Вэ Жэ — инициалы. В этом я убеждена. Знаю ли я кого-нибудь с такими инициалами? Знаю. Одного человека — нашего режиссера, Вадю Жеватовича. В его пользу свидетельствуют два обстоятельства: в тот вечер его не было у Миши — раз, и два — откуда он может знать мальчишку Брыльникова? Да еще так хорошо, что тот называет его по инициалам... Нет, скорее всего Вэ Жэ — это все-таки не Вадя. А кто?

И если юный хулиган Брыльников раз в жизни сказал правду, то звонил в дверь не он. А кто?

Интуиция подсказывала мне, что этот «кто» — связующее звено между мной и убийцей. Если, конечно, он на самом деле существует, а не является плодом воображения малолетнего гражданина Брыльникова...

Я просидела над своей тетрадкой допоздна. Увы. Меня не озарило и не осенило — я как будто бродила в потемках в густом лесу и не могла найти тропы, и луча света вдали тоже не было видно.

Ночью мне снился кошмар: огромное черное пятно, в середине которого светились неоновые буквы В и Ж, трясло перед моим носом курткой с красной полосой и дико хохотало. Громовой голос из рукава куртки, как из мегафона, обвинял Дениса в убийстве; я протестовала; я пыталась схватить пятно и привлечь к ответственности за лжесвидетельство, но руки мои натыкались на мерзкую слизь; я с криком отшатывалась, а пятно обволакивало меня и сдавливало все крепче и крепче...

На другое утро я поехала к Мадам. Мне необходимо было с кем-то посоветоваться, изложить устно то, что мне удалось узнать к этому времени, и тогда, может быть, хоть что-то прояснится. Я увижу свет в конце тоннеля. Я пойму, что делать дальше...

***

Мадам я нашла в ужасном настроении. Поинтересовалась, что еще произошло.

— Ничего, — мрачно буркнула она, — если не считать того, что в меня плюнули.

— Кто?

— Девушка. Кассирша из нашего коммерческого магазина. •

— А вы что?

— Я? А что я могла сделать? Развернулась и ушла.

Я была поражена.

— Владислава Сергеевна! Нельзя быть такой смиренной в наше время! Вам плюют в лицо, а вы утерлись и пошли!

— Она не в лицо мне плюнула, — отозвалась Мадам из своего угла.

— А куда?

— В душу.

— А-а-а, — облегченно протянула я, — ну, это уже легче.

— Чем же? — сердито воззрилась на меня Мадам.

— Тем, что можно плюнуть в ответ гораздо точнее. Что она вам такого наговорила?

— Да ничего... Внешне она прелестна. Такая милая, чистая, как весенний полевой цветок. При взгляде на нее сразу возникает множество ассоциаций. Я и сказала ей, что она напоминает мне боттичеллиевскую «Весну». А она... Она отвечает: «Что, по-вашему, можно вот так вот прийти и оскорбить кассира? Я вам не проститутка какая-нибудь. И не ложите сюда сумку. Запрещено». Представляешь?

Я засмеялась.

— Мадам, она не боттичеллиевская «Весна». Она пробка от бутылки с карикатуры Кукрыниксов. И нечего страдать по этому поводу. Серость торжествует. Хам Грядущий давно пришел и властвует на свете. Пора бы вам с этим смириться.

— Ты только что говорила, что нельзя в наше время быть такой смиренной, а теперь утверждаешь обратное. Ты непоследовательна.

— Я реалистка. Если б она вас на самом деле оплевала, вам надо было бы швырнуть в нее продукт, купленный в ее вонючем супермаркете, и поднять такой крик, чтоб все слышали, и она была бы вынуждена уволиться... Если б она вас обхамила, то вы должны были бы написать на нее жалобу... Да есть масса способов отомстить наглецу. Как-нибудь на досуге перечислю, запишете в блокнот... Но с невежеством вы ничего не сделаете. И месть тут бесполезна. Ваша кассирша все равно никогда не отличит Пушкина от Мандельштама (ее будет сбивать с толку буква «ш», присутствующая в обеих фамилиях) и никогда не запомнит ни одной строчки стихотворения Блока — для таких он слишком сложен...

