Дорога на юг заняла всего три дня и четыре ночи. Деньги были на исходе, потому мы ночевали в палатках. Юл готовил завтраки и ужины. Тратились мы только на обеды и горючее, мелькая, как тени, на заправках и в столовых конвейерного питания.

В первые день-полтора пейзаж состоял преимущественно из высаженных ровными рядами топливных деревьев. Посадки перемежались фабричными городками, где биомассу перерабатывают в жидкое топливо. Следующие два дня мы ехали через самую густонаселённую местность, какую мне доводилось видеть. Улицы были в точности как на континенте, с которого мы начали путь: те же вывески, те же магазины. Города стояли так близко, что смыкались предместьями: мы не видели просвета в домах, просто попадали из одной пробки в другую. Несколько раз нам встречались конценты: всегда в стороне от основной магистрали, на холме или в историческом центре города. По совпадению среди них был и концент светителя Рамбальфа, выстроенный на вулканическом плато в несколько миль шириной.

Я вспоминал слова Олвоша. Тогда они показались мне смешными, но после событий в Махще я и впрямь чувствовал себя, будто после прополки. Не как сорняк, который вырвали и сожгли, а как то, что остаётся после: молодой росток, слабый и уязвимый. Ничто не мешает ему расти; ничто не защитит его от бури и града, которые могут налететь завтра.

К середине третьего дня снова потянулась открытая местность, и в воздухе повеяло чем-то более древним, нежели шины и выхлопной газ. Мы разбили палатки под деревьями и убрали тёплые вещи. На четвёртое утро завтрак готовили из того, что Корд с Юлом купили у местных фермеров. Мы ехали по земле, которая возделывалась со времён Базской империи. Разумеется, население здесь то прибывало, то убывало — в последнее время убывало. Предместья и города исчезли, осталось то, что я про себя называл стойкими оплотами цивилизации: виллы богатых людей, матики, монастыри, скинии, дорогие рестораны, сувины, пансионаты, санатории, больницы, государственные учреждения. Их разделяли открытые пространства и на удивление примитивные сельскохозяйственные угодья. На перекрёстках ещё попадались купки аляповатых магазинчиков и кафешек для отребья вроде нас; остальные дома были каменные либо земляные, крытые черепицей или природным шифером. С каждым часом местность выглядела всё более простой. Число полос убывало, дороги становились уже, ухабистей, и внезапно мы обнаружили, что едем по бесконечному однорядному шоссе, останавливаясь, чтобы пропустить стада коров, таких тощих, что они казались ходячим вяленым мясом.

Под вечер четвёртого дня мы въехали на невысокий перевал и увидели впереди гору. В моём представлении горы всегда были одеты зеленью и увенчаны шапками облаков. Эту как будто облили кислотой, выжегшей всё живое. Склоны были такие же неровные, как у знакомых мне гор, только голые, как голова инака Звонкой долины. В розовато-оранжевом закатном свете гора светилась, словно пальцы перед свечой. Я так изумился, что не сразу заметил: за ней ничего нет. Вдалеке виднелись ещё такие же горы, но они вставали из тёмно-серой геометрической плоскости — океана.

Ночь мы провели на берегу Моря морей, а утром следующего дня въехали на паром, который доставил нас на остров Экба.

*************** Семантическая группа , фракция внутри матического мира, возникшая в годы после Реконструкции. Семантики считали себя последователями Халикаарна. Название группы отражает убеждение, что символы могут и впрямь нести семантическое содержание. Идея восходит к Протесу и Гилее. Ср. синтаксическая группа . «Словарь», 4-е издание, 3000 год от РК.

Свет, пробивавшийся сквозь палатку, будил, шум волн убаюкивал, и, как бревно в прибойной полосе, я то выныривал, то вновь проваливался в путаный тягомотный сон о Геометрах. Манипуляторы робота, высланного за небесным эмиссаром, крепко засели у меня в подкорке, и мозг бросил огромное количество тёмной энергии на то, чтобы приукрасить и дополнить воспоминания, превратить их в гибрид увиденного и додуманного, собравший в закодированном виде все мои жуткие догадки, надежды и страхи, теорику пополам с искусством. Я, как мог, оттягивал пробуждение и лежал в полудрёме, надеясь, что события сна начнут наконец развиваться и мне откроется что-то важное. Увы, там происходило лишь то, что мог породить мой мозг: всё более детальное изучение шарниров, рычагов и приводов механических рук, которые в воображении стали сложными, как мои собственные, с теми же плавными органическими изгибами, что деталь часов, которую Корд вырезала для Самманна. Новым было то, что под самый конец я перевёл внимание с механических рук на устройства обработки изображений, которыми, как я догадывался, должен обладать робот. Однако линзы — если то были линзы — окружало созвездие прожекторов; когда я попытался в них посмотреть и встретить взгляд Геометров, мне предстали слепящие огни на фоне полного мрака.

Досада сделала то, чего не могли сделать солнечный свет, запах готовки и голоса друзей, — я проснулся окончательно. Чтобы поправить дело, надо было вставать и действовать.

Экба была красива резкой, засушливой красотой. Целый день ушёл на то, чтобы возвести защиту от солнца и зноя. Мы нашли обращённую к востоку бухточку. Скалистый мыс с северной её стороны давал нам тень в середине дня. Под руководством Юла мы вбили в песок колья и натянули тент, под которым прятались вечером. Припекало нас только рано утром, ещё до настоящей жары. Островок в полумиле от берега разбивал валы, так что волны были маленькие, зато, правда, непредсказуемые. В мелкую каменистую бухту могли заходить только самые маленькие лодки, и, насколько мы поняли, она никак не использовалась. Мы ждали, что заявится кто-нибудь в нашивках и нас прогонит, но ничего такого не произошло. Это не походило на частное владение. Это был не парк. Просто место. Единственный поселок острова (помимо матика в Орифене) располагался у паромной станции в пяти милях от нас по прямой, в пятнадцати — по дороге, вьющейся вдоль берега. Тамошняя дистилляционная установка, работающая от солнца, производила воду, которую тут же на месте и продавали. Юл в первый же день купил два скверно пахнущих армейских эластичных мешка для воды. Продуктов, которыми мы затарились у фермеров на материке, должно было хватить примерно на неделю.

Поставив палатки и натянув тенты, мы, не сговариваясь, решили отдать следующий день отдыху. Со дна рюкзаков появились затрёпанные книжки. Кто-то спал, кто-то купался. Я попросил у Корд пинцет и снял швы, потом залез в море по горло и сидел, пока шрамы не онемели. О том, как они заживали, я мог бы рассказывать долго, но не буду. Смотреть, как организм собирает силы для регенерации, было временами даже увлекательно. Наверное, потому-то мне и снились сны про механические конечности и стеклянные органы зрения инопланетного робота. Здесь соблазнительно было бы пуститься в философствования о связи между телом и разумом. Однако лорит во мне говорил, что это пустая трата времени. Лучше найти библиотеку и прочесть, что по данному поводу написали более глубокие мыслители.

Накануне вечером Юл, нарушив тишину бухты, завёл кузовиль, и часть нашей компании отправилась на двухчасовую экскурсию в объезд острова. Местоположение вулкана, разумеется, тайны не составляло: его было видно практически с любой точки. Крутизна склонов, как учил меня фраа Халигастрем, означала, что он опасен. У некоторых вулканов магма жидкая, изливается легко, и склоны получаются пологие. Такие вулканы не опасны, если, конечно, бежать быстрее лавы. У других магма вязкая, поэтому склоны крутые; она часто закупоривает жерло, и тогда дело заканчивается взрывом.

Остров был последней остановкой парома к юго-юго-востоку от материка. Паромная станция и городок стояли у единственной сохранившейся гавани, выкушенной с северной стороны круглого острова. Лагерь мы разбили на северо-восточном берегу, в одной из бухточек, разделенных выступами затвердевшей лавы, которая излилась из кратера за много столетий до заселения Экбы. Так что в первые дни мы видели северные склоны вулкана, аккуратные и ровные, хоть голос Халигастрема и нашёптывал мне в ухо, что их крутизна свидетельствует об опасности. Во время вчерашней поездки мы обогнули остров по часовой стрелке, то есть проехали по восточному побережью. Через несколько миль от лагеря мы внезапно увидели южный склон — тот, что взорвался и просел при извержении –2621 года. Тогда палящая туча похоронила Орифенский храм и полностью уничтожила гавань на юго-восточном берегу, куда древние физиологи — последователи Кноуса со всего Моря морей — прибывали на галерах и парусных ладьях. Последствия извержения были видны и сейчас: весь склон, до самой воды, покрывали вулканический пепел и камни. Люди, видимо, не спешили восстанавливать Экбу; шоссе, подойдя к застывшему пирокластическому потоку, превратилось в узкую грунтовку. Здесь не было ни дорожных знаков, ни строений. Впрочем, доехав до места, откуда взглядам открывался зияющий провал на склоне вулкана, мы увидели ещё одну дорогу, отходящую от нашей. Она шла сперва прямо вверх, а дальше вилась серпантином к тёмной стене высоко на склоне горы. Нам не пришлось просить у Самманна его спутниковые снимки, чтобы узнать матик, строящийся здесь с трёхтысячного года.

На полпути между нами и стеной, там, где дорога начинала петлять, ветер заносил пеплом пару невысоких домишек. Мы подъехали туда и увидели шлагбаум и сувенирную лавочку, в которой торговали инаки. Все они были в стлах и подпоясаны хордами. Мы ничего не стали о себе врать, но держались как туристы. Инаки с удовольствием продали нам самодельное мыло из вулканического пепла, однако сказали, что дальше проезд запрещён.

Позже, когда мы заехали в город за продуктами, я снова увидел инаков, открыто расхаживающих в стлах. На иерархов они не походили. Это было явно против канона — как и торговля в сувенирной лавке. Зато мы поняли, что отношение к инакам здесь куда лучше, чем, скажем, в Махще. Мне очень хотелось подойти к кому-нибудь из них и спросить про Ороло, но я рассудил, что они будут тут и завтра, а решение лучше принять утром, на свежую голову. В итоге меня всю ночь мучил бесконечный сон про руки-манипуляторы, так что никакого свежего решения не надумалось.

Я чувствовал себя разбитым и в продолжение почти всего завтрака молчал, пока мне не пришло на ум следующее:

— Предположим, нет никаких биологических Геометров — существ вроде нас, управляющих этими машинами. Что, если они давно вымерли, оставив корабли, действующие по автоматическим программам?

Никто не поддержал тему, кроме Самманна, который сразу встрепенулся — так ему понравилась моя мысль.

— Тем лучше для нас, — сказал он.

Я сперва растерялся, потом сообразил, что «для нас» значит «для ита».

— То есть мирская власть вас больше будет ценить?

На миг лицо Самманна окаменело, и я понял, что серьёзно его обидел.

— Может быть, мы думаем не только о своей ценности. Может быть, ита способны мечтать о чём-то ещё.

— Прости.

— Представь себе, какая увлекательная задача — взаимодействие с такой системой! — воскликнул Самманн. Я легко отделался — он был так увлечён новой мыслью, что забыл про оскорбление. — На самом нижнем уровне это будет полностью детерминистский синап. Однако выражать себя он будет только в неких действиях: перемещениях корабля, передаче сигналов и так далее. Наблюдаемых результатах.

— Мы называем их просто данными, но не важно, продолжай.

— Понять по этим данным, как работает синтаксическая программа, — задача сродни расшифровке. Возможно, нам придётся провести свой конвокс.

— И вы разрешите проблему Смысленности раз и навсегда, — сказал я наполовину всерьёз.

Самманн оторвал экстатический взгляд от неба и уставился на меня.

— Ты изучал ПС?

Я пожал плечами.

— Наверное, меньше твоего. Нам о ней говорили, когда рассказывали про историю раскола.

— Между последователями светителя Проца и приверженцами светителя Халикаарна.

— Да. Только немного нечестно называть одних последователями, а других приверженцами, если ты понимаешь, о чём я. Так или иначе, мы называем это расколом.

— Проциане были благожелательней к синтаксической точке зрения... или я должен сказать «фааниты»...

Самманн сбился, и я ему подсказал:

— Вспомни, мы говорили про Смысленность. Мы с тобой думаем о чём-то. Символы у нас в голове что-то означают. Вопрос в том, может ли синтаксический аппарат думать или просто обрабатывает цифры, лишённые смысла.

— Без всякого семантического наполнения, — сказал Самманн.

— Да. Так вот, Фаана была пе-эр синтаксической группы — сторонников Проца — в конценте светителя Мункостера вскоре после Реконструкции. Она утверждала, что никакой Смысленности нет — что это иллюзия, которую создаёт для себя каждый достаточно развитый синап. Эвенедрик, живший чуть раньше Фааны, вслед за Халикаарном считал, что мозг способен решать задачи, с которыми не справится синап. Что Смысленность и впрямь существует.

— Что в наших мыслях есть семантическое наполнение помимо нулей и единиц.

— Да. Это связано с убеждением, что наш разум способен воспринимать идеальные формы Гилеина теорического мира.

— Ну знаете, ребята! — не выдержал Юл. — Мы вроде на отдых встали!

— Вот так мы отдыхаем, — отозвался Самманн.

— Да, — подхватил я. — Если бы мы работали, то говорили о вещах сложных и занудных.

— Вас слушать скучнее, чем проповедников! — возмутился Юл.

Гнель сделал вид, будто не заметил выпада.

— Давай я объясню в доступных для тебя словах, братец, — сказал он. — Если инопланетяне — просто большая компьютерная программа, то Самманн сможет их отключить, изменив один бит. Программа даже не поймёт, что её портят.

— Только если у неё нет Смысленности, — поправил я. — Если она способна понять значение своих символов, то угадает, что Самманн хочет ей навредить.

— Наверняка в неё встроена всякая жуткая защита, — вставил Юл. — Бомбы и всё такое.

— Если у неё нет Смысленности, то она очень уязвима, и тогда да, — сказал Самманн. — Однако системы с настоящей Смысленностью обмануть труднее. Во всяком случае, так гласит миф.

— Ерунда, — ответил Юл и снова посмотрел на родственника. — Их просто надо обманывать по-другому.

