Проходит три года. Манфред в бегах. Его сероглазая судьба неотступно преследует его, вихрем несется сквозь бракоразводные конторы, сквозь комнаты переговоров и встречи Международного Фонда неотложной денежной помощи. Это — веселый танец, и Манфред ведет в нем. Но он не просто убегает прочь, он нашел себе миссию. Манфред собирается выступить против законов экономики в древнем городе Риме. Он собирается сыграть машинам спиричуал. Он собирается отпустить компании на волю, и он собирается сломать итальянское правительство.

Компанию ему составляет его монстр, он следует за ним в его тени, не останавливаясь ни на миг.

***

Манфред заходит на посадку в Европе. Аэропорт — варварское великолепие эпохи заката ядерного века: сплошь хромированный блеск и переплетение траволаторов. Он проносится сквозь таможенный контроль и идет по длинному, гулкому залу прибытия, пробуя местные медиаканалы. Сейчас ноябрь, и похоже, что в своих бессмысленных и беспощадных попытках использовать сезонный подъем, чтобы обратить на себя внимание и искоренить Проблему Рождества, владельцы корпораций устроили показательный геноцид плюшевых Санта-Клаусов и фей. Военное преступление в магазине игрушек: каждые несколько метров с потолка свисают обмякшие тела, чьи конечности время от время дергаются в конвульсиях аниматронной смерти. Современные корпорации, становящиеся все более и более автоматизированными, не понимают, что такое смертность, думает Манфред, проходя мимо матери, которая успокаивает ревущих детей. Когда имеешь дело с людьми и пасешься на их кошельках, собственное бессмертие — помеха. Биомашины их кормят, а корпорации не способны понять одну из главных сил, которая теми движет. Рано или поздно нам придется что-то с этим сделать, говорит он про себя.

Свободные медиаканалы здесь сочнее, чем где угодно в Санторумской Америке, и они более замкнуты и самосогласованны. И отличается акцент. Лутон, четвертый аэропорт-спутник Лондона, вещает гнусаво и с раздражающим самодовольством. Здравствуй,_Путник!_Это_Мозг_В_Твоем_Кармане_Или_Ты_Сам_Действительно_Рад_Мыслить_Меня? Подключайся_К_Уотфорд_Информатикс! Самое_Свежее_О_Когнитивных_Модулях_И_Лучшее_Кинцо, Ссылки_По_Картинкам! Манфред заходит за угол. Там — толпа подвыпивших бельгийских фанатов дрэг-рейсинга на тракторах, и он моментально оказывается притиснутым к стене у офиса возврата багажа, да еще и левая половинка его очков тем временем принимается что-то твердить ему про инфраструктуру железнодорожных путей в Колумбии. Фанаты раскрашены синим гримом, они горланят что-то, зловеще напоминающее древний британский боевой клич - Уэммберррли! Уэммберррли! - и тянут гигантский виртуальный тотем-трактор через инфопространственное отражение зала прибытия. Манфред протискивается к выдаче багажа.

Когда он попадает в зону выдачи, его куртка стискивает ему грудь, а очки меркнут. Голоса потерянных душ предметов багажа, взывающих к своим владельцам, доносятся до него. Эти жуткие стенания чуть не заставляют его электронные дополнения упасть в обморок – он едва удерживается от того, чтобы не отключить лимбо-таламический шунт, позволяющий ему эмпатировать их эмоциям, настолько ему становится не по себе. Манфред не жалует эмоции — во всяком случае сейчас, когда его донимает неразбериха разводного процесса, а Памела пытается заставить его принести его кровавую жертву. Как было бы хорошо, если бы любовь, и ненависть, и чувство потери никогда не были изобретены! Но чтобы оставаться на связи с миром, ему необходима максимальная сенсорная пропускная способность, и каждый раз, когда электронное нутро его ботинка опять вляпывается в какую-нибудь молдавскую финансовую пирамиду, его тошнит. Заткнитесь, отправляет он команды непокорному стаду своих электронных агентов. Я_за_вами_собственных_мыслей_не_слышу!

«Приветствую Вас, сэр, и хорошего Вам дня, могу ли я послужить Вам?» - чирикает желтый пластиковый чемодан на счетчике. Манфред не дает себя обмануть: он прекрасно видит сталинистские путы контроля, которыми тот прикован к скрывающемуся под столом агенту бюрократии Британского Управления Аэропортами, безликому и мрачному регистратору наличных. Ну и черт с ним, здесь за свою свободу стоит бояться только сумкам.

«Да вот, выбираю…» - бормочет он. И это правда: его собственный чемодан сейчас находится на пол-пути в Момбасу, где, вероятно, будет электронно обезглавлен и воскрешен на службе у какого-нибудь африканского кибер-Феджина. Последствия криптографической ошибки, не вполне случайно встроенной в программу-распределитель на сервере бронирования авиарейсов. Потеря, конечно невелика - в нем была только средне-статистическая смесь гигиенических принадлежностей и одежды из секонд-хенда, и Манфред взял его для того, чтобы экспертные системы контроля пассажиров на авиалиниях не подумали, что он террорист или какой-нибудь чудак. Но это оставило брешь в его инвентаре, которую необходимо заполнить перед тем, как он покинет зону Евросоюза. Теперь Манфред должен найти чемодан на замену, чтобы на выходе из сверхдержавы иметь при себе ровно столько же багажа, сколько было на входе - вовсе ни к чему попадать под обвинение в вывозе материальных благ посреди трансатлантической торговой войны между глобалистами старого мира и протекционистами нового. Во всяком случае, это — его легенда, и он не отступает от нее.

Перед счетчиком выстроились в ряд осиротевшие сумки, тележки и чемоданы, выставленные на продажу в отсутствие их владельцев. Некоторые выглядят изрядно потрепанными, но среди них виднеется совсем неплохой чемодан с шасси, снабженным индукционным приводом, и с глубоким стремлением быть верным своему хозяину. Манфред делает ставку и видит не только GPS, но и навигатор Галилео, географический справочник размером с неплохую сетевую базу данных старого времени, и несгибаемое намерение последовать за владельцем хоть во врата ада, если потребуется. И царапинка слева внизу — опознавательный знак, такой, как надо. «Сколько за этот?» - спрашивает он у погонщика на столе.

«Девяносто евро» - отвечает тот с безграничным спокойствием.

Манфред вздыхает. «Так дело не пойдет». За то время, которое ушло у них, чтобы сторговаться на семидесяти пяти евро, индекс Хань Сен понижается на четырнадцать и шестнадцать сотых пункта, а то, что осталось от NASDAQ, преодолевает еще один подъем - на два и одну десятую. «По рукам». Манфред швыряет виртуальные деньги в грубую физиономию регистратора, и тот освобождает чемодан от виртуальных кандалов, вовсе не подозревая, что Манфред отстегнул заметно больше семидесяти пяти евро за возможность взять с собой именно этот предмет багажа. Манфред сгибается и смотрит в камеру на ручке. «Манфред Макс» - тихо говорит он. «Следуй за мной». Ладонь чувствует, как ручка нагревается, читая его отпечатки — цифровые и фенотипные. Потом он разворачивается и идет прочь из невольничьего рынка, а чемодан катится у его ног.

***

Небольшое путешествие на поезде, и Манфред останавливается в отеле Милтон Кейнс. Солнце садится за окном его спальной, за горизонт, скрытый кристаллическими сростками громоздящегося бетона. Функциональная начинка комнаты напоказ натуралистична: плетение из раттана, выращенное по формам крепкое дерево и пеньковые ковры, однако за всем этим скрываются системы обеспечения и бетонные стены. Манфред садится в кресле со стаканом джина с тоником в руке, и поглощает последние деловые новости, одновременно пролистывая подборку медиаканалов. Его репутация без видимых причин поднялась на два процента, замечает он. Копнув глубже, Манфред видит, что немного поднялась репутация всех — то есть, действительно всех, у кого есть публично котируемая репутация. Наверное, серверы распределенной сетевой репутации решили сыграть на повышение. А может быть, формируется глобальный пузырь доверия.

Манфред хмурится, потом щелкает пальцами. Чемодан подкатывается к нему. «Кому ты принадлежишь?» - Спрашивает он.

«Манфреду Максу» - отвечает чемодан слегка застенчиво.

«В смысле, передо мной?»

«Я не понимаю этот вопрос».

Манфред вздыхает. «Откройся».

Застежки жужжат и откидываются, твердая крышка поднимается, и Манфред глядит внутрь, чтобы удостовериться в содержимом.

Да! Чемодан полон шума.

***

Добро пожаловать в начало двадцать первого века, человек.

На Милтон Кейнс опускается ночь, в Гонконге занимается рассвет. Мир неотвратимо шагает вперед, подчиняясь закону Мура, и увлекая за собой человечество к неопределенному будущему. Сорок пять тысяч новорожденных произведут по всему миру роженицы в следующие сутки, добавляя таким образом в мир 1023 MIPS новой процессорной мощности. Тем же временем автоматизированные линии сборки извергнут в мир тридцать миллионов микропроцессоров, и их суммарная мощность составит те же 1023 MIPS. Спустя всего десять месяцев главный вклад в прирост мощности обработки информации в Солнечной системе впервые за ее историю станет принадлежать компьютерам.

Суммарная масса планет Солнечной системы составляет 2*1027 кг. И, по оценкам, через десять лет усредненная удельная процессорная мощность Солнечной системы превысит пороговое значение в 1 MIPS на грамм — один миллион инструкций в секунду на каждый грамм материи. Тогда наступит сингулярность — предельная точка перспективы, за которую бессмысленно экстраполировать все прогнозы прогресса. Число лет, остающееся до триумфа разума, теперь умещается в один десятичный разряд...

***

Манфред погрузился в тяжелый сон, и Айнеко тихо мурлыкает, свернувшись на подушке у его головы. Ночь снаружи темна – весь транспорт едет на автопилотах, и дорожные огни погашены, чтобы свет Млечного Пути мог литься на спящий город. Сон Манфреда не тревожат и звуки моторов – их двигатели на топливных элементах способны соблюдать тишину. Робокошка, однако, бодрствует на страже, готовая вовремя засечь непрошеных гостей, но никто не приходит, если не считать шепчущих призраков метакортекса, которые насыщают сны Манфреда своими векторами состояния.

Метакортекс — распределенное облако программ-агентов, которые окружают его в виртуальном пространстве и обитают на любых подвернувшихся под электронную руку процессорах, заимствуя их вычислительные циклы. Теперь он стал такой же частью Манфреда, как и сообщество мыслей внутри его собственного черепа. Его мысли мигрируют в метакортекс, они самостоятельно производят агентов и посылают их на поиски новых приключений, а вечером те возвращаются на насест и делятся приобретенными знаниями и опытом.

Во сне Манфред видит алхимическую свадьбу. Невеста ждет его у алтаря в открытом черном платье, и в ее руках, затянутых в перчатки, поблескивают хирургические инструменты. «Это ничуть не больно» - объясняет она, подтягивая ремни. «Я желаю лишь получить твой геном, а весь фенотип пока…подождет». Меж алых губ скользит язык... Стальной поцелуй, и она представляет новый налоговый счет.

В этом сне нет ни капли случайности. Пока Манфред видит сон, микроэлектроды в его гипоталамусе стимулируют чувствительные нейроны. Стыд и отвращение наполняют его при виде ее лица, и острое чувство собственной уязвимости. Метакортекс Манфреда, стараясь облегчить развод, пытается компенсировать его странное чувство любви, и работа не прекращается уже много недель... Но он все еще жаждет прикосновения ее плетки, и чувства унижения от осознания своей подконтрольности, и бессильной ярости в ответ на баснословные налоговые счета, предъявляемые, к тому же, с процентами.

