Система научно-богословской аттестации в России в XIX – начале XX в.

Сухова Наталья Юрьевна

Монография Н. Ю. Суховой посвящена истории научно-богословской аттестации в России в XIX – начале XX в. Вопрос научной аттестации в целом представляет немалую сложность для изучения, и менее всего изучена аттестация богословских исследований.

Автор выявляет предпосылки и истоки системы научно-богословской аттестации в России; изучает нормативно-правовое регулирование этой системы в XIX – начале XX в.; подробно рассматривает процесс подготовки научно-богословских кадров и их аттестации. Особое внимание уделено анализу проблем, возникавших при рассмотрении, защите и утверждении диссертаций, представляемых на соискание ученых богословских степеней.

В заключении приведены наиболее важные статистические результаты научно-богословской аттестации в России в 1814–1918 гг., сделаны выводы, кратко прослежена последующая судьба системы научной аттестации в России в целом и ее богословской составляющей. Кроме того, автор делает попытку оценить практическое значение дореволюционного опыта системы научно-богословской аттестации и его применение в наши дни.

 

© Сухова Н. Ю., 2012, с изменениями

© Издательство Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, 2012

 

Введение

 

Проблематика исследования

Данная монография посвящена истории научно-богословской аттестации в России в XIX – начале XX в. Богословский научно-образовательный процесс в России связывался преимущественно с высшими духовными школами – Санкт-Петербургской (с 1914 г. – Петроградской), Московской, Киевской и Казанской духовными академиями. Эти учебные заведения и имели право на присуждение ученых богословских степеней.

Определяя более точно хронологические рамки исследования, естественно взять за нижнюю границу 1814 г., когда в СПбДА состоялось присуждение первых ученых богословских степеней всех уровней. Верхняя граница определяется 1918 г., когда произошел ряд радикальных изменений, разрушивших всю систему научной аттестации в России и ее богословскую составляющую. Декретом Совета народных комиссаров РСФСР от 20–23 января 1918 г. было принципиально изменено положение Православной Церкви в Российском государстве. Постановлением Совета народных комиссаров РСФСР от 1 октября 1918 г. упразднялись дореволюционные ученые степени магистра и доктора и отменялись все связанные с ними права и преимущества. Осенью 1918 г. целостная духовно-учебная система, а вместе с ней и система научно-богослов ской аттестации были разрушены. Ученые богословские степени присуждались выпускникам высших духовных школ – и старых академий, доживающих последние годы, и новых, образованных на их основе, – еще некоторое время и после 1918 г., но полноценной системы научной аттестации в это время уже не было. Кроме того, присужденные степени тогда уже не признавались государством, то есть потеряли прежний статус. Были отдельные случаи присуждения ученых степеней и в более поздние времена. Об этом кратко будет сказано в заключении, но все эти темы выходят за пределы настоящего исследования.

Почему эта тема, отражающая, как кажется на первый взгляд, формальную сторону богословской науки, потребовала специального исследования? Прежде всего научная аттестация показывает степень развитости определенной области исследований или, вернее, динамику ее развития. Разумеется, этот показатель – статистика присуждаемых ученых степеней – не является абсолютным, ибо зависит от многих факторов, в том числе от критериев, предъявляемых к исследованиям. Но сами критерии, которые относятся не только к формальной, но и к содержательной стороне аттестуемой работы, свидетельствуют о состоянии науки. В этом отношении отзывы на диссертации, отчеты о защитах и сопровождавшие их дискуссии являются ценными источниками и помогают изучить процесс становления и развития научной области.

Эти замечания можно отнести к богословию, как и к любой другой области науки. История научно-богословской аттестации в данном отношении особенно важна и интересна, однако с ней связаны и исследовательские проблемы другого уровня. Эти проблемы определяются либо историческими особенностями развития богословской науки в России, либо вообще спецификой богословия как науки, связью богословия с Церковью.

Рассмотрение богословских сочинений в качестве исследований, которые могут свидетельствовать о научной компетентности их авторов, обсуждение научных достоинств этих исследований и формулировка предъявляемых к ним критериев вносят вклад в решение общих вопросов, связанных с богословием как наукой, его местом и значением в научном универсуме. Осмысление классификации ученых степеней, присуждаемых высшими духовными школами, ставит вопрос о структуре богословия и о его связях с другими областями наук, о роли гу манитарных дисциплин в богословском образовании. Анализ тематики научно-богословских работ, представляемых на аттестацию, приводит к размышлению о том, какие задачи стоят перед богословской наукой, как соотносятся в богословии фундаментальные и прикладные исследования, фактологически-описательные и научно-критические подходы. Более подробное изучение самих научно-богословских диссертаций углубляет понимание того, как соотносятся общенаучные и общегуманитарные методы, применяемые в богословских исследованиях, и специальные научно-богословские методы. Исследование принципов и механизма деятельности отдельных элементов системы научно-богословской аттестации – в частности, инстанций, присуждающих и утверждающих ученые степени, – заставляет задуматься о месте богословской науки в Церкви, о роли церковной иерархии в оценке научно-богословских исследований и полученных результатов, о значении церковного авторитета для богослова-исследователя и преподавателя духовной школы, о правильном соотнесении понятий научного и церковного поиска истины.

Изучение богословских диссертаций и полученных в них результатов неизбежно ведет к постановке вопросов о роли Священного Предания и критических методов в богословской науке, о сочетании свободы научного поиска и церковной ответственности, о мировоззренческой позиции исследователей-богословов и адекватности их научной аргументации, о самоидентичности богословия.

Разумеется, исследование системы научно-богословской аттестации лишь отчасти затрагивает эти проблемы, но оно предоставляет значимую базу для их дальнейшего изучения.

Перед исследователем системы научно-богословской аттестации встает и вопрос, выходящий за пределы собственно богословской науки. Оказала ли система научно-богословской аттестации то или иное влияние на систему научного знания в целом? Ответ на этот вопрос представляется непростым, ибо следует принимать во внимание уникальное место богословия в системе человеческого знания.

Сугубый интерес представляет изучение всех этих вопросов на примере России XIX – начала XX в. в силу особого места богословской науки в российской научно-образовательной системе.

Проведение научных исследований, их представление в виде диссертаций, обсуждение, защита занимали очень важное место в жизни большей части выпускников российских духовных академий. И не только преподавателей самих академий, для которых повышение научного уровня было непосредственной задачей, но и преподавателей средней духовной школы, законоучителей, служащего духовенства, церковных деятелей. Причина была не только в служебном росте и изменении статуса. Это было особое служение – служение «Церкви строгою, стоящей на уровне века богословской наукой», и увенчание ученой богословской степенью было свидетельством успешности в этом служении.

Историко-научные исследования, в частности направленные на изучение организации и развития науки, необходимы для повышения эффективности современной науки. Хорошо развитая система подготовки и аттестации научных кадров – основа воспроизводства научного потенциала страны, государства. Это справедливо для богословия, как и для всей науки в целом. Богословская наука, кроме того, имеет перед собой дополнительную задачу – обеспечивать новыми научно-богословскими кадрами Церковь, и это необходимо учитывать при подготовке и проверке научного уровня этих кадров. Русское богословие с самого момента своего оформления в научном отношении старалось решать обе эти задачи. Современные задачи и проблемы, встающие в процессе подготовки и аттестации научных кадров, нуждаются в осмыслении богатейшего исторического опыта этого процесса в высших учебных заведениях Российской империи. В области богословия этот опыт, видимо, наиболее востребован.