— Довольно, Тоня, довольно. Хотя я и против слова «вонючий», но в целом ты права. И все же бороться с невежеством надо. Вот я и займусь этим не откладывая, с этой же минуты.

— И что вы собираетесь делать? — полюбопытствовала я.

— Буду писать письмо в Министерство образования. Самому министру.

— Ха-ха-ха, — сказала я. — Как смешно.

— Я не шучу.

— Ну, будет... — успокаивающе проговорила я. — Министру так министру. Только позже. А прежде обсудим кое-что...

Мадам заинтересованно посмотрела на меня. Я не торопилась — надо же было дать ей прочувствовать важность момента.

Я встала, не спеша достала себе чашку, высыпала туда ложку растворимого кофе, залила кипятком из давно бушующего на плите чайника... Затем приглушила радио, из которого все последнее время слышала только о смене премьер-министров и о криминальном прошлом некоторых депутатов...

Мадам молча ждала. Поражает меня ее терпение! Уверена, что она не просто хочет — а жаждет услышать мой рассказ, однако ни за что не подаст виду. Вот будет сидеть так и с легкой улыбкой смотреть на меня...

Во всем надо знать меру. Я отпила глоток кофе и, более не медля, начала повествование о своем расследовании.

— ...и я ушла, а Толя и участковый Вася Алексеев с восхищением смотрели мне вслед. — Так я закончила.

Мадам очень внимательно выслушала меня, но паузу прерывать вроде бы не собиралась.

— Безусловно, — продолжила я, — я с первого взгляда пленила Васю Алексеева. Он смотрел на меня с такой страстью...

— Тоня! — очнулась от своих дум Мадам и укоризненно поглядела на меня. — Дело очень серьезное, так что фантазии пока оставь.

— Ладно. — Я не стала спорить. — Пусть не со страстью. Но кажется, я действительно его пленила. Вы же знаете силу моего обаяния.

— Она велика, — принуждена была согласиться Мадам. — Только давай все же вернемся к делу. Как ты думаешь, кто такой Вэ Жэ?

— Может, Вадя? — предположила я.

— А как его фамилия?

— Жеватович.

— Подходит. Но каким образом он может быть связан с этим мальчиком?

— С этим уродом? А вдруг он его отец? Или дядя? Они даже чем-то похожи...

— Тоня!

— Ладно, ладно... Вадя действительно никак не вписывается во всю историю. Мишу он знал, но у них были чисто творческие отношения. Так по крайней мере мне всегда казалось.

— И мне тоже. Давай пока оставим таинственного Вэ Жэ и вернемся к нашим баранам. Ты говоришь, в тот вечер у Миши, кроме Дениса, были Менро, Линник, Михалев, Пульс и...

— Штокман, Сандалов и Невзорова.

— Невзорова? Кто это?

— Наша актриса. Снимается в главной роли.

— А Штокман?

— Администратор с «Мосфильма». Какой-то давний, хотя и не слишком близкий приятель Линника. Так мне Менро сказал. Кстати, Мадам, вам известно, что Линник был лучшим другом Миши?

— Конечно. Паша хороший мальчик. Он прекрасно поет. Ему надо было в певцы идти, а не в артисты.

— Я слышала, как он поет. Действительно здорово. И песни сочиняет отличные. Только при чем тут Миша?

— Миша тут ни при чем! — Мадам сердито махнула на меня тонкой сухой ручкой. — Не уводи разговор в сторону. С кем из Мишиных гостей ты успела побеседовать?

— Только с Менро.

— Не густо.

— Да я ж работала! — обиделась я. — Вадя и так за эти дни дважды меня отпускал. Галя — его ассистентка — уже на меня волком глядит. Ей же приходится за меня хлопушку держать...

— А завтра ты работаешь?

— Во второй половине дня.

— Прекрасно. Тогда в первой половине посети Дениса и... Ну, скажем, Сандалова. Успеешь?

— Успею. А о чем мне с ними говорить?

— Тоня! Ты же в отличие от меня читаешь детективы — ты должна лучше знать. К примеру, спроси, не случилось ли в этот вечер чего-либо необычного. Не ссорился ли кто с Мишей, не намекал ли на что-нибудь...

— Ясно.

— А сыщиков оставь в покое. Пусть они делают свое дело. Не мешай им.