Айнеко наблюдает за Манфредом с подушки, непрерывно мурча. Втягивающиеся когти пробуют ткань простыни, сначала один коготок, потом другой. Айнеко полна древней кошачьей мудрости, которую Памела установила в нее еще в те времена, когда мастера и любовницы предпочитали обмениваться биологическими жидкостями и информацией, а не юридическими документами. Теперь, спасибо хозяйке и ее увлечению нейроанатомией кошачьих, Айнеко стала в большей степени кошкой, нежели роботом. Она знает о неврастенических конвульсиях, одолевающих Манфреда, но пока электропитание непрерывно, и пока никто не нарушает их покой, ей, в общем-то, по барабану.

Айнеко сворачивается на подушке и тоже засыпает, и видит она во сне мышей с лазерным наведением.

***

Манфред вскакивает, поднятый с постели требовательным воплем гостиничного телефона. «Алло?» - спрашивает он рассеянно.

«Манфред Макс?» - голос со скрипучим акцентом восточного побережья принадлежит человеку.

«Да?» Манфред через силу садится на кровати. Во рту как в склепе, а глаза никак не хотят открываться.

«Мое имя Алан Глашвитц, из Смута, коллегия Седвик. Верно ли я полагаю, что Вы, Манфред Макс, являетесь директором компании, называющейся, эм, Холдинг-точка-изобилия-точка-корневой-точка-сто-восемьдесят-четыре-точка-девяносто-семь-точка-А-как-Арнольд-Б-как-Бетти-точка-пять, инкорпорейтед?»

«Гм-м». Манфред моргает и трет веки. «Подождите минутку». Наконец пятна перед глазами исчезают, он надевает очки и включает их. «Еще чуть-чуть...» Пляшушие окна программ просмотра и меню отражаются в его сонных глазах. «Вы можете повторить название компании?»

«Конечно». Глашвитц терпеливо повторяет. Судя по его усталому голосу, ему сейчас ничуть не легче, чем Манфреду.

«М-м-м...» Манфред находит ее - в трех уровнях вниз по замысловатой иерархической структуре объектов. Там — прерывание очередности: входящий иск, еще пока не распространившийся вверх по дереву производных. Он тычет в объект программой просмотра собственности. «Боюсь, я не директор этой компании, мистер Глашвитц. Похоже, я остаюсь в штате как технический контрактник без исполнительных полномочий, с отчетностью президенту, но честно говоря, я первый раз слышу об этой компании. Я могу сказать вам, кто ответственный, если Вы хотите».

«Да?» - в голос пристава появляется чуть ли не заинтересованность. Манфред тем временем выясняет - парень звонит из Нью-Джерси; там сейчас три часа утра.

Злость и желание отомстить за побудку придают голосу Манфреда твердости. «Президент компании “холдинг.изобилия.корневой.184.97.AB5” - холдинг.изобилия.корневой.184.97.201. Секретарь — холдинг.изобилия.корневой.184.D5, а председатель — холдинг.изобилия.корневой.184.E8.FF. Все активы распределены между этими компаниями поровну, и могу также сообщить, что их устав написан на Питоне. Хорошего Вам дня!» Дотянувшись до пульта управления телефоном сбоку кровати, он жмет кнопку сброса, садится, зевает, и нажимает “не беспокоить”, пока пристав не перезвонил снова. Посидев чуть-чуть, он встает, потягивается и идет в ванную, почистить зубы и причесаться, а заодно узнать, где зародился иск, и как так получилось, что человек сумел пробраться сквозь сеть его робо-компаний достаточно далеко для того, чтобы потревожить его самого.

***

За завтраком в ресторане отеля Манфред решает, что пришла пора сделать кое-что необычное. Он на некоторое время сделает себя богатым. Это перемена - поскольку обычно его профессия состоит в том, чтобы делать богатыми других. Манфред не верит ни в дефицитность, ни в игры с нулевой суммой, в которых если кто-то выигрывает, то кто-то другой обязательно проигрывает, ни в конкуренцию. Его мир движется слишком быстро и слишком насыщен информацией, чтобы там находилось место играм за установление иерархии, в которые так любят играть приматы. Однако сейчас он в таком положении, когда хочется сделать что-то радикальное, например - стать временным миллиардером и прикончить бракоразводный процесс одним махом, как коварный осьминог-бухгалтер избегает хищника, исчезнув в облаке собственных чернил.

В некоторой мере, Памела преследует его из-за идеологии - она все еще верна идее правительства как доминантного сверх-организма эпохи — но так же и потому, что она по-своему любит его, а последнее, что способна снести любая уважающая себя повелительница – это отвержение собственным миньоном. Памела — возрожденный пост-консерватор, появившись на свет вместе с первым поколением, рожденным после заката Американского столетия, она прошла суровую закалку в своих убеждениях. И она готова использовать любые уловки из популярного на дне арсенала средств немного приподняться - самоотвержение, провокации на преступления, хищнический меркантилизм, разнообразные грязные трюки – чтобы внести свой вклад в укрепление разваливающейся федеральной системы, которая вот-вот грозит окончательно рухнуть под грузом устаревающей инфраструктуры, последствий заграничного авантюризма и счетов медицинской страховки. Манфред, который носится по свету на бесплатных авиарейсах и каким-то образом никогда не нуждается в деньгах, едва ли способен вызвать у нее одобрение. А между тем, в списках серверов репутации он парит в тридцати пунктах над IBM. Все средства определения эффективности, доброй воли и кооперации ставят его выше даже самых фундаменталистских из компьютерных компаний с открытыми исходниками - она не может не замечать это. И она знает, что он жаждет ее суровой любви, что он хочет отдаться ей полностью. Так почему же он убегает?

Причина его бегства куда более обыденна, это — их нерожденная дочь, девяностошестичасовой зародыш, извлеченный перед имплантацией и замороженный в жидком азоте. Памела, кажется, купилась на все паразитные мемы сообщества “Родители за Традиционных Детей”. РТД — отказники от коррекции рекомбинантной зародышевой линии: они не желают, чтобы их дети при зачатии были защищены от поправимых генетических отклонений. А если в мире и есть что-нибудь такое, с чем Манфред не сможет найти общий язык, так это слепая уверенность, что “природа знает лучше всего”. Заставить его в это поверить вовсе не являлось конечной целью Памелы. Но еще одна оглушительная ссора — и он хлопает дверью, прочь, странствовать легко и свободно, искриться новыми идеями как меметический фейерверк, и жить щедростью новой парадигмы. Заявка на развод на основании неразрешимых идеологических противоречий. И никаких больше плетей и кожаных ремней.

***

Перед тем, как сесть на маглев в Рим, Манфред использует свободную минутку, чтобы заскочить на салон авиамоделей. Там можно повстречать внештатника ЦРУ (была наводка, что кто-то из них на нем окажется), а кроме того, летающие модели — горячие хакерские штучки десятилетия: начини леталку из легчайшего дерева бальсы микромеханикой, камерами и нейросетями, и получишь военного стелс-дрона следующего поколения. Такие салоны — плодородное шоу талантов, прямо как хакерские контесты в старину. Собственно, эта тусовка расположилась в бедствующем пригородном супермаркете, сдающем свои площади в аренду мероприятиям наподобие этих, чтобы хоть как-то протянуть еще немного. (Роботизированный склад по соседству, напротив, бешено суетится, запаковывая посылки для адресной доставки. Людям все еще требуется еда, общаются ли они по телемосту или теснятся в офисах в биопространстве).

Сейчас холл полон людьми. Жутковатые псевдо-насекомые зловеще жужжат у сверкающих пустых весов для мяса, и не боятся быть сраженными их электрошокером. Над полками для продуктов развернулся трехмерный ночной кошмар – причудливое, дерганое изображение в синтетических цветах радаров, которое подается прямиком на установленные там мониторы. Прилавок с товарами женской гигиены в ассортименте откачен назад, и на освободившемся месте, натягивая пластиковое покрывало, красуется гигантский тампон пяти метров в длину и шестидесяти сантиметров в ширину — ракета-носитель для запусков микроспутников. За ней мерцает конференц-дисплей, который спонсоры шоу впихнули туда, очевидно, чтобы завлекать таланты инженеров-гиков, настоящих и будущих.

Очки Манфреда включают увеличение и наводятся на один особенно цепляющий взгляд триплан Фоккера, который несется сквозь толпу на уровне лиц. Манфред собирает видео-поток, и отправляет его в режиме реального времени на один из своих сайтов. Фоккер в тугой полу-петле с переворотом через крыло взмывает под потолок ,к запыленным трубам пневматической доставки, и садится на хвост F-104G.. Птицы войны мчатся в высоте в замысловатом танце воздушной игры в салочки. Манфред так увлекается наблюдением за ними, что чуть не спотыкается о толстую белую трубу готового хоть сейчас восстать орбитального ускорителя.

«Эй, Манфред! Осторожней, силь ву пле!»

Он удаляет самолеты и оглядывается. «Я знаю Вас?» - вежливо спрашивает он, вздрагивая, потому что уже вспомнил.

«Амстердам, три года назад». Женщина в двубортном костюме поднимает бровь. Агент-социальный секретарь шепчет о ней Манфреду на ухо.

«Аннетт из отдела маркетинга Арианспейс?» Она кивает, и он фокусирует свой взгляд на ней. Одета все в том же ретро-стиле, который так смутил его при первой встрече — ни дать, ни взять, сотрудник секретной службы эпохи Кеннеди. Выбеленная короткая стрижка, будто сердитый ежик-альбинос, бледно-синие контактные линзы, черный галстук, узкие отвороты. Только цвет ее кожи напоминает о ее берберском происхождении. Те же неусыпные сережки- камеры. При виде его реакции поднятая бровь сменяется улыбкой одним уголком рта. «Вспомнил. То кафе в Амстердаме. Что принесло тебя сюда?»

«Как, что?...» Она одним жестом обводит весь салон. «Это шоу талантов, конечно же». Элегантное пожатие плечами, взмах руки в сторону орбитального тампона. «Здесь огромный потенциал! Мы нанимаем новых работников в этом году, и если мы хотим снова занять место на рынке запусков, мы должны брать только самых лучших. Энтузиастов, а не плывущих по течению, инженеров, способных потягаться с конкурентами из Сингапура».

Манфред наконец замечает неприметный логотип корпорации на боку ускорителя. «Вы доверили изготовление самого носителя сторонним сборщикам?».

Аннетт натягивает мину и принимается объяснять с вымученной повседневностью. «Космические отели демонстрируют рост прибыльности в последнее десятилетие. А важных шишек ведь не должны беспокоить проблемы ракетостроения, верно? Все то, что быстро летает и может взорваться, должно быть списано, говорят они. Диверсифицируйтесь, говорят они. А не то... » Она очень по-французски пожимает плечами. Манфред кивает; ее камеры в постоянном тесте на профпригодность записывают все происходящее.

«Рад видеть, что Европа снова присоединяется к бизнесу запусков» - говорит он серьезно. «Это будет очень важно, когда бизнес конформационно воспроизводящихся наносистем раскрутится. Место в этом рынке - серьезный стратегический актив для любой компании в сфере, даже если пока это — цепь орбитальных отелей». Особенно теперь, когда они доконали НАСА и в лунной гонке остались только Китай и Индия, думает он невесело.

