Вчера, когда я вернулась домой в двенадцатом часу ночи от Вероники Жемалдиновой, мне позвонила Невзорова. Number two. Скоро у меня будет целая коллекция психов. Надо бы составить список...

К моему возмущению, Невзорова тоже начала разговор со стихов. Бодрым тоном клинической идиотки она заявила нечто вроде «как я рада услышать твой голос, от него мой шевелится волос», после чего нагло заявила, что ей просто захотелось поболтать. Я ей ответила на это, что мне лично просто захотелось спать, поэтому болтать с ней я не буду. Она, разумеется, расплакалась.

Что-то мне все это стало надоедать. Так и мне самой недолго в психушку угодить.

Как могла, я утешила Людмилу, пообещала, что завтра все перерывы между съемками посвящу только ей, и минут через пять отвязалась от новой подруги с непередаваемым облегчением.

Петя, проходя мимо меня в комнату, покачал головой. Я не поняла, что он имел в виду. Кажется, был чем-то недоволен. Но я так утомилась за этот день, что не стала разбираться с ним, что да как, а пошла на кухню, выпила чаю и почитала новый журнал.

Расплачиваться за час вечернего отдыха мне пришлось на следующее же утро: Невзорова ждала меня у входа на студию.

Должна сказать, эта встреча вызвала у нас обеих бурю чувств. Невзорова радовалась как дитя, возбужденно махала ручками, хихикала и глупо мне подмигивала. Я негодовала. В голове моей сразу родилось несколько способов от нее избавиться. Один из них, к моему стыду, предполагал элементарное убийство. Мысленно я треснула Невзорову лопатой по макушке, а потом закопала у автобусной остановки. Не скажу, что мне стало легче, но по крайней мере я улыбнулась, она мою улыбку отнесла на свой счет, и тут уже веселью ее не было предела. Она взяла меня под руку, и мы плечом к плечу, как сестры, вошли в здание «Мосфильма».

Мы опаздывали на пятнадцать минут. Меня это устраивало: Вадя уже подготовится к съемке и Невзорова от меня отвянет. Хотя б на время. Так и получилось. К ней подбежали гримеры и костюмер, она удалилась с ними, а я, по обыкновению, стала искать хлопушку. И, тоже по обыкновению, не нашла. Обычно ее находит оператор или ассистент режиссера Галя, но сегодня ее обнаружил сам Вадя. И не где-нибудь, а в ведре с водой. Кто туда сунул мою хлопушку — ума не приложу. Наверное, враг. Может, Сладков? Вон он сидит в углу, зыркает на меня своими противными, рысьими зелеными глазами...

...Когда в павильон вошла преображенная Невзорова, я остолбенела. На ней было длинное старое пальто, серое от пыли; дурацкая шляпка, выкопанная костюмером из какого-то водевиля; сапоги на платформе и кокетливый газовый шарфик, порванный в нескольких местах. Внешность ее так же претерпела изменения. Гримеры постарались на совесть. Как того требовал сценарий, из молодой красотки они сотворили чудовище неопределенного пола. Изможденное лицо, круги под глазами, бледные губы... Боже! Да ведь это Вероника Жемалдинова!

С десяти метров мне показалось именно так. Потом я подошла ближе. Нет, конечно, нет. Глаза не такие, и фигура... А в целом облик у них общий. В старости Невзорова, наверное, будет выглядеть, как сейчас Вероника.

С трудом избавившись от мистического ощущения раздвоения мира (скорее, стряхнув его с себя), я вернулась к своим прямым обязанностям. Думаю, Вадя за это должен быть мне благодарен. События последних двух недель совершенно выбили из колеи всю съемочную группу, включая его самого, и лишь я иногда проявляла присущий мне от природы здравый смысл. Этим не замедлила воспользоваться Галя, которая тут же свалила на меня часть своей работы. Даже суровый оператор иной раз просил меня заменить его нерасторопного ассистента.

Только мы отсняли первую сцену с Невзоровой, как пришел Саврасов. Вчера он поставил на Мишину могилу временную плиту. Невзорова уже съездила туда и уверяла, что она замечательная — скромная, но видно, что дорогая (по ее выражению — «такая хорошенькая плита!»). В следующем году Саврасов заменит ее на памятник. Невзорова мечтала, что памятник возьмется делать какой-нибудь знаменитый скульптор, но я разочаровала ее, сказав, что любой знаменитый скульптор наворотит такого, что потом не поймешь, что же это он изобразил — собственный поток сознания или доисторического монстра, поэтому лучше договориться с молодым перспективным автором; его хоть можно проконтролировать...

Сегодня Саврасов мне понравился больше. Щеки у него чуть округлились, глаза прояснились, движения стали увереннее, четче. Он с ходу включился в работу, чем порадовал меня еще больше, — обычно он тянет время, делая вид, что пока не готов, надо бы порепетировать, и репетирует до умопомрачения. Вадя сердится, поглядывает на часы, но в спор с Саврасовым не вступает — слишком высокий у этого артиста ранг. (Если б я так не любила Михаила Николаевича, я бы поспорила с подобным взглядом на жизнь и работу. По мне — к людям надо относиться одинаково хорошо, а уже потом, после более близкого знакомства, расставлять акценты, и не по рангу, а по сути.)