На протяжении нескольких десятилетий – 1950‑1980‑х гг. – система научно-богословской аттестации, действовавшая в возрожденных Московской и Ленинградской духовных академиях, в целом сохраняла традиции дореволюционной высшей духовной школы. Однако в непростых условиях своей деятельности, находясь в условиях вынужденной замкнутости и гнета тоталитарной атеистической идеологии, академии не имели возможности ни досконально изучать, ни тем более полноценно использовать опыт дореволюционной богословской науки. Их новый опыт был однобок и лишь отчасти применим в нормальных условиях научно-богословского развития. Начиная с 1990‑х гг. ситуация изменилась – и перед духовными школами и богословской наукой открылись новые возможности. Значительно повысился уровень образования и научных исследований в духовных академиях, Церковь поставила перед ними задачу – стать научно-педагогическими центрами, опирающимися на лучшие традиции русского богословия и учитывающими достижения и тенденции современной науки. Был учрежден ряд высших богословских школ нового типа: богословские институты и университеты, богословские кафедры и факультеты в государственных университетах. Эти богословские школы – в частности, Православный Свято-Тихоновский богословский институт, учрежденный в 1992 г. и получивший в 2004 г. статус университета – вскоре представили первые результаты своей научно-богословской деятельности. Соответственно повысились и требования, предъявляемые к богословским диссертациям и к деятельности самой системы научно-богословской аттестации. Еще более сложные задачи встают перед богословием на новом этапе, когда и со стороны церковной науки, и со стороны российской науки в целом стала ощущаться насущная необходимость включения богословских исследований в общую научно-аттестационную систему. Успешное решение этой задачи – то есть соответствие требованиям, предъявляемым государственной аттестацией к научным исследованиям и научно-педагогическим кадрам, с одной стороны, сохранение идентичности и лучших традиций церковного богословия, с другой, – требует глубокого и полноценного освоения опыта дореволюционной системы научно-богословской аттестации.

 

Историография исследования

Следует сразу отметить, что состояние научной разработанности этой темы отнюдь не отвечает ее важности и глубине проблематики. Это замечание относится к истории богословских ученых степеней, а не к истории научной аттестации в целом, которая ныне занимает достойное место в мировой и отечественной историографии. Но так как изучать первую вне контекста второй было неправильным, следует несколько слов сказать об истории ученых степеней в целом и месте в ней богословской составляющей.

Современная система научной аттестации обладает богатой и сложной историей. Введение ученых степеней и званий явилось закономерным следствием развития науки и образования. Необходимость выделить в этой сфере лиц, отличающихся своим высоким интеллектуальным уровнем, багажом знаний и внесших значительный вклад в развитие науки, требовала той или иной системы аттестации и градации этих достоинств. Родоначальниками в организации системы научно-педагогической аттестации являются средневековые западноевропейские университеты XII–XIII вв. Но формализация порядка присуждения ученых степеней и званий в европейской науке, конкретизация их состава и, тем более, требований, предъявляемых к соискателям, оказались непростым процессом, длившимся несколько веков. Лишь к XVIII в. система научной аттестации в европейских университетах и академиях наук приобрела некоторый универсализм. Еще большую проблему представляет собой история формирования института научной аттестации в России. Европейские традиции адаптировались к российским условиям, но приживались непросто и давали неожиданные результаты. Учрежденная в 1724–1725 гг. Академия наук и художеств использовала опыт зарубежных академий, но система подготовки и аттестации отечественных научных кадров решалась трудно. Члены Академии, приглашенные из европейских научных центров для развития российской науки, имели научный статус, уже подтвержденный учеными степенями и званиями. Университет при Академии, предназначенный для подготовки новых научных кадров, действовал вяло, так как члены Академии не представляли во всей полноте специфику новых условий и более ревновали о своей личной деятельности, нежели о подготовке преемников.

Тем не менее, постепенно сформировалось российское ученое сообщество, поставившее перед собой непосредственную задачу – развитие отечественной науки. При этом М. В. Ломоносов, ставя в 1740‑е гг. задачу взращивания отечественной научной элиты, считал ее решаемой только при посредстве российского института научной аттестации. Эта идея была воспринята не только единомышленниками Ломоносова, но и верховной властью. Дарованная Академии наук и российским университетам, в лице Московского, «привилегия» «возводить в ученые градусы» оказалась со временем эффективным и плодотворным стимулом развития отечественной науки. Исследователи отечественной системы научной аттестации неоднократно отмечали ее значение как инструмента «формирования и консолидации национальных научных сил».

Дореволюционная историография системы научной аттестации в целом не имела практически никаких достижений в области ученых богословских степеней. Это связано не с сознательным уходом от темы, а с тем, что сама система научной аттестации, хотя и подняла немало проблем, предметом специального исследования стать не успела. Вопросы, связанные с учеными степенями, затрагивались преимущественно в контексте истории конкретных университетов или Академии наук, где научная аттестация по богословским направлениям так и не была введена. Но косвенное значение для нашей темы некоторые из этих трудов, тем не менее, имеют. Система научно-богословской аттестации строилась и действовала следующим образом: присуждение ученых степеней всех уровней было делом ученой корпорации каждой академии, утверждение старших степеней проводилось централизованно. То есть, на этапе обсуждения диссертаций и увенчания их учеными степенями научно-богословская аттестационная система исходила из опыта научной аттестации, проводимой Академией наук и отечественными университетами. Поэтому отдельные элементы и принципы действия этих систем сходны, как и некоторые проблемы, связанные с процессом представления и защиты ученых диссертаций. Дореволюционные историографы духовного образования, естественно, уделяли определенное внимание и вопросам научно-богословской аттестации. Но исследования, посвященные проблемам реформирования высшей духовной школы, касались лишь нормативно-правовой основы научной аттестации. В них не рассматривались ни процесс практической реализации уставных положений, ни статистические результаты деятельности системы ученых степеней, ни, тем более, проблемы, связанные с этой деятельностью. Историки конкретных духовных академий приводили результаты деятельности системы научной аттестации в этих академиях, но не касались общих вопросов, связанных с принципами и механизмом деятельности системы в целом. Поэтому проблемы, возникающие при рассмотрении, защите и утверждении диссертаций, не изучались систематически. Богословская наука в духовных академиях в целом не была предметом специального исследования.

Советская историография, по вполне объяснимым причинам, вопроса о научном развитии богословия касалась крайне редко, при этом само понятие научного исследования дистанцировалось от «официального богословия» и церковной школы. Изредка отмечались те или иные «негативные явления», связанные с соприкосновением научной жизни с церковной действительностью: «гонения на свободомыслие», реакци онность Святейшего Синода, отвергающего те диссертации, которые содержали непредвзятые научные мнения. Следует отметить, что даже те факты, которые имели место и приводятся авторами не без некоторого основания, в этих исследованиях вырываются из исторического контекста и получают неверную интерпретацию.

Велись исследования по истории научной аттестации в России в целом, хотя и не интенсивно. Осмыслялись проблемы, имеющие место в системе аттестации любой научной области, справедливые и для богословия; разрабатывались наиболее адекватные методы изучения этих проблем. В 1940‑х гг. зародилось даже особое научное направление по изучению истории ученых степеней в России. Его основоположником по праву можно считать Г. Г. Кричевского (†1989), разработавшего систему сбора, библиографического описания и изучения магистерских и докторских диссертаций, защищенных в университетах дореволюционной России. За сорок лет (с середины 1940‑х гг. до 1985 г.) им была проделана колоссальная работа по реализации составленного им проекта. Было положено начало серьезному изучению нормативно-правовой основы, реальной деятельности, проблем и результатов системы научной аттестации кадров в России.

Определенный вклад в изучение системы научной аттестации в Российской империи внесла монография К. Т. Галкина, вышедшая в 1958 г. Хотя основное внимание исследователя было обращено на подготовку и систему научной аттестации в СССР, в первой части книги представлена история присуждения ученых степеней в Российской империи.

Отчасти вопросов научной аттестации и деятельности системы подготовки научных кадров касались в эти годы и исследователи отдельных российских университетов. Но, так как богословские ученые степени в российских университетах не присуждались, хотя богословские кафедры присутствовали в университетской структуре на протяжении всех лет их дореволюционной деятельности (1755–1918), эти работы имеют для настоящей монографии лишь методическое значение.