Ее смех подобен перезвону стеклянных колокольчиков. «А ты сам, мон шер? Что привело тебя в Конфедерацию? У тебя, должно быть, сделка на уме».

«Ну...» Время Манфреда пожимать плечами. «Я надеялся, что встречу агента ЦРУ, но кажется, сегодня их здесь нет никого».

«Это неудивительно» - говорит Аннетт с досадой. «В ЦРУ считают, что космическая индустрия мертва. Дурачье!» С минуту она продолжает проходиться по всем недосмотрам Центрального разведывательного управления с оживлением и с истинно парижской грубостью. «Они скурвились не хуже АР и Рейтерс с тех пор, как стали публичными» - добавляет она. «Сколько сетевых информационных агентств, не перечесть, а все жмотятся! Не понимают в ЦРУ, что за хорошие новости надо платить по рыночным ценам, если они хотят, чтобы фрилэнсеры-внештатники не пошли по миру. Да над ними смеяться можно. Им так легко скармливать дезинформацию – прямо как Отделу Специального Планирования». Она потирает пальцами в воздухе, изображая пачку банкнот. В этот момент, будто послужив восклицательным знаком к ее пассажам, над ее головой пикирует удивительно прыткий орнитоптер, взмывает обратно и уносится в направлении дисплея в отделе наливок, сделав двойное сальто.

К ним протискивается иранская женщина в кожаном мини-платье с глубоким вырезом на спине и в почти прозрачном шарфе, и требует рассказать, во сколько обойдется покупка микроускорителя. Попытки Аннетт отослать ее на сайт изготовителя ее не удовлетворяют, и к тому моменту, как показывается ее бойфренд, ретивый юный пилот воздушных сил, и наконец уводит ее, Аннетт уже выглядит заметно потерянной. «Туристы» - бормочет она. Потом замечает Манфреда, который уставился куда-то в пустоту, перебирая пальцами невидимую клавиатуру в воздухе. «Манфред?»

«Эм... Что?»

«Я торчала в этом зале шесть часов кряду, и мои ноги сейчас отвалятся». Аннетт берет его под левую руку и очень демонстративно снимает сережки, отключая камеры на них. «Если я скажу, что могу вместо тебя написать в службу новостей ЦРУ, ты ведь сводишь меня в ресторан, и накормишь обедом? И ты скажешь мне все то, о чем хочешь сказать?»

***

Добро пожаловать во вторую декаду двадцать первого столетия - второе десятилетие периода человеческой истории, в котором окружающая среда стала подавать признаки достаточной разумности, чтобы удовлетворять потребностям живущих в ней людей.

Мировые новости этого вечера, определенно, подавляют. В Майне диверсионные группы, связывающие себя с движением “Родители за Традиционных Детей”, объявили о логических бомбах, которые были заложены в сканеры генома в родильных домах и заставляли их случайным образом выдавать ложные обнаружения при обследованиях на наследственные заболевания. Выявленный ущерб составил шесть нелегальных абортов и четырнадцать судебных исков.

На Международном Конгрессе Исполнительских Прав проходит третий раунд антикризисных переговоров, призванных еще немного отсрочить окончательный крах установленного Всемирной Организацией Интеллектуальной Собственности режима лицензирования музыки. С одной стороны, силовики из Американской Ассоциации Охраны Авторских Прав лоббируют ввод полного контроля над воссозданием измененных эмоциональных состояний, связанных с произведениями искусства и их исполнением. Чтобы доказать серьезность своих намерений, они похитили двух «инфоинженеров» из Калифорнии, которые были вымазаны дегтем, вываляны в перьях и выставлены у позорных шестов с перебитыми суставами. Таблицы на шестах обвиняли их в реконструировании сценариев с использованием аватаров умерших, и таким образом вышедших из-под действия авторского права кинозвезд.

По другую сторону баррикад Ассоциация Свободных Артистов требует права играть музыку на улице, не подписывая контракт о звукозаписи, и обвиняет ААОАП в том, что они — средство аппаратчиков из Мафии, выкупивших лежащую при смерти музыкальную индустрию, чтобы получить легальный статус. В ответ на это директор ФБР Леонид Куйбышев заявляет, что «Мафия не имеет значительного присутствия в Соединенных Штатах».

Но музыкальному бизнесу уже ничто не поможет, потому что вся американская индустрия развлечений, имеющая легальный статус, вот-вот рухнет, и со времен ужасных нулевых не нашлось ничего, что было бы способно отвратить приближающийся коллапс.

Ограниченно разумный вирус, распространяющийся по голосовой почте и маскирующийся под аудитора налоговой службы, вызвал разорение по всей Америке, собрав, по разным оценкам, около восьмидесяти миллиардов долларов (якобы, как конфискации за неуплату), и переведя их на счет в швейцарском банке. Еще один вирус много потрудился, взламывая банковские счета, отправляя десять процентов активов предыдущей жертве и рассылая себя по всем электронным адресам жертвы нынешней, став таким образом первой самораспространяющейся финансовой пирамидой в действии. И что удивительно, никто особенно не жалуется. Пока наводят порядок, банковские IT-отделы объявляют приостановку работы и отказываются обрабатывать любой перевод, который сформулирован иначе, как чернилами на продукте переработки мертвых деревьев.

Информаторы предупреждают о неизбежной корректировке непомерно раздутого рынка репутаций; за предупреждениями следуют эксклюзивы о медиа-гуру, чьи рейтинги взлетели выше всех реалистичных пределов доверия. Последствия для спекулятивного высокодоходного сегмента рынка доверия ожидаются серьезными.

Европейский совет независимых глав государств рассмотрел еще один план построения еврофедерализма, и отложил его на неопределенный срок – по меньшей мере до тех пор, пока экономика не выйдет из текущего кризиса. За последний месяц были воскрешены три вымерших вида; к сожалению, темп вымирания исчезающих видов теперь возрос до одного в сутки. Группа военных активистов, противоборствующих генной модификации продуктов, попала под международное преследование Интерпола после заявления о том, что они встроили ген метаболического производства цианида в в геном семян пищевой кукурузы. Смертельных случаев пока не зафиксировано, однако необходимость проверять утреннюю кашу на цианид способна очень серьезно подорвать доверие потребителя

Чуть ли не единственные, кому хорошо прямо сейчас — это выгруженные омары — наверное, потому, что они даже отдаленно не похожи на людей.

***

Маглев мчится под Ламаншем, а Манфред и Аннетт болтают за обедом на втором этаже вагона-ресторана. Путь Манфреда лежит через Париж, а Аннетт, как оказалось, просто ездит оттуда каждый день на работу. Так что еще с салона Манфред передал Айнеко поручение перегнать его багаж, а потом встретить его на станции St.Pancras, в терминале, похожем на огромную стальную мокрицу. Ускоритель остался в салоне, он – незаправленный опытный образец, и о нем можно не беспокоиться.

Вагон-ресторан обслуживает непальская сеть фаст-фуда. «Знаешь, иногда мне хочется остаться на поезде» - говорит Аннетт, пока ждет своего mismas bhat. «Проехать Париж… Представь. Засыпаешь на кушетке, просыпаешься в Москве, садишься на другой поезд. И через два дня ты во Владивостоке».

«Если тебя пропустят через границу» - бормочет Манфред. Россия — одно из немногих остающихся мест, где все еще могут спросить паспорт. А заодно поинтересоваться, не являешься ли ты анти-антикоммунистом, или даже - не был ли ты им когда-либо. Кровавое прошлое никак не отпустит ее. Перемотай видеоархив назад до самого убийства Столыпина — и всё сначала… К тому же, у нее есть враги: белые русские олигархи, рэкетиры-крышеватели, собирающие дань с бизнеса интеллектуальной собственности. В общем, полный психоз и пережитки эксперимента последней декады с марксизмом-объективизмом. «Ты действительно внештатник ЦРУ?»

Аннетт ухмыляется, ее губы обезоруживающе алеют. «Я присылаю им материалы иногда. Но ничего такого, за что меня могут уволить».

Манфред кивает. «Моя жена имеет доступ к их каналам без фильтров».

«Твоя...» Аннетт запинается. «Это была она, да? Кого я видела у Де Вильдерманна». Она видит, как изменилось выражение его лица. «Ох, бедолага». Она поднимает стакан. «Все идет... Все пошло не так?»

«Когда используешь ЦРУ, чтобы что-то донести до жены, а она отвечает от имени федерального налогового управления, понимаешь, что женитьба не задалась».

«Лет через пять, не больше» - Аннетт морщится, - «ты простишь мне эти слова… Но непохоже, что она тебе подходит». В этом утверждении есть кое-что вопросительное — и снова Манфред отмечает, насколько же хорошо Аннетт умеет насыщать свои слова подтекстом.

«Я вообще не знаю, кто мне подходит» - говорит он неуверенно. И этому есть повод: Манфреда никак не покидает ощущение, что кое-что из причин его с Памелой разлада не является ни его, ни ее заслугой – какое-то деликатное вмешательство, вклинившееся исподтишка и незаметно разделившее их. Иногда он чувствует себя марионеткой. И все это пугает его, поскольку смахивает на ранние признаки шизофрении. Для взлома метакортексов время еще не настало - рановато пока еще, чтобы кто-то стал этим заниматься... Или все-таки нет?

Прямо сейчас внешние ветви его сознания говорят ему, что Аннетт им нравится, особенно — когда она является сама собой, а не винтиком в биопространственной сборке, управляющей Арианспейс. Но та часть его самого, которая все еще является человеческой, не знает даже, насколько можно доверять самому себе. «Я хочу быть самим собой. А кем хочешь быть ты?»

Она пожимает плечами. Официант ставит перед ней тарелку. «Я просто маленькая парижанка, чего уж там! Простушка из сиреневого века Евро-конфедерации, из руин Европейского Союза, который сам себя подверг Деконструкции до основания...»

«Ага, ага». Тарелка появляется и перед Манфредом. «А я — старое доброе дитя микробума с Масспайкской дороги…» - он поддевает слой омлета и рассматривает еду под ним. - «…рожденное в годы заката Американского века». Он тыкает вилкой в один из множества кусочков мяса, в ответ на что тот тут же брызгается соком. Европейские законы защиты конфиденциальной информации весьма суровы в сравнении с американскими, и его электронные агенты могут поведать ему о ней не слишком многое. Но основная информация открыта. Родителей двое, и они все еще вместе. Отец — мелкий политик в городском совете где-то в пригороде Тулузы. Училась в хорошей школе. Моталась год по Конфедерации по государственной обязанности, за государственный счет учась тому, как живут другие - что-то вроде воинской повинности в 20 веке или студенческого года странствий в старину, но обязательное для всех и принятое для укрепления государственности. Никакого блога или личного сайта - во всяком случае, агенты не отыскали. Пришла в Арианспейс сразу после Политехнического, с самого начала встала на менеджерскую колею и уже не сходила с нее. Космодром Куру, Манхэттэн, Париж. «Твоя взяла. Ты ни разу не была замужем».

Она прыскает. «Времени не было! Я же еще молода». Она зачерпывает целую вилку еды, поднимает и добавляет: «Между прочим, государство потребует выплат».

«А...» Манфред задумчиво водит соломкой в стакане. Рождаемость в Европе все падала и падала, и руководство Европейской Конфередации, конечно, беспокоилось. Старый ЕС начал субсидирование младенцев лет десять назад, дав начало новому поколению опеки, но проблема от этого ничуть не уменьшилась. На самом деле все, что у них получилось — так это то, что лучшим женщинам в их плодородный возраст стало решительно не до детей. Скоро, если не подоспеют ни средства, останавливающие старение, ни дешевый искусственный интеллект, придется искать решение на Востоке - импортировать оттуда новое поколение.