— Видимо, небесный эмиссар врал не очень убедительно, — сказал Гнель. — А может, проповедовать не так легко, как ты думаешь.

Корд прочистила горло.

— Всё это страшно интересно, но какие у нас на сегодня планы?

Наступила долгая тишина. Корд воспользовалась ею, чтобы сказать:

— Мне здесь нравится, но чем дальше, тем больше не по себе. У кого-нибудь ещё есть такое странное чувство?

— Ты говоришь с мужчинами, — напомнил Юл. — Никто здесь не в состоянии оценить тонкости твоих чувств.

Она бросила в него песком.

— Я провёл небольшое исследование, — сказал Самманн, — что само по себе вызвало у меня странные чувства. Я не понимал, откуда в такой дыре такой хороший доступ в авосеть.

— А теперь понимаешь?

— Кажется, да.

— И что же ты узнал?

— Начиная с Древней матической эпохи весь остров находится в одних руках. Тогда это было мелкое княжество. Оно переходило от империи к империи. Когда императоров и князей упраздняли, оно попадало к частному лицу или коммерческой организации. Когда они возвращались, здесь снова появлялся князь, барон или кто-нибудь в таком роде. Но девятьсот лет назад Экбу приобрёл частный фонд — что-то вроде владения. И члены этого фонда как-то связаны с матическим миром.

— Потому что они спонсируют раскопки Орифены — то, что мы видели вчера?

— Спонсируют и как-то ещё, — сказал Самманн.

— За десять дней аперта такой сложный проект не организуешь, — заметил я. — Владение должно было готовить свой проект долгое время.

— Всё не так сложно, — возразила Корд. — Унарии проводят аперт каждый год. С ними договориться легко. Некоторые унарии переходят к десятилетникам. Те — к столетникам. Если фонд начал работу примерно в 2800-м, то к милленальному аперту 3000-го у них могли быть сторонники во всех матиках, кроме тысячелетнего.

Мне не понравился сценарий, который предложила Корд, но факты я оспорить не мог. Думаю, меня смущало следующее: мы, инаки, считаем, что одни думаем на века вперёд, а у Корд получалось, что мирское владение нас обскакало.

Возможно, Самманн испытывал сходные чувства.

— Всё могло быть так же, но с другой стороны, — сказал он.

— Что?! — воскликнул я. — Ты хочешь сказать, что кучка инаков создала мирское владение, чтобы купить остров? Бред!

Однако мы знали, что Самманн выиграл спор, поскольку он был спокоен и доволен, а я — зол и растерян. Главным образом из-за того, что гипотеза прекрасно согласовывалась со всем, что я в последние недели слышал о Преемстве.

Тем не менее все ждали моего ответа.

— Если всё так, как говорит Самманн, то они — кто бы они ни были — знают, что мы здесь. Думаю, надо действовать напрямик. Едем туда. Я просто постучу в ворота и скажу зачем пришёл.

Все разом вскочили, кроме Гнеля.

— Наверняка можно узнать что-то ещё о тех, кто купил остров. Многое ли в этом мире существует девять столетий?

— Многое, — отвечал Самманн. — Например, вашей скинии куда больше девятисот лет... — Он повернулся и внимательно поглядел на Гнеля. — К этому-то ты и клонишь? По-твоему, фонд — нечто вроде религиозной организации?

Гнель слегка опешил и попытался сдать назад.

— Я всего лишь говорю, что торговые дома столько не существуют.

— Но делать отсюда вывод, что на Экбе заправляет тайная скиния — по меньшей мере смело!

— Когда я вижу, как инаки свободно разгуливают по улицам, — сказал Гнель, — я думаю, что объяснения требуются довольно смелые.

— Мы видели инаков на улицах Махща. Может, здешних тоже призвали или что-то вроде того, — включился в дискуссию Юл.

Вряд ли объяснение кого-нибудь устроило — даже самого Юла, — но оно загнало нас в тупик.

— Многие инаки, — начал я, — особенно процианско-фаанитского толка, считают веру в Гилеин теорический мир по сути религиозной. А у меня есть основания полагать, что орифенские инаки — самые радикальные из всех сторонников ГТМ. Так что религиозная ли это общность — зависит от терминологии. — Последние слова я произнёс неуверенно, представляя, как бы уплощил меня Ороло за такую сфеническую ересь. Даже Самманн обернулся и взглянул недоверчиво, однако ничего не сказал. Думаю, он понял, что я просто хочу сдвинуть дело с мёртвой точки.

— Послушай, — сказал я Гнелю. — Самманн только начал своё исследование, а мы по прошлому опыту знаем, что доступа к некоторым источникам приходится ждать сутками. Впустят меня в Орифену или нет, у вас в любом случае будет время узнать больше.

— Да, — согласился Гнель. — Но впустят ли тебя, зависит от твоих слов. А они зависят от того, что ты знаешь. Так что, может быть, стоит подождать день-другой.

— Я знаю, что скажу, — отвечал я. — И хочу пойти туда сегодня.

*************** Метекоранес , древний теор, исключительно одарённый в планиметрии, но, как правило, молчавший в диалогах. Был засыпан вулканическим пеплом при извержении вулкана, сгубившем Орифену. Согласно верящим в старое преемство, его (возможно, невольный) основатель. «Словарь», 4-е издание, 3000 год от РК.

Через два часа я стоял, один, перед воротами Орифены. Стена в двадцать футов высотой была сложена из одинаковых тонкозернистых серовато-бурых блоков. Жарясь на солнце в ожидании ответа на стук, я внимательно их разглядел и пришёл к выводу, что они изготовлены в форме по какой-то технологии, которая спекает вулканический пепел в подобие бетона. Каждый был размером с небольшую тачку — то есть как раз такой, чтобы два инака могли двигать его с помощью подручных орудий. Блоки немного отличались цветом, но в остальном каждый представлял собой клон соседнего, так что кладка получилась идеально ровной — как будто стена составлена из детского строительного набора. Ворота были из стальных пластин, которые в таком климате должны сохраняться долго. Постучав, я отступил подальше от раскалённых, пышущих жаром ворот (таких больших, что в них могли бы разъехаться два самых больших грузотона) и оглянулся на сувенирные киоски футах в трёхстах ниже по склону. Корд, стоявшая в тени Юлова кузовиля, помахала мне рукой. Самманн щёлкнул жужулой.

По бокам от ворот высились два цилиндрических бастиона с зарешёченными бойницами. В левом была дверь, тоже стальная. Подождав ещё немного, я подошёл к ней и снова постучал. В верхней части двери было закрытое окошко, размером примерно с мою ладонь. Через десять минут за дверью послышались шаги. Она приоткрылась и тут же с грохотом захлопнулась. Заскрежетала задвижка. Скрипнуло, открываясь, окошко. Помещение за ним было тёмным и наверняка восхитительно прохладным. Однако после полуденного Экбского солнца мои глаза ничего там не различили.

— Знай, что ты стоишь на пороге мира, к которому не принадлежишь и в который не можешь вступить, если торжественно не поклянешься остаться в нём навсегда, — произнёс молодой голос на флукском с местным акцентом. Девушка говорила то, что ей положено. Привратники в матиках говорят эту или похожие фразы со времён Картазии.

— Приветствую тебя, суура, — сказал я. — Давай говорить на ортском. Я — фраа Эразмас из эдхарианского капитула деценарского матика концента светителя Эдхара.

Молчание. Затем окошко затворилось и щёлкнула задвижка. Я ждал. Через некоторое время окошко снова открылось и заговорила другая женщина, постарше.

— Меня зовут Димма, — сказала она.

— Здравствуй, суура Димма. Фраа Эразмас к твоим услугам.

— Что ты мне фраа, а я тебе суура, у меня пока что очень большие сомнения, ибо я вижу твоё платье.

— Я пришёл издалека. Стлу, хорду и сферу у меня украли, пока я странствовал по секулюму.

— Здесь не собирается конвокс. Мы не ждём странников.

— Неужто Орифена, из которой вышли первые странники, нарушит закон гостеприимства и затворит ворота перед скитальцем?

— Мы подчиняемся канону, а не обычаям гостеприимства. В городе есть гостиницы. Привечать путников — их дело.

Окошко скрипнуло, как будто Димма собирается его закрыть.

— Где в каноне сказано, что инаки могут торговать мылом в экстрамуросе? — спросил я. — Какой его раздел дозволяет инакам в стлах разгуливать по городу?

— Твои слова противоречат твоему утверждению, будто ты инак, — сказала Димма. — Ибо фраа должен знать, что разные матики придерживаются разных вариантов канона.

— Многие инаки этого не знают, потому что никогда не покидали свой матик, — возразил я.

— Вот именно!

Мне представилось, что Димма улыбается в темноте, довольная, что так ловко обратила мои слова против меня — ведь я находился снаружи, где инаку быть не положено.

— Я верю, что ваши обычаи отличаются от принятых в остальном матическом мире, — начал я.

Она перебила:

— Не настолько, чтобы мы впустили человека, не принесшего клятву.

— Так Ороло принёс клятву?

Недолгое молчание. Потом она закрыла окошко.

Немного подождав, я обернулся к друзьям и руками изобразил, что крепко их обнимаю. Очень странно было вновь обменяться с ними хотя бы жестом после того, как я заглянул через порог матика. Несколько минут назад я прощался так, будто вернусь к обеду, но теперь понимал, что могу остаться здесь до конца дней.

Снова открылось окошко.

— Называющий себя фраа Эразмасом, скажи, зачем пришёл, — произнёс мужской голос.

— Фраа Джад, милленарий, хочет знать, что думает фраа Ороло по некоторым вопросам, и велел мне его разыскать.

— Ороло, которого отбросили?

— Да.

— Тот, по ком прозвонили анафем, не может снова вступить в матик. А тот, кого призвали на конвокс в Тредегар, не должен являться в другой матик на противоположной стороне планеты.

Подозрение забрезжило у меня ещё до того, как мы достигли Экбы. Некоторые косвенные свидетельства его укрепили. Однако, как ни странно, полную уверенность мне дала только здешняя архитектура. Ничего от матического стиля.

— Твоя загадка непроста, — признал я, — но, по некотором размышлении, ответ вполне ясен.

— Да? И каков же ответ?

— Это не матик, — сказал я.

— Что же это, если не матик?

— Клуатр преемства, возникшего за тысячу лет до Картазии и её канона.

— Ты можешь войти в Орифену, фраа Эразмас.

Загремели тяжёлые засовы, и дверь открылась.

Я вступил в Орифену. И в Преемство.

В конценте светителя Эдхара Ороло немного располнел, хотя и поддерживал форму, работая в винограднике и поднимаясь по лестнице на звездокруг. На Блаевом холме он, если верить фототипиям Эстемарда, исхудал, оброс и отпустил дикарскую бороду. Но сейчас, у ворот Орифены, пять раз кряду прокрутив Ороло на месте, я не почувствовал ни жирка, ни худобы, только крепкие мышцы, а когда наконец его отпустил, то увидел слёзы, бегущие по загорелым, гладковыбритым щекам. Собственно, это всё, что я успел рассмотреть, прежде чем сам ослеп от слёз и вынужден был несколько раз пройтись вдоль стены, чтобы хоть немного успокоить чувства. Канон не подготовил меня к тому, что я буду обнимать покойника. Может быть, это означало, что я тоже умер для матического мира и попал в некую посмертную жизнь. Корд, Юл, Гнель и Самманн проводили меня в последний путь.

Потребовалось усилие воли, чтобы вспомнить: они по-прежнему рядом, гадают, что со мной.

В клуатре был небольшой фонтан. Ороло зачерпнул мне кружку воды. Мы сели в тени часовой башни, и я отпил первый большой глоток. Вода отдавала серой.

С чего начать?

— Когда тебя отбросили, па, я бы столько всего тебе сказал, если б мог. И в следующие недели тоже. А сейчас...

— Всё утекло?

— Прости?

— Всё утекло во времени и по пути изменилось — твой разум изменил эти вещи, и о них уже не надо столько говорить. Прекрасно. Давай побеседуем о новом и интересном.

— Ладно. Ты хорошо выглядишь.

— А ты нет. Надеюсь, шрамы добыты с честью?

— Не совсем. Но я кое-чему научился.

Однако мне не особенно хотелось рассказывать Ороло о своём путешествии. Мы немного поболтали о пустяках, потом разом поняли, как это нелепо, и встали. Молодой фраа (если можно назвать так человека, живущего в нематическом матике) принёс мне стлу с хордой и забрал мою мирскую одежду. Затем Ороло повёл меня от клуатра по широкой дороге, утрамбованной множеством обутых в сандалии ног и колёсами тачек. Через некоторое время мы уже стояли на краю котлована, в котором собор светителя Эдхара поместился бы не один раз. Если мы возводили монументы, громоздя камень на камень, поднимая их ввысь, то здешние инаки строили свой, выбирая землю лопатами. Грунт был рыхлый, борта котлована крутые, поэтому их укрепили плитами спечённого пепла. По склонам вниз спиралью уходила дорога. Я двинулся к ней, но Ороло меня удержал.

— Видишь, внизу никого нет? Чем глубже, тем жарче. Мы копаем по ночам. Если хочешь прогуляться, идём вверх.

Он указал на гору.

По Самманновым снимкам и вчерашней экскурсии я знал, что у Орифены две стены, внутренняя и внешняя. Они сливались в одну перед главными воротами, у дороги. Внутренняя двадцатифутовая стена охватывала клуатр, где инаки жили, и раскоп, где они работали. Внешняя, невысокая — футов шесть — была скорее символической. Она взбиралась на тысячи футов и опоясывала кратер на макушке горы. На снимках было видно устье шахты, пробитой, вероятно, чтобы извлекать тепловую энергию вулкана. Я понимал, что там жарко, опасно и дурно пахнет. Однако на склоне, по которому шли мы с Ороло, трудами Преемства возник оазис. Инаки где-то нашли воду и выращивали виноград, пшеницу, всевозможные плодовые и масличные деревья, бросавшие на гору мягкую кружевную тень. С каждым шагом становилось ветренее и прохладнее. Я вспотел от подъёма, но когда мы наконец остановились отдохнуть, полюбоваться видом и пожевать собранные по дороге фрукты, пот сразу высох на резком морском ветру, и мне пришлось закутаться поплотнее.

