Однажды жила была маленькая девочка, которую очень сильно любили. Ее существование было актом беспечности, Мадам, и ее любимый не хотели детей, в итоге они долго говорили о том, чтобы прервать беременность. Это казалось слишком эмоциональным предприятием, чтобы воспитать ребенка, который умрет в его двадцатый или двадцать пятый день рождения. Но ни Мадам, ни ее любимый не могли решиться на прерывание беременности. Они решили, что короткая жизнь намного лучше, чем совсем никакая. Они забросали бы ее разными игрушками и вещами, все, что только бы она не попросила. Они поехали бы в каждый уголок страны и заполнили бы ее короткие годы ценностью ста лет опыта. В результате их дочь выросла, чтобы быть бесстрашной. Она играла среди палаток и постоянно говорила об океане и небе. Она мечтала уехать из страны. Так как весь остальной мир был разрушен, она хотела посетить могилы других стран. Она хотела начать с одного конца, обойти весь мир вокруг пока не вернулась бы обратно. Мадам винит себя за это. Она породила в дочери протест, в этом карнавале смерти и умирающих девушек. Когда отец Роуз решил присоединиться к исследованиям на начальной стадии, Роуз умоляла взять ее с собой. И он почти всегда брал ее с собой. Когда Роуз исполнилось одиннадцать, он взял ее на побережье Флориды, где проводил совещания со своими коллегами. Вон Эшби был среди них.

- Она должна была строить замки из песка на пляже и мочить пальчики ног в океане – говорит Мадам.

- Что произошло? – осторожно спрашивает Сесилия. Она тянется к чашке с чаем, но я кладу руку на ее запястье, чтобы остановить. Даже если Мадам нормальная, я не доверяю ей. Чтобы она не предлагала.

Мадам разглаживает края фоторамки.

- Там был взрыв заминированного автомобиля – Рассказывает Мадам – Мне сказали, что это было вызвано про-натуралистами, которые выступали против проводимых исследований. Мне сказали, что моя дочь и мой любимый были убиты.

Сейчас она смотрит на Линдена. Он такой маленький и уставший и я волнуюсь, что он упадет в обморок, но этого не случается:

- Роуз думала, что в этом взрыве погибли ее родители. Она думала, что ее мама встречала отца, и они погибли, когда возвращались к ней. Ей постоянно снились кошмары. Всегда.

- Я не могу не заметить…, – голос Мадам сухой и без эмоций, но с надеждой – Что вы говорите о ней в прошедшем времени.

Линден не может говорить. Он только смотрит воспаленными глазами в свою чашку.

- Роуз нет уже год – говорю я.

- Ей как раз исполнилось бы двадцать – Говорит Мадам – Я позволила надежде, на мгновение, взять верх надо мной.

- Я… извините меня… - выбалтывает Линден и прежде чем любой из нас может его остановить, он бежит, спотыкаясь через прорезь палатки, Мадам кричит своим охранникам не стрелять, держать заборы закрытыми, но позволить идти туда, куда ему вздумается. Сесилия бежит за ним.

Мадам смотрит на меня, и я вижу редкий момент чего-то человеческого в ее лице. Я вижу ее карие глаза, и теперь понимаю, почему она казалась такой знакомой мне, когда мы впервые встретились, несколько месяцев назад.

- Роуз похожа на вас – говорю я ей.

За время моего пребывания на карнавале, я была подвержена прихотям Мадам, она относилась ко мне, как к одной из своих девочек. Но не совсем. Она клала таблетку мне в рот, но никогда не заставляла меня, ее глотать, как других девочек, когда я была с Габриэлем. Я не должна была лишиться девственности. Может это ее способ не запятнать образ ее дочери. Может быть, она, все еще любила ее, в конце концов. Мадам открывает рот и закрывает несколько раз. Она вертит рамку в руках снова и снова, а потом говорит:

- Вон спрашивал меня, насчет того, чтобы устроить брак между нашими детьми. Но я думала, что это пустая трата времени. Вон говорил, что мы могли бы иметь внуков. Но похоронить Роуз было бы очень тяжело. Я не хочу больше хоронить детей.