«У тебя есть номер в отеле?» - вдруг спрашивает Аннетт.

«В Париже?» - Манфред вздрагивает, как пыльным мешком из-за угла нахлобученный. «Нет, пока что».

«Тогда тебе стоит пойти со мной». Аннетт вопросительно смотрит на него.

«Не уверен, что мне...» Он понимает выражение ее лица. «О чем ты?»

«Ни о чем. Мой знакомый Анри говорит, я слишком легко пускаю к себе кого угодно. Но ты не кто угодно. Мне кажется, ты способен последить за собой. К тому же, сегодня пятница. Пошли со мной, и я отправлю твои пресс-релизы для Компании. Скажи, ты танцуешь? Да тебе совершенно нужны чумовые выходные. Пошли, развеемся!»

***

Аннетт проходится по планам Манфреда на выходные асфальтовым катком соблазнов. Он рассчитывал найти отель, отправить пресс-релиз, и уделить некоторое время изучению путей финансирования РТД, а так же исследованию размерности вариабельности доверия при репутационных сделках, после чего направиться в Рим. Вместо этого Аннетт тащит его к себе домой, в большую квартиру-студию, в глубине парижского Марэ. Она усаживает его за барную стойку, быстренько ликвидирует беспорядок в его багаже, пока он перекусывает, а затем закрывает ему глаза и дает выпить две подозрительные на вкус капсулы. Потом наливает себе и ему по высокому стакану ледяного Аквавита, на вкус в точности похожего на польский ржаной хлеб. Затем, когда они осушают свои стаканы, они буквально срывают одежду друг с друга. Манфред с огромным удивлением замечает собственную эрекцию, крепкую, как стальной лом – после их последней буйной ссоры с Памелой он вроде бы предполагал, что его больше не интересует секс. Однако они оказываются на постели Аннетт, среди разбросанной одежды. Она очень консервативна: она предпочитает наготу, и физическое проникновение, и обыкновенный трах прошлого века изощренным фетишам века нынешнего.

Потом Манфред с еще большим удивлением замечает, что возбуждение никак не спадает полностью. «Капсулы?» - спрашивает он.

Она обнимает его тонким, но мускулистым бедром, протягивает руку и берет его член. Сжимает его. «Да» - признает она, - «Тебе нужна совершенно особая помощь, чтобы развеяться». Сжимает еще. «Кристаллический мет и традиционный ингибитор фосфодиэстеразы?» Он сжимает ее маленькую грудь, чувствуя себя примитивным и грубым. Нагота... Он не помнит - позволяла ли Памела ему когда-нибудь увидеть ее полностью обнаженной? Она считала, что кожа сексуальнее, если она скрыта. Еще одно сжимающее движение руки Аннетт, и он снова напрягается. «Еще!»

Потом Манфред ощущает, как саднит кожа и ноет тело. Она показывает ему, как пользоваться биде. Все сверкает чистотой, а ее прикосновение электризует. Пока она принимает душ, он сидит на крышке туалета и увлеченно вещает о Тьюринговой полноте как атрибуте устава компаний и о клеточных автоматах, о криптографической проблеме взаимно неизвестных сверхдлинных последовательностей и о его работе над решением коммунистической Проблемы Центрального Планирования с помощью сети сцепляемых интерлокингом полностью автономных компаний, о неизбежной коррекции рынка доверия и о зловещем восстании музыкальной записывающей индустрии из мертвых, и конечно, о все еще насущной необходимости разобрать Марс.

Потом она выходит из душа, и он говорит, как он любит ее. Она целует его, снимает с его головы наушники и очки, сделав его действительно обнаженным, садится к нему на колени, и трахает его снова и снова, так, что его мозги окончательно отключаются, она шепчет ему на ухо, как она любит его, и как она хочет быть его менеджером. После чего она ведет его к себе в комнату, говорит ему, что именно она желает, чтобы он надел, одевается сама, дает ему зеркало с дорожкой белого порошка, и Манфред втягивает его. Когда он оказывается достаточно наряжен, они отправляются в поход по клубам с твердым намерением кутить всю ночь — Аннетт в смокинге, а Манфред в белом парике, в красном шелковом платье с открытыми плечами и на высоких каблуках. Где-то перед рассветом, выдохшись, выдохшись и кружась в последнем танго в БДСМ-клубе на улице Святой Анны, и положив голову на плечо Аннетт, он понимает, что да, оказывается, действительно возможно испытывать страсть с кем-то еще, кроме Памелы.

***

Айнеко будит Манфреда, упорно тычась головой в его лоб над левым глазом. Он стонет, пытаясь открыть глаза. В голове гулко стучит, во рту свалка, а кожа склизка от макияжа. Откуда-то доносится громкий стук. Айнеко продолжает настойчиво мяукать. Манфред садится, чувствуя, как шелковое белье натирает ужасно саднящую кожу — похоже, он просто повалился на кровать полностью одетым, да так и заснул. Из спальни доносится храп, во входную дверь кто-то барабанит, и похоже, настойчиво желает попасть внутрь. Черт. Он потирает виски и пытается встать, чуть не растягивается на полу и понимая, что даже не снял эти туфли на смехотворно высоких каблуках. Сколько_я_вчера_выпил? - гадает он. Его очки лежат на барной стойке, он надевает их и моментально оказывается посреди вихря идей, требующих внимания. Манфред поправляет парик, подбирает юбки и, спотыкаясь, идет к двери с нехорошим чувством. Хорошо, что его публично котируемая репутация — параметр совершенно технический.

Он открывает дверь. «Кто там?» - спрашивает он по-английски. В ответ кто-то толкает дверь внутрь так, что Манфред, сбитый с ног, врезается в стену и сползает по ней. Его очки отключаются, а по боковые дисплеи наполняются цветным мельтешением помех.

Внутри оказываются двое, одетые в совершенно одинаковые джинсы и кожаные куртки. На них — перчатки и маски, и один из них сует Манфреду под нос визитку. Очень угрожающую. За ними, в дверном проеме, кружится в воздухе помесь пистолета с квадрокоптером и пристально наблюдает за всем происходящим. «Где он?»

«Кто?» Выдавливает Макс. От ужаса перехватывает дыхание.

«Макс». Второй незваный гость молниеносно шагает в комнату, быстро оглядывается, пригибается и устремляется в ванную. Айнеко, кувыркаясь, падает перед диваном, обмякшая, как тряпка. Гость идет в спальную, и оттуда доносится пронзительный оборвавшийся крик.

«Я не знаю, кто...» - Манфреда перепуган так, что вот-вот задохнется.

Второй, пригибаясь, выходит из спальни, делает жест рукой. Отбой.

«Просим прощения за беспокойство». Жестко говорит человек с визиткой, убирая ее обратно в нагрудный карман. «Если вам доведется увидеть Манфреда Макса, передайте ему, что Американская Ассоциация Охраны Авторских Прав настоятельно рекомендует ему прекратить содействие музыкальным ворам и прочим паразитирующим выродкам, угрожающим Обьективизму. Репутация имеет значения только для тех, кто остается в живых. До свидания».

Двое копирайт-гангстеров исчезают в дверном проеме. Манфред трясет головой, его очки перезагружаются. «Ж-ж-жопа... Анне-е-етт!»

Она появляется в двери спальни, придерживая простыню вокруг талии, сердитая и смущенная. «Аннетт?». Она оглядывается, видит его и начинает нервно смеяться. «Ты в порядке...» Говорит он. «Ты в порядке».

«И ты тоже». Она обнимает его, дрожа. Потом рассматривает его с вытянутых рук. «Ну до чего прелестная картина!»

«Я был им нужен!» говорит он, стуча зубами. «Зачем?»

Она серьезно смотрит на него. «Тебе нужно в душ. Потом тебе нужен кофе. Мы не дома, так?»

«Ах, да». Он смотрит вниз. Айнеко приходит в себя и садится, с виду – сбитая с толку. «Душ. Потом отправить статьи в ЦРУ».

«Отправить?» На ее лице отражается удивление. «А, я же отправила их тогда ночью. Пока была в душе. Микрофон-то водонепроницаемый!»

***

Пока добирались работники безопасности Арианспейс, Манфред успел снять вечернее платье Аннетт и принять душ. Теперь он сидит в комнате, закутавшись в халат, держа в руках пол-литровую кружку эспрессо, и ругается сквозь зубы.

Пока он танцевал ночь напролет в объятиях Аннетт, рынок глобальной репутации ушел в нелинейность. Люди стали вкладывать свое доверие в Христианскую Коалицию и Альянс Еврокоммунистов - верный признак плохих времен - а репутация торговых отраслей, казавшихся безупречными, отправилась в свободное падение - как будто бы вскрылся большой коррупционный скандал.

Манфред обменивает идеи на кудо благодаря Сообществу Свободного Интеллекта, этому побочному детищу Джорджа Сороса и Ричарда Столлмана. Его репутация основана на пожертвованиях публичному благу, а у этой медали нет обратной стороны. Поэтому он сначала оказывается оскорблен и поражен, когда узнает, что упал на двадцать пунктов за последние два часа, а потом и испуган, завидев, что и всем остальным досталось. Он ожидал падения на десять пунктов, но то был вклад в опционы — цена использования того анонимного смесителя багажа, который направил его старый чемодан в Момбасу, а новый - в офис потерянных вещей в Лутоне. Но это более серьезно. Как будто весь рынок оказался поражен эпидемией какой-нибудь доверической болезни.

Аннетт деловито снует вокруг, показывая расстановку и последовательность событий криминалистам, которых глава отдела прислал в ответ на ее звонок о помощи. Кажется, вторжение не столько встревожило ее, сколько рассердило и потрясло. Сеть алчности, в крепкие тенета которой может попасться любой классический исполнитель быстрорастущей компании, в бездефицитном будущем Манфреда подвергнется искоренению, но пока это неизбежная производственная опасность. Эксперт и экспертесса, пара молоденьких лощеных загорелых ливанцев, тычут желтым жерлом масс-спектрометра туда и сюда, и соглашаются, что да, определенно в воздухе есть что-то, весьма похожее на оружейную смазку. Но, к огромному сожалению, нарушители носили маски, препятствующие отслоению частичек кожи, и они замели следы пылью, которую весьма предусмотрительно собрали пылесосом в городском автобусе, так что идентификация генома абсолютно невозможна. В настоящий момент они соглашаются классифицировать произошедшее как подозрение на попытку покушения по служебным мотивам (источник: неизвестен, степень тяжести: тревожная), и посоветовать понизить порог срабатывания на домашней телеметрии, чтобы запись событий включалась вовремя. И не забывайте носить камеры-сережки; никогда не отключайте их. Наконец, они уходят, Аннетт запирает дверь, прислоняется к ней и ругается целую минуту подряд.

«Это было посланием от агентства охраны авторских прав» - говорит Манфред неровным голосом, когда Аннетт успокаивается. «Ты же знаешь, что несколько лет назад русские гангстеры из Нью-Йорка выкупили записывающие картели? Когда этот правовой базис, который трещал по всем швам, вконец развалился, артисты вышли в он-лайн и актуальными стали технологии предотвращения копирования, Мафия оказалась единственными, кто позарился на старую бизнес-модель. И эти парни придали защите авторских прав совершенно новый смысл. Вот это, например, по их меркам было вежливым предложением «прекратить» и «отказаться». Они заправляют студиями записи и магазинами, и они действительно пытаются перекрыть любые каналы распределения, на которые не способны наложить лапу. Не слишком успешно, конечно - большинство гангстеров живут в прошлом, они более консервативны, чем любой нормальный бизнесмен может себе позволить… Что ты такое пустила по проводу?»