Сегодня этого не произошло. До первого перерыва в половине второго мы работали быстро и слаженно. Потом Вадя проголодался и объявил большую перемену.

Саврасов подошел было ко мне, но неблагодарная Невзорова, позабыв, сколько носовых платков он на нее потратил, оттерла его своим изящным бедром. «Извините, Михаил Николаевич, — прощебетала она, — мы с Тонечкой должны поговорить об интимном». Саврасов удивленно посмотрел на меня, но задавать вопросов не стал. Я попыталась сказать, что у меня нет от него секретов и он вполне может идти с нами, однако Невзорова и тут вмешалась. Не успела я открыть рот, как она подхватила меня под руку и поволокла к выходу.

До чего у меня неудобный характер! Со стороны я кажусь сильной, а на самом деле мягкая, как пластилин. Такие, как Невзорова, делают со мной что хотят. Ну почему, почему я запросто могу противостоять Сладкову, Пульсу, Ваде, а Невзоровой — нет?

Покорная злой судьбе, я тащилась за ней, как утлая лодка за кораблем. Она же рассекала коридор, покачивая кормой, и паруса ее обвивались вокруг ног, то есть мачт... Запуталась. Короче, курс мы держали на женский туалет. И там-то она мне открыла свой интимный секрет. Оказывается, она никак не может вспомнить, умывалась утром или нет. Тьфу! Эту информацию она мне выдала трагическим шепотом, а когда увидела недоумение в моих глазах, пояснила, что такое случается с ней ну каждый Божий день и она не знает, что ей теперь делать: обратиться к врачу или уехать домой в Новосибирск?

Я не уловила тут смысла (возможно, я не очень тонкая натура), да и не старалась уловить. Я едва удержалась от того, чтобы не посоветовать ей немедленно уезжать в Новосибирск. Немедленно. Сию же минуту. «Только это еще может спасти тебя. — Вот так чуть было не ляпнула я. — Прощай, моя курочка, мы встретились случайно и расстанемся навсегда». Увы. Я была слишком воспитанной девушкой. Поэтому только глубоко вздохнула и произнесла: «Люда, а не пора ли тебе подлечиться?» По-моему, очень даже вежливо. Не понимаю, почему она расстроилась и заплакала. И конечно, опять мне пришлось ее успокаивать... О-о-о! Когда же это кончится?

Мы еле-еле успели в кафе до конца перерыва. Невзорова все вытирала моим носовым платком свои прекрасные глаза, когда из начала очереди вдруг высунулся нос Линника и повернулся в нашу сторону.

Мы переместились к Паше и вскоре уже сидели за столиком, пили кофе и ели сосиски. Людмила съела две свои и в рассеянности откусила треть от моей, но я была бдительна и отняла у нее то, что осталось. Мило поболтав, мы разошлись по павильонам. Линник пошел к Валериани, мы — к нашему старому доброму Ваде.

В следующий перерыв я вцепилась в Саврасова мертвой хваткой. Как Невзорова ни старалась, она так и не смогла меня от него оторвать. Обиженная, она подошла к оператору и приникла щекой к его мощному плечу.

Но и тут нам с Саврасовым не удалось поговорить. Сладков, сладко улыбаясь, забрался на кресло с ногами и объявил, что в воскресенье он женится и приглашает съемочную группу на свадьбу. Все зашумели, стали поздравлять его. Спросили, кто же невеста. Он смутился и покраснел, а улыбка стала еще шире — чувствовалось, что невесту свою он любит и уважает. Когда он назвал ее имя, отчество и фамилию, я поняла: еще бы не уважал! Это была мосфильмовская уборщица, Фаина Сергеевна Бор-щикова по прозвищу ФСБ. Высокая, дородная, медлительная и очень важная. Ее острыми замечаниями и крылатыми выражениями восхищался весь «Мосфильм». Помню только одно: «Артисты, мать их, нагримуются с утра как бляди и ходют по коридору, и серут, и серут». И вот Сладков решил жениться на такой телебашне. Несладко ему придется, полагаю. Но все же и я его поздравила, и тоже искренне. Кто его знает! Может, человек изменится к лучшему после такого серьезного шага, можно сказать, подвига?..

В третий перерыв случилось кое-что странное. В наш павильон прибежал Денис и вручил мне свой сотовый телефон. Звонил Петя.

При звуке его голоса все внутри меня похолодело. Петя никогда не позволял себе звонить мне сюда, отвлекать от работы. И тем более отвлекать посторонних, которые тут тоже не загорают, а трудятся.

Дрожащей рукой я держала трубку и в первый момент все никак не могла сообразить, что же говорит Петя. Потом включилась.

— ...она звонит тебе уже третий раз, — услышала я, — голос нервный, она на грани истерики. Тоня, это твоя подруга?

— Кто?