Мы вышли за верхнюю границу орифенских садов и, миновав полосу низкорослых искривлённых деревьев, оказались на лугу, который издали казался заиндевевшим. Вблизи стало видно, что это сплошной ковёр маленьких белых цветов, как-то приспособившихся к высокогорью. Над ними кружили пёстрые насекомые, но не в таком количестве, чтобы досаждать. Видимо, их численность сдерживали птицы, которые распевали в невысоких кронах или резко вспархивали из-под ног. Мы сели на обнажившиеся корни дерева, проросшего из семени, возможно, в год после извержения вулкана. Ороло объяснил, что эти деревья, не выше меня ростом, может статься, самые древние живые организмы на Арбе.

Почти весь разговор состоял из таких экскурсоводческих сведений. Было как-то даже приятнее болтать о птицах и деревьях, о том, сколько кубических футов земли вынуто из раскопа и сколько храмовых построек расчищено, чем думать о Геометрах, конвоксе и Преемстве. Потом мы спустились и поужинали в трапезной вместе примерно с сотней живущих здесь фраа и суур. Их пе-эр, фраа Ландашер, третий из говоривших со мной в воротах, официально приветствовал меня и провозгласил тост за моё здоровье. Я выпил больше своей нормы вина, несравненно лучшего, чем получалось у Ороло из подмёрзшего винограда в Эдхаре, и заснул в отдельной келье.

Проснулся я разбитый, с больной головой, думая, что проспал всё на свете, но нет — час был ранний, ночная смена с пением весёлых маршевых песен поднималась из раскопа, неся лопаты, совки, кисточки и тетрадки. Здесь была баня — несколько кабинок, в которых с потолка хлестала горячая вода из вулканических источников. Через десять секунд ты вылетал оттуда распаренный и чистый. Я стоял под горячими струями, пока хватало дыхания, потом вышел и завернулся в стлу, чтобы новоматерия впитала влагу. Стало чуть лучше. Однако на самом деле худо мне было не столько от похмелья, сколько от шока, что я снова в матическом мире, где взгляд на время так отличается от того, к которому я успел привыкнуть в экстрамуросе. Растерянность усугублялась тем, что никто не потрудился объяснить мне здешние правила. По виду это был картазианский матик, однако меня не заставили принести клятвы, и я подозревал, что могу выйти, когда вздумаю. Здешние обитатели просто притворялись, что у них матик, когда имели дело с теми, кто может не понять. Они маскировались под инаков и вместе с тем не кривили душой, поскольку были преданы своему делу не меньше насельников Эдхара. Может быть, даже больше — ведь они не хотели соблюдать правила, мешающие работе, и подчиняться инквизиции.

Фраа Ландашер поймал меня на выходе из бани и познакомил с суурой Спрай, девушкой примерно моих лет. Вернее, вторично познакомил, потому что она первая говорила со мною вчера у ворот. Она совершенно определённо напоминала мне Алу. Ландашер объяснил, что в раскоп надо идти прямо сейчас, потом будет слишком жарко. Суура Спрай — ей предстояло быть моим экскурсоводом — собрала корзинку с провизией. Оба явно ждали, что я запрыгаю от радости. Да и что могло быть естественней? Я, конечно, поблагодарил, стараясь, чтобы голос звучал как можно искренне, хотя на самом деле мне хотелось разбудить Ороло и поговорить с ним о насущных мирских делах.

Не зная, как пойдут дела у ворот, я вчера договорился с Юлом, Корд, Самманном и Гнелем, что они подождут часок, и, если я не выйду, вернутся через три дня, а я постараюсь им передать, что делать дальше. Я чувствовал, что мои три дня пролетают, и меньше всего хотел тащиться на экскурсию с малознакомой девушкой. Так что на дорогу в раскоп, неся корзинку сууры Спрай, я вступил в самом скверном расположении духа.

Совсем в другом настроении я, добравшись до низа, сбросил сандалии и босиком прошёлся по плитам, по которым ступал Адрахонес. По ступеням храма, где Диакс потрясал граблями. По аналемме, где поколения физиологов-жрецов отмечали провенер. По мощёному десятиугольнику, где Метекоранес стоял, погружённый в раздумье, под ливнем вулканического пепла.

— Вы его нашли? — спросил я немного погодя, когда мы ели фрукты из корзины, запивая их водой.

— Кого? Метекоранеса?

— Ага.

— Нашли. Его-то мы — в смысле, наши предшественники — искали в первую очередь. Это был... — Её передёрнуло.

— Скелет?

— Слепок, — отвечала она. — Вернее, полость в форме тела. Можешь посмотреть, если захочешь. Разумеется, нельзя утверждать, что это именно он. Но всё сходится с легендой. У него даже голова наклонена, как будто он смотрит на плитки.

Площадь, где мы перекусывали, — та самая, на которой Метекоранеса засыпало пеплом и превратило в слепок, — являла собой овеществлённый теглон. Это был выложенный мрамором десятиугольник футов двести в поперечнике. В древние времена его щедро снабжали формованными глиняными плитками. Форм было семь, и разновидностей плиток, соответственно, тоже семь. Плитки совмещались бесчисленными способами: в отличие от квадратов или равносторонних треугольников, которые дают повторяющийся узор, не оставляя выбора, теглоновые фигуры можно комбинировать до бесконечности, лишь бы хватило их глиняных копий. По площади были разбросаны сотни плиток, и современные орифеняне в нескольких местах выложили из них небольшие узоры. Я присел на корточки рядом с одним, потом вопросительно взглянул на Спрай.

— Можно, — сказала она. — Это современные. Мы нашли настоящие древние формы и сделали по их образцу свои!

Я взял плитку в руки, чтобы получше рассмотреть. Это был ромб с плавно изгибающейся бороздкой, идущей от одной стороны к другой. Я отнёс его к ближайшей вершине десятиугольника и положил на мрамор: тупой угол в точности подошёл к борту.

— А, сразу за самую трудную задачу, да? — поддразнила меня суура Спрай, разумеется, имея в виду теглон.

Она подошла к противоположной вершине десятиугольника и положила плитку. Я тем временем набрал ещё плиток разных форм и, взяв одну наугад, приложил к первой. На этой — как и на всех остальных — тоже была бороздка. Я покрутил плитку, чтобы бороздки совпали и получилась непрерывная линия. В угол между первой и второй плиткой я положил третью. Теперь появилась возможность вдвинуть четвёртую, пятую и так далее. Я играл в теглон. Цель игры — начать от угла и замостить весь десятиугольник так, чтобы бороздка сплошной змейкой вилась до противоположной вершины — той, куда положила плитку суура Спрай. Поначалу было легко, но потом две цели — замостить всю площадь и сохранить целостность бороздки — вошли в противоречие. Пришлось бросить оборванную линию, вернуться и переложить часть плиток, чтобы добиться совпадения. Вроде получилось, и я смог продолжить линию. Однако вскоре у меня было уже три оборванных фрагмента в разных частях узора, и я отчаялся их соединить. На первый взгляд всё развитие происходило на внешней границе, и плитки, оставшиеся в глубине, значения уже не имели. С другой стороны, то, как уложена первая, задавало положение всех остальных плиток во всём десятиугольнике.

Древние орифеняне предполагали, но не могли доказать, что плитки теглона апериодичны, то есть ни одна последовательность ни разу не повторится. Опять-таки для квадратов, треугольников и любой другой периодичной системы задача решается легко — и даже автоматически. В случае апериодичных плиток её невозможно или, по крайней мере, крайне маловероятно решить, если не обладать божественной способностью мысленно видеть весь узор сразу. Метекоранес считал, что окончательный вариант существует в Гилеином теорическом мире и сложить его может лишь тот, кто способен туда заглянуть.

Суура Спрай прочистила горло. Я поднял голову. Я сидел на корточках перед системой плиток в пятьдесят футов шириной. Припекало.

— Извини, — сказал я.

— Некоторые двигают их палками. Спину потом не так ломит.

— Нам, наверное, пора идти?

— Скоро будет пора.

Впрочем, сперва она показала мне развалины древних строений. Крыш, разумеется, не осталось. Кое-где сохранились колонны и куски стен, до половины засыпанные рухнувшими плитами. Но по большей части мы видели фундаменты, полы, лестницы и площади. Участки, где раскопки велись сейчас, были разделены на квадраты натянутыми бечёвками — геометрический штрих, который бы наверняка пришёлся по душе Адрахонесу. Инаки, проводившие раскопки, на протяжении столетий аккуратно помечали камни цифрами и буквами. Наверху, я знал, есть музей, где выставлены самые интересные находки, включая предполагаемый слепок Метекоранеса. Мне представилось, что в музее темно. Отличная вентиляция. И прохлада.

— Ладно, пошли из этой духовки, — сказал я.

Возражений со стороны моей проводницы не последовало.

Мы пробыли внизу дольше, чем собирались. Отчасти потому что было и впрямь интересно. Но главным образом — и, наверное, это нелестно меня характеризует, — потому что я завидовал Джезри и хотел хоть в чём-нибудь утереть ему нос.

Швы зажили настолько, что уже не напоминали о себе постоянно, и на обратном пути я болтал о теглоне в точности как геометры древности, сдвигавшиеся на его почве умом. Вскоре, правда, боль вернулась и прогнала воодушевление. Последнюю часть подъёма я тащился молча, а потом отправился прямиком в баню и спать. Проснулся я ближе к вечеру. Ороло дежурил на кухне. Я набился ему в помощники, но до серьёзного разговора дело так и не дошло. Я предупредил, что завтра нам нужно будет побеседовать о важных вещах. На следующее утро после завтрака мы вновь поднялись на луг.

*************** Булкианцы , группа теоров эпохи Праксиса, собиравшаяся в доме леди Барито. Б. изучали следствия того очевидного факта, что мы воспринимаем материальный мир не напрямую, а через посредство наших органов чувств. «Словарь», 4-е издание, 3000 год от РК.

— На Блаевом холме, — сказал Ороло, — я почувствовал себя космографом эпохи Реконструкции, оставшимся без коллайдера.

— Да, я видел телескоп, — сказал я. — И снимки икосаэдра, которые ты пытался делать.

Ороло покачал головой.

— Я ничего не видел в тот телескоп. Поэтому вынужден был заниматься пришельцами исходя из того, что мог наблюдать.

Я удивился.

— И что же ты мог наблюдать?

Ороло взглянул на меня с кротким недоумением, как будто ответ очевиден.

— Себя.

Я опешил. Отсюда следовало, что я говорю с прежним Ороло.

— И как самонаблюдение помогает изучать Геометров?

(Я уже сказал ему, что так мы назвали пришельцев.)

— Ну... неплохо будет начать с булкианцев. Помнишь муху, летучую мышь и червяка?

Я рассмеялся.

— Недавно Арсибальт рассказывал о них эксу, который спросил, почему мы не верим в Бога.

— Ах, но муха, летучая мышь и червяк говорят совсем другое, — сказал Ороло. — Они говорят, что чистая мысль не позволяет нам делать те или иные умозаключения о том, что вне пространства и времени — например, о Боге.

— Верно.

— Наблюдения булкианцев над собой должны быть верны и для пришельцев. Как бы ни отличался их мозг от нашего, он обязан интегрировать данные, поступающие от органов чувств, в связную модель происходящего — модель, которую можно привязать к пространственно-временным координатам. И отсюда они неизбежно должны были прийти к тем же геометрическим понятиям, что и мы.

— Не только понятиям! У них, судя по всему, есть представления об истине и доказательстве.

Ороло пожал плечами.

— Вполне разумное допущение.

— Не просто допущение! — возразил я. — Они украсили свой корабль теоремой Адрахонеса!

Для него это оказалось новостью.

— Правда? Вот нахалы!

— Ты разве не видел?

— Напомню, что меня отбросили раньше, чем я получил свои последние снимки.

— Конечно. Но я думал, ты ещё до того успел сделать другие — и много!

— Пятна и полосы! — фыркнул Ороло. — Я только учился снимать эту штуковину.

— Так ты не видел геометрического чертежа... и букв... и четырёх планет...

— Не видел, — признал он.

— Тогда тебе ещё столько всего предстоит узнать, если ты хочешь говорить о Геометрах! Кучу новых данных!

— Я вижу, как ты взволнован новыми данными, Эразмас, и желаю тебе всяческих успехов в их изучении, но, боюсь, меня бы они только отвлекли от главного направления исследований.

— Главного направления... не понимаю.

— Эвенедриковой датономии, — сказал Ороло таким тоном, будто другого ответа и быть не может.

— Датономия — исследование данных? — перевёл я.

— Данных в смысле базовых мыслей и впечатлений, с которыми работает наш мозг. Эвенедрик занимался ею в последние годы жизни, когда оказался отлучён от своего ускорителя. Непосредственным предтечей Эвенедрика был, разумеется, Халикаарн. Он считал, что булкианский взгляд нужно привести в согласие со всем, открытым после Барито касательно теорики и её удивительной применимости к материальному миру.

— И что же у него получилось?

Ороло скривил лицо.

— Почти все записи Халикаарна погибли, но мы думаем, он был слишком занят войной с Процем и зашитой от Процевых шавок. Основная работа досталась Эвенедрику.

— И она важна для Преемства?

Ороло взглянул на меня как-то странно.

— Не то чтобы очень. То есть в принципе важна. Но как область теорики крайне бесперспективна. Пока на орбите твоей планеты не появляются огромные корабли пришельцев.

— И теперь ты считаешь её перспективной?

— Давай говорить без обиняков, — сказал Ороло. — Ты боишься, что я созерцаю свой пуп. Что на Блаевом холме я занимался этой линией расследования не потому, что она и впрямь того стоит, а просто из-за отсутствия надёжных данных о Геометрах. И что теперь, когда мы знаем, что они подобны нам умственно и физически, её надо отбросить.

— Да, я так считаю.

— А я вот не согласен, — сказал Ороло. — Но мы уже не па и фид, а фраа и фраа. Дружеское несогласие между фраа — в порядке вещей.

— Спасибо, но пока у нас разговор па и фида.

— Главным образом потому, что я начал думать об этом раньше тебя.