Аннетт закрывает глаза. «Я не могу вспомнить. Нет». Она поднимает руку. «Открытый микрофон. Я передала все про тебя и вырезала, вырезала все упоминания о себе». Она открывает глаза и трясет головой. «Что я такое намутила?»

«И ты тоже не знаешь?»

Он поднимается, она идет к нему и обвивает руками его плечи. «Я хорошо намутила с тобой». мурлыкает она.

«Да ладно...» Манфред отстраняется. Потом он замечает, как это ее расстроило. Между тем, в его очках что-то мерцает, требуя внимания. Он был отключен от сети целых шесть часов, понимает он, и от осознания того, что означает не быть в курсе всего произошедшего за последних двадцать килосекунд, по спине бегут мурашки. «Мне нужно знать больше. Что-то в той рассылке постучало по прутьям не тех клеток. Или кто-то прознал про обмен чемоданов? Я предполагал, что эта рассылка станет знаком быть наготове тем, кто хочет построить работающую систему центрального планирования, а не тем, что хочет меня пристрелить!»

«Ну что ж...» Она отпускает его. «Делай свое дело». И добавляет с холодом в голосе: «Я буду на связи».

Он осознает, что причинил ей боль, но он не видит способов объяснить, что не хотел этого. Во всяком случае - не впутываясь при этом еще больше в личное. Он доедает круассаны и погружается в одно из тех состояний глубокого взаимодействия, каковые неизбежно имеют место в его образе жизни. Пальцы ударяют по невидимым клавиатурам, глазные яблоки вертятся, как сумасшедшие, а очки перекачивают медиа-содержимое невероятной степени погружения прямо внутрь его черепа по быстрейшему из доступных на сей день соединений.

Один из его адресов его электронной почты так завалило сообщениями, что будь они бумажными, стопка достала бы до Луны. Множество компаний с названиями вроде «холдинг.изобилия.корневой.8E.F0» отчаянно пытаются завладеть вниманием своего неуловимого директора.

Каждая из этих компаний (а их число перевалило за шестнадцать тысяч, и паства пополняется каждый день) имеет троих директоров, при этом сама являясь директором трех компаний, и каждая выполняет скрипт, написанный на изобретенном Манфредом функциональном языке. Директора сообщают компании, что надо сделать, и в эти инструкции входит команда передать инструкции дочерним компаниям. В результате они являются колонией клеточных автоматов - как клетки в конвэевской Игре Жизни, только гораздо более сложные и могущественные.

Компании Манфреда формируют программируемую сеть. Некоторые из них снабжены капиталом — патентами, которые Манфред после оформления приписал им вместо какого-нибудь из Свободных Сообществ. Другие занимают управляющие роли и, фактически, не торгуют. Все их корпоративные функции, такие, как ведение профилей и голосование за новых директоров, централизованы и осуществляются через его собственную среду управления компаниями, а торговые операции проводятся с помощью одной из популярных сетевых моделей «бизнес-бизнес». Внутренняя деятельность включает в себя более скрытые вычисления, целью которых является балансировка нагрузки и обработка задач распределения ресурсов - то есть, фактически, то же самое, что могла бы делать классическая государственная центральная система планирования. И ничего из этого не объясняет, почему более половины компаний Манфреда подверглись входящим судебным искам всего за последние двадцать два часа.

Иски...случайны. Именно случайность - единственная закономерность, которую Манфред может заметить. Некоторые из них — обвинения в нарушении патентов. Эти Манфред мог бы воспринять всерьез, если бы не тот факт, что треть из их целей — компании, которые за пределами своей внутренней среды не делают в настоящий момент вообще ничего. Некоторые являются обвинениями в управленческих нарушениях, но попытка разобраться обнаруживает целую кучу чепухи. Обвинения в неуставном увольнении, дискриминации по возрасту — и это иски к компаниям, в которых нет работников! Жалобы на торговлю не по правилам. А один иск утверждал, что обвиняемые (в сговоре с премьер-министром Японии, правительством Канады и эмиром Кувейта) используют орбитальные лазеры, управляющие сознанием, чтобы заставить собачку истца непрерывно тявкать днём и ночью.

Манфред вздыхает и наскоро подсчитывает. При нынешнем темпе иски атакуют его сеть корпораций со скоростью один раз в шестнадцать секунд — и это в сравнении с полным их отсутствием за предыдущие шесть месяцев. Еще через день настанет насыщение - его возможности отбиваться будут задействованы по максиму. А если так будет продолжаться еще с неделю, их станет достаточно, чтобы не хватило всех судов Соединенных Штатов. Кто-то нашел способы обращаться с исками так же, как он сам обращается с компаниями, и избрал в качестве цели его самого.

Сказать, что Манфреду это не кажется забавным – значит ничего не сказать. Если бы не влияние эмоционального состояния Аннетт, и раздражение из-за вторжения, он был бы чертовски зол, однако он еще в достаточной мере человек, чтобы реагировать прежде всего на человеческие стимулы. Поэтому он решает сделать что-нибудь с этим немного погодя - пока в его памяти все еще свежи летающий пистолет и переодевание.

Секс, трансгрессия и сети – вот что сейчас занимает сознание Манфреда, и тут Глашвитц звонит опять.

«Алло?» - рассеянно говорит Манфред. Мысли об электронном боте-генераторе исков, атакующем его системы, здорово его увлекли.

«Макс! Неуловимый мистер Макс!» - Глашвитц, определенно, весьма доволен тем, что выследил свою цель.

Манфред морщится. «Кто вы?» - спрашивает он.

«Я звонил вам вчера» - говорит адвокат. «Вам бы следовало меня послушать». Он премерзко хихикает. «Теперь я достал вас!»

Манфред держит трубку подальше от лица, как будто она радиоактивна. «Я записываю разговор» - предупреждает он. «Кто вы, черт вас побери, такой, и чего вам нужно?»

«Ваша жена решила продолжить пользоваться моими услугами, чтобы добиться удовлетворения своих интересов в разводе. То, что вчера я позвонил вам, было знаком, что ваши средства защиты иссякают. Сейчас у меня на руках ордер о замораживании всех ваших активов, подписанный в суде три дня назад. Эти смехотворные компании вам не помогли, и теперь она взыщет с вас именно то, что вы ей задолжали. После, собственно, налогов. На этом пункте она особенно настаивала».

Манфред оглядывается, ставит телефон на удержание вызова на минутку. «Где мой чемодан?» спрашивает он Айнеко. Кошка крадется прочь, не обращая на него никакого внимания. «Вот дерьмо...» Чемодана нигде не видно. Может, сейчас он на пути в Марокко, вместе со своим бесценным грузом высокоплотного шума? Манфред снова уделяет внимание телефону. Глашвитц нудит что-то про справедливое урегулирование, про накопившиеся налоговые счета - по всей видимости, материализовавшиеся прямиком из фантазий Памелы (с пометкой «одобрено цензурой»), и про необходимость сделать чистосердечное признание в суде и исповедаться в своих грехах. «Где гребаный чемодан??» Он снимает вызов с удержания. «Да провалитесь вы, заткнитесь, пожалуйста. Я пытаюсь думать».

«Я не собираюсь затыкаться! Вы уже на судебном слушании, Макс. Вы не можете избегать ответственности вечно. У вас есть жена и беспомощная дочь, о которых надо заботиться...»

«Дочь?» Это сметает мысли Манфреда о чемодане.

«Вы не знали?» В голосе Глашвитца звучит приятное удивление. «Она была декантирована в прошлый четверг. Совершенно здорова, как мне сообщили. У вас есть наблюдательский доступ к сетевой камере клиники – я-то думал, вы знали. Впрочем, я оставляю вас. Хорошенько обдумайте все это. Чем быстрее вы придете к соглашению, тем быстрее я разморожу ваши активы! До свидания!»

Из-за платяного шкафа Аннетт доносится жеманное бип-бип, и чемодан въезжает в поле зрения. Манфред облегченно вздыхает и подзывает его. Отлично. Нечего париться - и о ночных налетах объективистских гангстеров, и о дующейся Аннетт, и о непрерывном судебном спаме от его жены, и даже о новости, что он стал отцом против собственной воли. Самое время уделить внимание плану Б. «Ну, иди ко мне сюда, гулящий чемодан. Посмотрим-ка, что у нас тут. Время поработать над репутацией...»

***

Раcслабление.

Стоит взглянуть на отправленный Аннетт материал, и тяжелые мысли как рукой снимает. Это пересыпанное смешками признание на камеру (на фоне струй воды и занавесок душевой), что знаменитый Манфред Макс прибыл на неделю в Париж, чтобы кутить, ширяться и вообще отрываться на всю катушку. О, и он обещал изобретать по три новых смены парадигмы каждый день перед завтраком! Начиная со способа создать и даже претворить в реальность Действительно Работающий Коммунизм, построив аппарат центрального планирования с безупречным интерфейсом взаимодействия со внешними рыночными системами. Это круче, чем «свободу-всем!» в рыночной экономике, это уж куда круче метода Монте-Карло! - это первое решение проблемы всех необходимых расчетов. Манфред делает так просто потому, что он может, потому, что взламывать экономику — это весело, и потому что он желает услышать вопли ужаса, доносящиеся из Чикагской школы.

Даже всмотревшись как следует, Манфред не может усмотреть в этом пресс-релизе хоть что-нибудь достаточно необычное. Ну правда же, он занимается именно всем этим, и вообще хотел встретиться с внештатником ЦРУ как раз для то, чтобы все это оказалось в сети.

Он пытается объяснить все это ей, пока намыливает ей спину в ванной. «Я не понимаю, к чему они прицепились» - жалуется он. «Нечему было спускать их с цепи — кроме факта, что я оказался в Париже, а ты отправила новости. Ты ничего не сделала неправильно».

«Mais oui». Она поворачивается, скользкая как угорь, откидывается назад, погружаясь в воду. «Я и пыталась объяснить тебе это, а ты не слушаешь».

«Теперь я слушаю». Капельки воды покрывают его очки, и вид через них как будто усеян пятнышками лазерного света. «Аннетт, прости, что принес с собой всю эту кашу. Я могу сделать так, чтобы это тебя не касалось».

«Нет!» Она поднимается перед ним, наклоняется вперед, и лицо ее - серьезно. «Я сказала тебе вчера, что хочу быть твоим менеджером. Возьми меня!»

«Не нужен мне менеджер! Вся моя суть в том, чтобы быть скорым и не даваться под контроль!»

«Ты сам думаешь, тебе не нужен менеджер, но твои компании так не думают». - замечает она. «У тебя есть иски — сколько? Нет времени за ними приглядывать. В Союзе упразднили капиталистов, но даже там нужны менеджеры... Пожалуйста, позволь мне быть управляющим для тебя!»

Эта идея так захватывает Аннетт, что она заметно возбуждается. Он наклоняется к ней, накрывает ладонью набухший сосок. «Матрица компаний еще не продана» - отмечает он.

«Нет?» - это приводит ее в восторг. «Восхитительно! Кому ее можно продать, Москве? Госсовету Восстановления Закона и Порядка? …?»