В исследованиях отдельных областей гуманитарной науки – византинистики, славистики – упоминались ученые-богословы и их труды, удостоенные богословских степеней.

Историографический вывод этой эпохи – «система ученых степеней ждет своих исследователей» – можно отнести в гораздо более сильной степени к теме научно-богословской аттестации. Научно-богословская деятельность как целостное явление и ее плоды выпадали из внимания самых серьезных исследователей, что укореняло мнение об отсутствии богословской науки как таковой.

Некоторые сведения по системе научно-богословской аттестации представила русская диаспора. Исследователь русской богословской науки – бывший профессор СПбДА Н. Н. Глубоковский – хотя и не касался в своем сочинении проблем научной аттестации как таковой, но наметил поприще и перспективы такого исследования, представив палитру наиболее значимых научных трудов в разных областях богословской науки. Отчасти касается проблем научной аттестации протоиерей Георгий Флоровский в своей истории русского богословия. Так, он обращает внимание на те вопросы, которые вставали в связи с защитой богословских диссертаций в 1870‑е гг., а также на те требования, которые предъявлялись высшей церковной властью к работам, представляемым на ученые богословские степени в конце 1880‑х гг.

За последние три десятилетия появился ряд серьезных исследований, затрагивающих проблему научной подготовки и аттестации кадров в России в XVIII – начале XX в. или непосредственно посвященных этой теме. В монографиях Г. Е. Павловой, Е. В. Соболевой и Г. И. Смагиной – первых исследованиях отечественных ученых, непосредственно посвященных истории науки в России, – был проведен всесторонний анализ государственной учебно-научной системы. Первые две работы в совокупности «покрывают» весь период, изучаемый в настоящем исследовании: автор первой фокусирует внимание на ситуации в российской науке до образовательных реформ 1860‑х гг., автор второй – на проблемах науки в России, начиная с реформ 1860‑х гг. и до революции 1917 г. Г. Е. Павлова уделяет основное внимание Академии наук и ее деятельности, однако отдает должное и научной деятельности российских университетов. Автор подчеркивает, что Устав 1804 г., неразрывно соединив две задачи университетских преподавательских корпораций – научную и учебную, проведение научных исследований и подготовку научно-педагогических кадров – обеспечил перспективы для развития науки в России. Но духовно-учебная система в этой монографии не рассматривается. Е. В. Соболева проводит анализ научно-законодательного оформления понятия «ученый» в России; изучает структуру отечественной научно-образовательной системы во второй половине XIX – начале XX в., упоминает и духовные академии, но без подробного их рассмотрения. Для нас важно исследование подготовки и аттестации научных кадров, проводимое Е. В. Соболевой: хотя подготовка и аттестация богословских кадров в нем не затрагивается, многие проблемы и пути их решения, как оказывается, совпадают, а различия проявляют специфику каждого типа научно-образовательного учреждения.

В монографиях А. Е. Иванова и Ф. А. Петрова, посвященных высшей школе России, система научной аттестации – с подготовкой научных работ, проведением экзаменов на степень, защитой – рассматривается в качестве необходимой составляющей высшего образования. По многотомному исследованию Ф. А. Петрова можно проследить, когда, в каком историческом и проблемном контексте появлялись те или иные элементы в системе подготовки и аттестации научно-педагогических кадров в российских университетах. Это дает возможность срав нить развитие двух научно-образовательных систем – университетской и духовно-академической – в аспекте научной аттестации.

Первым специальным исследованием по системе научной аттестации в отечественной историографии явилась вторая монография А. Е. Иванова, вышедшая в 1994 г. В ней детально рассмотрены организационное строение и законодательная база системы научной аттестации, подготовка научных кадров и сам процесс их аттестации. Научную ценность представляют собранные и проанализированные автором материалы, посвященные истокам и причинам возникновения института присуждения ученых степеней в Российской империи. Это исследование было выбрано автором представляемой монографии в качестве методического образца, хотя специфика богословия как научной области потребовала разработки самостоятельной методики, учитывающей эту специфику. А. Е. Иванов затронул в своем исследовании и область богословской науки, но только на основании официальных документов, что требует восполнения.

В эти же годы было проведено и исследование самого понятия «диссертации», его метаморфозы в российском научном мире в XVIII – начале XX в. А. В. Табачников в своем кандидатском исследовании попытался определить статус и место диссертации в системе высшего образования, а также выявить характерные черты диссертаций на разных этапах развития науки в России.

В 1995 г. профессорами Ставропольского государственного университета В. А. Шаповаловым и А. Н. Якушевым была разработана комплексная программа научных исследований «История ученых степеней в России: XVIII в. – 1918 г.», рассчитанная на 1997–2006 гг. В рамках этой программы были защищены 2 докторских и 15 кандидатских диссертаций, опубликовано несколько сборников документов и статистических итогов российской системы научной аттестации. Были разработаны конкретизирующие общую тему программы научных исследований по формированию базы данных об ученых и «профессорских стипендиатах» Российской империи, рассчитанные на 50 лет, издано несколько сборников статей по ключевым проблемам темы.

Авторы этих исследований отчасти касаются в своих работах и научно-богословской области. Но, как показали и эти исследования, специфика каждой области науки требует специального изучения – системы подготовки научных и научно-педагогических кадров и их аттестации именно в этой области. Причем для полноценного и адекватного исследования этих процессов необходимо привлекать не только официальные документы, а более широкий и разножанровый источниковый комплекс. Такие специальные исследования проведены для историко-филологического направления, юридического, медицинского и смежных с ними.

Однако перенесение на богословскую науку выводов, сделанных относительно отечественной науки в целом, не всегда допустимо. Богословие является областью науки, предъявляющей дополнительные требования к предметам, целям и задачам исследований, а также к самим исследованиям и их авторам. Следует учитывать специфику исторического пути русского богословия и того положения, которое оно занимало в отечественной научно-образовательной системе. Научное развитие богословия и формирование системы подготовки и аттестации ученых-богословов происходило в контексте общего развития науки в России. Особое положение духовно-учебной системы и ее высшей ступени в общей системе образования, специфика богословия как науки и дополнительные критерии при оценке научно-богословских исследований требуют специального изучения.

В области богословской науки особого внимания требуют вопросы:

1) юридического статуса научно-богословских степеней и их соотнесения со светскими учеными степенями;

2) организации и механизма практической деятельности института научно-богословской аттестации, как на уровне присуждения, так и на уровне окончательного утверждения ученых богословских степеней;

3) деятельности и значения Святейшего Синода как высшей научно-богословской аттестационной комиссии;

4) влияния научной аттестации на развитие богословия и формирование научно-богословских сил в России.

Всестороннего анализа и комплексного изучения, с учетом исторического контекста и актуальных проблем церковной и государственной жизни, требуют и проблемы, возникавшие в деятельности системы научно-богословской аттестации. Таким образом, состояние изученности данной темы нельзя признать удовлетворительным. Ее исследование, как в целом, так и по отдельным вопросам и периодам актуально с научной точки зрения.

Не менее важно исследование проблемы научно-богословской аттестации и отдельных ее аспектов с практической точки зрения. В настоящее время богословское образование заняло свое место в государственной образовательной системе. Однако это деяние будет формальным и не сможет принести ожидаемого успеха, если не будет подкреплено содержательной работой, основанной на накопленном опыте. Решается вопрос об интеграции богословия (теологии) в государственную систему научной аттестации. Получение богословскими учеными степенями государственного статуса решит ряд проблем, но их решение может быть полноценным лишь при понимании и реализации открывающихся перспектив. Кроме того, включение богословия (теологии) в систему государственной аттестации поставит ряд новых вопросов и проблем, которые потребуют использования всего опыта системы научно-богословской аттестации, понимания проблематики, анализа успехов и ошибок.