— Представилась Вероникой Жемалдиновой.

— Да... То есть нет. Да.

— Я предложил ей встретиться у метро, обещал отвезти ее к тебе — она согласилась. Ты слышишь?

— Слышу...

Я испустила такой стон, что все обернулись и с жалостью посмотрели на меня. Наверное, подумали, что у меня сердечный приступ. Примерно так и было. Я чувствовала себя совершенно больной, беспомощной и маленькой. Ну что хотят от меня психи? Чем я виновата перед ними? И Петя... Вместо того чтобы защищать меня, как и положено старшему брату, он волочет ко мне эту графоманку, чтобы повесить ее мне на шею и со спокойной совестью удалиться восвояси. Мог бы и сам поговорить с ней по душам. Он же профессиональный психотерапевт, а не я...

— Закажи ей пропуск, — уже распоряжался он, — через сорок минут мы будем у входа. Передай Денису спасибо. Пока.

В следующую секунду раздались короткие гудки.

Я посмотрела на Дениса долгим взглядом. Сейчас я могла себе это позволить — я же была больной, беспомощной и маленькой. Он сочувственно сжал мне руку, хоть и не знал, в чем дело, забрал трубку и убежал к своему Михалеву, так и не услышав от меня «спасибо».

Понурив голову, я пошла к Ваде отпрашиваться с работы. Не на весь день, конечно, а всего на полчаса. Ну, на час.

Вадя предложил мне уволиться. Я согласилась. Он сразу передумал и стал умолять меня не принимать поспешных решений, как будто увольнение была моя идея. Я опять согласилась. Затем он сказал, что может отпустить меня, но только на пятнадцать минут. Я сказала, что лучше уволюсь. Он начал торговаться. Двадцать минут? Двадцать пять? Я скорбно качала головой. Тридцать? Но мне и тридцати уже было мало. «Сорок? — в отчаянии восклицал он. — Сорок четыре?» Сошлись мы на одном часе пяти минутах. И здесь я в скобках хочу заметить, что причина нашего спора была вовсе не в том, что я, такая ленивая, шантажирую несчастного режиссера, выпрашивая лишнее время для отдыха. Причина в том, что Вадя — человек на четверть южный и просто обожает поторговаться. Он даже в нашем кафе торгуется, хотя там на все есть вполне внятные ценники.

Ужасно довольный этой маленькой мизансценой, он махнул мне рукой, прощаясь, и повернулся к оператору, с которым повел приятную беседу о недостатках михалевских картин.

А я тихонько передала Саврасову свой разговор с Петей и коротко объяснила, что к чему. Он был удивлен. Сколько раз ему приходилось бывать у Миши, а Веронику он не встречал. Он сделал довольно любопытное предположение, что лично она Мишу не знала, а была самой обыкновенной его поклонницей. Такая мысль мне в голову не приходила. Что свидетельствует об отсутствии у меня данных для следовательской профессии. И что с того, что Вероника жила в одном подъезде с Мишей? Само по себе это обстоятельство ни о чем не говорит. У меня есть знакомая девочка, так она живет на одной лестничной площадке с известным теннисистом, в которого влюблена с детства. Бывают и такие маленькие радости в жизни.

И все равно Вероника — свидетель. Хотя толком она мне ничего не сообщила, я была убеждена, что это она обнаружила убитого Мишу и позвонила в дверь Толе. И наверняка она знала, кто убийца...

Я вдруг застыла, пораженная одной мыслью: а что, если она решилась и сейчас вместе с Петей едет сюда, чтобы открыть мне имя убийцы? Или, может, Петя, как психотерапевт, расколет ее по дороге? Надежда придала мне сил. Я улыбнулась Саврасову и ушла.

***

Я гуляла у входа и думала о Денисе. Сегодня он тоже, как и Саврасов, выглядел немного лучше. Чуть осунувшееся лицо, легкая небритость — вот и все, что осталось от недавней болезни, если это можно так назвать. Когда я смотрела на него, у меня сжималось сердце от любви. Я знала каждую его черту, помнила каждую его улыбку, адресованную мне, и каждый взгляд, направленный на меня. Почему Мадам решила, что я не люблю его? Если уж это не любовь, то что тогда любовь? Ради Дениса я готова на все, что, кстати, вот уже две недели демонстрирую, разыскивая настоящего убийцу.

Мысли мои переключились на расследование. А Петя молодец! Вот из кого мог выйти хороший сыщик! Как он отыскал номер мобильной трубки Дениса — ума не приложу. Этот номер был у меня записан на клочке бумаги, а клочок я сунула в стакан для карандашей и ручек. Для того чтобы его достать, надо все из стакана вытряхнуть... Тут я остановилась, сердце у меня ухнуло к пяткам. Рядом с номером телефона — я точно помню — я нарисовала толстые губы и раскрасила их ярким алым фломастером. Петя, естественно, видел рисунок и теперь без труда догадается о моих чувствах к Денису...

