Во дворе нас встретили куры, которые перед решительно шагающим Юркой в панике рассыпались по сторонам. Даже гневный петух на полдороге струсил и повернул обратно.

Юрка бодро постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь. В просторных сенях было темно и прохладно. Лишь из приотворенной двери падал свет.

— Разрешите?

Мы вошли. Комната была пуста, и мы в нерешительности остановились.

— Сядем? — предложил Юрка.

— Можно, — сказал я, опускаясь на скамейку.

В этой комнате стояла русская печь, накрытый клеенкой стол, стулья, скамейка, буфет. На небольших окнах висели накрахмаленные тюлевые занавески. Сами окна были плотно закрыты, и все-таки я услышал над ухом надсадный комариный писк.

— Кто-нибудь есть дома? — громко спросил Юрка, и так как никто не откликнулся, вздохнул. — Ничего, мы подождем.

В наступившей затем тишине раздался какой-то скрип, движение, что-то вроде вздохов — и вдруг забили стенные часы, которых раньше я не заметил.

— Пускай бьют? — серьезно спросил Юрка.

— Пускай.

Он задумчиво покивал — мол, так я и думал, иного я от тебя и не ожидал, друг.

Потом встал, заглянул в другую комнату и напомнил мне:

— Ты, главное, не теряйся. В основном, если будет старуха, упирай на женихов: дескать, в городе Антонина найдет обстоятельного мужа, и все такое. Понял?

Бей на женихов. Я беру на себя ее дядьку. Два пол-литра — и он будет наш.

— Смотри, вон он идет, — сказал я, выглянув во двор. — Походка, надо сказать, генеральская.

— Ничего, — успокоил меня Юрка. — С нашим главнокомандующим, — он похлопал по свертку с бутылками, — не пропадем!

Трошенька с кем-то разговаривал в сенях. Я похолодел, думал — Тоня, но это оказалась ее бабушка, маленькая ласковая старушка.

— Здравствуйте, — почтительно сказал Юрка и благонравно потянулся к голове, как бы желая сдернуть с нее — буде он там окажется — любой головной убор. Но шапки не было, и он только пригладил и без того гладкие волосы.

— Это кто же такие есть? — заворковала бабушка. — Чтой-то я вас не признаю.

— Мы, бабушка, приезжие…

— Какая я тебе бабушка? — весело засмеялась она. — Дед тебе в воде, а я пожилой молодец.

— Вы, наверное, к Тонюшке? — спросил дядька.

— Собственно, мы ко всем к вам.

— Не свататься ли? — тут же откликнулась живая старушка.

— Ну, вы скажите, мама, — ласково одернул ее Трошенька, а Юрка надавил на меня взглядом: давай, используй момент. Но я промолчал.

— Да вы садитесь, садитесь, чего повскакивали! — сказал Трошенька. — А я тут по хозяйству соседке мастерил… Хорошее дело — плотничье. Вот вы, молодежь, это понимаете: радость сделать вещь своими руками?

— А как же? — подхватил Юрка. — Инженерами готовимся стать.

— А здесь? — спросил Трошенька, заглядывая нам в лица так, словно готовясь услышать нечто безмерно интересное.

— Они у меня, дядечка, на ферме производственную практику проходили, — пропел сзади с порога насмешливый Тонин голос.

— Про то наслышан, о том еще будет разговор, — со старательной строгостью сказал дядька, а Тоня села у стола, глядя на нас нехорошим пристальным взглядом.

В наступившем неловком молчании Трошенька откашлялся и сказал:

— Мамаша, нет у нас там кваску?

— А может, с устатку выпьем? — бодро предложил Юрка.

Тоня пробормотала: «Перетрудились», и мне очень захотелось уйти, но Юрка, не обращая внимания на Тоню, уже вытаскивал бутылки.

— Ну, коли гости хотят… — развел руками дядька. — Мамаша, Тонюшка, что там у нас есть закусить?

Тоня сердито загремела тарелками, я уставился в окно, Юрка сунулся было помогать Тоне, но что-то быстренько вернулся обратно. На столе появились сало, грибы, капуста, горячая оплавленная картошка с волокнами мяса.

— А ты откуда, милок? — спросила меня старушка, поправляя на столе поставленное Тоней. — Гдей-то я вроде видала тебя?

Памятуя наказ Юрки, я наконец взялся за тему о женихах — благо Тоня куда-то вышла.

— Мы, бабушка, студенты, — сказал я, противно фальшивя. — Из Москвы. Неплохой городок. Песня даже есть такая:

Городок наш ничего, населенье таково: неженатые студенты составляют большинство.

Бабушка потребовала повторить песню, даже пропеть, так что я уже жалел, что связался с этим. Очень заинтересовалась она темой:

— А что ж так? Чего ж не женятся? Разве в Москве девок мало? Так пущай к нам езжают. У нас девки как на подбор. Хоть бы Тонюшка.

— Антонина ваша — девушка красивая, — выдавил я.

— Егоровская порода.

— Ей бы в город — отбоя от женихов не было бы.