 

Структура и методология

В представляемой монографии рассматриваются следующие вопросы, выделенные на основании изучения историографии и по общим соображениям:

1) предпосылки и истоки системы подготовки и аттестации научно-богословских кадров в России;

2) нормативно-правовое регулирование этой системы в XIX – начале XX в.;

3) формы и этапы подготовки научно-педагогических кадров в духовных академиях в XIX – начале XX в.;

4) практическая деятельность системы научно-богословской аттестации в России в XIX – начале XX в.

Эти вопросы определили и структуру монографии. Первая глава монографии посвящена рассмотрению системы научно-богословской аттестации как института, то есть первых двух вопросов: его истории, устроению и нормативно-правовому регулированию. Здесь обращено особое внимание на вопросы, связанные с иерархией и специализацией ученых богословских степеней. Анализируются не только реализованные концепции, но и проекты, и дискуссии по этим вопросам.

Так как аттестация научно-педагогических кадров подразумевает их предварительную подготовку, вторая глава посвящена рассмотрению различных этапов этой подготовки. В процессе проведения исследования и написания монографии было решено включить в эту главу не только вопросы, связанные со специальной подготовкой научно-педагогических кадров в тесном смысле слова (2.2). Дополнительно были рассмотрены элементы научной подготовки или специализации в учебном процессе (2.1), а также возможности повышения научно-педагогической квалификации, предоставленные членам духовно-академических корпораций (научные командировки и пр.) (2.3).

В третьей главе система научно-богословской аттестации 1814–1918 гг. рассмотрена как процесс, через который проходит каждый диссертант: сдача степенных экзаменов, если они предусмотрены регламентом; выбор темы исследования, подготовка и представление диссертации; присуждение ученой степени; ее утверждение (3.1–3.4). Изучению подверглись проблемы, возникавшие на каждом из этих этапов в XIX – начале XX в. В этой главе систематизированы замечания, высказываемые по отношению к диссертантам их рецензентами и Святейшим Синодом, и реконструирована система требований, предъявляемых к соискателям ученых богословских степеней. Внимание уделено и особым случаям присуждения ученых степеней, которые выявляют некоторые важные черты системы научно-богословской аттестации, мало заметные при обычном процессе (3.5).

В заключении подведены историко-статистические итоги деятельности системы научно-богословской аттестации в России в XIX – начале XX в. и сделаны выводы. Предпринята попытка определить место и значение системы научно-богословской аттестации в системе научной аттестации в России в целом. В качестве эпилога приводится краткая история института научной аттестации в России после 1918 г., и в частности его богословской составляющей. Наконец, оценивается применимость выводов в современной ситуации. Разумеется, при дальнейшем развитии исследований по данной теме все эти выводы будут уточняться, и значение достижений отечественной богословской науки XIX – начала XX в. будет пониматься яснее и оцениваться правильнее.

В монографии приводится много конкретных примеров: темы диссертационных работ, отзывы на эти работы, научно-педагогические судьбы их авторов, те или иные случаи отвержения работ, представляемых на соискание ученых богословских степеней. Эти примеры иллюстрируют тезисы, формулируемые в монографии, а также существенно корректируют официальные источники и концепции и помогают адекватнее понять сложные проблемы, связанные с научной деятельностью высшей духовной школы России. Разумеется, исследование строилось на более широком спектре ситуаций, и конкретных примеров можно было бы привести больше. Однако были выбраны те, которые, думается, наиболее показательны в тех или иных вопросах.

В приложениях к монографии приведены статистические и именные данные, отражающие результаты работы системы научно-богословской аттестации в России за 1814–1918 гг. по всем четырем духовным академиям. В Приложении 1 содержатся списки лиц, удостоенных докторской степени до преобразования системы научной аттестации в 1869 г., с указанием года присуждения степени; названия отмеченного научного сочинения. Если докторская ученая степень присуждалась по совокупности научно-богословских и духовно-просветительских достижений, то дается официальная формулировка этих достижений с указанием лиц, представивших работу и давших на нее отзыв.

До преобразования духовных академий 1869 г. кандидатские и магистерские степени были учебными и присуждались выпускникам духовных академий за общие учебные успехи и конкретное сочинение, но без защиты. Поэтому было решено привести в Приложении 2 лишь ежегодные статистические данные об этих степенях. Для полноты сведений приводятся и данные по лицам, выпущенным из духовных академий без ученых степеней, со званием действительного студента.

В Приложении 3 приведены полные списки по всем четырем академиям за 1869–1884 гг. докторов богословия, а с 1884 г., после дифференциации этой степени, – докторов богословских наук (богословия, церковной истории и церковного права) с указанием года утверждения в степени и темы диссертационного исследования.

В Приложении 4 такие же данные приведены по всем четырем духовным академиям по магистрам богословия за 1869–1918 гг.

Список диссертаций, защищенных в последние два года деятельности системы научно-богословской аттестации (1917–1918), восстанавливается с большим трудом. Поэтому, возможно, в дальнейшем он пополнится еще несколькими работами, сведения о которых удастся обнаружить в архивах.

Выбор методологической основы исследования был связан с немалыми сложностями. Эти сложности относились преимущественно к специальным методам, ибо на уровне общих методов вставали обычные проблемы историка Церкви: применение совокупности общенаучных и исторических методов с учетом богословского осмысления результатов. Так, институционное устроение системы научной аттестации подразумевало применение структурно-функционального метода для реконструкции составляющих этого института, изучения функций каждого из элементов и их взаимосвязей. Исследование предпосылок, процесса становления и развития системы научно-богословской аттестации было бы невозможно без применения историко-генетического метода. Чрезвычайно важно было сравнить деятельность системы на разных исторических этапах – для этого был использован сравнительный метод.

Кроме того, сравнительный метод применялся для понимания сходства и различия устройства и деятельности системы научно-богословской аттестации с системой аттестации, действующей в российских университетах. Проблемы, связанные с научно-богословской аттестацией, обсуждения и дискуссии, вызванные этими проблемами, потребовали анализа взглядов и позиций высшей церковной власти, епископата, обер-прокуроров, корпораций духовных академий и отдельных их представителей. Поэтому в работе активно применялся системно-аналитический метод. Система научно-богословской аттестации на протяжении столетнего периода ее деятельности претерпевала неоднократные преобразования: менялись и ее органы, и порядок их действий. Для понимания причин и последствий этих изменений потребовался причинно-следственный метод. Этот же метод необходимо было применять и при изучении судеб конкретных научных исследований. Типологический метод позволил, с одной стороны, определить единый тип богословской диссертации того или иного уровня, с другой стороны, не только рассмотреть, но и оценить особые ситуации, связанные с некоторыми из этих диссертаций.

Но специальные методы для данного исследования следовало найти у непосредственных предшественников или разработать. Специальные методы естественным образом разделились на две группы. Первую составили методы, ориентированные на изучение научной аттестации как исследовательского направления в истории, теории и методологии науки. Ко второй были отнесены те методы, которые учитывали специфику изучаемой области науки – богословия – и были выработаны применительно к этому исследованию и последующим ему. Первую группу методов можно условно назвать «научно-аттестационной», вторую – «богословской».

Первая – «научно-аттестационная» – группа включила в себя две методики. С одной стороны, изучалась система научной аттестации, действовавшая в определенной самостоятельной области науки. Поэтому автор использовал методику, разработанную и примененную А. Е. Ивановым в его исследовании системы научной аттестации в российских университетах. На основе сравнительного анализа законодательных актов, регулировавших порядок научной аттестации в российских университетах, А. Е. Иванов выделил шесть пунктов, определяющих эту систему как институт:

1) состав ученых степеней и соответствующих им разрядов наук;

2) требования, предъявлявшиеся к соискателям ученых степеней (образовательный ценз, объем знаний, навыки и умение владения ими);

3) правила устных и письменных испытаний, соответствующие каждой из ученых степеней;

4) правила защиты диссертаций;

5) инстанции, утверждавшие результаты научной аттестации;

6) права и преимущества, сопряженные с обладанием учеными степенями.

