К ним подошел один из полицейских.

— Как вы сюда попали, ребята? Разве у входа никто не стоит?

Диего обернулся к нему, не в силах говорить.

— Все в порядке, — ответил вместо него Фокс. — Мы прошли через сцену. Мы свои.

— Свои для кого?

— Это друзья мистера Тьюсара, — сказал Кох, и полицейский, кивнув, успокоился.

Диего застыл, упершись взглядом в дверь гримерной, лицо его исказилось, как у человека, пытающегося поднять непомерную тяжесть.

Фокс отошел в угол и стал наблюдать за происходящим.

Сработали инстинкт и привычка. Когда-то он считал это проявление своей натуры органическим дефектом, и оно до сих пор не доставляло ему радости, но долгий и не всегда приятный опыт заставил его смириться. Происшествия и ситуации, от которых кровь других людей кипела и застывала в жилах, его превращали в некий точный прибор, регистрирующий и оценивающий все подробности обстановки. Хотел он того или нет, перед лицом трагедии он брал на себя задачу разобраться в ней, в то время как другие жаловались на судьбу, предавались скорби, искали утешения или падали в обморок. Здесь пока никто в обморок не упал. Разбившись на пары и группки, господа таращились на дверь гримерной либо тихо переговаривались. Одна леди еле сдерживалась от смеха, двое других — мужчина и женщина — трясли ее за руку, уговаривая успокоиться. Учитель Яна Тьюсара Феликс Бек ходил взад и вперед, нервно жестикулируя.

Обретший наконец дар речи Диего Зорилла разговаривал с Адольфом Кохом. Хиби Хит видно не было, но неизвестный Диего молодой человек, ранее бывший с ней в гримерной, стоял у противоположной стены, засунув руки в карманы, и Фокс отметил, что тот также считает себя вправе давать оценку происходящему. Когда взгляд Фокса упал на Дору Моубрей, он снова застыл, смирив свои чувства. Она сидела на стуле у дальней стены, и на ее уже не белом, а каком-то сером лице не было никакого выражения вообще. На слова, которые Перри Данхэм с напором шептал ей в ухо, она никак не реагировала.

Тут все лица обратились к трем вошедшим в комнату мужчинам. Формы на них не было, но облик и манеры говорили сами за себя.

— Сюда, пожалуйста, капитан, — сказал один из полицейских, и тот, что шел впереди, быстро окинул взглядом холл, пересек его и остановился у двери гримерной.

Держался он деловито, но спокойно, говорил негромко, вежливо, чуть ли не с извиняющимися интонациями.

— Будьте добры сообщить свои имена и адреса этим джентльменам, — сказал он, — это сэкономит время.

Пожалуйста, не создавайте из этого проблему.

Он открыл дверь гримерной и вошел в нее вместе с одним из полицейских. Дверь закрылась. Двое оставшихся вынули блокноты и карандаши и приступили к делу. Прибытие представителей власти несколько сняло напряжение; люди задвигались, заговорили нормальными голосами. Фокс упорно держался в своем углу. Наконец и к нему подошел полицейский в штатском с блокнотом.

— Будьте добры, ваше имя?

— Текумсе Фокс.

— Как это пишется?

Фокс продиктовал по буквам и повторил:

— Текумсе Фокс, Брустер, штат Нью-Йорк.

— Ваша профессия?

— Частный детектив.

— Как? — Человек в штатском поднял глаза. — Ах, да-да. Тот самый. Вы тут по делу? — закончив писать, спросил он.

— Нет, у меня выходной.

Агент удивленно хмыкнул, заметив:

— Вы больше похожи на шахматиста, — и перешел к следующему.

Не привлекая к себе внимания, Фокс перешел на другую сторону холла и пристроился рядом с молодым человеком, которого не знал Диего; скоро ему удалось услышать, что того зовут Теодор Гилл и по профессии он рекламный агент. Когда агент, проводящий опрос, проследовал далее, молодой человек неожиданно обернулся, встретился глазами с Фоксом и, усмехнувшись, спросил:

— Вам удалось расслышать мое имя? Теодор Гилл, друзья зовут меня Тед.

Фокс, несколько смешавшись, улыбнулся. Не пропустив мимо своего внимания, что глаза у молодого человека скорее серые, чем голубые, а волосы не рыжеватые, а светло-каштановые, он объяснил:

— Мне показалось, что мы знакомы, но я, очевидно, ошибся. Моя фамилия Фокс.

— Я знаю, — кивнул тот. — Мне, помоги Боже, приходится знать всех и вся. Как вы думаете, что хуже?.. А вот и полицейская экспертиза. Даже медицину обогнали — нет, и она тоже здесь. Задумайтесь над этим, сделайте милость.