Я вздохнула и снова принялась мерить шагами площадку у входа. Ладно, ничего такого страшного не произошло. Ну, видел он рисунок, ну, догадался... Мне уже двадцать два года, и я могу сама распоряжаться собой. А в общем, Петя никогда бы мне слова не сказал по этому поводу. Он у нас очень воспитанный и во всех смыслах положительный человек. Я считаю, что самое его главное достоинство заключается в том, что при всем при этом он вовсе не скучный; с ним хорошо, спокойно, с ним можно посмеяться, а можно и погрустить. Он — идеал. Такой, каким был мой отец, и Миша, и...

Наконец-то! Сначала я заметила Веронику Жемалдинову. Она была одета в длинное черное пальто и двигалась странным, неровным шагом, как пьяная. Рядом с ней шел Петя. Оба были мрачны. Петя, наверное, придумывал новое четверостишие, чтобы расположить к себе Beронику, а она испрашивала у Аллаха разрешения посетить логово шайтана, каковым является наш «Мосфильм».

Она приблизились, я выдала обоим приготовленную заранее улыбку и сказала:

— Как я рада видеть вас в этот день и в этот час.

— Душа веселия полна, — хмуро ответствовала Вероника, — ведь на дворе уже весна. А завтра мы пойдем в кино, ждала я этого давно.

Она явно намеревалась произнести целую поэму, но у меня было не так много времени. Поэтому я перебила ее и спросила прозой:

— Вера, какие проблемы?

Вероника не знала нового языка нашего времени. Не отвечая, она переминалась с ноги на ногу и непонимающе смотрела на меня. Я перевела:

— Что случилось?

— Змея... — Длинное лицо ее перекосилось, глаза наполнились слезами. — Змея, которая задушила Мишеньку, хочет убить меня... Не оставляй меня, Тоня! Не дай ей расправиться со мной...

Я в растерянности переводила взгляд с Вероники на Петю и обратно. Признаться, у меня очень небольшой опыт общения с сумасшедшими, и в некоторых случаях я просто не знаю, как себя вести и что говорить.

За спиной Вероники Петя слегка кивнул мне, сигнализируя: надо быть спокойной и снисходительной. Я и без него это понимала, только где взять терпения?

— Пойдемте на студию, там поговорим, — пробормотала я, протягивая Веронике руку.

Она отпрянула, испуганно заморгала.

— Нет!

— Отчего же? — кисло улыбнувшись, осведомилась я.

— Там плохо. Разврат. Лицедейство.

— Ну и что?

Петя нахмурил брови, качнул головой. Намек понят. С ней не надо спорить. Что ж, не будем.

— Тогда пройдемся...

Вероника сразу успокоилась и покорно пошла за мной и Петей. Брат тихо спросил, чуть наклонившись к моему уху:

— Мне пора. Без меня обойдешься?

— Обойдусь, — так же тихо ответила я.

Он вежливо попрощался с нами и ушел. Я с тоской проводила взглядом его высокую гибкую фигуру. Надо было все же попросить его остаться. Я не была уверена, что сумею справиться с припадками Вероники, если таковые последуют.

Мы прошли еще часть улицы и присели на скамейку. Под ней была большая лужа с крошечным островком. Мы пристроили ноги на этом островке, Вероника достала бело-голубую пачку, вытянула папиросу и закурила. Дым, естественно, полетел в мою сторону. Мы поменялись местами. Вот теперь все было в порядке.

— Вера, расскажи толком, — попросила я. — Откуда ты взяла, что змея собирается и тебя задушить?

— Она звонила.

— Когда?

— Вчера. Ночью. То есть сегодня. Пять утра — это сегодня?

— Сегодня, — мрачно вздохнула я. — Ты уверена, что звонила змея?

— Уверена. Кроме нее и... еще одного человека, мне никто никогда не звонит.

— И что змея сказала?

— «Закрой рот, шалава, не то отправлю на небеса».

Я заскучала. Фраза была взята из дешевого детектива.

Более того, я даже вспомнила, где ее видела: в одной из

семи книжек, разложенных Вероникой на столе и раскрытых на шестьдесят второй странице.

— Понятно... — сказала я только для того, чтобы что-нибудь сказать.

Вероника забеспокоилась:

— Ты мне не веришь? Прошу тебя, поверь, подруга, я правду говорю... — Она запнулась.

— Упруго, — подсказала я.

— Что «упруго»? — удивилась Вероника. — Нет, это слово не подходит. Лучше так: я правду говорю с испуга.

Я бы не сказала, что ее слово подходило больше моего. Но спорить, конечно, не стала. Она шмыгнула носом, оглянулась, будто кто-то мог нас подслушать, потом шепотом продолжила:

— Ты не оставишь меня, Тоня? Не отдашь на растерзание змее подколодной, которая убила Мишеньку?

— Не оставлю, — буркнула я, — не отдам. Завтра сходим в кино, потом поедем к тебе и...

— Не завтра! — взвизгнула она так пронзительно, что я чуть не свалилась со скамейки. — Не завтра! Сейчас!

— Т-ш-ш... — Я нервно посмотрела вокруг. — Мне надо идти. Честное слово. Я уже и так опаздываю.