Эта методика повлияла и на составление комплекса источников, о чем будет сказано ниже, и на получение информации из этих источников, и на анализ фактов. А. Е. Иванов использовал эту методику для рассмотрения как научной системы аттестации, действовавшей в российских университетах, так и системы научной аттестации, действовавшей в российских духовных академиях. Однако настоящее исследование выявило в последней много важных особенностей, не отмеченных предшественниками, в том числе А. Е. Ивановым. Поэтому было обращено особое внимание на обоснование корректного применения методики А. Е. Иванова в данной работе.

Однако научная аттестация представляет собой не только институт, но и процесс, в который включается каждое научное исследование, представляемое на соискание ученой степени, в том числе богословской. Вторая методика этой группы была выработана для изучения этого процесса. Автором настоящего исследования были выделены этапы, проходимые каждым диссертантом:

1) выбор темы исследования;

2) проведение исследования и написание работы;

3) подача в диссертационный совет, рецензирование;

4) защита или заочное обсуждение работы диссертационным советом с вынесением решения о присуждении степени;

5) утверждение решения диссертационного совета высшей аттестационной инстанцией.

Такое понимание процесса научной аттестации повлияло и на уточнение структуры монографии (3‑й главы), и на формирование комплекса источников, и на анализ полученных данных. Выделение этих этапов помогло более четко выявить проблемы, возникавшие при их прохождении. А это в свою очередь позволило сделать выводы о характерных и специфических чертах системы научной аттестации в области богословия.

Однако этого оказалось недостаточно, ибо специфика системы научно-богословской аттестации – и в устройстве, и в деятельности, и в оценке диссертаций – потребовала дополнительного изучения. Для корректного научного исследования этой специфики необходимо было разработать специальные методы, позволяющие учитывать особенности в устройстве и жизни Церкви, в частности: статус, значение и деятельность высшей церковной власти, особенности духовных академий как ученых корпораций, особенности богословия как науки. Эта вторая – «богословская» – группа специальных методов была разработана исходя из общих методов гуманитарных исследований, с одной стороны, из принципов и традиции богословской науки – с другой. Традиции богословской науки были необходимы при научном использовании базовых понятий данного исследования – «Церковь», «церковная иерархия», «духовная школа», «богословская наука». Эти традиции дали ориентир на Священное Писание, Священное Предание, прежде всего на святоотеческое наследие, и на исторический опыт Церкви – как главные источники и критерии богословия в целом и конкретных понятий в частности.

Так как эти методы разрабатывались специально для данной работы, их уточнение продолжалось в процессе самого исследования. В результате было выделено три наиболее важных и действенных для данной работы метода «богословской группы».

Первый метод основан на синтезе двух понятий: высшей аттестационной комиссии для богословских исследований и высшей церковной власти (условно его можно назвать «церковно-иерархическим»). Он состоит в перенесении всех действий Святейшего Синода как высшей аттестационной комиссии в научно-богословской области на его значение как высшей церковной власти. Авторитет и ответственность высшей церковной власти, обоснованные Священным Писанием и разработанные в Предании, проверенные на различных ситуациях в истории Церкви, позволили адекватно понять ее деятельность и ответственность в роли высшей аттестационной комиссии в области богословия. Без этого понимания было бы некорректным изучение проблем, возникавших при утверждении ученых богословских степеней высшей церковной властью, и дискуссий по поводу порядка научно-богословской аттестации.

Второй метод этой группы был необходим для полноценного учета контекста научно-богословской аттестации, то есть феномена духовной школы и его специфики. Все этапы, которые проходила богословская диссертация – выбор темы и проведение исследования, научное руководство, обсуждение представленной работы, рецензирование, защита, вынесение решения о присуждении ученой степени, – должны рассматриваться с учетом задач, принципов, исторического пути и проблематики высшей духовной школы. Это потребовало дополнительной церковно-исторической реконструкции, опирающейся отчасти на общие понятия о задачах духовной школы в Церкви и обществе, отчасти на предшествующие исследования автора.

Наконец, третий специальный метод «богословской группы» состоит в соотнесении каждого элемента системы научно-богословской аттестации и проблемного вопроса с пониманием места и роли богословия в системе научного знания. Без этого метода невозможно было бы понять смысл и значение многих проблем и дискуссий, связанных с выбором тем диссертаций и критериями их оценок, с классификацией ученых степеней, присуждаемых высшими духовными школами, с перспективами развития научно-богословских исследований. Следует отметить, что и само понимание места и роли богословия в системе научного знания было уточнено в процессе исследования.

Специальные богословские методы использовались на протяжении всего исследования, а при рассмотрении проблемных случаев с диссертациями и дискуссий по принципиальным вопросам научно-богословской аттестации эти методы становились особенно важными. Результатом применения этих методов стала значительная часть выводов, приведенных в заключении. Использование этих методов открыло перспективы последующих исследований в области научно-богословской аттестации.

 

Обзор источников

Для всестороннего изучения поставленных вопросов потребовался комплексный анализ различных видов источников, как опубликованных, так и неопубликованных. В источниковую базу исследования были включены документы архивных фондов Российского государственного исторического архива (РГИА), Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ), Центрального исторического архива г. Москвы (ЦИАМ), Центрального государственного исторического архива г. Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб), Центрального государственного исторического архива Украины в г. Киеве (ЦГИАУК), Национального архива Республики Татарстан (НА РТ), Отдела рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), Отдела рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), Института рукописей Национальной библиотеки Украины им. В. И. Вернадского (ИР НБУВ). Кроме того, было использовано значительное количество опубликованных источников.

Главным принципом подбора источников была комплексность, определяемая темой исследования: 1) изучение научно-богословской аттестации, как института, с одной стороны, и как процесса – с другой; 2) учет богословской и церковной специфики темы. Первая составляющая подразумевала анализ источников, отражающих, с одной стороны, устроение и принципы действия каждого элемента системы аттестации, с другой стороны, полный процесс написания и защиты диссертации, присуждения и утверждения ученой степени. Полноценное понимание практической деятельности этой системы, возникающих проблем, их последствий и отношения к ним участников процесса повлекло включение в источниковый комплекс документов различного жанра: нормативно-правовых актов, делопроизводственной документации, общей и специальной (рецензии, отзывы оппонентов, речи на защите), публицистики, источников личного происхождения. Так как главной целью научной аттестации является развитие науки, второй составляющей источниковой базы стал комплекс диссертаций, представляемых на аттестацию.

Нормативно-правовыми актами, регулирующими систему научно-богословской аттестации в России, были в XIX – начале XX в. Уставы православных духовных академий. Уставы были единые для всех четырех академий. Так как Уставы православных духовных школ после утверждения высшей церковной властью – Святейшим Синодом – ут верждались императором, они получали силу закона Российской империи. Такую же процедуру проходили и такой же статус получали все поправки к Уставам православных духовных академий и наиболее важные документы, регулирующие их деятельность. Поэтому все эти документы издавались отдельно и включались в Полное собрание законов Российской империи.

К законам примыкают подзаконные акты, то есть документы, являющиеся приложениями к Уставам духовных академий и конкретизирующие порядок получения ученых степеней. Самым важным среди них является «Положение об испытаниях на ученые степени и звание действительного студента в духовных академиях» 1874 г., уточняющее научно-аттестационную концепцию Устава духовных академий 1869 г.

Историю научно-богословской аттестации невозможно рассматривать вне общего российского научно-образовательного контекста и без сравнения с системой научной аттестации, проводимой российскими университетами. Поэтому к исследованию привлекались Уставы, по которым жили российские университеты в XIX – начале XX в., а также особые «Положения» о производстве в ученые степени, которые в Министерстве народного просвещения принимались несколько раз.