Мы отражаем общую потребность современного мира. Я имею в виду рекламных агентов, к которым я принадлежу.

И жить без нас нельзя, и даже умереть без нас некоторым бедолагам не удается. Сейчас они сделают с него сотню снимков. Кстати, я слышал, что вы прошли сюда через сцену.

— Точно. Я об этом говорил.

— Вы случайно не заметили где-нибудь там чарующее видение неземной красоты? В данном случае блондинку?

— Если вы думаете о Хиби Хит, то не видел. Вы ее потеряли?

— Надеюсь, нет. Она была здесь, а потом исчезла.

— А вы ее… э-э?

— Я ее трубадур. Она мой клиент. Если вам когда-нибудь потребуется… впрочем, с этим можно и нужно повременить. А вот, смотрите, и третье отделение концерта.

Капитан вышел из гримерной, прикрыв за собой дверь.

Шляпы и пальто на нем уже не было. Цепким взглядом он обвел всех присутствующих. Держался он строже, чем раньше, но голос его был скорее мрачный, чем враждебный.

— Мистер Ян Тьюсар погиб от пули, вошедшей в рот и вышедшей из верхней части черепа. Официальное заключение на данный момент — он застрелился. И нет оснований полагать, что окончательное заключение будет другим. Он оставил короткую записку, — капитан поднял руку и показал ее, — она адресована: «Моим друзьям, которые верили в меня». Сейчас я не стану ее зачитывать. Почерк должен пройти специальную экспертизу, но я хотел бы, чтобы кто-то из присутствующих, знакомый с почерком Тьюсара, взглянул на записку. Кто бы мог это сделать?

Взгляды, движения, колебание, шепот.

Всеобщее замешательство прервал голос:

— Я могу.

— Благодарю вас. Ваша фамилия?

— Бек. Феликс Бек. — Он выступил вперед и открыл рот, но не раздалось ни звука. Наконец, словно желая закрепить на все времена чрезвычайно важное и бессмертное сообщение, он громко произнес: — Я учитель Яна Тьюсара. С давних пор.

— Хорошо. — Капитан вручил ему записку. — Это его почерк?

Бек взял листок и стал всматриваться в него. Наступила почти полная тишина, лишь из-за закрытой двери доносились приглушенные голоса и звуки. Он провел по глазам тыльной стороной ладони и снова обратился к записке. Губы его неслышно шевелились. Потом он поднял глаза на присутствующих и тихим, дрожащим голосом спросил:

— Знаете, что он нам пишет? — Он потряс запиской. — Я принадлежу к ним, правда? К друзьям, которые верили в него? Я вас спрашиваю! Вы знаете…

По щекам его скатились две слезинки, и он не смог продолжать.

— Мистер Бек! — резко сказал капитан. — Я задал вам вопрос. Это почерк Тьюсара?

Он протянул руку и забрал у него записку.

Бек кивнул, снова вытер глаза и крикнул:

— Да! Разумеется, его!

— Благодарю вас. — Капитан спрятал листок в карман. — Еще несколько вопросов — и все. Кто-нибудь из присутствующих был в этой комнате, когда Тьюсар покинул сцену и прошел в гримерную?

— Я, — снова заговорил Бек.

— Вы видели, как он вошел в гримерную?

— Да. — Голос Бека был сдержаннее. — Я был неподалеку, я пришел сюда после Лало. Не выдержал и ушел.

Я вошел в гримерную и снова вышел, когда он появился, я был здесь.

— Зачем вы заходили в гримерную?

— Я хотел взглянуть на футляр от скрипки.

— Зачем?

— Хотел убедиться. Мне показалось, что он играет не на своей скрипке.

Раздался ропот, люди зашевелились, и Бек с вызывающим видом окинул присутствующих.

— Я до сих пор так считаю!

— Почему? — нахмурился капитан.

— Звук! Боже мой, слух у меня есть, как вы думаете?

— Вы хотите сказать, скрипка звучала иначе? А что, у Тьюсара была какая-то особенная скрипка?

— Страдивари. И не просто Страдивари, а Страдивари-Оксмана. Этого вам достаточно?

— Не знаю. Тьюсар принес скрипку с собой, когда ушел со сцены?

— Разумеется. Я окликнул его, но он мне не ответил и даже не остановился. Не взглянув на меня, он вошел в гримерную и закрыл за собой дверь. Я хотел войти, еще раз окликнул его, но он велел мне не входить. Я решил оставить его ненадолго одного, тут пришли мисс Моубрей, мистер Кох и мистер Данхэм, а потом и остальные.

— Когда вы вошли в гримерную взглянуть на футляр, там был кто-нибудь?