«Я подумывал об Итальянской Коммунистической Партии» - говорит он. «Это пилотный проект, и я собираюсь его продать - мне нужны деньги для развода, и для того, чтобы закрыть сделку с багажом - но все не так просто. Нужен кто-то, кто установит и запустит эту чертову штуку — кто-то хорошо понимающий, как устроить сопряжение центральной системы планирования с капиталистической экономикой. Системный администратор с опытом работы для транснациональной корпорации был бы лучшим выбором, в идеале — чтобы его интересовал поиск новых путей и средства сопряжения предприятия центрального планирования с окружающим миром». Он смотрит на нее с внезапно вспыхнувшей догадкой. «Эм-м… Ты заинтересована?»

***

Римская жара сильнее, чем в Колумбии, что в Южной Каролине, бывает в городском центре на день Благодарения. В воздухе стоит запах “Шкод”, жгущих метан, приправленный низким субтоном печеного солнцем собачьего дерьма. Машины — ярко раскрашенные суперкомпактные ракеты - носятся по аллеям, исчезают в их глубинах и снова появляются оттуда, как рассерженные осы. Похоже, что разгон их электронных систем управления считают здесь национальным спортом – при том, что ПО из отдела встроенных систем Фиата во все времена работало исключительно на честном слове.

Манфред появляется из Терминала Стационе, моргая, как сова, от пыли и пышущего солнца. Его очки монотонно нудят что-то про людей, живших здесь во времена старой Республики. Тут слишком много истории - они зависли на туристическом канале, и просто так уже не уймутся, а у Манфреда нет сил в них копаться. Он чувствует себя выжатым за эти выходные, как лимон. Только высушенная кожура и осталась, дунет ветер посильнее – и унесет. За весь день он не придумал ни единой идеи, которую было бы можно запатентовать. Для утра понедельника, в который предстоит встретиться с бывшим министром экономики и вручить ему подарок, который способен устроить министру повышение, а Манфреду — избавление от адвоката Памелы – не лучшее самочувствие. Но Манфреда не тревожат расслабление и усталость. Как хорошо, что Аннетт теперь с ним...

Не сказать, что Манфред надеется сразу же встретить бывшего министра самолично. Все, с чем ему доводилось встречаться — это холеный публичный аватар из киберпространства Кабинета Обсуждений, в строгом классическом костюме. И потому, подходя к двери с косяком, выбеленным известкой, и дергая дверной колокольчик Джанни, он никак не ожидает встретить мускулистого красавчика прямиком с картинок Том-Оф-Финланда, в одних только обтягивающих кожаных бриджах, непристойно выступающих спереди для завершения образа.

«Добрый день, я пришел на встречу с министром» - осторожно говорит Манфред. Айнеко, усевшаяся на его плече, пытается перевести - она издает торопливую и переливчатую череду трелей. На итальянском все, что угодно, звучит до жути торопливо.

«Ничего, я из Айовы» - говорит парень в двери. Он поддевает кожаную подтяжку большим пальцем и ухмыляется сквозь усы: «А по какому поводу?» Бросает через плечо: «Джанни! Посетители!»

«По поводу экономики» - осторожно говорит Манфред. «Я пришел сделать так, чтобы она вышла из употребления».

Красавчик, насторожившись, пятится от двери, и из-за его спины появляется министр. «А-а-а, синьор Макс! Все в порядке, Джонни, я ожидал его». Джанни, этакий гиперактивный гном, укутанный в белый пушистый банный халат, стремительно производит ритуал приглашения. «Пожалуйста, проходи, мой друг! Я уверен, после своего путешествия ты устал. Дай джентльмену освежиться, Джонни. Ты предпочитаешь кофе или что покрепче?»

Пятью минутами спустя Манфред по уши утопает в мягком кресле, покрытом бычьей шкурой цвета топленого масла, кружка чудовищно крепкого эспрессо дымится, шатко пристроившись на его колене, а Джанни Витториа собственной персоной ораторствует о проблемах построения постиндустриальной экосистемы поверх бюрократического аппарата, корни которого уходят в эру упертого модернизма 1920-х. Джанни — визионер от “левых”, воплощение странного аттрактора в хаотическом фазовом пространстве итальянской политики. Он - бывший профессор в области марксистской экономики, его идеи преисполнены убийственно честного гуманизма, и все, включая его врагов, утверждают, что он — один из лучших теоретиков со времен распада Евросоюза. Однако его интеллектуальная чистота не позволяет ему подняться на самый верх, а его соратники выражаются о нем куда менее сдержанно, чем политические враги - они обвиняют его в наиболее тяжком из всех политических преступлений, в том, что он ценит истину превыше власти.

Пару лет назад Манфред уже встречал Джанни - в чат-руме на их политическом сервере. В начале прошлой недели Манфред выслал ему документ с детализацией встраиваемой плановой экономики, и предложением с ее помощью как следует поддать жару бесконечным попыткам Италии реконструировать свои правительственные системы. Если Манфред прав и все сработает, она станет острием прогресса, и отсюда начнется совершенно новая волна экспансии коммунизма, имеющая в качестве движущих сил гуманистические идеалы и настоящее превосходство в производительности, а не идеологию и выдачу желаемого за действительное.

«Боюсь, это невозможно. Мой друг, это же Италия. Каждый должен высказать свое веское слово, а иначе как же? Не все даже понимают, о чем мы говорим, но это ничуть не мешает им судачить. Обязательный консенсус ввели после 1945, чтобы не допускать того, что имело место прежде, однако ты представляешь, что у нас есть пять различных способов выпуска новых законов, из них два утверждены как средства экстренного выхода из тупика, и никакой из них не подействует, пока ты не привел хотя бы к какому-то соглашению всех? Твой план — смелый и радикальный, но вопрос его работы упирается в другой, гораздо более глубокий вопрос – почему работаем мы? И это своими корнями уходит к самому вопросу о том, что это такое — быть человеком. Не ожидай быстрого согласия».

Тут Манфред понимает, что потерял нить. «Я не понимаю» - говорит он, в самом деле удивленный. «Как человеческая сущность связана с экономикой?»

Министр резко вздыхает. «Ты весьма необычен. Ты не зарабатываешь денег, не так ли? Но при этом ты богат, ведь благодарные люди, которым помогла твоя деятельность, снабжают тебя всем, что тебе нужно. Ты похож на средневекового трубадура, добившегося милости у аристократии. Твой труд не отчуждается — он предоставляется по собственной воле, и средства производства всегда с тобой, они - в твоей голове». Манфред моргает: жаргон - явно технический, но какой-то причудливый, не имеющий аналогов в его опыте. Тревожный звонок из мира острого футурошока… Манфред с удивлением обнаруживает, что непонимание зудит.

Джанни стучит по лысеющему виску костяшками пальцев, сморщенными, как орехи. «Большинство людей проводят опущенный им краткий срок здесь, в своих головах. Они не понимают, как ты живешь. Они похожи на средневековых крестьян, которые смотрят на трубадура и дивятся. Эта система управления плановой экономикой, которую ты изобрел, она восхитительна и элегантна. Наследники Ленина трепетали бы в благоговении. Но ее нельзя назвать экономикой нового века. Она - не человеческая».

Манфред чешет в затылке. «По мне, так в экономике дефицита нет ничего человеческого» - говорит он. «Но дело в том, что через пару десятилетий человек как таковой в любом случае устареет как экономическая единица. Все, что я хочу — это сделать так, чтобы каждый перед тем, как это случится, стал богаче своих самых смелых фантазий». Пауза, чтобы отпить кофе и подумать. И, раз уж время для честных признаний: «Ну, и отплатить по требованиям развода».

«Та-а-ак? Ну, мой друг, пойдем, я покажу тебе свою библиотеку» - говорит Джанни. «Нам сюда».

Джанни шагает прочь из светлицы с ее хищными кожаными диванами к винтовой лестнице из литого чугуна, которая пригвождает к крыше что-то вроде верхнего этажа, и идет вверх. «Человеческие существа не рациональны» - говорит он через плечо. «Вот в чем была главная ошибка экономистов Чикагской Школы, ошибка неолибералов перед всеми людьми, и ошибка моих предшественников тоже. Если бы поведение людей подчинялось логике, не было бы азартных игр, верно? В конечном счете в выигрыше всегда остается дом». Лестница вонзается в еще одну выбеленную, полную воздуха комнату с деревянным верстаком у одной из стен. На нем – трехмерный принтер в окружении кучи серверов, спутавшихся друг с другом кабелями. Сервера древние, как грех, принтер – только что из отдела разработки, новенький и дорогущий до жути. А стена напротив верстака от пола до потолка занята книжными полками, и Манфред присвистывает при виде этого изобилия древних средств хранения низкой вместительности. Много килограммов в одном гигабайте, а не наоборот.

«Что он делает?» - cпрашивает Манфред, показывая на принтер. Тот что-то гудит себе под нос и медленно спекает из порошка нечто, похожее на жесткий диск на пружинном заводе, приснившийся викторианскому часовщику в лихорадочном сне.

«А, это одна из игрушек Джонни — микромеханический цифровой фонограф-проигрыватель» - снисходительно говорит Джанни. «Он раньше разрабатывал процессоры Беббиджа для стелс-компьютеров в Пентагоне (ты знаешь, никакого перехвата ван Эйка...) Смотри». Он осторожно вытягивает из устаревшего хранилища данных документ в тканевой обложке, и показывает корешок Манфреду. «Теория игр, Джон фон Нейманн. Подписано автором, первое издание».

Айнеко подает голос и запускает Манфреду прямо в левый глаз кучу смущающе-розовых конечных автоматов. Твердая обложка под пальцами ощущается пыльной и сухой, и Манфред вспоминает, что переворачивать страницы надо осторожно. «Эта копия — из личной библиотеки Олега Кордиовского. Счастливчик этот Олег. Он купил ее в 1952-м во время поездки в Нью-Йорк, и МВД позволило ему ее оставить».

«Он, должно быть...» - Манфред запинается. Еще чуть-чуть справочной информации, еще немного строк истории. «Ого, по Госплану?»

«Верно». Джанни тонко улыбается. «Еще за два года до того, как центральный комитет объявил компьютеры извращением, буржуазной псевдонаукой, цель которой - обесчеловечить пролетариат - даже тогда они уже осознавали силу роботов. Позор им, что не предвосхитили компилятор или Сеть».

«Я не понимаю, почему это так важно. Никто же тогда не мог предугадать, что главное препятствие в устранении рыночного капитализма будет преодолено через полвека, разве нет?»

«Конечно же, нет. Но с 1980-х действительно стало – в принципе - возможно решить проблему распределения ресурсов алгоритмически, с помощью компьютера, не нуждаясь при этом в рынке. Так вот, рынок — это растрата. Он потворствует конкуренции, а при ней большая часть продукции отправляется на свалку. Почему он еще существует?»

Манфред пожимает плечами. «Вот ты и скажи. Консерватизм?»

Джанни закрывает книгу и ставит обратно на полку. «Мой друг, рынок предоставляет своим участникам иллюзию свободной воли. Ты не замечал, насколько человеческие существа не любят, когда их принуждают что-либо делать, даже если это — в их лучших интересах? А командная экономика, конечно, должна быть силовой — она, в конце концов, командует».

«Но моя система — нет! Она рассчитывает, куда идет снабжение, а не командует, кому что производить, и сколько!»