— Я не мешаю! — оскорбилась я. — Только помогаю! Увидите, Владислава Сергеевна, они без меня не обойдутся. Не пройдет и пары дней, как Сахаров прибежит ко мне и на коленях будет умолять меня...

— Тш-ш-ш... — Мадам улыбнулась. — Допей свой кофе, и я тебя ошарашу.

— Да? Сейчас.

Я быстро допила кофе и выжидательно уставилась на Мадам.

— Денис согласился играть инвалида в фильме Михалева, — торжествующим тоном произнесла она.

— Как? Неужели? — ахнула я. — Но это же отличная новость! Надо ее немедленно обмыть.

— Не время сейчас... — снова нахмурилась Мадам, и я устыдилась.

С Мишиной гибели прошло всего несколько дней, а я уже готова радоваться жизни... Нет, все же эгоизм — худшее, что есть в человеке. Именно от него все беды. Именно он — прародитель всех прочих пороков, то бишь алчности, трусости, сладострастия, зависти и т. п. Мне, видите ли, захотелось света, веселья, благо есть повод... Да, конечно, жизнь продолжается, и все же... И все же...

— Простите...

Мне было так стыдно, что я даже поморщилась. А Мадам — ничего. Она у нас такая, все понимает.

— Ладно, Тонечка, иди теперь. Я устала сегодня что-то. Хочу полежать, книжку почитать. Константин Сергеевич принес, прекрасный перевод с французского... Да и письмо министру...

И я ушла.

***

Я не стала ждать завтрашнего дня и от Мадам поехала сразу к Денису, благо и сегодня работала только с трех часов. Был риск, что Дениса не окажется дома, но звонить ему я не хотела. Сама не знаю почему. Может, подспудно опасалась, что он не захочет меня видеть. Не потому, что я — это я. А просто потому, что настроение у него скорее всего не располагало к беседе с полупосторонними людьми.

Повсюду таял снег, грязными полосами лежавший по краям тротуаров и грудами на козырьках подъездов. Во дворах стоял специфический весенне-канализационный запах — как говорил Миша, оттаивали говны, а с ними и земля, и то, что в ней. Ручейки талой воды стекали с неровных дорог к люкам и решеткам; тут и там посверкивали небольшие лужицы. Весна наступала, пусть медленно, нерешительно, но все-таки неотвратимо.

Я подошла к подъезду Дениса и остановилась. Я была тут лишь однажды — когда на студийной машине приехала за артистом, дабы отвезти его на съемку. Мы ждали его во дворе, и потому я не знала толком, на каком этаже находится его квартира и какой у нее номер. Вроде бы как-то в разговоре Денис обронил, что тоже живет на седьмом, как и я...

Код на входной двери, к моему счастью, оказался сломан, и я без проблем проникла внутрь. Здесь было довольно чисто, если не считать лужи у лифта. Ну да мне, как любому российскому гражданину, не привыкать. И не такое видали.

Обойдя лужу, я вызвала лифт. Дверцы разъехались, и я ступила в маленькую полутемную кабинку. С трудом нашла кнопку седьмого этажа — все цифры были выжжены. Какой-то идиот (не побоюсь этого слова) постарался. Тихонько дребезжа, кабинка поехала вверх.

На площадке я насчитала пять квартир. Какая из них Дениса? Пришлось применить метод дедукции. Я помнила: Денис говорил, что у него из окна видна помойка. Помойку я видела во дворе, судя по размерам, она была главной здешней достопримечательностью. Получается, что окна квартиры Дениса выходят во двор. Отлично. Уже минус три квартиры. Остаются две. Семьдесят четвертая и семьдесят восьмая. Одна — с железной дверью, вторая — с обычной, фанерной. Но метод дедукции тут не подходил. Я применила другой — собачий. Денис пользуется шикарным французским одеколоном, похожим на тот, каким пользовался и Миша. Я обнюхала сначала железную семьдесят четвертую, потом фанерную семьдесят восьмую. Слабый запах одеколона чувствовался у семьдесят восьмой.

Я человек без особенных комплексов. Мадам даже как-то сказала, что у меня есть всего-навсего один комплекс (зато какой!) — комплекс полноценности. Что ж, пусть так. Не утомляя себя ненужными размышлениями о том, что могу побеспокоить незнакомых людей, я надавила кнопку звонка и отпустила ее только тогда, когда услышала далекий мягкий звук шагов.