Бек уставился на него:

— Был?.. Разумеется, нет!

— Пистолета в гримерной вы не заметили?

— Нет, не заметил. Но пистолет лежал в кармане его пальто — по крайней мере, в последнее время так было.

После его концерта в пользу Чехословакии, когда он стал получать письма с угрозами, он не расставался с пистолетом. Я говорил ему, что это глупо, но он не слушал меня.

— Понятно, — капитан кивнул, — значит, пистолет принадлежал ему. Вы сказали, что после Тьюсара пришла мисс Моубрей. Кто она такая?

— Аккомпаниатор Тьюсара.

— Вот мисс Моубрей, — раздался резкий голос, — и пора бы ее отпустить домой. Она не в состоянии отвечать на кучу излишних вопросов.

Красивый, темноглазый и темноволосый человек, в вечернем костюме, не менее элегантный, чем Адольф Кох, но молодой, стройный, со спортивной фигурой, держал руку на спинке стула, на котором сидела Дора Моубрей. В его тоне звучало если не высокомерие, то по крайней мере создавалось впечатление, что, будь у него время и желание, он, пожалуй, и свою бабушку стал бы учить есть с ложечки. Взоры всех присутствующих обратились к нему.

— Будьте добры, ваше имя? — осведомился капитан.

— Меня зовут Перри Данхэм. Незачем допрашивать мисс Моубрей. Она уже один раз здесь теряла сознание.

Мы видели с ней, как застрелился Ян.

— Ах, вот как?!

— Да, и это может подтвердить большинство присутствующих. Когда я пришел сюда, мисс Моубрей и мистер Кох уже были здесь, а вскоре собрались и все остальные.

Все громко удивлялись тому, что произошло с Яном. Двое или трое попытались войти в гримерную, но он крикнул, чтобы к нему не входили. Наконец, когда до конца антракта остались считанные минуты, Бек и Кох решили, что мисс Моубрей должна пойти к Яну, а я, испугавшись, как бы он не запустил в нее чем-нибудь, вошел вместе с ней.

Ян стоял перед зеркалом с пистолетом в руке. Я не растерялся и велел мисс Моубрей закрыть дверь, что она и сделала. Я заговорил с Яном и стал медленно к нему приближаться, но, когда я был от него шагах в трех, он сунул дуло в рот и нажал на спусковой крючок.

— Так, — капитан перевел дыхание, — как я уже говорил, мистер Данхэм, я уже пришел к выводу, что речь идет о самоубийстве. Никогда не слышал, чтобы человек открывал рот специально, чтобы туда ткнули дулом пистолета. Разумеется, ваш рассказ окончательно проясняет дело, но для соблюдения формальностей я хотел бы задать мисс Моубрей один вопрос. Мисс Моубрей, все произошло так, как описал мистер Данхэм?

Не поднимая головы и глаз, она кивнула.

— Простите, — настаивал капитан, — но если мы выясним все детали сейчас, вопрос будет тут же закрыт.

Вы были вместе с мистером Данхэмом, когда Тьюсар застрелился?

— Да, — прошептала она. Затем она подняла голову, встретилась глазами с капитаном и продолжила неожиданно спокойным и сильным голосом: — Мы были там.

Я стояла дальше, чем Перри, и еле сдерживалась, чтобы не закричать. Когда Ян поднял пистолет, Перри подскочил к нему, но было уже поздно, он не успел…

— Ян сделал это слишком быстро, — резко сказал Данхэм. — Или я двигался слишком медленно. Он упал, я споткнулся и тоже упал. Когда я вскочил, мисс Моубрей прижалась к двери, не понимая, что своим телом мешает открыть дверь. Я считал ненужным впускать туда целую толпу, но не знал, как поступить иначе, поэтому увел мисс Моубрей от двери, и все ввалились в гримерную.

Капитан хмыкнул, потер подбородок, медленно обвел всех взглядом и снова хмыкнул.

— Так, — сказал он, — не вижу оснований вас задерживать. Если потребуется, у нас есть ваши фамилии, но, думаю, вряд ли возникнет необходимость вас беспокоить. Как я слышал, один из полицейских позвонил сестре Тьюсара. Она приехала?

Несколько человек отрицательно покачали головами.

— Хорошо бы, — продолжал он, — чтобы кто-нибудь из числа ее друзей подождал, пока она приедет. Остальные свободны. Если только кто-нибудь не хочет сообщить мне что-нибудь еще.

Он снова окинул взглядом столпившихся вокруг него людей. Казалось, и на этот раз ответом ему станет только молчание, однако кто-то проворчал:

— Есть тут один пустячок.