Много конкретной информации дали отчетные документы высшего – синодального – уровня и конкретных духовных академий. Ежегодные «Всеподданнейшие отчеты обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания» содержат статистику магистерских и докторских диссертаций, защищенных во всех четырех духовных академиях, а также фамилии диссертантов (чаще всего без указания инициалов), но не содержат названий самих научных работ. Более полная информация о диссертациях и их авторах была обнаружена в ежегодных отчетах духовных академий, хотя содержание этой информации зависит от эпохи и от конкретной академии. Отчеты составлялись и издавались отдельными брошюрами с 1869–1870 гг., прилагались к хроникам годичных актов академий, а также помещались в приложениях к их периодическим изданиям. Важное значение имело привлечение делопроизводственной документации органов, составлявших систему научно-богословской аттестации: журналов или протоколов Конференций и Советов духовных академий, а также журналов и указов Святейшего Синода и духовно-учебных органов при Синоде. По этим источникам можно восстановить механизм или «технологию» действия системы научно-богословской аттестации на всех ее уровнях, а также – хотя и отчасти – выявить проблемы, связанные с этой деятельностью. Журналы и протоколы Советов духовных академий (1969–1918) содержат и официальные отзывы о богословских диссертациях всех уровней: кан дидатских, магистерских, докторских. Кроме официальных отзывов на диссертации были рассмотрены некоторые неофициальные отзывы, публиковавшиеся в виде статей в периодических изданиях.

Особую группу источников составили проекты преобразования или частные предложения по совершенствованию или реформированию системы научно-богословской аттестации в целом или ее отдельных элементов. Интерес представляют проекты, составленные при подготовке реформ духовных академий 1814, 1869, 1884, 1910–1911 гг., проекты, составленные духовными академиями по предложению Святейшего Синода в 1905 г., а также частные проекты, предлагаемые в середине 1890‑х гг. К проектам примыкают материалы, связанные с обсуждением этих проблем на заседаниях комиссий и комитетов по составлению новых Уставов духовных школ 1807–1808, 1860–1862, 1867–1868, 1881–1882, 1909, 1917 гг. К этой же группе следует отнести журналы и протоколы общецерковных форумов, на которых в числе прочих цер ковных вопросов обсуждались проблемы высшей духовной школы и богословской науки: Предсоборного Присутствия 1906 г. и Поместного Собора Русской Православной Церкви 1917–1918 гг. Эти документы не только дополняют понимание проблематики научно-аттестационного процесса, но и выявляют рефлексию современников и участников этого процесса по поводу сформулированных проблем.

Церковная периодика содержит отчеты о некоторых диспутах по защите диссертаций, а также неформальные впечатления присутствовавших. Наиболее информативны и компетентны в этом отношении периодические издания духовных академий – «Христианское чтение», «Прибавления к изданию Творений святых отцов в русском переводе», «Богословский вестник», «Труды Киевской духовной академии», «Православный собеседник», а также московский журнал «Православное обозрение» и недолго издававшийся петербургский журнал «Церковно-общественный вестник».

Можно выделить еще группу аналитических брошюр и статей по теме, публиковавшихся преподавателями высших школ, учеными, другими компетентными лицами, как на страницах периодических изданий, так и отдельными выпусками. Причем в работе использовались не только аналитические статьи преподавателей духовных академий, но и наиболее значимые работы этого жанра, принадлежащие перу предста вителей университетской научно-образовательной системы. Ценность этой группы источников в том, что проблемы, связанные с подготовкой и аттестацией научных кадров в России в целом и в богословской области в частности, анализируются практиками этого дела. Такой анализ выявляет «болевые точки» процесса наиболее точно и ярко.

Наконец, большой интерес представляют источники личного происхождения: письма, мемуары, дневники членов преподавательских корпораций и студентов духовных академий, архиереев, имеющих отношение к научно-богословскому процессу. По ним можно более глубоко понять проблемы научно-богословской аттестации в «неофициальном» аспекте и отношение к этим проблемам в духовно-академической среде. Особенно плодотворно в этом отношении изучение переписки профессоров духовных академий. В ней содержится обмен мнениями между наиболее компетентными и заинтересованными в изучаемом вопросе лицами. Несмотря на субъективность этих мнений, они дополняют официальную информацию, иногда весьма значительно. В этих же источниках можно найти упоминание об особых случаях, связанных с представлением и защитой богословских диссертаций и с их утверждением. Немалую ценность представляют дневники и мемуары – их в работе использовано немало. Духовные академии к своим юбилеям старались собрать и опубликовать сохранившиеся дневники и мемуары преподавателей и бывших студентов. Таким способом в дополнение к официальной истории создавалась «история в лицах», сохранившая нюансы, неведомые указам и протоколам. История научно-богословской аттестации – одна из важнейших сторон жизни академий – находит и здесь важные сведения, дающие ей жизненную силу.

Так как главной целью научной аттестации является развитие науки, необходимой составляющей источниковой базы данного исследования стал еще один вид источников – сами диссертации, научные труды преподавателей духовных академий. Несмотря на то что это авторские труды, в данной работе они являются отражением развития науки в духовных академиях и аттестации ее достижений. Этим обусловлено их выделение в особую группу. К работе эти источники привлекались для характеристики научных методов или изменений, происходящих в богословских исследованиях. Специальная задача – систематического изучения научных трудов профессоров духовных академий – не ставилась, ибо это тема особого исследования. Научные труды, представляемые на соискание ученых богословских степеней, с 1869 г. публиковались, но кандидатские сочинения, а также материалы, связанные с подготовкой магистерских и докторских диссертаций, доступны лишь в неопубликованном архивном варианте.

Автор надеется, что вслед за монографией последует реализация проекта по составлению базы данных по докторским и магистерским, а затем и кандидатским диссертациям 1869–1918 гг. Отчасти эта работа уже ведется на Богословском факультете ПСТГУ.

* * *

Монография адресована преподавателям и студентам духовных учебных заведений и теологических факультетов других высших учебных заведений, историкам науки, исследователям в области истории Русской Православной Церкви и духовного образования, а также всем интересующимся историей и содержанием православного богословия и историей науки в России.

В основе настоящей монографии лежит исследование, выполненное на Богословском факультете Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Автор выражает искреннюю благодар ность ректору университета протоиерею Владимиру Воробьеву за неоднократную поддержку – ректорскую, пастырскую и человеческую. Автор признателен также всем, кто читал рукопись или ее части на разных этапах подготовки монографии и давал полезные советы: протоиерею Николаю Емельянову, иерею Павлу Хондзинскому, иерею Константину Польскову и др. Особую помощь в проведении исследования и написании монографии оказал Анатолий Евгеньевич Иванов, научные результаты и ценные советы которого во многом определили ход настоящей работы.

 

Глава 1

Предпосылки и нормативно-правовое регулирование системы научно-богословской аттестации в России в XIX – начале XX в.

 

1.1. Предпосылки системы подготовки и аттестации научно-богословских кадров в России

 

Зарождение системы научной аттестации в России в XVIII в.

Очевидная потребность в установлении ученых степеней в России возникла с учреждением в 1724–1725 гг. центра развития науки – Академии наук и художеств и университета при ней. Создание при академии университета для подготовки новых научных кадров – российских («натуральных») ученых – подразумевало возможность оценивать уровень их подготовки, или проводить их аттестацию. Действительно, планы дать университету особую привилегию – присваивать своим выпускникам «градусы академиков» – были. Однако эта мысль Петра I тогда осталась неосуществленной. При учреждении академии точного Устава составлено так и не было: академия жила по проекту «Положения об учреждении Академии наук и художеств», который представлял собой краткую записку с указаниями на соотношение академии и университета и на обязанности членов Академии. Первое упоминание о праве возводить лучших студентов академического университета в магистры появилось в первом Уставе Академии наук и художеств 1747 г.