— У нее и здесь женихов хватает. Хоть бы и ты, — сказала бабка хитро. — Хоть бы и твой приятель. Вижу я, куда вы наставились, — у бабки глаз вострый. А не схочет за приезжих выйти — вон на станции сколько ребят. Э, выйти замуж — не напасть, кабы с мужем не пропасть.

— Ну, риск, конечно, есть. Но не в девках же вековать.

— В девках сижено — плакано, замуж хожено — выто.

Вот оно, подумал я, откуда у Антона ее присказки, и «егоровская порода» отсюда же.

Между тем Юрка гнул свою линию. Он тоже что-то по песням «ударял» — старым застольным: «по махонькой, по махонькой, тирлим-бом-бом, тирлим-бом-бом».

Говорил, что рюмки ни к чему, водку лучше стаканами пить: охладить, если можно, и — в тонкий стакан. Я уж испугался, не приняли бы нас за выпивох.

Конечно, у Юрки был расчет — влезть в свои к Тониному дядьке. Однако мне показалось, что дядьке все это не совсем нравится. Может, думал я, мы попали не вовремя, говорят, пьяницы не в запой испытывают даже отвращение к спиртному. Хмуро поглядывала на манипуляции с рюмками-стаканами и Тоня; ну, этому не стоило и удивляться: в семьях, где есть пьющие, не очень-то любят веселых гостей. «Ничего, — утешал я себя, — потом объясним ей, зачем все это устроили».

Выпили по первой, и Юрка, хихикнув, полупропел, полупродекламировал:

Не два века нам жить,

А полвека всего,

Так о чем же тужить, -

Право, братцы, смешно.

— Вот это ты не прав, — возразил дядька. — Островский, кажется, иначе говорил. Полвека надо прожить так, чтобы не стыдно было людям в глаза смотреть!

Исподтишка Юрка подмигнул мне — мол, разобрало старика, плотник-то — высокими категориями!

— Вот наша бабушка сказала: «дед в воде, а я пожилой молодец», — продолжал Трошенька. — В том и штука, чтобы молодости не растерять. Верно, Тонюшка?

— Верно. Только это, Трошенька, и без тебя все знают.

— А не все.

— Собственно, что я хочу сказать, папаша, — вовремя перевел стрелку на рельсах Юрка. — Я буду говорить прямо. Ты сам видишь, мы люди простые, с открытой, так сказать, душой. Плохой человек пить не будет…

— Нет, милок, — вмешалась бабуся. — Пить да гулять — добра не видать.

— Это если без ума, — пришлось отбиваться Юрке. — Но я о чем? Я насчет Тони.

Тоня настороженно выпрямилась.

— Не враги же вы своему ребенку, — продолжал Юрка. — Что же ей, среди коров и жизнь свою загубить? Это же ваша родная кровь! Так вот, что я хочу сказать?

Нужно отпустить Тоню в город. Может быть, там ее счастье ждет…

— Обстоятельный муж, — вставил я и осекся под прищуренным Тониным взглядом.

— Муж, семья, — уверенно поддержал Юрка. — Ну и вообще в городе жизнь — не то что в деревне. Мы поможем ей найти работу, устроиться на первых порах.

— Так, так, — сказал дядька. — Разговор, я вижу, становится серьезным. Дочка, принеси-ка мне сигареты, там в кителе где-то…

Тоня вышла.

— Так, так, — повторил Трошенька. — Это она вас просила поговорить или вы сами, по своему почину?

Что-то здесь было неладно. Сейчас я это почувствовал острее. С самого начала мне было не по себе, но я думал, что просто трушу.

— А какое это имеет значение? — услышал я бодрый голос Юрки. И увидел возвращающуюся Тоню.

— Не нашла я, — сказала она. — На вот, смотри сам.

Трошенька искал сигареты, а я оторопело уставился на его китель — еще не старый китель с полковничьими погонами.

Юрка тыкал вилкой в грибы, обдумывая, вероятно, свой следующий ход.

— Главное ведь… — сказал он, поднимая глаза, и в этот момент тоже увидел погоны. Лицо у него стало такое ошарашенное, что я не выдержал, хохотнул, поперхнулся, закашлялся.

— Ах, ты, боже мой! — приговаривала надо мной бабуся. — Водички, водички хлебни! Ах, такие ж молоденькие ребятки, уже пьют эту отраву, прости господи!

Зачем ее только делают? Ах, желанный мой! А ты тоже, Троша, только что погоны носишь, а ума в тебе, как у дитя, — зачем парнишкам дозволил эту отраву пить?

— Ничего, бабушка, мне уже лучше!

— Ничего, бабушка, ему уже лучше, — злорадно повторил Юрка.

Тоня сидела, отвернувшись к окну, словно все это нимало ее не касалось.

— Значит, хотите Антонину в город? — сказал Трошенька. — К свету, так сказать. Что-то не все я здесь пойму. Может, пояснишь, Антонина?

Тоня не шелохнулась.

— Молчишь? Дело такое, ребята. Не знаю, что у вас там с Антониной получилось… Смотри, Антонина, смех, он к слезам бывает! Только тут какая-то путаница.