— Сейчас! — прошипела она сквозь зубы. — Мы поедем ко мне сейчас!

Тут я рассердилась. К черту терпение. Нет его у меня, нет.

— Или завтра, — твердо сказала я, — или никогда.

Мое олимпийское спокойствие подействовало на Веронику как лекарство. Она еще раз оглянулась.

— Тоня... Ну тогда посиди со мной хоть пять минут. Я чувствую, со мной что-то происходит. Голова болит...

— Пять минут, — согласилась я. — Только ты ответь на мои вопросы, ладно?

— Ладно.

— Сначала назови имя змеи.

— Это имя нельзя произносить здесь, — важно ответила она. — Только в четырех стенах можно. В моих.

Шантаж. Чистейшей воды шантаж. Она думает, за именем убийцы я сейчас побегу к ней домой. А что, и побежала бы, если б была уверена, что она меня не надует.

— Пусть так. Тогда отложим до завтра.

В ее карих глазах мелькнуло разочарование. Тем не менее она покорно кивнула.

— Вера, ты была хорошо знакома с Мишей?

— Да.

— Он заходил к тебе в гости?

— Да.

— А ты к нему?

— Да.

— Ты звонила ему в... в тот вечер?

— Да...

— Что он тебе сказал?

— Что перезвонит мне завтра.

— Ты знаешь, кто его убил?

— Да...

— Кто?

Разумеется, она не ответила. Разумеется, она снова задрожала как осиновый лист и забормотала себе под нос то ли молитвы, то ли проклятия. Пришлось быстренько переводить разговор на другую тему:

— У тебя муж есть?

Вероника ужасно удивилась. Даже перестала дрожать. Искоса глянув на меня, она поджала тонкие губы и высокомерно произнесла:

— Мне не нужны мужчины. Меня не радует их присутствие и не беспокоит их отсутствие. Я сама по себе.

Надо же, вот так речь. Причем в прозе.

Я украдкой посмотрела на часы. Она заметила это и горько усмехнулась:

— Ступай, Тоня. Я знаю, что никому не нужна. Даже лучшей подруге... Но может быть... — скупая слеза скатилась по ее впалой щеке, — может быть, пройдет весна и лето, позабудем мы с тобой об этом. И начнем скакать и веселиться, к солнцу обратив младые лица.

— Как в палате пятой психбольницы... — пробурчала я и встала. — У тебя есть деньги?

Вероника молча помотала головой.

— На полтинник. Как-нибудь потом отдашь.

— Зачем мне деньги? Зачем мне презренный металл? — скривилась она.

— Это не металл. Это бумажка. На такси поедешь. А завтра — как договорились, без двадцати шесть у кинотеатра.

Я посадила ее на такси, помахала ручкой и поспешила на студию. Опаздывала я уже на семнадцать минут. Вадя снимет с меня скальп, а потом продаст его Пульсу. Или Сладкову. Но то, что меня ожидало на самом деле, ранило гораздо больнее.

***

Я уже подходила к нашему павильону, когда увидела у дальнего окна Невзорову и Дениса. В этом не было ничего странного, и я бы спокойно прошла мимо, если бы... Я не хотела верить своим глазам. Денис наклонился к Невзоровой, она потянулась к нему, вытянув губы трубочкой, и они стали целоваться.

Я стояла как вкопанная. Я с места не могла сдвинуться. Меня словно пронзил заряд электрического тока, от которого сейчас было очень больно где-то в области сердца... Затем я собрала всю свою силу воли и сделала шаг...

Войдя в павильон, я без сил опустилась в Вадино кресло. Мое тело мне не подчинялось. Если минуту назад я не в силах была пошевелиться, то теперь руки мои задрожали, ноги ослабли, словно набитые ватой. Еще минута мне потребовалась на то, чтобы потихоньку начать соображать.

Ах, Невзорова, ах, жрица любви... Везде поспела.

Пока я медленно приходила в себя, Вадя стоял рядом и сочувственно смотрел на меня. Он, конечно, не знал, что со мной случилось, но все равно сочувствовал. Лучше бы оставил меня в покое на десять минут, отдал хлойушку Гале и занялся съемкой. Терпеть не могу, когда на меня глазеют в такой ситуации.

Я встала. Руки все еще дрожали. Дрожь никак нельзя было остановить. Это со мной второй раз в жизни. Первый раз — когда Петя сказал мне, что наш отец погиб. Я тогда не сразу уяснила, что произошло, — вернее, не сразу уяснила масштаб произошедшего. А когда до меня дошло, вот тогда я испытала все в полной мере. И нехватку воздуха, и боль в груди, и эту самую дрожь... Сейчас, естественно, все было не так серьезно. Но все же мне было плохо...

Нетактичный Вадя наконец отлепился от меня и завопил дурным голосом, призывая всех приготовиться к съемке.

Невзорова с горящими щеками и счастливой улыбкой на устах влетела в павильон. Денис сегодня у нас не работал.