Джанни качает головой. «Обратный вывод, или прямой вывод – неважно, все равно это — экспертная система. В твоих компаниях нет людей, и это хорошо, но тогда они и не должны управлять деятельностью человеческих существ. Если они это делают, ты просто порабощаешь людей абстрактной машиной, как диктаторы и делали во все времена».

Глаза Манфреда сканируют книжную полку. «Но рынок сам по себе — это абстрактная машина! И паршивая, надо заметить. Я от нее почти освободился, да, но как долго еще она будет угнетать людей?»

«Возможно, меньше, чем ты боишься». Джанни садится рядом с принтером, который принялся выдавливать из себя что-то, похожее на мельницу логического процессора аналитической части. «Предельная стоимость денег понемногу сокращается, ведь чем больше ты имеешь, тем менее это все ценно для тебя. Мы на пороге продолжительного экономического подъема, со среднегодовым приростом более двадцати процентов, если предсказательные метрики Совета Европы еще хоть на что-то годны. Последние обессилевшие остатки индустриальной экономики окончательно увяли, а двигатель экономического роста той эпохи, высокотехнологический сектор, сейчас — повсюду. Мы можем позволить себе немного утиля, мой друг, если надо заплатить эту цену за то, чтобы люди оставались счастливыми вплоть до тех самых пор, когда предельная стоимость самих денег исчахнет до конца».

Осознание разгорается. «Ты хочешь устранить дефицитность, не просто деньги!»

«Именно». Джанни ухмыляется. «Это много большее, чем просто рост экономической производительности. Представь изобилие как экономический фактор. Не нужно никаких планов для экономики — просто бери из нее все, что тебе понадобится. Должен ли ты платить за воздух, которым дышишь? А должны ли выгруженные сознания — которые так или иначе будут составлять костяк нашей экономики - платить за процессорные циклы? Нет и еще раз нет. Так вот, хочешь ли ты теперь узнать, каким образом ты сможешь расплатиться в урегулировании развода? И могу ли я заинтересовать тебя, и твоего очаровательного нового менеджера, в одном моем маленьком проекте?»

***

Ставни раскрыты настежь, занавески оттянуты в стороны, и окна огромной комнаты Аннетт распахнуты, открывая дорогу утреннему бризу.

Манфред сидит на кожаном стуле для игры на фортепиано, и чемодан раскрыт у его ног. Манфред налаживает канал связи к стерео-колонкам Аннетт, старинной обособленной системе с модулем доступа к спутниковому интернету. Кто-то взломал ее, грубо устранив алгоритм защиты авторских прав – на задней панели виднеются шрамы от паяльника. Аннетт свернулась на диване, укутавшись в халат и надев высокоскоростные очки, и вместе с коллегами из Ирана и Гвианы штурмует какую-то нестыковку внутреннего расписания Арианспейс.

Чемодан полон шума, но из стерео звучит регтайм. Вычти энтропию из потока данных, что одновременно станет его распаковкой — и останется информация. Емкость голографической памяти чемодана составляет триллион терабайт, чего с большим запасом хватает для хранения всей музыки, фильмов и видео всего двадцатого века. И все, что там находится, не подпадает под контроль авторского права – оно классифицируется как сдельный труд для обанкротившихся компаний, произведенный до того, как ААОАП взялись за медиа. Пропуская музыку через стереосистему Аннетт, Манфред оставляет шум, с которым она свернута. Высококачественная энтропия — тоже ценная вещь...

И вот Манфред вздыхает и сдвигает очки на лоб, выключая все дисплеи. Он разобрался во всей расстановке, и он просчитал порождаемые взаимосвязи. Да, Джанни был прав - нельзя ничего начинать до того, как объявятся все игроки.

В какой-то момент мелькает чувство, будто он стар и медлителен — как обыкновенное человеческое сознание безо всяких дополнений. Поручения и действия толклись в его голове весь прошедший день, и с самого момента возвращения из Рима решительно не было времени передохнуть. У Манфреда развился синдром сокращения объема внимания - потоки информации воевали друг с другом за контроль над корой его мозга, непрестанно споря о том, как же разрулить всю эту кашу, и фокус внимания порхал, как бабочка. Никак не сосредоточиться, и все вокруг раздражает. Однако Аннетт справляется со скачками его настроения с удивительным спокойствием. Он глядит на нее и, сам не зная, почему, чувствует гордость. Определенно, она увлеклась довольно-таки всерьез, и определенно, она использует его в каких-то собственных целях. Но почему тогда ему настолько комфортней с ней, чем с Пэм?

Она потягивается и поднимает очки. «Правда?»

«Я просто думал!» - улыбается он . «Но прошло уже целых три дня, а ты еще ни разу не говорила, что мне следует поделать с самим собой».

Она строит мину. «Зачем мне это?»

«О, действительно... Я просто еще не...» Он пожимает плечами. Чувство, что в его жизни чего-то не хватает, еще не прошло, однако он уже не ощущает, что нехватку срочно требуется восполнить. Так вот, значит, какое оно, равенство во взаимоотношениях?.. И действительно ли это оно? И в детстве, чрезмерно огороженном стараниями родителей от опасностей и вообще от внешнего мира, и во взрослой жизни, он всегда был так или иначе - и часто добровольно - подчинен всем, с кем имел дело. Возможно, кондиционирование от склонности к подчинению наконец заработало. Но если так, откуда же творческий кризис? Почему уже неделю подряд к нему никак не приходят оригинальные идеи? Может ли так быть, что его особенный вид творческой деятельности — это отдушина, и высокое давление любовного порабощения необходимо, чтобы распускаться алмазными брызгами воображения? Или ему все-таки действительно не хватает самой Пэм?

Аннетт поднимается и медленно идет к нему. Он глядит на нее, он ощущает влюбленность и страсть, но он не уверен - считается ли это любовью? «Когда они появятся?» спрашивает она, прижимаясь к нему.

«А кто их знает...»

Дверной звонок звонит.

«О. Пойду-ка, встречу». Она шествует к двери и открывает ее.

«Ты!»

Голова Манфреда поворачивается рывком, как будто он на поводке. Ее поводке, хоть он и не ожидал, что она явится лично.

«Ага, я» - просто говорит Аннетт. «Проходи. Добро пожаловать».

Памела в сопровождении своего ручного адвоката входит в комнату, сверкая глазами. «Посмотрите-ка, что сюда притащила робокошка» - цедит она, пригвождая Манфреда взглядом, в котором гнева гораздо больше, чем юмора. Эта открытая враждебность на нее не похожа, и Манфред удивляется, откуда она взялась.

Манфред встает. До чего же странно видеть жену-повелительницу и любовницу (возлюбленную? соучастницу в заговоре?) бок о бок. Контраст разителен: в глазах Аннетт – ирония и ожидание развлечения, Памела – воплощенный гнев и искренность. Где-то за их спинами занял позицию лысеющий человек среднего возраста в костюме и с чемоданом документов - именно так мог бы выглядеть усердный слуга, в которого Манфреду, по видимости, суждено было превратиться рядом с Памелой. Манфред выдавливает улыбку. «Могу я предложить вам кофе?» - спрашивает он. «Представители третьей стороны, кажется, опаздывают».

«Кофе был бы замечательным, мне покрепче и без сахара» - чирикает адвокат. Он кладет папку на столик, возится с чем-то, скрывающимся в одежде, и в его очках появляется мерцание. «Включаю запись, я уверен, что вы все понимаете».

Аннетт фыркает и идет на кухню — там надо готовить вручную, что не очень эффективно, зато добавляет уюта. Пэм пытается вести себя так, как будто Аннетт не существует. «Так, так, так...» - она качает головой. «Я ожидала лучшего от будуара твоей французской девки, Мэнни. И, пока чернила на разводных документах выцветать не начали, ты не подумал, что промедление тоже стоит денег?»

«Удивительно, что ты не в больнице» - говорит он, разворачивая плоскость разговора. «Неужели в наши дни задачу послеродового восстановления можно отдавать на внешний подряд?»

«Работодатели!» Она выскальзывает из своего пальто и вешает его за широкой дубовой дверью. «Когда достигаешь моего уровня, они субсидируют все, что угодно». На Памеле очень короткое и очень дорогое платье – оружие такого класса не следовало бы выпускать на войну полов без обязательного лицензирования. Но, к удивлению Манфреда, оно не возымело над ним никакого эффекта. Он понимает, что совершенно не способен воспринимать ее пол — будто она принадлежит другому биологическому виду. «Будь ты повнимательнее, ты бы понял».

«Я всегда внимателен, Пэм. Внимание - единственный вид валюты, который я ношу с собой».

«Очень смешно. Ха-ха-ха» - вмешивается Глашвитц. «Вы понимаете, что пока что вы платите мне только за то, что я стою тут и наблюдаю это замечательное представление?»

Манфред разглядывает его. «Вы прекрасно знаете, что у меня нет никаких денег».

«Ах» - Глашвитц улыбается. «Но Вы неправы. Разумеется, судья согласится со мной, что Вы неправы. Отсутствие бумажной документации означает просто, что Вы замели свои следы. И все-таки есть эти нескольких тысяч корпораций, которыми Вы неявно владеете. Вряд ли все это просто так, согласитесь. Там на дне что-то припрятано, верно?»

Из кухни доносится могучий звук, шипящий и булькающий, как сотня ящериц на сковородке. Он возвещает о том, что перколятор Аннетт почти готов. Левая рука Манфреда шевелится, извлекая невидимые аккорды на воздушной клавиатуре. Избегая любой возможности быть замеченным в этом, Манфред выпускает сводку своей текущей активности, и та вступает в игру на рынке репутаций. Памела исчезает на кухне; Манфред усаживается на диван. «Ваша атака была весьма элегантной» - комментирует он.

Глашвитц кивает. «Это было идеей одной из моих практикантов» - говорит он. «Я не понимаю все эти штучки с DDoS, но Лиза выросла на них. Не совсем наши методы, но ведь работает!»

«Эх». Мнение Манфреда об адвокате понижается на пару пунктов. Тут Памела возвращается с кухни с ледяным выражением на лице. Через некоторое время оттуда появляется и Аннетт, сияющая и невинная, с туркой и кружками. Интересно, что же там происходит, думает Манфред, но тут один из электронных агентов быстро шепчет ему что-то на ухо, чемодан испускает заунывный крик и пересылает ему чувство совершенного отчаяния, а дверной звонок звонит снова.

«Так в чем мошенничество?» - продолжает Глашвитц, пододвигаясь неудобно близко к Манфреду и шепча уголком рта. «Где деньги?»

Манфред раздраженно смотрит на него. «Но там нет денег» - говорит он. «Замысел в том, чтобы сделать деньги устаревшими. Разве она не объясняла все это?» Его глаза разглядывают адвоката, его дорогущие наручные часы Patek Philippe и перстень с печаткой и поддержкой Java.

«Да ну! Вот не надо пытаться кормить меня такими словами. Смотрите, все, что потребуется, это пара миллионов, и тогда Вы сможете выкупить свою свободу, а мне станет все равно. Я здесь исключительно затем, чтобы ваша жена и дети не голодали и не пошли по миру. Мы же оба прекрасно знаем, что у вас где-то спрятан золотой погреб. Просто взгляните на свою репутацию! Вряд ли вы заработали ее, стоя на обочине с шапкой, верно?»