Трошенька закурил и протянул пачку нам. Я отказался. Юрка же, видимо, освоился — вежливо взял сигарету, задумчиво кивнул головой.

— Тут, я говорю, какая-то путаница. Мне Антонина — как дочь. Я и сам мечтал: вот кончит школу, приедет ко мне учиться. Для нее и квартиру в Москве берег — одному мне она ни к чему. Только дети теперь умнее родителей — своим умом живут. Ну, хорошо, пока я жив, содержу их с мамой…

— Это правда, — вставил сочувственно Юрка.

— Что правда? Что правда? — вскинулась вдруг Антонина. — Что правда?! Это мы вас содержим!

Юрка только головой покрутил — ну, мол, дает племянница!

— Мы вас содержим! — выкрикнула Тоня. — И армию, и интеллигенцию!

— Интеллигенция, между прочим, тоже для вас кое-что делает, — вмешался я.

— На то и содержим! — вздернула подбородок Тоня.

— Кто это вы? — спросил, улыбаясь, Трошенька.

— Мы — рабочий класс и крестьянство.

— Что-то у этого крестьянства коровы чихают.

— Не о том разговор, дядя!

Выговорив это, она снова отвернулась к окну и застыла.

— Я, конечно, не знаю, — сказал задумчиво Юрка, — только, может, товарищ полковник, лучше бы вам настоять, чтобы она в город переехала. Она еще не понимает — романтика в голове!

— Это кто, Антонина не понимает? Она понима-ает! Она очень даже понимает! — с неожиданной гордостью сказал полковник.

— Образование еще никому не мешало.

— Ничего, она еще выучится, — утешил не то себя, не то Юрку полковник. — У нее, конечно, ветра в голове много, но сердцевина у нее крепкая — егоровская…

— А ведь я тебя, милок, признала, — вдруг ласково дотронулась до моей руки бабушка. Во все время разговора она сидела спокойная и благодушная, подкладывая то одному, то другому грибочков, капустки. — Это ж ты, милок, кажен вечер Антонину на скамейке дожидаешь? Спать девоньке не даешь. Ишь ты!

Этак всякий умеет, сидя на скамеечке, дожидаться! А ты ее с работы встрень да с гулянки проводи — так-то стоящие парни делают.

— Не беспокойся, бабушка, — зло сказала Тоня. — С гулянки меня другой провожает. Вот этот, — кивнула она на Юрку. — Один до мостика, а другой уж у дома дожидается.

— Это как же? — растерялась даже бабушка, а полковник с беспокойством уставился на свою вспыхнувшую племянницу.

— Ну, хватит, — сказала, поднимаясь, Тоня. — Представление окончено.

— Гостей так не встречают, — попробовал остановить ее дядя. — Вот и Прасковья Михайловна к нам.

Но Тоню было уже не остановить.

— А, Прасковья Михайловна, — сказала она, стремительно оборачиваясь навстречу входящей. — К самому разу подошла. Скажи, спорили мы с тобой, что я задурю головы практикантам?

— Что это ты сразу с порога? — растерялась Прасковья.

— Был такой уговор? Что я посмеюсь над ними — и будут они у меня коров доить?

— Ну было, шутейно…

— Посмеялась я над ними? — уже не говорила, а кричала Тоня. — Доили они у меня коров? Что и требовалось доказать!

— Честно говоря, — сказал Юрка с достоинством, — мне не совсем все это понятно. Я не вижу ничего дурного ни в том, что мы помогали тебе на ферме, ни…

— А чтобы спориться, кто из вас голову мне заморочит, в этом тоже плохого нету?

— Ну, если на шутки обращать внимание.

— Вашим салом по вашим мусалам — не нравится?

«Значит, слышала, — думал я, — значит, с самого начала знала. Господи, где же это мы говорили? — никак не мог вспомнить я. — Ведь, кажется, отошли от фермы, кажется, по дороге уже шли. И если слышала, разве не помнит, что я что-то возражал Юрке? Эх, да что тут…» Между тем Юрка пытался сохранить остатки достоинства.

— Теперь я уж должен объяснить вам, — обернулся он к полковнику. — Был у нас действительно такой шутливый мужской разговор с приятелем. Но, нужно сказать, мы его забыли быстрее, чем ваша племянница. Прости меня, Тонечка, но ведь мы по-хорошему сегодня пришли…

— Спасители!

— Хотели помочь…

— Вырвать, да? У-умные! «Среди коров жизнь загубить». С вами-то скорей загубишь! Ты же, Юрочка, прости уж и меня, тряпичная душа! Или не так?

«Сейчас, Тонечка, — передразнила она Юрку, — совсем не такие платья носят: тебе бы в большой город». А в этом-то городе небось от всякого пня шарахался бы. Так, что ли, Юрочка? Ты и здесь-то шарахался. Куда уж ниже стелешься, за локоток придерживаешь, а увидишь Жанку или начальство какое с Торфяной — руку-то, как обожжешь, отдергиваешь… Мелочь вы — одно слово!

— Кончай, — оборвал я Юрку, который все еще объяснял что-то с обиженным видом. — Помощь наша не требуется, тебе ясно? За недоразумение извините!

Идем!