Оставшийся день я помню смутно. Перерыв был лишь один, и моя подруга почему-то решила провести его отдельно от меня. Она исчезла мгновенно, к началу работы опоздала минут на двадцать и все никак не могла выполнить требование Вади — сделать трагическое лицо. Улыбка так и блуждала на ее губах до конца съемок...

Домой я приехала поздно. Очень долго ждала автобуса. Не везло мне сегодня. А если уж с утра не повезет, значит, весь день не задастся.

Я с час просидела на кухне перед чашкой чаю, остановившимся взором уставясь в отражение двери в оконном стекле. Петя пару раз пытался со мной заговорить — безрезультатно. Я слушала его вполуха. Только одна его фраза на несколько секунд вывела меня из оцепенения. Он сказал, что часов в девять вечера мне звонила Вероника Жемалдинова. Она просила передать мне, что я — ее лучшая подруга и что прежде ей никто и никогда не давал денег на такси.

Тут я вспомнила о полтиннике, отданном Веронике, и попросила у Пети рублей тридцать. Завтра мне было бы не на что сходить в студийное кафе и не на что купить билеты в кино. А деньги доброго дяденьки нового русского я уже потратила на книги для Саврасова и Мадам. Вот выберу денек посвободнее и вручу им их подарки...

Потом у меня заболел зуб и я пошла спать.

***

Все мы, люди, связаны через космос. Я убеждена в этом. Вот мне, например, позарез требовалось свободное время, чтобы продолжить расследование, которое забуксовало. И что же? Вчера вечером у меня заболел зуб, а сегодня с утра у Вади разнесло всю щеку. Как сообщила мне по телефону его Санчо Панса — ассистент Галя, от жуткой боли он бросался на стены, выл и плакал и в конце концов поехал в поликлинику, а съемку перенес на завтра.

Таким образом, я получила в свое распоряжение целый день.

После звонка Гали я, грех признаться, очень обрадовалась. Конечно, не тому, что Вадя мучается с зубом, а тому, что могу заняться настоящим делом. Моя радость тотчас угасла после звонка Невзоровой. Выразив неискреннее сожаление по поводу Вадиной нетрудоспособности, она завела пространную речь о таинстве любви, выдавая за собственные мысли всякие банальности. Я поняла: она хотела оправдаться за флирт с Денисом. И зря. Нечего оправдываться. Что ж сделаешь, если такая натура? Не может она устоять перед мужским обаянием, кто бросит в нее за это камень? И на Дениса я не сержусь. Мужчина есть мужчина. Как же не подобрать то, что плохо лежит? (Какая-то двусмысленность получается.) Ясно, не все мужчины таковы — но большинство.

В общем, за ночь я успокоилась насчет моего любимого и морально неустойчивой подружки и теперь была готова смотреть на мир без розовых очков.

Это не значило, что я буду выслушивать невзоровские бредни. Раньше не собиралась и сейчас не хочу. Я отговорилась тем, что меня зовет Петя, попрощалась и положила трубку. Хватит с меня шизофреников, хотя бы до вечера отдохну от них. Надо же мне морально подготовиться к встрече с Вероникой. Я даже написала на листочке что-то вроде памятки — несколько до предела тупых четверостиший на все случаи жизни. Разучив их, я со спокойной душой стала собираться в гости к Сандалову. Позвонила Линнику, он был дома и с энтузиазмом согласился меня сопровождать. «Я тебе пригожусь, — пообещал он, — без меня ты Сандалова не разговоришь».

Так оно и оказалось.

Квартирка Сандалова мне понравилась. Сам хозяин был в меру радушен: гостеприимно мычал и тряс головой. От него за километр несло водкой и луком. Паша для равновесия тоже тяпнул стопку, так что мне пришлось сесть не к столу, а к окну, под форточкой. Оттуда хоть немного тянуло свежим воздухом.

Первые минут десять мы потратили на то, чтобы поздороваться. Сандалов долго не мог найти подходящего слова в ответ на наши с Пашей приветствия. Никакие «м-м», «ы-ы-ы» и «гы-гы-гы» нас не устраивали. Он сам это понимал и старался как мог. Мучительно морща лоб, вращая глазами, Валентин наконец вспомнил прекрасное слово «здравствуйте», которое и произнес почти внятно. Я даже зауважала его.

Но дальше дело не пошло. Мы с Линником действовали как заправские следователи, пытаясь выцарапать из Сандалова хоть какую-то информацию, и все напрасно. Разговор происходил примерно так:

Линник. Валя, ты хорошо помнишь тот вечер у Миши?

Сандалов. Ы-ы.

Линник. Когда ты ушел домой?

Сандалов. М-м-м.

Линник. Не можешь припомнить?

Сандалов. Ыгы-ы.

Я. Ты уходил один?

Сандалов. Ыгы-ы.

Я. Ты ничего не заметил необычного?

Сандалов. Уых-х?

Линник. Никто посторонний не крутился в подъезде?

Сандалов. Гы-гы-гы!

Отчего-то его рассмешил вопрос Линника о постороннем. Мы с Пашей переглянулись.