Дверь открыл Денис.

— Привет, — сказала я и попыталась протиснуться внутрь. Небезуспешно. Денису, которого я оттерла плечом, оставалось лишь отойти в сторону.

— Привет, — вяло ответил он.

С первого взгляда я отметила, что выглядел он неважно. Под глазами темные полукружья, небрит, вроде как даже похудел... Для роли сумасшедшего инвалида подойдет без грима. Что ж, после трех дней тюрьмы это нормально. Сердце мое отнюдь не сжималось от жалости. В конце концов, он дома и пока его никто не беспокоит. Кроме меня. Но это, я считаю, приятное беспокойство.

— Можно войти? — из вежливости спросила я, снимая ботинки.

Он усмехнулся и ничего не ответил. А что тут ответишь, если я уже и так вошла?

Надо заметить, что мне все же было немного не по себе. И вовсе не потому, что я вторглась в чужой дом без приглашения, а потому, что мои чувства к Денису не угасли за время его заключения, а, наоборот, усилились. Наверное, во мне живут гены декабристок, не иначе... Я вполне была готова к тому, чтобы ехать за любимым на край света. А впрочем, это не повод для ерничанья. Но такая уж у меня привычка. Мадам где-то права. Я боюсь собственных чувств и пытаюсь их скрыть даже от себя самой всеми доступными мне способами...

Волнение мое проявилось в том, что я нагло прошла на кухню и уселась на стуле, который стоял у окна. Это было самое удобное место и, по всей видимости, принадлежало хозяину.

Денис не протестовал. Он покорно сел на другой стул, у двери, и уставился на меня довольно-таки мутным взглядом.

Тут только я поняла, что он уже принял на грудь, и немало. Я никогда не видела его пьяным, только подвыпившим, и поэтому понятия не имела, как с ним теперь разговаривать. По своему опыту работы на студии я знала, что есть три категории пьяных людей: первые — с которыми можно нормально разговаривать, так как они адекватно воспринимают действительность и на следующий день, проспавшись, все прекрасно помнят; вторые — с которыми невозможно разговаривать; третьи — с которыми нельзя разговаривать. «Невозможно» и «нельзя» в этом случае не синонимы. Те, с кем невозможно разговаривать, просто нудные, трепливые и несут всякий вздор, о котором потом напрочь забывают. А вот те, с кем нельзя разговаривать, опасные. Они могут ничего не говорить, но добра от них не жди. Именно такой в пьяном виде наш даун пиротехник Сладков. Дурак дураком, а как напьется — мрачнеет, тяжелеет, и я тогда думаю почему-то, что он — военный преступник, скрывающийся от закона в недрах киностудии «Мосфильм». Не знаю, откуда у меня такая фантазия. Может быть, она навеяна фильмами сороковых — пятидесятых годов о шпионах и фашистских прихвостнях, что носят личину добропорядочных граждан. Хотя, ясное дело, Сладков никак не может быть военным преступником, потому что ему всего лет сорок пять и во время войны он еще даже не был зачат.

Внимательно присмотревшись к Денису, я с облегчением установила, что он вроде бы принадлежит к первой категории и с ним можно иметь дело. Да не так уж и пьян он был. Я заметила у стола на полу пустую поллитровку. Для молодого здорового мужчины это не доза.

— Что, Тоня? — спросил Денис чуть хриплым голосом, и я поняла, что уже несколько минут молчу, разглядывая его.

— Как ты себя чувствуешь? — участливо спросила я.

— Плохо, — пробормотал он, и я заметила с большим неудовольствием, что он, помаргивая, всматривается в пустую бутылку, словно надеется, что там осталось еще немного водки.

— Тебе нельзя. — Я покачала головой. — Мадам говорила, у тебя слабое сердце.

— Ерунда... — криво ухмыльнулся Денис. — Все в порядке. Деньги есть?

У меня были деньги. Около двадцати рублей. Обычную бутылку на них не купишь, только 0,33. Я молча вышла в коридор, вытащила из кармана куртки все бумажки и принесла их Денису. Он взял, тщательно пересчитал.

— Девятнадцать рублей.

— Восемнадцать, — мрачно поправила я. — Ты трамвайный билет посчитал. Прошлогодний.