Манфред фыркает. «Вы говорите об элитном аудиторе налоговой службы. Она не пойдет по миру, она получает комиссию за любого бедолагу, которого утащила в застенки, и она родилась с траст-фондом. Что до меня...» Стереосистема издает сигнал. Манфред снова надевает очки. Шепчущие призраки мертвых артистов неумолчным гулом наполняют его слуховой отдел, требуя отпустить их на свободу. Кто-то снова стучит в дверь, он оглядывается и видит, как Аннетт идет открывать.

«Вы ставите себя в затруднительное положение» - предупреждает Глашвитц.

«Ожидаешь компанию?» - спрашивает Пэм, взгянув на Манфреда и приподняв бровь.

«Не совсем...»

Аннетт открывает дверь, и пара охранников в полной экипировке спецназа шагают внутрь. В руках они сжимают гаджеты, смахивающие на помесь цифровой швейной машинки с гранатометом, а их шлемы утыканы таким количеством датчиков, что напоминают космические зонды 1950-х. «Вот они!» - ясно говорит Аннетт.

«Mais Oui». Дверь сама собой закрывается, и охранники становятся по бокам. Аннетт шествует к Пэм.

«Вы надеялись заявиться сюда, в мое летнее жилище, чтобы здесь обобрать Манфреда?» - говорит она, и фыркает.

«Вы делаете серьезную ошибку, леди» - говорит Памела настолько ровным и холодным голосом, что им можно сконденсировать гелий.

Статический треск от динамика рации одного из солдат. «Нет» - говорит Аннетт, как будто откуда-то издалека - «…никакой ошибки».

Она указывает на Глашвитца. «Вас уведомили о передаче?»

«Передаче?» Адвокат выглядит озадаченным, но кажется, присутствие охранников его не волнует.

«По состоянию на три часа назад» - тихо говорит Манфред, «контрольный пакет компании “холдинг.изобилия.корневой.1.1.1” был продан З.А.О. Афины-акселерант, подразделению венчурного капитала из Маастрихта. Один-точка-один-точка-один — это корневой узел центрального дерева планирования. Афины — не простое ЗАО, они акселеранты - они берут взрывные бизнес-планы и детонируют их». Глашвитц бледнеет — сложно сказать, от гнева ли, или от страха потерять комиссию. «Но на самом деле, Афинами-акселерант владеет компания-оболочка в собственности у итальянской коммунистической партии. А важно на данный момент то, что здесь присутствует исполнительный директор 1.1.1.»

Памелу это, конечно, раздражает. «Детские попытки избежать ответственности?»

Аннетт прокашливается. «Как по-вашему, кого именно вы теперь пытаетесь засудить?» - сладко спрашивает она Глашвитца. «Можно взглянуть на наши законы о нечестном ограничении торговли, если пожелаете. А так же о внешнем политическом вмешательстве, особенно по части финансовых отношений с итальянским правительством».

«Вы не станете...»

«Я — стану». Манфред потирает руками колени и встает. «Уже готово?» - спрашивает он чемодан.

Приглушенные попискивания, и скрипучий синтетический голос произносит: «Выгрузка завершена».

«Ага, хорошо». Он ухмыляется Аннетт. «Время впускать следующих гостей?»

Условный знак, и дверной звонок снова звонит. Охранники скользят в стороны, Аннетт щелкает пальцами, и дверь открывается, впуская пару безупречно одетых гангстеров. В комнате становится тесно.

«Который из вас Макс?» - бросает старший из бандитов, безо всякой очевидной причины вперившись взглядом в Глашвитца и покачивая увесистым алюминиевым чемоданом в руке. «У нас поручение».

«Вы ААОАП, по всей видимости?» - спрашивает Манфред.

«Угадали. Если вы Макс — у меня приказ о задержании...»

Манфред поднимает руку. «Не я вам нужен вовсе…» - говорит он - «…А эта леди». Он показывает на Пэм, застывшую с раскрытым ртом и безмолвно протестующую. «Видите ли, но интеллектуальная собственность, которую вы преследуете, желает быть свободной. И теперь она свободна настолько, насколько возможно – она управляется и защищается сложной системой корпоративных инструментов, размещенной в Нидерландах, а главный акционер, по состоянию на четыре минуты назад — это моя жена Памела, которая присутствует здесь, и скоро станет бывшей». Он подмигивает Глашвитцу. «Правда, она ничего не контролирует».

«Ты хотя бы понимаешь, с кем ты вступил в игру, Манфред?» огрызается Памела, потеряв самоконтроль. Охранники движутся, как будто переглядываясь. Один из головорезов ААОАП, тот, что помоложе и поздоровее, нервно дергает своего босса за куртку.

«Ну...» Манфред берет чашку кофе и делает глоток. Он корчит гримасу: «Пэм добивалась урегулирования развода, не так ли? Наиболее ценные активы из тех, которыми я владел — это права на некий рекатегоризированный продукт сдельного труда, проскользнувший сквозь пальцы ААОАП несколько лет назад. Часть культурного наследия двадцатого века, взятая под замок еще раньше – музыкальной индустрией прошлого десятилетия. Janis Joplin, The Doors, и другие - артисты, которых уже не было с нами, чтобы защитить свои права. Когда музыкальные картели грохнулись, права отправились на прогулку. Я тогда взял их, имея своим замыслом именно отпустить музыку на свободу. Вернуть ее в публичный домен, если уж на то пошло».

Аннетт кивает охранникам. Один из них кивает в ответ и начинает бормотать и гудеть что-то в микрофон на шее. Манфред продолжает. «Я работаю над решением парадокса центрального планирования – задачей выстраивания взаимодействия анклава с центральным планированием и внешней рыночной экономики. Мой добрый друг Джанни Витториа предположил, что у нашего способа решения этой задачи могут быть и другие применения. Формально, я не освободил музыку — я отдал права различным процессам и агентам в сети холдинга изобилия, который в настоящий момент насчитывает один миллион, сорок восемь тысяч пятьсот семьдесят шесть компаний. Они быстро обмениваются друг с другом — любая компания владеет правами на каждую конкретную песню в среднем около, э-э-э, пятидесяти миллисекунд. Теперь поймите, я не владею этими компаниями. Я даже не имею в них никакой доли - я передал Памеле, которая сейчас перед вами, все, что с этого имел. Я выхожу из этого дела, Джанни предложил мне кое-что намного более интересное и вызывающее».

Он потягивает кофе из чашки. Музыкальный мафиози-мордоворот буравит его взглядом. Пэм буравит его взглядом. Аннетт стоит, прислонившись к стене, и похоже, все происходящее ее весьма развлекает. «Может, вы предпочтете уладить дела между собой?» спрашивает Манфред. В сторону, Глашвитцу: «Я не сомневаюсь, что вы оставите свою распределенную атаку перегрузки запросами до того, как я спущу на вас итальянское правительство. Кроме того, вы можете подсчитать, что стоимость активов интеллектуальной собственности, переданных Памеле — стоимость, которую эти джентльмены им приписывают — находится где-то в диапазоне значений, превышающем один миллиард долларов. Но поскольку это больше, чем девяносто девять и девять десятых процента стоимости всех моих активов, вам придется поискать гонорар где-то еще».

Глашвитц осторожно встает. Главарь переводит взгляд на Памелу. «Это действительно так?» - вопрошает он. «Этот чмырь передал вам активы интеллектуальной собственности Сони-Вертельсманн-Майкрософт-Мьюзик? У нас есть претензии на собственность! И вы придете к нам для распространения, а иначе у вас будут большие проблемы».

Второй головорез бурчит в доказательство: «Запомни, эти эм-пэ-три, они вредят здоровью!»

Аннетт хлопает в ладоши. «Не могли бы вы покинуть мои апартаменты, пожалуйста?» Дверь, чуткая, как всегда, открывается нараспашку. «Вы более не являетесь желанными гостями здесь».

«Это означает, что и ты тоже» - добродушно объясняет Манфред Пэм.

«Ты, ублюдок» - плюет она в его сторону.

Манфред натягивает улыбку, пораженный своей неспособностью ответить ей так, как она желает. Что-то изменилось, как будто исчезло между ними. «Я полагал, ты желала получить мои активы. Похоже, связанные с ними обязательства – это чересчур много для тебя?»

«Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Ты, и двоя двух…двухбитная еврошлюха! Я распну тебя за пренебрежение родительскими обязанностями!»

Его улыбка застывает. «Попробуй, и я засужу тебя за нарушение прав на патенты. Геном-то как раз принадлежит мне».

Пэм это застает врасплох. «Ты запатентовал собственный геном? Что случилось с дивным новым коммунистом, свободно делящимся информацией?»

Манфред перестает улыбаться. «Случился развод. И Итальянская Коммунистическая Партия».

Она поворачивается на каблуках и гордой походкой, со своим ручным адвокатом в кильватере, покидает апартаменты, бормоча что-то про коллективные иски и про нарушения акта о защите авторских прав Диджитал Миллениум. Ручная горилла представителя ААОАП хватает Глашвитца за плечо, а охранники выходят из тени, подталкивая весь этот цирк через дверь на лестницу. Дверь быстро захлопывается за ними, отсекая зарождающийся хаос неминуемых рекурсивных исков, а Манфред издает колоссальный вздох облегчения.

Аннетт подходит к нему и опирается подбородком на его макушку. «Как думаешь, подействует?» - спрашивает она.

«Ну, ААОАП еще долго будут остервенело пытаться засудить сеть компаний за распространение музыки по каналам, не контролируемым мафией. Пэм получила права на всю музыку, это погашение ее претензий при разводе, но она не сможет их продать, не пробравшись через всю заваруху. И я оставил на заметку этой акуле закона — если он хочет взять меня, ему следует быть политически пуленепробиваемым. Хм-м-м. Возможно, придется записать в планы не возвращаться в США по эту сторону сингулярности».

«Профит». Аннетт вздыхает. «Не так просто понять твои пути. Как и эту апокалиптическую одержимость сингулярностью».

«Помнишь старую пословицу? Если любишь что-то, отпусти. Я отпустил музыку».

«Но ты же не сделал этого! Ты отдал права...»

«Но перед этим – как раз в последние несколько часов - я выгрузил всю нычку на несколько анонимизированных криптографически защищенных публичных файлообменных систем — так что жди буйного пиратства. А робо-компании настроены мной так, что автоматически будут давать разрешение на любой входящий копирайт-запрос, безо всяких взносов, и будут так делать, покуда бандюки не сумеют их взломать. Но я о другом. Я говорю об изобилии. Мафия никак, в конечном счете, не сможет остановить распространение. Пэм может воспользоваться своим куском пирога, если поймет, как — но она не поймет. Она ведь верит в классическую экономику, в распределение ресурсов при условии их дефицита. Но у информации совсем другие свойства. Чего такого в том, что люди смогут слушать музыку? И потому моя сеть работает не как центральная командная система советского образца, а как файерволл, предназначенный для защиты свободной интеллектуальной собственности».

«О, Манфред, ты безнадежный идеалист». Она поглаживает его плечи. «Что бы ни…»

«Дело не только в музыке. Когда мы разработаем работающий артилект, или когда мы поймем, как выгружать сознания, нам потребуются способы защиты их от юридических угроз. Джанни дал мне это понять».

Он все еще объясняет ей, как он заложил фундамент для трансчеловеческого взрыва в начале следующего десятилетия, когда она подхватывает его обеими руками, несет в постель, и совершает с ним неистовые действия нежнейшей близости. Ну и ладно - в это десятилетие он все еще человек.

И это уйдет в прошлое, думает большая часть его метакортекса. И уходит глубже в сеть, забирая с собой раздумья, чтобы его биологическое тело могло испытать древние удовольствия плоти, отпущенной на свободу.