Это и есть настоящая Мадам. Я могу понять, почему она скрывает в себе это под драгоценными камнями и экзотическими духами. Я могу понять, почему она стала ненавидеть все, что связано с любовью. Она не злая и не такая как Вон. Она просто сломлена. Просто сломлена.

- Ты напоминаешь мне ее – говорит Мадам – Не только волосами и лицом. Вы обе неугомонные. Твои глаза постоянно что-то ищут.

- Я знала Роуз совсем немного, ближе к концу, – говорю я – Но она не была несчастной. Она и Линден любили друг друга очень сильно.

- Все эти годы потрачены впустую – говорит Мадам и голос ее ядовитый – Я могла бы быть с ней еще девять лет. Я бы могла сказать ей до свидания.

Это – женщина, которая заточила меня, опоила меня, и предала меня, и чуть не убила маленькую девочку у меня на глазах. И все же я считаю: что ее горе искреннее. Я верю, что она любила свою дочь. Я больше не испытываю к ней ненависти.

- Вон лгун – говорю я ей - Он тоже увез меня подальше от моей семьи. Он тот, от кого я убегала, не от Линдена. Линден никогда и никого не обидит.

- Он всегда был отстраненным – говорит Мадам – Это Вон. Всегда пытался спасти мир, и неважно, чего это стоило. Всегда верил, что найдет лекарство от вируса. – Она смотрит мимо меня, очень долгое время, а затем нерешительно, она меня спрашивает – А у Роуз были дети?

- Нет – говорю я. От этой боли я, по крайней мере, могу ее избавить.

***

Я нахожу Линдена и Сесилию около старой карусели. Линден смотрит на лошадей, которых съела коррозия.

- Она говорила мне о них – говорит он – Она рассказывала мне истории про колесо обозрения и карусели и женщин в экстравагантных платьях. Мой отец говорил ей, что их снесли. Он говорил ей, что ее родители мертвы.

Роуз рассказывала мне много вещей, но никогда не говорила о своем детстве здесь. Слишком болезненно, я полагаю. Должно быть, прошли годы, прежде чем она начала рассказывать о своем прошлом своему мужу. Сесилия кривит рот, будто боль была ее собственной. Ей невыносимо видеть его таким грустным.

- Он забрал все, что она любила – говорит Линден сквозь стиснутые зубы – Он хотел, чтобы она думала, что ничего не осталось для нее, чтобы у нее не было причин убегать.

Я касаюсь его плеча, но он отстраняется.

- Оставьте меня в покое – говорит он – Вы обе…

Сесилия хмурится:

- Линден…

- Все в порядке, Сесилия … - говорю я ей – Давай. Я покажу тебе клубничные грядки.

Она следует за мной. Смотрит через плечо на Линдена, чья спина теперь дрожит от слез, когда он остался один.

- Он должен поплакать – говорю я ей – Он найдет нас, когда будет готов.

- Роуз никогда не умрет – говорит она, слишком обескураженно, чтобы казаться горькой.

Я не видела карнавал Мадам летом. Последний раз, когда я была здесь, все было посыпано снегом. Сейчас насекомые и машины Джареда гудят в полуденный зной. Земляника живая и крупная, не сморщенная и не кашеобразная, какая была зимой. Цветы как каркасы палаток умножились в количестве и цвете. Первое поколение умеет выращивать цветы. В это время дня тихо, пока все девочки спят. Сесилия и я сидим в высокой траве. Она рвет травинку в клочья.

- Я чувствую, что могу прикоснуться, к этой женщине – говорит она – Я также чувствую умершего ребенка. Он даже не родился. Я не знаю, был это мальчик или девочка. Я скучаю по кому-то, кого на самом деле не было. Разве это не глупо?

- Это не глупо – говорю я.

Она бросает кусочки листа через плечо.

- Я знаю, что это было не правильно, пытаться родить еще одного ребенка в этот мир – говорит она. Она пытается улыбнуться, но это больше похоже на гримасу. – Хотя, я хотела. Я бы все отдала, чтобы его вернуть.

Мне кажется, что она сейчас заплачет, но она не плачет. Она только срывает травинку и закручивает ее вокруг своего обручального кольца. Она качает головой.