Это был Адольф Кох. Он встал со стула и вышел на середину комнаты.

Глаза капитана вонзились в него.

— Да, сэр?

— Где же все-таки вторая записка?

— Вторая?

— Вы сказали, что Тьюсар оставил записку «своим друзьям, которые верили в него». Но когда после выстрела мы вошли в комнату, несмотря на страшное потрясение, я слышал, как мистер Гилл сказал: «Вот оставленная им записка», а мисс Моубрей сказала: «Их две», а мистер Гилл сказал: «Нет, только одна», а мисс Моубрей сказала: «Две, я видела, как они лежали рядом». — Кох вздохнул. — Думаю, это уже не так важно, но если бы вы поискали ее до нашего ухода…

Капитан недовольно скривился: появление этой маленькой неприятной закавыки — пропавшей записки — в совершенно очевидном случае самоубийства было абсолютно ни к чему. Более жестким, чем раньше, тоном он обратился к Доре Моубрей:

— Это верно? Вы видели две записки?

Она сокрушенно кивнула:

— Да. Кажется, я видела две записки, но, возможно, я и ошибаюсь. Я заметила их, когда Ян держал пистолет, а Перри подбирался к нему. Мне показалось, что записок было две, но, наверное, только показалось, ведь Перри говорит, что видел только одну. И какое это теперь имеет значение?

Капитан успокоился.

— Значит, вы не можете с определенностью утверждать, что видели две записки?

— Нет, нет. Должно быть, была одна…

— Вы видели одну записку, мистер Данхэм?

— Разумеется.

Молодой человек бросил неприязненный взгляд на Адольфа Коха. Но тот пренебрег им и скептически заметил девушке:

— Дора, ведь у тебя прекрасное зрение! — Кох посмотрел на капитана и продолжил: — Вполне вероятно, что записок было две и кто-то одну из них взял.

— Как ваше имя? — с раздражением спросил капитан.

— Адольф Кох. Фабрикант платья и костюмов. Любитель искусства.

— Вы настаиваете на своей версии? Вы считаете, мне следует попросить разрешения у этих господ обыскать их?

— Ни в коем случае, — невозмутимо ответил Кох. — Я и сам не разрешу обыскивать меня. Я упомянул об этом только потому, что вы спросили, нет ли у кого-либо дополнительных сведений.

— Хорошо, у вас есть еще что-нибудь?

— Нет.

— А у других?

Судя по выражению лица капитана, дополнительная информация вряд ли бы его обрадовала, но продолжение все-таки последовало. Некий баритон вежливо осведомился, нельзя ли внести предложение.

Другой голос из задних рядов пояснил:

— Это Текумсе Фокс, капитан.

— Я здесь как частное лицо, — быстро заговорил Фокс. — И хотел лишь предложить, чтобы вы, если сочтете нужным, попросили мистера Бека осмотреть скрипку, пока мы не разошлись. Ведь у него возникли сомнения в ее подлинности!

— Конечно, я имею это в виду.

— До нашего ухода, если не возражаете?

Капитан обратился к Феликсу Беку:

— Вы смогли бы подтвердить, что это и в самом деле скрипка Тьюсара?

— Разумеется, — ответил Бек таким тоном, как будто его попросили удостоверить, что отражение в зеркале принадлежит ему.

— Прошу всех на минуту задержаться, — сказал капитан и вошел в гримерную, закрыв за собой дверь.

Из-за двери послышались приглушенные звуки и голоса, но слов было не разобрать, затем капитан появился снова. Он прикрыл за собой дверь и обернулся к присутствующим. Кривая гримаса недовольства на его лице стала еще резче, чем несколько минут назад, когда Кох заговорил о второй записке. Капитан долгое время молча обозревал присутствующих, но когда наконец открыл рот, в его голосе звучало полное расстройство:

— Скрипки нет!

Раздались восклицания, охи, ахи. Феликс Бек бросился к двери в гримерную, но один из агентов поймал его за руку и удержал. Хор голосов возвестил, что этого не может быть, они видели ее там, и капитан уже поднимал руку, чтобы призвать всех к порядку, как в воцарившейся неразберихе появился новый персонаж. Дальняя дверь настежь открылась, и в нее влетела женщина в распахнутой норковой шубе — никого не узнающие глаза на бледном лице, накрашенные губы открыты от быстрой ходьбы. Перед ней расступились, она помчалась по образовавшемуся коридору к гримерной, но капитан преградил ей путь.

Адольф Кох кинулся к ней и резко сказал:

— Гарда, тебе не стоило…

Она вцепилась в капитана:

— Мой брат! Ян! Где он?..

Текумсе Фокс снова тихонько отступил в угол, из которого только что вышел.