Я оставил его вежливую фразу без внимания.

— Разреши всё-таки на минуту оторвать тебя от Эвенедриковой датономии. Нам надо поговорить о мирских делах.

— Конечно, конечно, — сказал Ороло.

— Нас — несколько человек из Эдхара — призвали на конвокс в Тредегар, — начал я, поскольку Ороло до сих пор не спросил, как и зачем я оказался в Орифене. — В том числе фраа Джада, тысячелетника. Он вместе со мной, Лио и Арсибальтом отправился на Блаев холм...

— И увидел листы в моей келье.

— Он быстро — подозрительно быстро — сообразил, что ты ушёл на Экбу и у тебя есть мысли касательно Геометров, которые ему хотелось бы знать.

— Ничего подозрительного, — ответил Ороло. — Всё это тесно взаимосвязано. Фраа Джаду достаточно было войти в мою келью, чтобы понять.

— Как? Вы общаетесь? В нарушение канона?

— Кто «мы»? У тебя в голове какие-то дикие представления о Преемстве, верно?

— Да ты посмотри вокруг! — не выдержал я. — Что происходит?

— Если бы я интересовался метеорологией, — сказал Ороло, — я бы много наблюдал за погодой. У меня появилось бы много общего с другими наблюдателями погоды, которых я никогда не видел. У нас были бы сходные мысли, поскольку мы видим одни и те же явления. Это объясняет девять десятых того, что ты считаешь тайными кознями Преемства.

— Только ты думаешь не о погоде, а об эвенедриковой датономии?

— Примерно так.

— Но в келье не было ничего, связанного с Эвенедриком и датономией. Только карта Экбы и схема Преемства.

— То, что ты назвал схемой Преемства, на самом деле нечто вроде родословного древа людей, думавших про Гилеин теорический мир. Оказывается, если проследить основные его ветви и обрезать те, на которых разместились доктринёры, фанаты, богопоклонники и люди, сами загнавшие себя в тупик, то останется нечто, совсем не похожее на дерево. Останется столб. Он начинается с Кноуса, проходит через Метекоранеса, Протеса и ещё нескольких теоров, и где-то на середине мы встречаем Эвенедрика.

— И фраа Джад, увидев твоё дерево, обрезанное до столба, немедленно понял, что ты занимаешься Эвенедриковой датономией.

— И предположил, что я делаю это в надежде на снизарение о том, как устроен разум Геометров.

— А Экба? Про неё он как догадался?

— Этот матик основали люди, жившие в кельях, в которых фраа Джад провёл всю жизнь. Он догадался или предположил, что если я приду сюда, меня впустят, накормят, дадут мне крышу над головой и вообще обеспечат мне лучшее существование, чем на Блаевом холме.

— Хорошо, — сказал я, радуясь, что сбросил с души камень, давивший на неё с самого Пробла. — Значит, нет никакого заговора. Преемство не общается посредством шифрованных посланий.

— Мы постоянно общаемся, — сказал Ороло. — Способом, который я описал.

— Метеорологи, глядящие на одно облако.

— Пока неплохо, — сказал Ороло. — Но я вижу, тебя распирает от желания изложить ту жутко важную миссию, с которой ты сюда пришёл. Так что фраа Джад тебе поручил?

— Он сказал: «Иди на север, пока не поймёшь». И, кажется, эта часть миссии выполнена.

— Вот как? Я рад, что ты понял. А вот у меня, боюсь, осталась ещё куча неразрещённых вопросов.

— Ты знаешь, о чём я говорю! — возмутился я. — Он подразумевал, что я должен потом идти в Тредегар. Он пообещал там насчёт меня уладить. Думаю, он хотел, чтобы я привёл тебя на конвокс.

— На случай, если я додумался до чего-нибудь полезного касательно Геометров, — предположил Ороло.

— Да, для того-то и конвокс, — напомнил я. — Чтобы мы могли принести пользу.

Ороло пожал плечами.

— Боюсь, у меня недостаточно данных касательно Геометров.

— В Тредегаре будут все полученные на сегодня данные.

— Вероятнее всего, данные-то собирают как раз не те.

— Так идём туда, скажи, что надо собирать! Фраа Джаду нужна твоя помощь.

— Для таких, как я и фраа Джад, попытки сдвинуть чудовищную секулярно-матическую махину под названием «конвокс» сильно отдают политикой, в которой я исключительно не силён.

— Так давай я попытаюсь! Расскажи, чем ты занимался, а я пойду на конвокс и поищу способ, как это использовать.

Взгляд, которым наградил меня Ороло, наиболее мягко описывается сочетанием: «любящий, но встревоженный». Ороло ждал, когда я сам осознаю глупость своих слов.

— Ладно. Не я один. С помощью других. — Мне вспомнился разговор с Тулией накануне элигера.

— Я не могу тебе советовать, что делать на конвоксе, — сказал он наконец. — Однако я охотно расскажу, чем занимаюсь.

— Ладно.

— Тебе это на конвоксе не поможет — даже скорее будет во вред. Потому что покажется бредом сумасшедшего.

— Отлично. Я привык, что меня считают сумасшедшим за веру в ГТМ!

Ороло поднял бровь.

— Знаешь, наверное, то, о чём я собираюсь говорить — меньшее сумасшествие. Но ГТМ, — он кивнул в направлении раскопа, — привычная и любимая форма сумасшествия.

Он помолчал, потом вновь взглянул на меня.

— С кем ты говоришь?

Я так растерялся, что мгновение соображал, правильно ли расслышал вопрос.

— С Ороло.

— Что такое Ороло? Если бы Геометр высадился здесь и вступил с тобой в разговор, как бы ты описал ему Ороло?

— Как человека: очень сложную, двуногую, тёплую одушевлённую сущность, стоящую прямо здесь.

— В зависимости от своего восприятия Геометр может ответить, например: «Я не вижу ничего, кроме вакуума с редкой дымкой вероятностных волн».

— Ну, «вакуум с редкой дымкой вероятностных волн» — точное описание почти всего во вселенной, — заметил я. — Так что если Геометр не способен распознавать объекты как-нибудь получше, то вряд ли его можно считать разумным существом. В конце концов, раз он со мной разговаривает, значит, он в силах воспринять меня как...

— Не торопись, — сказал Ороло. — Допустим, ты говоришь с Геометром, нажимая кнопки на жужуле или ещё как-нибудь. Он знает тебя только как цепочку цифр. И тебе надо при помощи цифр описать Ороло — или себя — так, чтобы он понял.

— Ладно, я договорюсь с Геометром о способе описывать пространство. Потом скажу: «Рассмотри объём пространства примерно шесть футов высотой, два шириной и два в глубину в пяти футах перед моим местоположением. Внутри этого объёма вероятностные волны, которые мы называем материей, гуще, чем за его пределами». И так далее.

— Гуще, потому что в этом объёме много мяса, — сказал Ороло, похлопывая себя по животу, — а снаружи только воздух.

— Да. Всякое разумное существо должно различать границу мяса и воздуха. То, что внутри неё — Ороло.

— Забавно, что ты так много знаешь о способностях разумных существ, — заметил Ороло. — Ну ладно... а как насчёт этого? — Он приподнял край стлы.

— Точно так же, как я могу описать границу мясо-воздух, я могу описать разницу между стлой, мясом и воздухом, а потом объяснить Геометру, что Ороло замотан в стлу.

— Здесь ты делаешь допущения! — укорил меня Ороло.

— Какие?

— Предположим, Геометр, с которым ты говоришь, воспитан в том, что у его цивилизации соответствует булкианству. Он скажет: «Погоди, ты не можешь на самом деле знать, ты не вправе делать такие допущения о вещах в себе — только о своём восприятии».

— Верно.

— Так что ты должен переформулировать своё высказывание в терминах данных, которые у тебя и впрямь есть.

— Ладно. Вместо того, чтобы говорить: «Ороло завёрнут в стлу», я скажу: «С того места, где я стою, я вижу по большей части стлу, из которой выступают части Ороло — руки и голова». Но я не вижу, чем это важно.

— Важно тем, что Геометр не может стоять там же, где ты. Он должен стоять где-то ещё и видеть меня под другим углом.

— Да, но стла обёрнута вокруг всего твоего тела!

— Откуда ты знаешь, что я сзади не голый?

— Потому что видел стлы и знаю, как их носят.

— Но будь ты Геометром, ты бы видел её впервые...

— Я всё равно мог бы заключить, что сзади ты не голый, потому что тогда стла висела бы иначе.

— А если я сброшу стлу и останусь голым?

— Что тогда?

— Как ты опишешь меня Геометру? Что предстанет твоим глазам и его?

— Я скажу: «С того места, где я стою, видно только кожу Ороло. Для того места, где стоишь ты, о Геометр, сказанное, вероятно, тоже справедливо».

— Почему это вероятно?

— Потому что без кожи твои кишки выпали бы, а кровь вылилась. Поскольку я не вижу за тобой лужи крови и кучи кишок, я могу заключить, что твоя кожа на месте.

— Так же, как заключил, что стла охватывает меня целиком по тому, как висят её видимые части.

— Да. Наверное, это общий принцип.

— Что ж, сдаётся, процесс, который ты называешь сознанием, сложнее, нежели ты думал вначале, — сказал Ороло. — Надо извлекать данные из редкой мглы вероятностных волн в вакууме...

— То есть видеть предметы.

— Да, и уметь интегрировать полученные данные в устойчивые объекты, которые можно держать в сознании. Но и это не всё. Ты видишь только одну мою сторону, но постоянно делаешь заключения о другой: что стла продолжается мне за спину, что у меня есть кожа, — заключения, отражающие изначальное понимание теорических законов. Ты не можешь сделать эти заключения без мысленных экспериментов: «Если бы стла не была обёрнута вокруг всего тела, она бы висела иначе», «Если бы у Ороло не было кожи, кишки бы вывалились». В каждом из этих случаев ты с применением известных тебе законов динамики исследуешь маленькую контрфактуальную вселенную у себя в голове, вселенную, где стлы и кожи на месте нет. И ускоренно проматываешь эту вселенную, как спиль, чтобы посмотреть результат.

Ороло отхлебнул воды и продолжил:

— И это не единственный трюк, который ты проворачиваешь в голове, когда описываешь меня Геометрам. Ты постоянно учитываешь тот факт, что вы с Геометром видите меня с разных точек зрения, получаете разные данные. Ты со своего места видишь родинку у меня на носу слева, но тебе хватает ума понять, что Геометр её со своего места не видит. И тут тоже твоё сознание выстраивает контрфактуальные вселенные: «Если бы я стоял там же, где Геометр, я бы не видел родинку». Твоя способность мысленно встать на место Геометра — вообразить себя кем-то другим — не пустая вежливость. Это изначальное свойство сознания.

— Погоди, — сказал я. — Ты утверждаешь, что я не могу предсказать неспособность Геометра увидеть родинку, пока не выстрою в воображении копию всей вселенной?

— Не совсем копию, — отвечал Ороло. — Почти копию, в которой всё такое же, кроме твоего местоположения.

— Мне кажется, тот же результат можно получить куда проще. Я помню, как ты выглядишь с той стороны. Я вызываю в памяти этот образ и говорю: «Хм, родинки не видать».

— Мысль вполне разумная, — сказал Ороло, — но предупреждаю: она мало что тебе даст, если ты хочешь выстроить простую и понятную модель работы сознания.

— Почему? Я всего лишь говорю о памяти.

Ороло хохотнул, но тут же взял себя в руки.

— Пока мы говорили только о настоящем. О пространстве, не о времени. Теперь ты хочешь приплести к разговору память. Ты предлагаешь выдернуть воспоминание о том, как ты воспринимал нос Ороло с разных углов в разное время: «Вчера за ужином я сидел справа от него и не видел родинки».

— Вроде ничего сложного, — сказал я.

— Спроси себя, что позволяет твоему мозгу проделывать такие штуки.

— Какие такие?

— Взять данные, полученные как-то за ужином. Взять данные, полученные сейчас... секунду назад... две секунды назад... но всегда сейчас! И сказать, что все они об одном человеке — Ороло.

— Не вижу тут ничего особенного, — сказал я. — Обычное распознавание образов. Синапы с ним справляются.

— Справляются, говоришь? Давай пример.

— Ну... наверное, самый простой пример... — Я огляделся и заметил высоко над головой след воздухолёта. — Радар, следящий в небе за несколькими воздушными судами.

— Расскажи мне, как это происходит.

— Антенна поворачивается. Она посылает импульсы. Они возвращаются. По времени запаздывания эха машина высчитывает расстояние до объекта. И знает направление на него — это то самое направление, в котором была развёрнута антенна, когда до неё дошло эхо.

— Она видит только одно направление в заданный момент времени.

— Да, у неё исключительно узкий кругозор, который компенсируется вращением.

— Примерно как у нас, — сказал Ороло.

Мы начали спускаться с горы, идя бок о бок. Ороло продолжил:

— Я не могу смотреть во все стороны сразу, но я иногда поглядываю на тебя, проверяя, по-прежнему ли ты здесь.

— У тебя есть модель твоего окружения, в которой я присутствую слева. Ты можешь сохранять её какое-то время, вдавив кнопку быстрой перемотки. Но время от времени ты должен обновлять данные, иначе утратишь контакт с реальностью.

— И как с этим справляется радар?

— За один оборот антенна собирает эхо всего, что есть в небе. Отмечает положение объектов. Поворачивается снова и собирает новую порцию эха. Новая порция похожа на старую, но пятна на экране чуть-чуть сместились, поскольку воздушные суда летят в разные стороны, каждое со своей скоростью.

— И теперь я понимаю, как наблюдатель-человек, глядя на пятна, может собрать мысленную модель того, где воздухолёты и как они движутся, — сказал Ороло. — Так же, как мы соединяем кадры спиля в непрерывную историю. Но каким образом это делает синтаксический аппарат в радарной системе? У него нет ничего, кроме периодически обновляемых чисел.

— Если объект всего один, задача проста, — сказал я.

— Согласен.

— Или их несколько, но они далеко разнесены и двигаются медленно, так что проекции их траекторий не пересекаются.

— Тоже согласен. Но что в случае многих быстро движущихся объектов, чьи следы пересекаются?