— Валя, — проникновенно сказал Линник, — если ты видел кого-то подозрительного, то должен непременно нам сказать. Иначе убийца Миши останется на свободе и не понесет заслуженного наказания.

Сандалов помрачнел. Усиленные размышления тотчас отразились на его пухлом лице. Он кривил рот, дергал щекой, прикрывал глаза и морщил нос. Наконец выдавил из себя слово:

— Ж-ы-энщина.

— Женщина? — встрепенулся Линник. — Какая? Где?

Не скажу, что я очень проницательна, но тут и не надо было обладать особыми качествами, чтобы догадаться, что за женщина показалась Валентину подозрительной.

— Подъезд. Подоконник. Пальто, — разговорился Сандалов, подтверждая мою догадку.

Я махнула рукой.

— Это не то, что нам нужно, Паша, — сказала я Линнику. — Я знаю эту женщину. Она живет в Мишином подъезде. Сегодня вечером я с ней встречаюсь.

Линник понимающе кивнул:

— Хорошо. Валя, тогда скажи вот что: ты знаешь такого человека, который мог бы очень сильно не любить Мишу?

Сандалов посмотрел на Линника с недоумением. Потом на минуту задумался и отрицательно покачал головой.

— Как ты думаешь, кто его убил?

Сандалов в ужасе вытаращился.

— Понятно, не знаешь... — вздохнул Линник. — Пойдем, Тоня, из него все равно ничего больше не вытянешь.

Сандалов закивал, соглашаясь.

Мы вышли в прихожую и уже надели ботинки, когда он вдруг отчетливо произнес:

— Штокман.

— Что? — почему-то шепотом спросил Линник.

— Плохой, — сказал Сандалов.

— Штокман плохой? — уточнила я.

— Да.

Не сговариваясь, мы снова скинули ботинки и вернулись на кухню.

— Наливай! — решительно сказал Паша, кулем падая на стул.

Валентин очень обрадовался, извлек из-под стола бутылку и налил себе и Паше по полной. Затем вопросительно посмотрел на меня, держа бутылку на весу.

— С утра не пью, — отказалась я.

— И правильно, — поддержал меня Линник. — Береги здоровье смолоду.

Я сразила его презрительным взглядом. Не выношу, когда меня принимают за подростка и учат жить.

Пока Паша переживал свою ошибку, я перехватила инициативу и повела допрос свидетеля самостоятельно:

— Валя, что ты там говорил про Штокмана?

— Плохой! — повторил Сандалов, хмуря редкие белесые бровки.

— Это мы уже слышали. Почему ты считаешь, что он плохой?

Бедный Сандалов опять скривил лицо в попытке найти нужные слова. Он мычал и постанывал, кашлял, скреб затылок и чесал грудь. Линник пришел ему на помощь:

— Выпей еще пять капель. Сразу станет легче.

Естественно, сам Линник не мог оставить товарища в

такой трудной ситуации и мужественно поддержал компанию, одним махом опрокинув в рот уже четвертую за это время стопку. А ведь мы сидим у Сандалова не больше получаса. Ничего себе темп...

— А теперь расскажи про Штокмана...

Не буду описывать дальнейшие мучения Сандалова. Скажу лишь, что мы просидели у него еще минут сорок, едва ли не по букве составляя предложения, и когда наконец совместными усилиями сложили более-менее связный рассказ, мы с Пашей были похожи на два бледных выжатых лимона. А Сандалов, наоборот, оживился. Я думаю, ему давно не приходилось так много говорить.

Суть его истории заключалась в следующем: лет восемь назад в одной четырехкомнатной квартире где-то в центре собралась большая компания. Из наших общих знакомых там были Штокман, Пульс, Менро, Миша, Денис и Сандалов. Кроме них — еще шесть-семь мужчин. И четыре девицы. Все ужрались, половина уснула, половина продолжала гулять. В середине ночи наш Сандалов проснулся и пошел в туалет. Он увидел Штокмана, который выходил из комнаты. Поскольку в то время Сандалов еще не был таким алкоголиком, как сейчас, он соображал довольно неплохо и поэтому обратил внимание на странный вид Штокмана. Тот был взволнован и очень смущен, а заметив Валентина, удрал в соседнюю комнату.

Сандалов сходил в туалет, пошел на свое место и лег спать. Наутро выяснилась неприятная история. Кто-то изнасиловал одну из девиц. Девица была девственницей, попала в такой бардак впервые в жизни, накачалась водкой и отключилась. Проснувшись под утро, обнаружила себя раздетой и обесчещенной, о чем догадалась по некоторым косвенным признакам. Кто это сделал с ней — она не знала, но была полна решимости найти обидчика и наказать с помощью милиции.

Вся компания хором уговаривала ее не делать этого. Девица была юна и поддалась на уговоры. Но дня через три все же передумала и написала заявление.