Еще более настойчиво потребность ввести систему аттестации научных кадров обнаружилась в 1755 г. при образовании Московского университета, положившего начало российской университетской системе. Хотя институт научной аттестации как таковой еще долго не был сформирован и присуждение ученых степеней носило эпизодический характер, сама идея присуждения ученых степеней постепенно адаптировалась в русской науке. При этом система научной аттестации начинала рассматриваться не только как действенное, но и как неизбежное средство формирования национальной научной элиты.

Процесс формирования университетской системы научной аттестации, то есть постепенного введения ученых степеней («градусов») в учебную и научную деятельность преподавателей и студентов, был долгим и непростым. Одной из главных проблем было долгое отсутствие нормативно-правовой базы научной аттестации. Поэтому инициатива исходила от самих корпораций, члены которых были знакомы с научной аттестацией, действующей в странах Западной Европы, а некоторые из них были и сами обладателями ученых степеней европейских университетов и академий. Уже в конце 1760‑х гг. были отдельные случаи присуждения ученых степеней разного ранга: докторов, магистров, бакалавров. Палитра специальностей, имевших право на получение ученой степени, была естественна для университетов, как европейских, так и Московского: философия, медицина, юриспруденция. При этом начальные степени были привилегией философского факультета, как базового, для себя самого и для других факультетов. Первые доктор ские степени были медицинскими. В конце 1760‑х гг. появляется ученая степень «магистра философии и свободных наук» и низшая степень, присуждаемая лучшим выпускникам университета, «бакалавра философии». Первым официальным документом, подтвердившим право Московского университета возводить в ученое докторское достоинство, был указ Екатерины II 1791 г. «О предоставлении Московскому университету права давать докторскую степень обучавшимся в оном врачебным наукам». Таким образом, постепенно складывалась трехступенчатая научная аттестация – бакалавр, магистр, доктор, – хотя системой эти одиночные присуждения степеней назвать нельзя. Единых требований и регламента для присуждения этих степеней не было. Единственным более или менее устойчивым требованием для магистерской степени являлась диссертация и ее публичная защита перед Конференцией университета. Видимо, такие же пожелания высказывались и по отношению к докторским степеням.

Но, как уже было отмечено, богословие в России имело особое положение. В итоге обсуждения вопроса о включении богословия в универсум развиваемых или изучаемых наук и в 1724 г., и в 1755 г. принималось решение: развивать, но оставив богословскую науку и богословское образование в сфере духовного ведомства, то есть под управлением высшего церковного управления – Святейшего Синода. При этом правительство не дистанцировалось от поддержки этого развития. Напротив, именно от государственной власти в XVIII в. исходили наиболее значимые предложения по систематизации духовного образования, определенная материальная поддержка. Однако развитие богословия предполагало конфессиональные ориентиры, что невозможно было реализовать при международном и межконфессиональном составе первых корпораций Академии наук и Московского университета. Ситуация синодальной эпохи – тесная связь Русской Православной Церкви и государства – гарантировала единство научно-образовательного пространства, и к принципиальным сложностям такое разделение привести было не должно.

Святейший Синод естественным образом связывал решение научно-богословского вопроса с развитием духовных школ. Само понятие «духовной школы» как учебного заведения, имеющего целевое назначение подготовки духовенства, формируется в России в начале XVIII в. Старые школы, учрежденные до этого времени, были школами обще образовательными, хотя именно богословие венчало последовательную чреду классов и составляло ученое устремление познающего. В частности, именно такими учебными заведениями были Киевская и Московская академии, учрежденные в XVII в. и получившие статус академий в 17 01 г.

Киевская академия, представлявшая, по словам ее историка иеромонаха Макария (Булгакова), «средоточие всей духовной учености» XVII – начала XVIII в., могла представить на аттестационный суд ряд сочинений, хотя и не бесспорных, но претендующих на научное значение. Тем не менее, вопрос о какой-либо последовательно действующей системе научной аттестации не вставал. Единственное до начала XIX в. присуждение ученой богословской степени в недрах Русской Православной Церкви, о котором сохранились сведения, состоялось на Киевском Соборе 1640 г.: степень доктора богословия была присуждена соборным решением архимандриту Исайе Трофимовичу Козловскому. Мнения исследователей расходятся в вопросе: присуждение степени было оценкой конкретного сочинения или же общей богословской деятельности докторанта. Речь идет о знаменитом «Православном исповедании Кафолической и Апостольской Церкви Восточной», в авторстве которого подозревали архимандрита Исайю. Но традиция научно-богословской аттестации не была продолжена, и о какой-либо системе говорить в этом случае не приходится.

Некоторые русские богословы имели ученые богословские и философские степени, но получены они были в заграничных университетах, при особых оказиях. Таковые случаи исчислялись единицами.

Так, например, в 1698 г. получил ученую степень доктора философии и богословия при окончании коллегии святителя Афанасия в Риме архимандрит Палладий (Роговский), бывший питомец школы братьев Лихудов. Степень была получена в униатском коллегиуме, однако полученные знания были использованы на благо Русской Православной Церкви: после покаяния и присоединения к православию архимандрит Палладий был назначен ректором московской Славяно-Греко-Латинской школы. Сама московская Славяно-Греко-Латинская академия прямой задачи формирования научных кадров перед собой не ставила, хотя и имела с самого своего учреждения вполне обоснованные научные претензии. Первые учителя – братья Лихуды – внесли свой вклад и в практику богословских полемик, и в их теоретическое обоснование, но до специальных научно-богословских занятий студентов дело так и не дошло. Их преемники ставили перед собой преимущественно образовательные задачи, поэтому разработка системы их аттестации не стала актуальным вопросом.

В XVIII в. государственная и церковная власти постарались стимулировать развитие духовного образования. В 1721 г. решение этой задачи было заявлено в качестве одного из основных направлений деятельности как епархиальных архиереев, так и нового высшего церковного управления – Духовной коллегии (Святейшего Синода). При этом Духовный регламент – основополагающий документ синодальной эпохи – представлял наряду с архиерейской школой епархиального уровня более высокий и научный вариант – академию. В Духовном регламен те указывается, что преподавателям академии необходимо повышать уровень знаний и углублять понимание преподаваемого богословия. Для этого рекомендовалось чтение источников, ученых книг, выработка самостоятельного взгляда на богословские вопросы, основанного на Священном Писании и Предании. Однако ничего конкретного о научных занятиях ее преподавателей и выпускников в документе не говорилось: «ученость» и «остроумие» учителей предполагаемой академии представлялось как некоторая данность. Разумеется, не было речи и об аттестации их научных успехов: единственным показателем уровня «учености», достигнутой выпускниками, было «свидетельство» от академии и от Духовной коллегии.

Еще менее можно было говорить о научном развитии богословия применительно к реальным духовным школам, учреждаемым епархиальными архиереями в первые «синодальные» десятилетия. С самого начала они имели главной задачей подготовку образованных ставленников на священнические места, а насущные проблемы, связанные с этой подготовкой, не позволяли даже ставить вопрос о развитии богословской науки. С развитием, с одной стороны, духовных школ в епархиях, с другой стороны, светской образовательной системы и академии постепенно превратились в такие же церковно-епархиальные учреждения, может быть с несколько более высоким уровнем образования. Разумеется, подготовка преподавателей для духовных школ – а эта задача скоро стала заявляться как самостоятельная – подразумевала некоторую оценку «учености» выпускников и их пригодности к преподаванию. Но этот вопрос для каждой духовной школы решал епархиальный архиерей, присматриваясь к студентам старших классов, иногда советуясь с ректором. О выработке каких-либо объективных критериев на уровне конкретной духовной школы и тем более их обобщении и распространении на российское духовное образование в целом речь не шла. Поэтому вопрос о специальной подготовке научно-богословских кадров и их аттестации в духовной школе не вставал.