— Наблюдатель-человек справится легко — как если смотрит спиль, — сказал я. — Синапу придётся делать часть того, что делает человеческий мозг.

— И что же?

— У нас есть представление о правдоподобности. Скажем, два воздухолёта с пассажирами летят на скорости чуть ниже звуковой, и в интервале между радарными замерами их следы пересеклись под прямым углом. Машина не отличает пятна на экране. Поэтому она может интерпретировать данные разными способами. Что оба аппарата одновременно резко повернули под прямым углом и полетели дальше. Или что они отскочили друг от дружки, как резиновые мячи. Третья интерпретация: что они на разной высоте, поэтому не столкнулись, а летят себе дальше по прямой. Эта интерпретация — самая простая, и только она согласуется с законами динамики. Значит, синап надо запрограммировать так, чтобы он оценивал разные интерпретации и выбирал самую приемлемую.

— Итак, мы научили машину части того, что знаем о принципах действия, управляющих движением нашего космоса в Гемновом пространстве, и поручили ей фильтровать возможности, отклоняющиеся от приемлемого пути, — сказал Ороло.

— В очень грубом виде — да, наверно. На самом деле машина не знает, как применять принципы действия в Гемновом пространстве и так далее.

— А мы знаем?

— Некоторые из нас — да.

— Теоры. Однако пен, играющий в волейбол, знает, как поведёт себя мяч — и, что важнее, как он никогда себя не поведёт. Хотя пен ни бельмеса не смыслит в теорике.

— Конечно. Даже животные это могут. Ороло, куда Эвенедрикова датономия нас ведёт? Я вижу связь с нашим старым диалогом о розовых драконах, но...

У Ороло стало обескураженное лицо. Он забыл.

— Ах да. Про тебя и твои тревоги.

— Ага.

— Вот этого животные не могут, — заметил он. — Они реагируют на конкретные, сиюминутные угрозы, но не тревожатся из-за абстрактных угроз в далёком будущем. Чтобы тревожиться о далёком и абстрактном, нужен разум Эразмаса.

Я рассмеялся.

— Я, кстати, в последнее время почти о таком не тревожусь.

— Вот и отлично! — Ороло дружески хлопнул меня по плечу.

— Может, дело в хорошине.

— Нет, просто у тебя появились реальные тревоги. Но, пожалуйста, напомни, как он развивался — диалог про розовых нервногазопукающих драконов.

— Мы выдвинули теорию, что наш разум предвидит возможные варианты будущего как пути в конфигурационном пространстве и отбрасывает те, которые не подчиняются реалистичному принципу действия. Джезри сказал, что это слишком тяжеловесно для лёгкой задачи. Я согласился. Арсибальт — нет.

— Это ведь было после того, как призвали фраа Пафлагона?

— Да.

— Арсибальт читал Пафлагона.

— Да.

— Итак, скажи мне, фраа Эразмас, с кем ты теперь солидарен — с Джезри или с Арсибальтом?

— Я по-прежнему считаю искусственным утверждение, будто мы постоянно выстраиваем и рушим у себя в голове контрфактуальные вселенные.

— А я так к этому привык, что мне кажутся искусственными все другие подходы, — сказал Ороло. — Но, может быть, мы завтра ещё погуляем и продолжим нашу беседу.

Мы были уже на краю матика.

— Я бы с радостью.

С кухни доносился запах готовки. Я вспомнил, что завтра должен передать весточку друзьям, но подумал, что сейчас не время об этом говорить, и решил отложить разговор на утро.

Я рассчитывал поторопить Ороло с решением, но тот, выслушав меня, мигом нашёл выход, который, задним числом, показался мне очевидным: раз срок в три дня всё равно произвольный, самое разумное — забыть его и не вспоминать. Ороло зашёл к фраа Ландашеру, который тут же предложил поселить моих друзей в матике на любое нужное время. Я был потрясён, но вспомнил, что здесь свои порядки и Ландашер никому не подчиняется, кроме, возможно, владения, которому принадлежит Экба. Потом я вообразил, что моим друзьям не захочется здесь жить. Однако через два часа, когда я вышел из ворот, спустился к сувенирным лавочкам и объяснил друзьям, что и как, те согласились сразу и без обсуждений. Я разнервничался ещё больше, поэтому отправился вместе с ними собирать лагерь, попутно разъясняя матический этикет. Особенно я боялся, что Ганелиал Крейд начнёт проповедовать. Очень скоро сперва Юл, а затем и все остальные принялись надо мной потешаться, и я понял, что обижаю их. Поэтому я больше ничего не говорил про матические порядки, пока мы не вернулись в Орифену. Корд, Юла, Гнеля и Самманна пропустили в ворота и поселили в гостевом доме, на отдалении от клуатра, чтобы они могли оставить при себе жужулы и другие мирские вещи. В экстрамуросской одежде (но без жужул) они пришли в трапезную на обед, и фраа Ландашер, после официального приветствия, провозгласил тост за их здоровье.

На следующее утро я разбудил их рано-рано и повёл в раскоп. У Гнеля было такое лицо, словно с ним приключился богопоклоннический экстаз, хотя, если честно, я при первом спуске наверняка выглядел так же.

Я спросил Самманна, узнал ли он что-нибудь про хозяев Экбы, и тот ответил: «Да» и «Всё очень скучно». Какой-то бюргер, накануне Третьего разорения, сделался фанатом всего орифенского. Он был очень богат, поэтому купил остров и создал управляющий фонд с тысячестраничным уставом: фонд учреждался на вечные времена, и устав должен был предусматривать все возможные повороты событий. Исполнительная власть принадлежит смешанной секулярно-матической коллегии, объяснял Самманн, всё больше воодушевляясь, в то время как я слушал всё рассеяннее...

На то, чтобы разместить друзей в Орифене, у меня ушло два дня. Затем мы с Ороло вновь поднялись на гору.

*************** Диалог , словесное общение, обычно формального характера, между теорами. «Быть в Д.» означает вести дискуссию непосредственно. Термин может также применяться к письменной записи исторического Д.: такие документы составляют фундамент матической литературной традиции; их изучают, разыгрывают и заучивают наизусть фиды. В классическом варианте Д. включает двух главных участников и некоторое количество слушателей, которые вступают спорадически. Ещё один распространённый вариант — трёхсторонний Д. с участием мудреца, обычного человека, стремящегося к познанию, и недоумка. Существуют бесчисленные другие классификации, например сувинический, переклинический и страннический Д. «Словарь», 4-е издание, 3000 год от РК.

— Я вижу, что наш последний разговор не вполне тебя удовлетворил, Эразмас. Прости меня. Мысли недодуманы. Я терзаюсь чувством, что почти вижу нечто за гранью моего понимания. Мне снится, что я в море, пытаюсь высмотреть маяк. Редко-редко я, привстав, ловлю его отблеск, но тут лодка оседает под моим весом, и в лицо бьёт очередная волна.

— Я всегда так себя чувствую, когда пытаюсь понять что-нибудь новое, — сказал я. — И потом вдруг...

— До тебя доходит, — сказал Ороло.

— Ага. Идея вот она, полностью оформленная.

— Конечно, это многие подмечали. Думаю, на глубинном уровне явление связано с тем мыслительным процессом, о котором я говорил вчера. Я не сомневаюсь, что мозг использует квантовые эффекты.

— Я знаю только, что твоё утверждение — предмет давних-предавних споров.

Ороло ничего не ответил и, только когда я заглянул ему в глаза, пожал плечами, словно говоря: «Ну и ладно».

— Самманн тебе не рассказывал про машины светителя Грода?

— Нет. А что это?

— Синтаксический аппарат, построенный на квантовой теорике. До Второго Разорения наши и Самманна предшественники вместе работали над такого рода проектами. Машина светителя Грода исключительно хороша, когда надо одновременно перебрать множество возможных решений, например, для задачи о ленивом страннике.

— Это та, где странствующий фраа должен посетить несколько матиков, разбросанных по карте случайным образом?

— Да, и задача в том, чтобы найти кратчайший путь, при котором он посетит все.

— Я, кажется, понял, о чём ты. Можно составить полный список всех возможных маршрутов...

— Но на такое решение уйдёт вечность, — сказал Ороло. — В машине светителя Грода можно создать своего рода генерализованную модель сценария, а затем настроить машину так, чтобы она рассматривала все возможные маршруты одновременно.

— То есть состояние такой машины не определено в любой наперёд заданный момент времени, а представляет собой суперпозицию квантовых состояний.

— Да, как у элементарной частицы спин правый или левый. Она в обоих состояниях одновременно...

— Пока не появится наблюдатель, — сказал я, — и тогда волновая функция коллапсирует. Значит, в случае машины светителя Грода в конце концов появляется наблюдатель...

— И волновая функция машины коллапсирует. Её конечное состояние и есть ответ. Кажется, ита говорят «выход». — Ороло улыбнулся, произнося чужое жаргонное словцо.

— Я согласен, что мышление часто похоже на этот процесс, — сказал я. — У тебя в голове — каша из смутных соображений. Вдруг щёлк! Всё коллапсирует, остаётся один ясный ответ, и ты чувствуешь, что он правильный. Но нельзя списывать на квантовые эффекты всё, что происходит внезапно.

— Да, — сказал Ороло. — Теперь ты понимаешь, к чему я клоню, говоря о контрфактуальных космосах?

— Не понимал, пока ты не заговорил о квантовой теорике, — сказал я. — Однако уже некоторое время было ясно, что ты разрабатываешь теорию сознания. Ты упомянул несколько разных явлений, знакомых каждому, кто заглядывал в себя — я не буду перечислять, — и пытаешься их объединить...

— Моя единая теория сознания, — пошутил Ороло.

— Да, и ты говоришь, что всё коренится в способности мозга строить внутри себя модели контрфактуальных космосов, прокручивать их во времени, оценивать правдоподобность и так далее. Полный бред, если считать мозг обычным синапом.

— Согласен, — сказал Ороло. — Только на создание этих моделей потребовались бы огромные вычислительные мощности, не говоря уже о прокрутке. Природа должна была отыскать более эффективные способы.

— И тут ты выложил квантовую карту, полностью изменившую игру. Достаточно постоянно иметь в голове одну генерализованную модель космоса — вроде той карты, с помощью которой машина светителя Грода решает задачу о ленивом страннике. Модель существует в большом количестве возможных состояний, и ты можешь задавать ей самые разные вопросы.

— Я рад, что теперь ты понимаешь это так же, как и я, — сказал Ороло. — У меня только одна мелкая придирка.

— Начинается, — проговорил я.

— Иначеские традиции живучи, — сказал Ороло. — И одна из старейших традиций — учить фидов квантовой теорике так, как открывали её теоры во времена Предвестий. Тебя, Эразмас, учили так же. Даже не будь мы знакомы раньше, я бы понял это по твоему словарю: «представляет собой суперпозицию квантовых состояний», «наблюдение ведёт к коллапсу волновой функции» и так далее.

— Да. Я вижу, к чему ты клонишь. Целые ордена теоров, существующие не одну тысячу лет, используют совершенно другие модели и терминологию.

— Да, — сказал Ороло. — Угадай, какая модель, какая терминология мне ближе?

— Наверное, чем поликосмичнее, тем лучше.

— Конечно! Поэтому всякий раз, как ты принимаешься обсуждать квантовые явления в старой терминологии...

— В версии для фидов?

— Да. Я вынужден мысленно переводить твои слова на язык поликосмизма. Например, в случае частицы с правым или левым спином...

— Ты сказал бы, что в момент наблюдения — когда спин повлиял на остальной космос — происходит бифуркация, и космос разветвляется на два отдельных, причинно независимых космоса, которые дальше живут сами по себе.

— Ты почти понял. Однако лучше сказать, что до наблюдения оба космоса существуют и между ними есть слабая интерференция. А после наблюдения начинают жить сами по себе.

— А теперь, — сказал я, — мы можем поговорить о том, какой это по мнению большинства бред.

Ороло пожал плечами.

— И тем не менее очень многие теоры рано или поздно приходят к этому представлению, потому что другие в конечном счете оказываются ещё бредовее.

— Ладно. Кажется, я знаю, что дальше. Ты хочешь, чтобы я переформулировал твою теорию мозга в терминах поликосмической интерпретации квантовой теорики.

— Если тебя не затруднит, — сказал Ороло с лёгким поклоном.

— Ладно. Предполагается, что в мозг загружена довольно точная модель космоса, в котором он находится.

— По крайней мере части этого космоса. Ему не нужна, например, хорошая модель далёких галактик.

— Хорошо. И в терминах старой интерпретации, которой учат фидов, состояние модели представляет собой суперпозицию многих возможных настоящих и будущих состояний нашего космоса — или хотя бы его модели.

Ороло поднял палец.

— Не нашего космоса, а...

— Гипотетических альтернативных космосов, слегка отличающихся от нашего.

— Отлично. И как же работает генерализованная модель космосов, которую каждый из нас носит в голове?

— Понятия не имею! Я ничего не знаю про нервные клетки. Что они там делают, чтобы создать модель, и что меняют, чтобы представить гипотетические сценарии.

— Справедливо. — Ороло поднял обе руки, чтобы остановить мою возмущённую речь. — Давай выведем нервные клетки из рассмотрения. В модели важно что?

— То, что она существует во многих состояниях одновременно и время от времени её волновая функция коллапсирует, давая полезный результат.

— Да. И как это выглядит в поликосмической интерпретации квантовой теорики?

— Суперпозиции больше нет. Волновая функция не коллапсирует. Просто в реальных параллельных космосах существует много разных копий меня — или моего мозга. Модель космоса в каждом из параллельных мозгов находится в одном определённом состоянии. И они взаимодействуют друг с другом.

Он дал мне минутку, чтобы это переварить. И до меня дошло. Как то, о чём мы говорили раньше, — хлоп, и всё оказалось у меня в голове.

— Даже и модель больше не нужна, верно?

Ороло только кивнул, улыбнулся и сделал движение рукой, приглашая меня продолжать.

Я продолжил — осознавая по мере того, как говорю:

— Так всё гораздо проще! Моему мозгу больше не надо нести в себе страшно подробную, точную, гибкую модель космоса, поддерживающую квантовые суперпозиции! Достаточно воспринимать свой космос как он есть!