- Линден больше не хочет, чтобы я об этом говорила. Он говорит, что это только заставляет меня грустить. Он говорит, что мы должны двигаться дальше.

- Мы могли бы устроить похороны – предлагаю я.

- Ты когда-нибудь видела похороны? – спрашивает она.

- Нет – говорю я. – Возможно, мне стоило сделать это для моих родителей. Но в то время это не казалось таким необходимым: мой брат и я знали, что они мертвы. Но я никогда не ощущала конца. Мне всегда казалось, что они вот-вот придут домой.

Теперь я выдергиваю травинку и рву на кусочки.

- Я не думаю, что похороны остановили бы это – говорит Сесилия – Прах, что остался после кремации Дженны? Я знаю, что вероятно он ей не принадлежит. Даже если и так, то она не стала ближе из-за этого. Я знаю, что она не вернется, но все же думаю, что так и будет. Ничто не может заставить ее исчезнуть. Мы знаем, что такое смерть, практически при рождении и пока мы живем, мы как-то странно это отрицаем.

Она права. Я ненавижу, когда кто-либо настолько молодой, может быть так близок к смерти. В конце концов, Мадам находит нас. Ее глаза покраснели, толстые слои макияжа поплыли, оставляя следы на ее щеках.

- Я договорилась с Джаредом, чтобы он отвез вас в безопасное место – говорит она.

Джаред - телохранитель, который помог Габриэлю и мне сбежать в первый раз. Она становится на колени передо мной и берет мои щеки в руки. Я застигнута врасплох, когда она наклоняется и целует меня в лоб, оставляя на нем слой помады, я ее чувствую.

- Я освобождаю тебя, мой маленький попугайчик – говорит она – Иди и насладись оставшейся жизнью.

Джаред не такой, каким я видела его в последний раз. Он почему-то не кажется настолько высоким и угрожающим. Хотя в последний раз, когда я была у Мадам, я была под воздействием наркотиков, что не понятно, как я могу вообще, что-то помнить об этом месте.

Рукава его рубашки оторваны, и я вижу шрам, куда попала пуля. Ржавый белый автомобиль работает в холостую рядом с нами. Его окна тонированы черным.

- Вези их к северному объединению – говорит Мадам – Проследи, чтобы они были накормлены, и у них была возможность отдохнуть. Не останавливайся ни для кого. Вся страна ищет их.

Она гладит лопатки Сесилии с такой силой, что она спотыкается.

- Это хорошо, что вы были пойманы здесь, где люди думают, что вы у меня. Они знают, что лучше не прятать тебя от меня. Я владею этим местом, Златовласка. Я же говорила тебе.

Она как-то говорила мне это, но я не могу понять, было ли это правдой, или это были бредни сумасшедшей женщины, которая слишком много курит, и постоянно видит во всех шпионов.

- Верните нам обратно наш автомобиль – говорит Сесилия.

- Считайте, что его уже давно нет – говорит Мадам – Я уверена, что стервятники забрали его себе, а если нет, то они даже глупее, чем я думала, что не представляется возможным.

Линден смотрит на землю. Он больше не говорил об отце. Он вообще ничего не говорит, кроме слова «Спасибо». Когда мы садимся на заднее сидение автомобиля, Мадам жмет мне руку. Она смотрит на меня, и я могу видеть каждую морщинку на ее лице. Теперь я замечаю, что неоново-розовый цвет её помады не скрывает тонких губ. Я вижу всю боль, которую она когда либо чувствовала в ее семьдесят с лишним лет.

- Когда моя Роуз умирала – говорит она – скажи мне, пожалуйста, она была красивой?

Мадам одержима красотой. И Роуз тоже. Я помню, как она выглядела, когда томилась на кровати или на диване, макияж всегда скрывал ее болезнь, ее волосы всегда были причесаны и очень красивы. Мне даже не приходится врать.

- Она была прекрасна – говорю я.

Я не могу сказать облегчило ли это ее боль или усилило ее, но Мадам берет мою руку и трясет ее в благодарность:

- Спасибо – говорит она.