— Да? Ну пусть восемнадцать. Хватит на маленькую, — вздохнул он то ли с удовлетворением, то ли с сожалением. — Сходишь, Тонь?

Будь на его месте кто-либо другой, я бы ни за что не пошла. Но Денису я не могла отказать. Тем более что ему и в самом деле было плохо.

Так же молча я кивнула, забрала у него деньги, оделась и пошла в магазин.

По дороге я обдумывала новую мысль, которая мне очень не нравилась: Денис алкоголик. Это ужас, кошмар и мрак одновременно. Алкоголиков мне приходилось видеть. Друзья отца (который сам практически не пил), приятели и пациенты Пети, мосфильмовские коллеги, соседи по подъезду и мой обожаемый институтский преподаватель составляли ту малую часть огромной армии российских синяков, с которой я имела честь быть знакомой лично. Многих из них я уважала, некоторых даже любила. И тем не менее меня пробирала дрожь при одной мысли о том, что и Денис является рядовым этой армии. А может, даже майором или полковником. Нет, до полковника он точно еще не дорос, но ему всего двадцать девять! Через два месяца будет тридцать. Впереди много времени. Пожалуй, он сможет дослужиться даже до генерала...

В маленьком коммерческом магазинчике я встретила бывшую однокурсницу. Она уже была замужем, имела двоих детей. Мне стало совсем грустно. Она же моложе меня на полгода, а уже есть все, что и должно быть у женщины. У меня же — ноль. Живу со старшим братом и его женой, родители умерли, тот парень, который был со мной два года подряд, женился на другой, а тот, в которого я влюблена теперь, не обращает на меня ни малейшего внимания. Близких друзей у меня тоже нет. Вот только Мадам да Саврасов... Но это все равно не то. Я же не могу поделиться с ними самым сокровенным. Мы говорим о литературе, об истории, о переменах в обществе, а мне, между прочим, иногда хочется обсудить с кем-нибудь мою личную жизнь, потолковать о либидо и поделиться мечтами о будущем... Была у меня одна подружка, но она уехала в Швецию. И еще одна была, но она уехала в Краснодар и уже несколько месяцев не отвечает на мои письма, не звонит...

Я вдруг ощутила себя такой одинокой в этом мире, что едва сдержала поток слез, уже готовый вырваться и залить весь этот магазин со всеми его продавцами, пьяницами и новыми русскими. Я быстро купила бутылку, распрощалась со счастливой однокурсницей и пошла обратно.

Мое настроение катилось вниз, будто солнце под горку. К Денису я вернулась темнее тучи, так что он, хотя и радовался чекушке как дитя, остановился в коридоре, заглянул мне в глаза.

— Что случилось?

На минуту он снова стал прежним Денисом — милым, с лукавой обаятельной улыбкой и открытым взглядом.

Но даже такому Денису я не собиралась открывать все, что у меня на душе.

Хотя была одна тема, которая волновала меня и касалась его. И поскольку я не привыкла держать фигу в кармане или нож за пазухой, я прямо спросила его:

— Денис, ты алкоголик?

Он засмеялся:

— Немножко. Повода для беспокойства нет.

— Правда?

— Правда.

Я воспрянула духом. Если Денис говорит, значит, так оно и есть.

Он налил сразу полстакана, выпил и посмотрел на меня прояснившимся взором.

— А что ты хотела? — наконец поинтересовался он.

— Проведать тебя. — Я пожала плечами. — Ну и еще спросить кое о чем.

— О чем же?

— О том вечере.

Он снова помрачнел. Я испугалась, что сейчас он откажется говорить со мной о том вечере, мотивируя это своими переживаниями по поводу смерти Миши и неприятностями, свалившимися на его голову после. А их у него действительно за последние несколько дней было немало.

Но Денис был крепким орешком. Помолчав, он кивнул и налил себе еще, на этот раз поменьше.

— Денис, по какому принципу вы с Мишей приглашали гостей?

— Ни по какому. О ком вспомнили, того и пригласили.

— А как получилось, что в вашей компании оказались Михалев и Невзорова? Они же совершенно левые люди.

— Левые? — Денис усмехнулся. — Тоня, наш круг, не ограничивается знакомыми Мадам. Он несколько шире. И Михалев и Невзорова в него входят.