Теперь уже поздно было искать виновного. Если какие-то улики и были, то их уничтожили двое: хозяйка квартиры и время. Тень подозрения пала на всех мужчин. Сандалов решил поговорить со Штокманом. Штокман реагировал бурно, обозвал Сандалова «отвратительным соглядатаем» и даже ударил в ухо. А потом он сделал и вовсе невероятную вещь — противно ухмыляясь, обвинил в содеянном Дениса. Этого Валентин вынести не мог. Он тоже ударил Штокмана в ухо, хотя ему и стыдно было это делать, так как Штокман намного старше его. Однако старый Штокман отличнейшим образом поколотил юного Сандалова, после чего пошел в милицию и заявил на него и Дениса.

Разбирательство длилось недолго. Дело закрыли из-за отсутствия доказательств, улик и, главное, полной неспособности жертвы опознать насильника (даже предположительно).

Сандалов рассказал Денису о коварстве Штокмана. Между двумя последними произошел короткий разговор, в результате которого у Дениса оказалась разбита бровь, а у Штокмана губа. После этого они помирились и больше никогда не напоминали друг другу об инциденте. Зато Сандалов ничего не забыл и до сих пор очень не любит Штокмана.

Вот что поведал нам Валентин Сандалов. На меня его история впечатления не произвела. Всякое бывает в жизни, а к нашему делу никакое изнасилование не пришьешь.

Зато Линник проявил себя довольно неожиданно: обиделся на Сандалова за Штокмана, надулся и молча пошел в коридор. Я поспешила за ним. Он оделся быстро, так что мне оставалось только скороговоркой поблагодарить хозяина за помощь в расследовании и бежать за Линни-ком, на ходу застегивая куртку.

На улице я спросила его:

— Паша, в чем дело?

Он остановился и, сурово глядя мне в глаза, сказал:

— Штокман — не плохой.

— Ладно, — согласилась я, — он хороший. Только из рассказа Сандалова получается, что это он изнасиловал тогда девицу. Тебе так не кажется?

— Не кажется. — Линник обиделся уже На меня. — Штокман не очень умный, но добрый и честный. Он никогда бы такого не сделал. Тем более восемь лет назад ему уже было за сорок. Возраст солидный, не до мальчишеских шалостей.

Мне нечего было ответить на это, и я промолчала. Мы пошли к «Смоленской», по дороге я обдумывала свои дальнейшие действия. Ничего дельного мне в голову не пришло, кроме того, что мне очень захотелось навестить Дениса. Он ведь тоже свидетель. И, не считая Вероники, последний, кто видел Мишу живым. Так я оправдала свое желание повидать любимого.

***

Наскоро распрощавшись с Линником, я поехала к Денису.

Уже заходя в его квартиру, я вспомнила о существовании такой особы, как Людмила Невзорова. Конечно, она оказалась здесь.

Я поскрипела зубами, повздыхала, но тем не менее сделала счастливое лицо и так появилась в комнате.

Она еще не успела раздеться. Только юбку сняла. Денис за моей спиной пыхтел от смущения, а Невзорова, простая душа, обрадовалась мне как родной. Тут же натянула юбку и стала тараторить о больном зубе бедного Вади, о свадьбе противного Сладкова; от свадьбы плавно перешла к кладбищу — еще раз красочно описала плиту на Мишиной могиле и перечислила скульпторов, которым можно доверить изготовление памятника; потом посокрушалась о мрачном настроении Саврасова и передала свежую сплетню о молодой актрисе, в панике сбежавшей в бухгалтерию от обуянного похотью Пульса.

Я решила победить соперницу силой своего интеллекта. С легкой улыбкой, чуть небрежно, я упомянула о последнем прочитанном мной французском философском романе, затем попросила Дениса дать мне почитать его рассказы. «Тот, — сказала я, — про графомана и развратника, я уже читала, и про собаку тоже. Есть что-нибудь новое?»

Как все писатели, Денис очень любит, когда интересуются его произведениями. Забыв про Невзорову, он быстро побежал к компьютеру, запустил его и минут через десять распечатал два рассказа. Я взяла еще теплые после принтера страницы, с уважением посмотрела на них, аккуратно сложила вдвое и сунула в сумку. Денис наблюдал за моими действиями с явным удовольствием.

Невзоровой была чужда ревность. Она по-прежнему радовалась моему присутствию. Вела она себя как хозяйка. После того как мы разобрались с рассказами, она предложила мне чаю, сосиску и конфету грильяж, которую она вчера украла из кармана пиджака Пульса специально для меня.

Когда я услыхала про грильяж, мне стало стыдно. Моя подруга доказывала свою любовь ко мне нетрадиционными, но очень впечатляющими способами. Готова ли была я на подобный шаг ради нее? Конечно, нет. Я постаралась компенсировать свой эгоизм доброй улыбкой и комплиментом; Невзорова растаяла от счастья и кинулась ко мне с поцелуями; я увернулась; Денис взял нас обеих под руки и повел на кухню пить чай.

Мы просидели часа полтора, мило поболтали о том о сем, и я ушла. Надо же и совесть иметь. Пусть развлекаются, раз уж так легли их карты. А мое время еще придет. Как-нибудь попозже...