— Вариации — мириады возможных альтернативных сценариев — переносятся из мозга, — Ороло постучал себя костяшками пальцев по голове, — в поликосм, где они так и так существуют! — Он раскрыл руку и поднял её к небу, словно выпуская птицу. — Их надо только воспринять!

— Но варианты меня не изолированы друг от друга, — сказал я, — иначе бы это не работало.

Ороло кивнул.

— Разные версии твоего мозга связывает квантовая интерференция — перекрёстные наводки между сходными квантовыми состояниями.

— Ты говоришь, что моё сознание распространяется на другие космосы, — сказал я. — Смелое заявление!

— Я говорю, что всё распространяется на другие космосы. Так следует из поликосмической интерпретации. Единственное отличие мозга — в том, что он научился этим пользоваться.

За четверть часа, пока мы в лиловых сумерках шли с горы, ни он, ни я не произнесли ни слова. У меня было чувство, будто небо, темнея, раздувается, как пузырь, уносится от Арба со скоростью миллион световых лет в час, и когда оно просвистело мимо звёзд, они стали видимыми.

Одна звезда двигалась. Сперва так неприметно, что я должен был остановиться, выбрать устойчивое положение и поглядеть снова. Нет, мне не почудилось. Древняя звериная часть мозга, настроенная на малейшие подозрительные движения, выхватила одну звезду из миллионов. Она была на западном краю неба, ближе к горизонту, поэтому поначалу едва различалась на фоне закатных отблесков, но медленно и упорно ползла в черноту. При этом её цвет и размер менялись. Белая светящаяся точка, такая же, как остальные звёзды, сперва покраснела, затем выросла в оранжевое пятнышко, вспыхнула жёлтым и выбросила кометный хвост. До сих пор зрение выкидывало со мной разные шутки, и я неверно оценивал её высоту, размеры и скорость. Однако хвост всё поставил на место. Штуковина летела не высоко в безвоздушном пространстве, а в атмосфере, отдавая энергию разреженному воздуху. Ближе к зениту её подъём замедлился, и стало понятно, что она потеряет горизонтальную скорость раньше, чем промчится у нас над головой. Направление оставалось постоянным — прямо на нас. Чем ярче и больше становился метеор, тем сильнее казалось, будто он неподвижно висит в воздухе, словно мяч, когда тот падает точно на тебя. В течение минуты это было маленькое солнце, застывшее в небе, потом оно съёжилось и поблекло до едва различимого тёмно-красного.

Я обнаружил, что до предела запрокинул голову и смотрю прямо вверх.

С риском потерять из виду неизвестный предмет я опустил голову и огляделся.

Ороло был ста футами ниже меня и бежал со всех ног.

Я припустил следом и нагнал его уже почти на краю котлована.

— Они расшифровали мою аналемму! — крикнул Ороло, задыхаясь.

Мы остановились перед вёревкой, натянутой между кольями на уровне груди, чтобы сонные или пьяные инаки не падали в котлован. Я поднял голову и вскрикнул: над нами, как облако, висело что-то невообразимо огромное. Только оно было совсем круглое — исполинский парашют. Стропы сходились к светящемуся алому грузу.

Они задрожали, парашют заколыхался и поплыл вбок. Его срезали. Раскалённая докрасна штуковина падала, как камень. Внезапно она выдвинула ноги голубого пламени и через мгновение зашипела — так громко, что я даже испугался. Она целила в середину котлована. Мыс Ороло добежали вдоль ограждения до спуска в раскоп. Здесь уже собралась быстро растущая толпа фраа и суур, скорее ошеломлённых и зачарованных, чем напуганных. Ороло начал протискиваться сквозь неё, крича на ходу:

— Фраа Ландашер! Скажи, чтобы открыли ворота! Юл, Гнель, бегите за своими машинами! Найдите парашют и привезите сюда! Самманн, жужула при тебе? Корд! Хватай инструменты, встретимся внизу!

И он устремился в темноту на встречу с Геометрами.

Я бежал за ним. Обычная моя роль в жизни. Спускаемый аппарат — или ракету — я потерял, но внезапно снова увидел, вровень с собой, в какой-то сотне футов по горизонтали. Он опускался на Орифенский храм. Меня так поразили его размеры, его близость, грохот и жар, что я отшатнулся, потерял равновесие и рухнул на колени. В такой позе я наблюдал, как аппарат преодолел последние футов сто. Он двигался строго равномерно, но лишь за счёт того, что его сопла постоянно немного подстраивались: им управляло нечто очень сложное, принимающее миллионы решений в секунду. Аппарат целил в десятиугольник. В последние полсекунды к рёву двигателей добавился адский треск плиток под бьющими со сверхзвуковой скоростью реактивными струями. Паучьи ноги погасили остаток скорости и двигатели потемнели. Однако ещё секунды две они продолжали шипеть: система выпускала какой-то газ, прочищая каналы и окутывая аппарат холодным голубоватым воздухом.

Затем наступила тишина.

Я вскочил и помчался вниз, не разбирая дороги. Смотрел я на аппарат. Основание у него было плоское, вроде блюдца; оно ещё светилось тусклым красновато-бурым жаром. Выше располагалось нечто в форме перевёрнутого ведра с немного выгнутым донцем. По бокам из пяти высоких узких люков выступали паучьи ножки. Над куполом что-то торчало: то ли механизм выпуска и срезания парашюта, то ли антенны и датчики. Дорога вилась по спирали, поэтому я видел аппарат последовательно со всех сторон и нигде не заметил ничего похожего на иллюминаторы.

Ороло стоял на краю десятиугольника и нюхал воздух.

— Вроде ничего ядовитого не выпускает, — сказал он. — Судя по цвету выхлопа, кислород-водород. Чистая работа.

Ландашер спустился один. Видимо, он велел остальным ждать наверху. Вид у него был совершенно ошалелый. Ландашер открыл рот, собираясь что-то сказать, но Ороло перебил:

— Ворота открыты?

Ландашер не знал. Однако сверху доносилось знакомое рычание двигателей. То были машины, на которых мы проехали через полюс. По дороге скользил свет фар.

— Кто-то отпер, — сказал Ороло. — Но их надо закрыть и запереть, как только машины и парашют будут внутри. Готовьтесь к вторжению.

— Ты думаешь, Геометры...

— Нет. Я про вторжение бонз. Системы обнаружения должны были засечь аппарат. Неизвестно, как быстро отреагирует мирская власть. Думаю, у нас примерно час.

— Если мирские власти потребуют их впустить, мы вынуждены будем подчиниться, — сказал Ландашер.

— Постарайтесь выиграть время. Сколько удастся. Больше я ни о чём не прошу, — сказал Ороло.

По дороге катил трёхколёсник. Когда он приблизился, я увидел за пультом управления Корд. Самманн стоял сзади, держась за её плечи, чтобы не упасть.

— Что ты намерен делать? — спросил Ландашер. До сегодняшнего дня он производил на меня впечатление человека мудрого и рассудительного, но, видимо, сейчас нагрузка оказалась чрезмерной.

— Изучать, — сказал Ороло. — Изучать Геометров, пока мирская власть не отняла у нас такую возможность.

Подкатил трёхколёсник. Самманн спрыгнул на землю, выхватил жужулу и навёл её на аппарат. Корд газанула, развернула машину фарами к аппарату, тоже спрыгнула и начала вынимать из багажной корзины инструменты.

— А что, если... Ты уверен, что это безопасно? Как насчёт инфекций? Ороло? Ороло! — кричал Ландашер, ибо в свете фар аппарат вырисовывался куда отчётливее, и Ороло шёл к нему, как зачарованный.

— Если бы они боялись наших инфекций, то не высадились бы, — сказал он. — Если мы рискуем от них заразиться, значит, мы на их милости.

— По-твоему, запоры на воротах остановят людей, у которых есть геликоптеры? — крикнул Ландашер.

— Я уже всё придумал, — отвечал Ороло. — Этим займётся фраа Эразмас.

Пока я выбирался из котлована, Юл и Гнель привезли парашют. Вместе с небольшой командой предприимчивых инаков они затолкали большую его часть в Гнелев кузовиль, пристегнув багажными ремнями и привязав стропами. Однако когда машина подъехала к краю котлована, за ней по-прежнему тянулся акр парашюта и миля строп.

На этом этапе мы должны были бы надеть белые комбинезоны, перчатки, респираторы, запаковать инопланетный парашют в стерильный полипак и отправить в лабораторию, где его изучат на всех уровнях вплоть до молекулярного. Однако у меня был приказ. Поэтому я схватил край купола (впервые коснувшись вещи, изготовленной в другой звёздной системе) и ощупал. Я в тканях не специалист; во всяком случае, мне она показалась вполне обычной — такой же, из какой шьют парашюты на Арбе. Стропы на ощупь тоже были обычные. У меня не создалось впечатления, что они из новоматерии.

Вокруг кузовиля собралась заметная толпа. Ландашер запретил инакам спускаться в котлован, и они честно исполняли приказ, но он не сказал, чтоб они не разглядывали или не трогали парашют. Я залез на кузовиль и объявил:

— Возьмите каждый по стропе. Как только мы сгрузим парашют, начинайте расходиться, попутно разматывая стропы. Через десять минут всё население Орифены должно стоять вокруг парашюта, держа в руках по стропе.

На словах план был очень прост. Осуществить его оказалось куда сложнее. Впрочем, здешние инаки были сообразительными, и чем меньше я им мешал, тем быстрее находили решения. Тем временем я поручил Юлу измерить длину одной стропы в размахах рук.

Гнель вывел кузовиль из-под растянутого парашюта и съехал на дно котлована. Меня всегда смешило, что он оборудовал машину батареей мощных прожекторов. Сейчас ему наконец нашлось, на что их навести. Я улучил минутку и заглянул вниз. Ороло и Корд были уже в двадцати футах от аппарата.

Парашют растягивали довольно долго. Над головой с рёвом пронёсся геликоптер, заставив нас всех вздрогнуть.

Юл подтвердил мою догадку, что длина стропы примерно равна радиусу котлована. Как только я объяснил орифенянам задачу, они двинулись вперёд: те, кто держал левые стропы — по левому борту раскопа, правые — по правому. Парашют двигался рывками: нескольким инакам пришлось залезть под него, чтобы отцеплять ткань от камней и сучьев. Наконец фронт купола перевесился через край котлована, и нам на помощь пришла сила тяжести. Я надеялся, что инаки, держащие стропы, сообразят разжать руки, если их начнёт затягивать через край, но парашют оказался не настолько тяжёл. Как только он повис над котлованом и орифеняне распределились вокруг него равномерно, управляться с ним стало проще. Он закрыл примерно полкотлована. Орифеняне сообразили, что мы хотим натянуть его над площадью теглона, как тент, и теперь двигались уже без моих указаний. Как только парашют оказался в нужной позиции, я обежал всех инаков, говоря, чтобы они расходились, натягивая стропы, насколько можно, а потом закрепили их за что удастся. Примерно треть привязала стропы к внешней стене концента, остальные — к колоннам клуатра, деревьям, камням или вбитым в землю колышкам.

Взревел мотор. Я взглянул на дорогу и увидел, что Юл направил свой дом на колёсах в котлован — наверное, чтоб приготовить Геометрам завтрак. Я догнал его и запрыгнул в кабину. Это породило цепную реакцию неповиновения среди орифенян, которые, пренебрегая приказом Ландашера, толпой ринулись за нами.

Мы ехали молча. Лицо у Юла было такое, словно он сейчас разразится истерическим хохотом. Доехав до дна, он поставил фургон в развалинах храма, рядом с аналеммой, и выключил двигатель. Потом повернулся ко мне и сказал:

— Не знаю, чем всё это кончится, но я рад, что поехал с тобой.

И раньше чем я успел ответить, что тоже ужасно рад, Юл вылез из машины и зашагал в сторону Корд.

От нижней части аппарата по-прежнему шёл такой жар, что к нему трудно было приблизиться. Юл сбегал к машине и принёс спасательные покрывала, покрытые отражающей фольгой. Корд, Ороло и я закутались в них, как в стлы. Большая часть аппарата была куда выше нас, и мы крикнули, чтобы принесли лестницы.

Раньше было трудно оценить размеры аппарата, но сейчас я нашёл на раскопе мерную рейку и примерно определил его диаметр. Получилось около двадцати футов. Писать мне было не на чем, но Самманн снимал всё на жужулу в режиме спилекаптора, поэтому я просто выкрикнул число.

Над головой нарастал рёв двигателей. Геликоптер совершил несколько кругов, ветер от винтов гнал по навесу волны. Затем воздухолёт поднялся чуть повыше и завис. Сесть он не мог из-за парашюта. Вся земля внутри ограды была застроена или засажена деревьями. Представителям власти оставалось садиться перед воротами и стучать в них либо штурмовать стены.

Мы выгадали сколько-то минут, но ясно было, что время поджимает. Разом появились несколько лестниц — все разного размера, деревянные, сколоченные вручную. Орифеняне принялись связывать их, чтобы получилось нечто вроде лесов с той стороны аппарата, где располагалось подобие люка. Корд взобралась наверх и теперь стояла на шаткой горизонтальной лестнице. Я смотрел на неё и гордился. От таких событий недолго потерять голову; Корд, возможно, тоже несколько растерялась. Однако аппарат был в конечном счёте механизмом, и она могла понять, как он работает. И пока она об этом думала, все остальное не имело значения.

— Что там? — крикнул Самманн, глядя в экран своей жужулы.

— Здесь, очевидно, есть съёмный люк, — сказала Корд. — Трапеция со скруглёнными углами. Нижнее основание два фута. Верхнее — полтора. Высота — четыре. Изгиб — как у корпуса.

Она выплясывала на месте, потому что леса под ней по-прежнему устанавливали; Корд стояла на двух перекладинах, а лестница двигалась. По аппарату скользило несколько её теней от разных фар. Корд вытащила из кармана налобный фонарик, включила и направила луч на обгорелый корпус.

— Давай назовём это дверью, — предложил Самманн.

— Хорошо. На двери надпись по трафарету. Буквы примерно в дюйм высотой.