— Каким боком?

— Ну, с Михалевым у нас складываются неплохие приятельские отношения, которые, возможно, затем разовьются в дружеские. А Невзорова... Ты разве ничего не знаешь? Она была с Мишей. Уже месяцев пять. Нет, меньше... Погоди, сейчас... Первый раз она осталась у него на ноябрьские праздники, и с тех пор...

Мне трудно было в это поверить. Как такое может быть: рева Невзорова и наш Миша? Я почувствовала неожиданный для меня самой укол ревности.

— Представляю, — не удержавшись, язвительно сказала я, — их трогательные отношения. Она, наверное, всю квартиру ему обрыдала, в слезах утопила.

Денис ничего не ответил. Только улыбнулся. Ему ведь тоже никогда не нравилась эта девица.

— Ладно... — Глубоким вздохом я завершила неприятную мне тему и снова приступила к опросу свидетеля: — Как проходил тот вечер? Расскажи, пожалуйста, подробно. А то Менро засыпал меня словами, а толком так ничего и не сказал.

— Ну, как проходил... Обычно. Налили, выпили...

— Не так.

— А как?

— С самого начала, по порядку. Кто когда пришел, кто что говорил, кто на кого смотрел, кто с кем ругался...

— О-о-о... — расстроенно протянул Денис. — Я всего и не вспомню. Да и слишком долго рассказывать.

Он бросил взгляд на маленькую белую бутылочку, в которой оставалось всего граммов пятьдесят, усилием воли отвернулся от нее и снова посмотрел на меня. К счастью, денег у меня уже не было. И в конце концов, я именно ради него взялась за это расследование. Пусть немного потерпит.

— Ты меня не так поняла, — совершенно правильно истолковал он мой ответный взгляд. — Я больше не хочу водки. Я хочу спать. Я устал.

— Денис, ты вполне уложишься в пятнадцать — двадцать минут. Ну прошу тебя.

— Хорошо, — сдался он. — Первыми пришли Менро с Пульсом. За ними Людка. За Людкой Линник со Штокманом. Потом вроде бы Михалев. А потом Сандалов. Или наоборот... Не помню. О чем говорили? Да обо всем. Ничего важного или интересного. Театральные сплетни, последний михалевский фильм, лучшая роль Невзоровой...

— А какая роль у нее лучшая?

— Все, какую ни возьми. Это она так думает... Нет, Тоня, нет. Жаль, но я ничем не могу тебе помочь. Это был самый обычный вечер, похожий на все предыдущие. К тому же у меня было скверное настроение и я больше молчал, думал о своем... Поэтому почти не прислушивался к общей беседе.

— С тех пор тебе не стало лучше... — сказала я, разглядывая его с сожалением — все же он очень изменился за последние дни, и внешне, и внутренне. Хотя я не имею права судить о том, что происходит у него в душе. Разброд, вероятно. Только на чем основанный? Я ведь уже думала об этом неоднократно, еще до смерти Миши, но так и не пришла к определенному выводу. У меня не хватало информации. Не так близка я была с Денисом. Вот Миша — тот наверняка все знал...

— Верно, — тихо ответил он. — Мне не стало лучше. Мне все хуже и хуже. Знаешь, я даже подумываю о том, чтобы обратиться к врачу. Ах, черт...

Он вдруг нагнулся, обхватил голову руками и застонал, как от боли. Я испугалась, присела возле него на корточки.

— Что с тобой, Денис? Голова болит?

— Душа... — ответил он не сразу, очень тихо, почти шепотом. — Душа разрывается...

Врач ему был явно необходим. Ничего позорного в этом я не находила. Из театральных друзей моего отца по крайней мере пятеро постоянно посещали психотерапевта. А ситуация Дениса вообще предполагала перманентное общение с доктором: он совмещал две опасные для душевного равновесия профессии — актера и писателя; он не имел родственников и долгое время жил один; он потерял близкого друга; его самого обвинили в убийстве этого друга; наконец, он три дня просидел в камере в полном неведении о своей дальнейшей судьбе. При таких обстоятельствах даже странно, что врач не потребовался ему раньше. Я бы, наверное, давно сидела в психушке и воображала себя Девой Марией или Маргарет Тэтчер, без разницы...

