначале, явно опасаясь напугать мою жену излишним напором.

— Я бы посоветовала ей не ходить с Игорем в театр, — немного покраснев, она отводит глаза в пол, слегка приподнимая уголки губ.

Знаю, что ни за что не расскажет и заранее сочувствую ведущему. Он сыплет шутками, подключая все свое обаяние, надеясь, что она все-таки проболтается о том дне, и сейчас недовольно щурится, натыкаясь на ее молчание. А я уже ничего не могу с собой поделать, мысленно переношусь в тот далекий майский вечер и вижу перед собой шестнадцатилетнюю Лизу Волкову: волосы мокрые от дождя, руки дрожат отнюдь не от холода, терзая мелкие пуговки на зеленом платье…