— По трафарету? — переспросил Самманн.

— Да. — Корд надела фонарь на голову, освободив руки. — То есть они взяли лист бумаги с дырками в форме букв и по ней нанесли на металл краску. — Раздалось позвякивание: Корд прикладывала магнит к корпусу возле двери. — Ничего железного. — Затем скрежет. — Перочинным ножом не царапается. Видимо, жаропрочный антикоррозионный сплав.

— Очень интересно! — крикнул Ороло. — А можно её открыть?

— Думаю, надписи — инструкции, как открывать. Один и тот же текст — по одному трафарету — в четырёх местах. От каждого идёт линия...

— Стрелка? — спросил кто-то. Другие, стоявшие ближе и лучше видевшие, уверенно закричали: — Стрелка!

— На стрелки не похоже, но, может быть, Геометры рисуют их иначе, — сказала Корд. — Каждая указывает на панель размером примерно с мою ладонь. Панели удерживает крепёж... болты с утопленными головками... у меня нет отвёртки такой формы, но я могу фигурной...

Она принялась шарить по карманам.

— Откуда ты знаешь, что это крепёж? — выкрикнул кто-то. — Нам ничего не известно об инопланетном праксисе!

— Это очевидно! — ответила Корд. — Я вижу царапины, где какой-то инопланетянин их перетянул! Головки рифлёные, чтобы инопланетяне могли выкручивать их своими инопланетными пальцами после того, как немного ослабят. Вопрос один: слева направо или справа налево?

Она приставила отвёртку к болту, пристукнула основанием ладони и засопела, поворачивая.

— Справа налево!

Инаки почему-то страшно обрадовались.

— Геометры — правши! — крикнул кто-то, и все засмеялись.

Корд один за другим вынула болты и убрала в карман. Панель отскочила и с лязгом скатилась по лестнице на каменные плиты. Кто-то поднял её и принялся изучать, будто страницу священной книги.

— За панелью углубление с Т-образной рукояткой, — объявила Корд. — Но я не буду её трогать, пока не сниму остальные панели.

— Почему? — спросил кто-то — видимо, типичный инак-спорщик.

Корд, откручивая следующую панель, ответила спокойно:

— Когда ставишь колесо на моб, гайки затягиваешь в несколько приёмов, чтобы не перекосило.

— А что, если давление разное? — спросил Ороло.

— Ещё одна причина не торопиться, — заметила Корд. — Чтобы никого не пришибло отлетевшей дверцей. Кстати... — Она обернулась на толпу инаков.

Юл её понял. Он сложил руки рупором и заорал: «РАЗОЙДИСЬ! Все на сто футов от люка! РАЗОЙДИСЬ!» Голос был на удивление командирский. Люди подались в стороны, образовав коридор до Гнелева кузовиля.

Пока Корд снимала панели, над нами пролетели ещё два-три воздухолёта. Мы слышали, как они садятся по другую сторону стены. Сверху кто-то крикнул, что на дорогу возле сувенирной лавки выгружаются солдаты.

Мне пришла в голову мысль.

— Самманн, — спросил я, — ты передаёшь всё в авосеть?

— Улыбнись, — сказал он. — Ты насмешил сейчас миллиард жителей Арба.

Я постарался не думать про солдат и миллиард жителей Арба.

Аппарат зашипел. Корд отпрыгнула и едва не свалилась с лесов. Несколько секунд шипение асимптотически затихало. Корд нервно рассмеялась.

— Вот что бывает, когда поворачиваешь Т-образную ручку, — сказала она. — Открывается уравнительный вентиль.

— Воздух входит или выходит? — спросил Ороло.

— Входит. — Корд повернула остальные три ручки. — Ой!

Дверца отпала. Юл поймал её и опустил на землю. Мы все смотрели на него, а когда подняли головы, то увидели, что Корд, подбоченясь, светит фонариком в аппарат.

— Что там? — спросил кто-то из толпы.

— Мёртвая девушка, — ответила Корд. — С ящиком на коленях.

— Человек?

— Очень похоже, — сказала Корд. — Но не с Арба.

Она пригнулась, собираясь залезть в капсулу, но замерла, потому что лестница под ней заходила ходуном. Прежде чем пустить свою девушку в инопланетный корабль, Юл должен был лично убедиться, что внутри не затаились чудища. Леса и одного-то человека выдерживали с трудом, теперь на них стояли двое; понятно было, что пока на них горячий парень Юлассетар Крейд, больше туда никто не залезет. Корд слегка обиделась; она не желала отходить в сторону, поэтому Юл встал на колени и просунул голову в аппарат на уровне её бёдер. Явно с бесценными теорическими свидетельствами надо было обращаться иначе — бережнее, вдумчивее, без спешки. В других обстоятельствах инаки оттащили бы Юла и не дали ничего трогать, пока всё не измерено, не зафототипировано, не изучено. Однако рёв воздухолётов и другие звуковые эффекты сверху сильно изменили наши ценностные ориентиры. «Юл!» — крикнул Самманн и, как только тот обернулся, бросил ему жужулу. Юл поймал её и сунул в капсулу. Жужула видела в темноте лучше человека, поэтому он стал смотреть на её экран, как в прибор ночного видения. Тут-то он и обнаружил тёмные пятна на одежде мёртвой геометрисы.

— Она ранена! — крикнул Юл. — Она истекает кровью!

Некоторые инаки решили, что речь о Корд. Раздались испуганные возгласы, но вскоре стало понятно, что Юл говорит о геометрисе.

— Ты хочешь сказать, что он... что она жива?! — спросил Самманн.

— Не знаю! — крикнул Юл, оборачиваясь к нам.

Воспользовавшись тем, что он больше не мешает, Корд поставила ногу в капсулу и наклонилась внутрь. Мы услышали приглушённый возглас. Юл повторил его:

— Корд говорит, она ещё тёплая!

У меня в голове теснились теорические вопросы — и у всех остальных наверняка тоже: как определить пол инопланетного существа? Откуда известно, что у инопланетян вообще есть пол? Из чего следует, что у неё кровь, как у нас, и что она вытекает? Но опять-таки спешка помещала такие вопросы в своего рода интеллектуальный карантин.

Ороло крикнул:

— Если есть хоть малейший шанс, что она жива, надо попытаться её спасти!

Других указаний Юлу не требовалось. Одной рукой он бросил Самманну жужулу, а второй протянул Корд нож.

— Она крепко пристёгнута, — объяснил он. Теперь мы видели только ногу Корд, упирающуюся в лестницу. Мы ждали, бессильные помочь Корд, бессильные остановить грохот и металлический лязг, доносящиеся от ворот и стен концента наверху. Наконец Корд резко потянула и наполовину вывалилась из капсулы. Юл просунул туда голову и плечи. Как инструктор по рафтингу, выдёргивающий из реки тонущего клиента, он со всей силы рванул геометрису и в итоге упал на лестницу, придавленный её телом. Алая жидкость текла по его бокам и капала с лестницы на землю. Двадцать рук поднялось, чтобы принять мёртвую инопланетянку, и Юл скатил её с себя. Три ладони — одна из них Ороло — придерживали голову девушки, чтобы не моталась. Я заглянул в лицо. С пятидесяти футов любой принял бы её за уроженку нашей планеты. Вблизи не оставалось сомнений, что она «не с Арба», как выразилась Корд. И дело было не в какой-то отдельной черте. Просто цвет и фактура кожи и волос, строение черепа, форма ушных раковин и зубов — всё немного отличалось.

Не было и речи о том, чтобы положить её на выжженную площадь, ещё горячую и усеянную битыми плитками. Мы принялись озираться в поисках подходящего места. Ближе всего была койка в Гнелевом кузовиле. Мы пробежали сто футов до машины, семеня, чтобы не уронить тело. Суура Малфа, врач концента, принялась ощупывать шею геометрисы ещё до того, как мы опустили тело на койку. Гнель догадался расстелить спальник. Мы уложили геометрису головой к заднему откидному борту. На ней был свободный голубой комбинезон, пропитанный на спине липкой алой жидкостью — очевидно, кровью. Суура Малфа разорвала ткань и приложила к телу стетоскоп — в одном месте, в другом, в третьем.

— Конечно, я не знаю, где у неё сердце, но в любом случае я не слышу пульса. Только слабые звуки, которые я назвала бы кишечными шумами. Переверните её.

Мы перевернули геометрису на живот. Суура Малфа разрезала комбинезон. Ткань не только пропиталась кровью, но и была пробита мелкими дырочками. Малфа тряпкой вытерла кровь, и мы увидели созвездие круглых проникающих ран на пояснице, по большей части слева. Все ахнули и затихли. Суура Малфа некоторое время молчала, перебарывая шок, затем подняла голову, собираясь вынести медицинское заключение. Однако Гнель её опередил.

— Помповик, — диагностировал он. — Со среднего расстояния, — и без всякой необходимости подытожил: — Какой-то гад выстрелил бедняжке в спину. Упокой, Господи, её душу.

Одной из помощниц Малфы хватило присутствия духа засунуть градусник в отверстие между ног геометрисы.

— Температура тела примерно как у нас, — сказала она. — Смерть наступила минуты назад.

И тут обрушилось небо. Во всяком случае, так казалось в первые мгновения. Кто-то обрезал стропы, и парашют упал. Неожиданно до жути, но без всякого вреда. Все выбрались из-под него и принялись хватать, тянуть и комкать ткань. Общего плана не было, но довольно скоро посреди площади образовалась толпа инаков, катящая перед собой парашютный ком. Они загнали его на ступени храма, чтоб не мешал. Увидев, что с парашютом справятся без меня, я вернулся к аппарату с намерением сообщить последние новости. Мне хотелось припустить бегом, но по дороге уже спускались солдаты в спецкостюмах, и я поостерёгся будить в них инстинкт погони.

Самманн и Ороло рассматривали предмет, извлечённый из капсулы — ящик, который Корд увидела на коленях у геометрисы. Он был из какого-то волокнистого материала и содержал четыре трубочки с красной жидкостью — образцы крови, решили мы. На трубочках были наклейки с единственным словом на языке Геометров (у каждой трубочки своим) и круглым значком: изображением планеты — не Арба — из космоса.

Солдаты вырвали ящик у нас из рук. В одно мгновение они оказались повсюду. У каждого был патронташ с чем-то похожим на великанские браслеты. Увидев инака, солдат выхватывал одну такую штуку и защелкивал у него на шее, после чего «браслет» оживал и принимался часто мигать. На каждом была спереди своя последовательность цифр, так что когда ты попадал в поле зрения спилекаптора, он запоминал твоё лицо и номер. Не требовалось большого ума, чтобы сообразить: ошейники нужны для слежки. Несмотря на свой жуткий вид и унизительность, ничего плохого они не делали, по крайней мере сейчас — видимо, военные просто хотели знать, кто где.

Фраа Ландашер держался молодцом, спрашивал — твёрдо, но спокойно, — кто здесь главный, по какому праву военные вторглись в матик («И кстати, в каком законе говорится об инопланетных спускаемых аппаратах?») и так далее. Однако солдаты были в костюмах, предназначенных для химической и бактериологической войны, что не облегчало диалог, а Ландашер плохо знал местные правовые нормы. Он мог бы выстроить блистательную юридическую оборону шесть тысяч четыреста лет назад, но не сейчас.

Четверо военных с особыми знаками различия, наспех приклеенными липкой лентой, подошли к аппарату и начали распаковывать оборудование. Двое взобрались налеса, выгнали из капсулы осматривавшего её фраа и принялись сами брать образцы и снимать фототипии.

В том, что военные первым делом направились к аппарату, не было ничего странного. Между собой они говорили свободно, потому что в спецкостюмах была беспроводная связь, но нас почти не слышали. Если солдаты и обращались к нам, то лишь с приказаниями, а если слушали, то даже не скептически, а так, будто офицеры всех предупредили заранее, что инаки попытаются их околдовать. Те, что залезли в капсулу, могли бы заметить красную жидкость, но в полумраке, на тёмной обивке амортизационного кресла, занимавшего почти всю кабину, она была не так видна, как, возможно, кажется из моего прежнего описания. Лицевые щитки шлемов постоянно запотевали, руки в перчатках не чувствовали липкую влагу, воздушные фильтры не пропускали запахи. Я стоял рядом с аппаратом, постепенно привыкая к тому, что на мне ошейник, и внезапно подумал: военным невдомёк, что в кузовиле ста футами дальше лежит мёртвая геометриса. Миллиард жителей Арба видели передачу с Самманновой жужулы по авосети. Военные в своей надёжной, изолированной сетке — нет. Мы с Ороло, Самманном и Корд поняли это одновременно и весело переглянулись.

На некоторое время всех отвлёк Юл. Он отпихнул солдата, хотевшего надеть на него ошейник, а когда тот поднял автомат, настоял, что наденет ошейник сам. Однако, едва солдат отошёл, Юл стащил ошейник через голову — шея у него была мощная, а голова — маленькая. Правда, Юл порезал себе уши и поцарапал кожу на затылке, но справился. Получив моральное удовлетворение, он надел ошейник обратно.

Наконец офицер увидел небольшую толпу неокольцованных инаков возле Гнелева кузовиля и отправил туда взвод. Судя по всему, мы могли перемещаться свободно, если не мешаем военным и не пытаемся сбежать, поэтому я двинулся за солдатами на удалении, которое, я надеялся, они сочтут почтительным.

Инаков в ошейниках сгоняли к ступеням храма. Шеренга солдат прочёсывала площадь теглона, подбирая битые плитки и всё остальное, что могло разлететься и кого-нибудь изувечить при посадке воздухолётов. Большой аппарат вертикальной посадки висел над нами, ожидая, когда расчистят площадь. Я решил, что нас хотят затолкать в воздухолёты и увезти в какое-то место содержания под стражей, и сказал себе, что постараюсь как можно дольше не попадать на борт.

Командир взвода не выказал ни малейшего интереса к тому, чем полдюжины инаков заняты у кузовиля, просто велел всем отойти от машины и построиться в шеренгу, чтобы надеть на них ошейники. Инаки растерянно подчинились. Солдат обошёл кузовиль, проверяя, не остался ли там кто-нибудь. Он увидел тело, сорвал с плеча автомат — его товарищи разом повернули головы, — затем успокоился и снова закинул автомат за спину. Он медленно подошёл к машине (по его движениям как-то угадывалось, что он говорит со своими по беспроводной связи). Командир взвода обратился к сууре Малфе — очевидно, врачу, поскольку она была вся заляпана кровью:

— У вас есть пострадавший?