— Денис, может, тебе обратиться к Пете? Ты знаешь его, это мой брат, он отличный психотерапевт. Его даже коллеги уважают...

Денис поднял голову, усмехнулся, но в глазах его было столько боли, что я сама отвернулась, встала, подошла к окну. Из-за тучи выскользнул солнечный луч — природа словно показывала мне, что, несмотря на все человеческие беды, жизнь продолжается и будет продолжаться. Вот за это равнодушие, за этот непробиваемый эгоизм я и не люблю окружающую среду. На все ей наплевать! Хоть все население земного шара разом помри — все равно цветочки будут весело тянуться к солнцу, и тучки бежать по небу, и дождик накрапывать так романтично, так неспешно...

Я показала природе язык и повернулась спиной к окну. Денис слабо улыбнулся мне.

— Нет, Тоня, я еще немного подожду. Может, сам справлюсь.

В данный момент он действительно справился. Во всяком случае, выглядел несколько лучше, чем минуту назад.

Я решила не терять времени, а воспользоваться благоприятной переменой в его настроении.

— Денис, у Миши был враг?

— В наше время враги есть только у бизнесменов и бандитов, — с улыбкой покачал головой он, — что порой одно и то же. А у Миши врагов не было. Он же... Ты сама знаешь, какой он человек. Добрый, честный, спокойный...

— А если причина — деньги?

— Материально он был обеспечен, но и только. Никаких тысяч баксов у него и в помине не бывало.

— А статьи в иностранных журналах?

— Миша писал их редко. Одну статью примерно в три-четыре месяца. Так что когда ему приходили гонорары, он забивал образовавшиеся к этому времени в бюджете дыры, а остаток быстро тратил. Да и в долг у него просили многие... И далеко не все считали нужным отдавать. Но он и не требовал. Так что, я думаю, убили его не из-за денег.

— В тот вечер ты ушел от него последним?

— Да.

— Во сколько?

— Точно не скажу. В час. Может, в половине второго.

— Как вы расстались?

— Нормально. То есть никак. Я собрался уходить, он вышел со мной в коридор, но тут ему позвонили по телефону и он опять ушел в комнату. Я ждал минут пять, потом крикнул, чтоб он не забыл закрыть за мной дверь, вызвал лифт и... И все.

— А кто ему звонил? — насторожилась я. Об этом мне никто пока не рассказывал.

— Не знаю, — пожал плечами Денис. — Я же в коридоре стоял. Оттуда ничего не слышно, что в комнате говорят...

— У него телефон с определителем?

— Нет, простой аппарат. Даже не кнопочный.

— Гм-м... А на лестнице ты никого не видел?

— Нет. Хотя... Что-то такое мелькает в памяти. То ли шорох, то ли шаги... Или я уже фантазирую... Не доверяй моим словам, Тоня. Я сейчас могу сказать что угодно. После Мишиной гибели я как во сне. И уже не отличить, где сон, где явь... Я устал.

— Все, — решительно сказала я. — Отдыхай. Я пойду.

Денис закрыл за мной дверь, любезно не показав виду, как рад моему уходу.

Ничего нового я так и не узнала. Похоже, мне придется опрашивать всех Мишиных гостей по очереди. А что, если Денис прав и ничего особенного в этот вечер не произошло? Где мне тогда искать убийцу? Вдруг он вообще не был в этой теплой компании, а, предположим, ждал на улице и, когда последний гость удалился, вошел в квартиру и сделал свое черное дело? Это реально, ибо, по словам Дениса, Миша не сразу закрыл входную дверь. А может, и вовсе не закрыл.

Кто же ему звонил так поздно? Невзорова? Ведь она уже ушла к тому времени... Кстати, а почему она ушла, если у нее с Мишей был роман? Она должна была остаться. Правда, как я поняла, она не жила у Миши постоянно, но если уж провели вместе вечер, так зачем же уезжать домой?

Вопросов становилось все больше. Ответов так и не было. Но и времени у меня на сегодня не осталось — пора было ехать на студию. Вот там я и поговорю с Невзоровой. А заодно и с Пульсом. Неприятно, но что ж поделаешь... Надо же выручать Дениса, тем более что сейчас он явно не способен постоять за себя. Нервы, нервы...