— Да.

— Требуется ли вам?..

— Она мертва, — отвечала суура Малфа. — Врач нам не нужен.

Она говорила резко, чуть иронично. До неё, как раньше до меня, дошло, что солдаты ничего не знают. Спроси они нас, мы бы ответили: мы бы рассказали столько, что они бы устали слушать. Однако они не спросили. Их не интересовали наши знания, наше мнение. И мы — инаки — дружно решили: «Ах так? Ну и катитесь вы все!..»

Солдаты принялись надевать ошейники на Малфу и её помощниц, но вдруг разом замерли. Некоторые поднесли перчатки к шлемам. Я обернулся и увидел, что все военные на площади и вокруг аппарата ведут себя так же. Моя первая догадка была, что игры закончились: какой-то генерал, смотрящий гражданскую авосеть в кабинете за тысячу миль отсюда, орёт по связи, что в кузовиле — мёртвый инопланетянин. Сейчас все солдаты ринутся к нам.

Вместо этого они разом посмотрели на небо.

Что-то происходило.

Зависший над нами воздухолёт тоже получил сообщение: рёв двигателей изменился, машина пошла вбок, одновременно набирая высоту.

Солдаты у кузовиля переглядывались, не забывая посматривать наверх.

— Эй! — крикнул я. — Эй! Посмотри на меня!

Командир взвода наконец повернулся ко мне лицевым щитком.

— Мы ничего не слышим! — заорал я. — Что происходит?

— ...бу-бу-бу-бу... ЭВАКУАЦИЯ! — сказал он.

Ганелиалу Крейду не нужно было повторять дважды. Он запрыгнул в кабину и завёл двигатель. Суура Малфа и одна из её помощниц забрались в кузов к «пострадавшей». Я решил сперва сбегать к аппарату и убедиться, что мои друзья тоже в курсе — и надавить на Ороло, если тот начнёт упираться. По всей площади солдаты размахивали руками, направляя инаков к дороге. Гнелев кузовиль ехал со скоростью неторопливого пешехода, то и дело останавливаясь и подбирая тех инаков, которые не могли бежать. То же самое делал Юл на своём фургоне: я обрадовался, увидев на переднем сиденье Корд. Однако дорога была уже запружена людьми, и машины не могли двигаться быстрее идущих.

Или бегущих. «ЖИВЕЕ! ЖИВЕЕ!» — кричал кто-то. Офицер сорвал шлем — плевать на инопланетную инфекцию! — и принялся орать в мегафон:

— Если можете бежать, бегите! Если не можете, садитесь в машины!

Мы с Ороло и Самманном оказались в самом хвосте толпы. Пока мы бежали к дороге, я вопросительно глянул на ита. Тот передёрнул плечами.

— Авоську они заглушили, а их передачи я не ловлю.

Я посмотрел на Ороло, который не сводил глаз с западного края неба.

— Думаешь, будет что-то ещё? — спросил я.

— С посадки капсулы прошёл примерно один орбитальный период, — заметил он. — Если Геометры хотят при следующей возможности что-нибудь на нас сбросить, это произойдёт сейчас.

— Сбросить? — переспросил я.

— Ты видел, что сделали с бедной девушкой! — воскликнул Ороло. — На икосаэдре бунт. Возможно, гражданская война. Одна партия хочет делиться с нами информацией, другая готова убивать, чтобы этого не случилось.

— Убивать... и нас тоже?

Ороло пожал плечами. Мы добежали до начала подъёма и оказались в пробке. Я оглядел дорогу, вьющуюся по бортам котлована. Наверху инаки и солдаты бежали, но, по таинственным законам транспортных заторов, мы внизу не двигались совсем. Оставалось ждать, пока пробка рассосётся. Мы были последними инаками в очереди; за нами два взвода солдат, сгибаясь под тяжестью снаряжения, терпеливо ждали, демонстрируя флегматичную покорность извечной солдатской доле. Орифена за их спинами была совершенно пуста, если не считать инопланетного аппарата.

Ороло повернулся лицом ко мне.

— К нашему недавнему разговору, — сказал он с улыбкой, словно приглашая меня к диалогу на кухне трапезной.

— Да? Ты хочешь что-то добавить?

— По существу — нет, — признался он. — Просто события принимают хаотический оборот — возможно, у нас не будет другого случая поговорить.

— Я намерен оставаться рядом с тобой...

— Вряд ли нас спросят. — Он провёл пальцем по ошейнику. — Мой номер нечётный, твой — чётный. Мы можем оказаться в разных палатках или где там ещё.

Очередь перед нами наконец стронулась с места. Самманн, видя, что нам нужно поговорить между собой, протиснулся вперёд. Через две минуты мы уже шли, через пять — бежали трусцой.

Ороло, не переставая поглядывать на запад, сказал:

— Если ты попадёшь в Тредегар и решишь изложить наш сегодняшний разговор, то реакция на твои слова будет сильно зависеть от слушателей — от того, из какого они матика.

— В смысле, проциане или халикаарнийцы? — спросил я. — Мне к этому не привыкать.

— Не совсем так, — сказал Ороло. — Большинство — и проциане, и халикаарнийцы — сочтут его пустой метатеорической болтовней. Несвоевременной тратой времени. А вот если ты будешь говорить с кем-нибудь вроде фраа Джада...

Он замолчал. Я думал, что он просто переводит дух, поскольку теперь мы бежали. Ещё один воздухолёт заходил на посадку перед воротами, и Ороло вынужден был повысить голос. Однако, глянув вбок, я заметил на его лице неуверенность — выражение, которое я меньше всего привык ассоциировать с па Ороло.

— Думаю, — сказал он наконец. — Думаю, они всё это знают.

— Что?

— То, что я говорил тебе раньше. Знают, что это правда.

— Хм...

— И знают по меньшей мере тысячу лет.

— Гм...

— И они... они экспериментируют.

— Что?!

Ороло пожал плечами и горько улыбнулся.

— Аналогия: когда теоры лишились коллайдеров, они подняли глаза к небу и сделали космографию своей лабораторией. У них не было другого способа превратить философию в теорику. Вот так же, когда людей поселили на скалистом утёсе, у них не осталось иных занятий, кроме как думать о том, о чём мы с тобой говорили раньше. И тогда они... некоторые из них придумали экспериментальный способ проверить, правду они говорят или чушь. И отсюда, методом проб и ошибок, со временем развился праксис.

Он подмигнул мне.

— Так ты думаешь, фраа Джад отправил меня сюда, чтобы выяснить, знаешь ли ты?

— Подозреваю, что да. В нормальных обстоятельствах они бы просто перетащили меня в центенарский или милленарский матик... — Он снова посмотрел на небо. — А вот и он! — Сказано это было так, будто Ороло ждал поезда, и поезд наконец показался.

Белая черта разрезала небо пополам, двигаясь с запада на восток, и, не замедляя скорости, воткнулась в кратер вулкана несколькими тысячами футов выше нас.

За мгновение до того, как до нас долетел звук, Ороло заметил:

— Умно. Они не могут попасть точно в капсулу. Но они достаточно знают геологию...

В следующие полчаса я больше ничего не слышал. Слух был хуже, чем бесполезен — я жалел, что не родился глухим.

Фраа Халигастрем научил меня некоторым геологическим терминам, которыми я здесь воспользуюсь. Могу вообразить, как Корд трясёт головой и ругает меня за сухой теорический язык вместо правды чувств. Однако правда чувств — чёрный хаос ужаса и растерянности, и единственный способ осмысленно передать случившееся — изложить ход событий, как нам удалось восстановить его позже.

Геометры кинули в нас камень. Вернее — длинный стержень из какого-то тяжёлого металла, но по сути — тот же камень. Он пропорол четвертьмильную корку застывшей лавы на вершине вулкана и обратился в пар, породив чудовищный выброс энергии, который мы ощутили как подземный толчок. Напряжение разрыва передалось по каналу, пробитому стержнем в породе, расширяя его и отыскивая системы трещин, которые немедленно раздвинула хлынувшая вверх магма. Растворенные в ней газы начали высвобождаться, как в газировке, когда её открываешь. «Вскипевшая» лава при выбросе разлетелась в пепел, который по большей части устремился вертикально вверх и со временем осел пылью на тысячу миль по ветру. Но часть образовала гигантское облако, и оно катилось по склону, как лавина, — ярко-оранжевое, легко различимое в темноте. Когда мы вскочили с дороги, на которую нас бросило землетрясением, и обезумевшей толпой ринулись к выходу из котлована, мы ясно увидели, что палящая туча надвигается, и, если не убраться с её пути, она одновременно раздавит нас, как молот, и испепелит, как огнемёт. Убраться можно было только одним способом: на воздухолётах, стоящих между стеной концента и сувенирной лавкой. Они были рассчитаны только на солдат и снаряжение, поэтому военные выбросили всё, что привезли с собой, освобождая место для пассажиров — инаков. Из воздухолётов летели на землю огнетушители и аптечки — лишний груз, вместо которого можно взять людей.

Дальше всё сводилось к простым расчётам, понятным любому теору. Пилоты знали, какой вес они могут поднять и сколько в среднем весит один человек. Разделив одно на другое, они получали количество людей, которое могут принять на борт. Чтобы не превысить этот лимит, пилоты вытащили пистолеты, а у дверей воздухолётов поставили вооружённых солдат. Военные в основном знали, куда им садиться — они просто возвращались по своим машинам. Орифеняне метались по площадке, спотыкаясь о брошенное снаряжение. Пилоты впускали инаков по одному, указывая на них пальцем, и считали. Время от времени они решали выбросить что-нибудь ещё и взять дополнительного пассажира. Когда мы с Ороло и Самманном добежали до ворот, почти все места были уже заняты. Полные воздухолёты взлетали, иногда — с цепляющимися за шасси людьми. Оставшиеся инаки бегали от одного воздухолёта к другому, и я с радостью видел, что многих всё-таки сажают. Машины Гнеля и Юла стояли с включёнными фарами и двигателями, но самих их видно не было — наверное, они всё-таки попали на борт! А вот Ороло я потерял. Бегущий солдат схватил меня за руку и потянул к воздухолёту, раскручивавшему винты. Комья грязи летели во все стороны. Меня втащили в дверцу, когда полозковые шасси машины уже отрывались от земли. Солдат вскочил на полоз. Я повернулся к дверце, чтобы посмотреть вниз. Самманна и Ороло видно не было — хорошо! Только бы им нашлось место! На площадке осталось только два воздухолёта. Один взлетел, стряхнув двух инаков, безуспешно цеплявшихся за дверцу. Ещё по меньшей мере десять человек остались внизу. Одни обречённо сидели, другие неподвижно лежали, где упали, третьи бежали к морю. Один припустил к последнему воздухолёту, но я видел, что он не добежит — слишком далеко. В голове пульсировала мысль: «Почему не возьмут этих людей — их же совсем немного!» Однако ответ был очевиден: моторы нашего воздухолёта ревели на полную мощь, но машина поднималась не быстрее, чем лезущий по лестнице человек. Люди вокруг торопливо швыряли в открытую дверь всякую мелочёвку, которую можно выкинуть. Чей-то фонарик ударил меня по затылку и упал на пол; я схватил его и бросил наружу.

Он едва не попал в инака, который торопливо шагал к последнему оставшемуся воздухолёту, согнувшись под чем-то тяжёлым. Фары Гнелева кузовиля светили ему в спину. Я узнал груз — это была мёртвая геометриса, забытая и брошенная в кузове. Из дверцы воздухолёта высунулись руки. Инак со всей силы упёрся ногами в землю и подбросил геометрису в воздух. Руки подхватили её и втащили на борт. Солдат у двери, оскалив зубы, что-то прокричал в микрофон. Воздухолёт поднялся, оставив на земле человека, который принёс тело. Я заставил себя взглянуть на него и увидел то, чего ждал и боялся: это был Ороло, один перед воротами Орифены.

Мы уже набрали высоту, так что я видел склон горы за стенами и зданиями концента. Облако было такое же, как в старых текстах, которые пересказывал нам фраа Халигастрем: тяжёлое как камень, текучее как вода, горячее как печь и — теперь, когда оно промчалось несколько тысяч футов по склону, — быстрое, как сверхскоростной экспресс.

— Нет! — закричал я. — Мы должны вернуться!

Никто меня не слышал, но солдат, увидев выражение моего лица и то, что я повернулся к кабине пилота, спокойно вытащил пистолет и приставил мне к середине лба.

Следующей моей мыслью было: «Хватит ли мне духу выпрыгнуть, чтобы Ороло взяли вместо меня?» — но я знал, что воздухолёт не станет за ним спускаться — на это не оставалось времени.

Ороло с любопытством огляделся. Лицо у него было почти скучающее. Он шагнул в сторону, чтобы видеть гору через открытые ворота, и, думаю, оценил, сколько секунд у него в запасе. Потом поднял брошенную кем-то лопату и её ручкой провёл на мягкой земле дугу. Он повернулся раз, другой, третий, соединяя дуги в бесконечный, плавный изгиб аналеммы. На неё он и встал, ровно посередине, лицом к своей смерти.

Здания рушились ещё до того, как их касалась палящая туча — она гнала перед собой невидимую ударную волну. Несколько секунд фронт разрушений катился по конценту, затем достиг стены. Она выгнулась, треснула — несколько блоков отлетели, — но не упала, и лишь когда в неё ударила палящая туча, рассыпалась, как песчаный замок, когда его накроет волной.

— Нет! — снова закричал я. Ударная волна бросила Ороло на землю, как сноп колосьев. Нам миг его окутало дымом — жар двигался впереди палящей тучи, словно её предвестник. Воздухолёт тряхнуло. Туча вырвалась из ворот, прокатилась по развалинам стены и накрыла Ороло. Долю секунды он был цветком жёлтого пламени в реке света, затем слился с нею. Осталась лишь струйка дыма, вьющаяся над потоком огня.