Но вне духовной школы богословие развиваться не могло. Академия наук и художеств, как указывалось выше, не имела в своем составе богословия. Московский университет включал богословие, но не ставил перед его преподавателями научных задач. Не существовало никаких иных научно-исследовательских институтов, занимающихся богословскими проблемами. Поэтому духовная школа являлась единственным учреждением, с которым можно было связывать надежды на научное развитие богословия. И, конечно, со временем именно в духовной школе должен был встать вопрос о стимулировании научной деятельности и констатации научных успехов, то есть о введении ученых богословских степеней. Во второй половине XVIII в., в 1760‑1790‑е гг., церковные и государственные власти неоднократно пытались усовершенствовать систему духовного образования, в частности создать собственно высшую богословскую школу со своими особыми задачами. Предлагались разные проекты, из которых можно выделить два основных направления: либо Духовный университет, включавший в свой состав все науки, «духовному чину потребные», либо Богословский факультет при наличном Московском университете с церковным или общеуниверситетским подчинением. Ни в одном из проектов не шла речь о возведении преподавателей и выпускников в «ученые градусы», хотя реализация варианта университетского факультета непременно бы поставила такой вопрос, актуальный для Московского университета 1770‑1790‑х гг. Но ни один из проектов не был воплощен. В 1760‑1770‑е гг. была проведена уже традиционная для российского образования попытка воспользоваться помощью западных университетов. В Геттинген, Лейден и Оксфорд были посланы группы студентов духовных школ с целью изучения разных наук, в том числе, разумеется, и богословия. Обучение и стажировка прошли успешно, хотя и с потерями в рядах духовного юношества, однако полноценно использовать эти кадры для российской богословской науки не удалось. Степени и отличия, полученные за границей, продемонстрированные знания дали возвратившимся звания профессоров и учителей. Но это событие, став важным прецедентом, осталось лишь фрагментом в истории духовной школы и отечественной науки, не открыв нового этапа в развитии научно-богословской подготовки и ее аттестации.

Богословское образование в российских духовных школах постепенно совершенствовалось, появлялись отдельные богословские сочинения, которые можно было причислить к научным по понятиям того времени. Однако эти труды и их авторы были фрагментарными успехами, а сами духовные школы не превращались собственно в «рассадники богословской науки». Актуальные задачи подготовки приходского духовенства и связанные с ней проблемы – по-прежнему слабая связь школьной подготовки с приходским священническим служением, сложное сочетание латиноязычной учености со славяно-русской литургической практикой и церковным просвещением, не всегда удачные попытки выработать на основе критического осмысления западной богословской традиции самостоятельные учебно-методические подходы и «классические» книги – отнимали все время, внимание и силы. Систематическое научное изучение богословских вопросов оставалось даже для лучших духовных школ лишь перспективой.

В 1797 г. к двум старым академиям присоединились еще две: статус академий получили столичная Александро-Невская и Казанская семинарии. Столичная академия, как наиболее близкая к церковному и государственному центру и имеющая особые возможности привлечения интеллектуальных сил, была выбрана эталоном. Именно эта молодая академия должна была получить устроение и развитие, достойное именования и статуса «академии», затем планировалось «подтянуть» за ней три остальные академии. При этом задача научного развития богословия была поставлена перед всеми академиями с особой значимостью. Однако решить эту задачу было довольно сложно: во-первых, академии были заняты решением насущных проблем – подготовкой духовенства и преподавателей для духовных школ, во-вторых, трудно было адекватно сформулировать актуальные проблемы, требующие богословского исследования, на языке школьного богословия конца XVIII в., наконец, российским духовным академиям просто не хватало опыта научной деятельности. С задачей научно-богословского развития духовная школа подошла к началу XIX в. – эпохе великих перемен.

 

Научная аттестация в российских университетах в начале XIX в.

К началу XIX в. Московским университетом и Императорской Академией наук уже был накоплен определенный опыт – положительный и отрицательный – и по подготовке, и по аттестации научных кадров. В 1803–1804 гг., при проведении в России образовательной реформы, создавшей университетскую систему, опыт научной аттестации был обобщен и осмыслен, а сам процесс подробно регламентирован. Это давало возможность духовной школе использовать отечественный опыт для разработки системы научно-богословской аттестации. Для того чтобы понять, от каких положений могли отталкиваться разработчики первого варианта научно-богословской аттестации, кратко рассмотрим деятельность университетской аттестационной системы начала XIX в.

Историк университетов Ф. А. Петров отмечает одно из принципиальных изменений, внесенных Уставом 1804 г. в российскую систему образования. Если в XVIII в. университетам (Московскому) отводилась лишь роль высшего учебного заведения, а научные исследования были прерогативой Академии наук, то теперь перед профессорами университета прямо ставилась задача: заниматься не только преподаванием, но и научной работой, писать собственные труды и представлять их на научную аттестацию. Если профессоры екатерининского и павловского времени обходились чаще всего без ученых степеней, для профессора александровской эпохи ученая степень становилась важным атрибутом занимаемой им должности. Хотя официально ученая степень стала непременным условием для преподавания в университете после утверж дения «Положения о производстве в ученые степени» (1819), идея этого соединения науки и образования в университетских стенах лежала в основе Устава 1804 г. Разумеется, научно-исследовательская деятельность профессорско-преподавательской корпорации должна была постепенно вовлечь в этот процесс и студентов старших курсов. А это в свою очередь вело к необходимости изменить и всю систему университетского образования, включить в учебный процесс элементы научных исследований, сделать лекции более научными, с учетом новейших открытий. Ф. А. Петров высказывает предположение, что на составителей университетского Устава 1804 г. повлиял пример ведущих западноевропейских университетов, ставших ведущими научными центрами во многих отраслях знаний. Но в любом случае именно Устав 1804 г. впервые определил место университетов не только как учебных и методических, но и как научно-исследовательских учреждений. Это следует иметь в виду при анализе духовно-учебной реформы 1808–1814 гг., перед разработчиками которой стояла такая же задача в отношении к богословской науке.

Для получения ученой степени «университетского достоинства» Уставом 1804 г. был выстроен определенный порядок испытаний и производства: «Никто не мог получить Университетское достоинство иначе как чрез испытание». Система научной аттестации была трехступенчатой: кандидат, магистр, доктор. При этом была установлена строгая последовательность в достижении ученых степеней: степень кандидата была обязательной для получения степени магистра, а магистерская – для получения степени доктора. Однако срок для достижения той или иной степени установлен не был. Была лишь намечена связь степени кандидата с завершением университетского образования – «студенты, окончившие с отличным успехом курс наук в университетах, прямо удостаивались степени кандидатов» – и минимальное время «разделения» всех трех степеней – один год (§ 12). Однако к «испытанию в кандидаты» допускались и «прочие», желавшие получить эту ученую степень. Для получения степени кандидата необходимо было согласие декана соответствующего отделения и прохождение «испытания» перед собранием отделения. Собрание предлагало испытуемому задачи, «…касающиеся до Наук, к отделению принадлежащих», на которые он должен был дать письменное объяснение. Потом следовало устное испытание: претенденту в кандидаты задавалось два вопроса, предварительно избранных по жребию, и ряд вопросов произвольного характера.

Получение ученых степеней магистра и доктора (высшие университетские достоинства) было более сложным, длительным и трудоемким процессом. Он состоял из пяти этапов: предварительное собеседование (искус), диспут, опыты (необязательный этап), лекции и защита (защищение). Сначала в присутствии декана отделения и двух профессоров, преподающих вспомогательные науки, осуществлялось предварительное испытание соискателя (искус) по вопросу ценности его научных сочинений, его способностей и нравственности. После этого следовало публичное испытание (диспут) в присутствии декана, двух профессоров, преподающих вспомогательные науки, и двух представителей других отделений – членов университетского Совета, выбранных тайным голосованием. Диспут состоял из двух этапов: письменный ответ на заранее составленные вопросы из соответствующей области науки, «сохраняющиеся в тайне и выбранные по жребию» (два вопроса для магистра и четыре для доктора) и словесное испытание по произвольным вопросам в других предметах, назначаемых экзаменаторами. Степень доктора, разумеется, требовала решения более сложных проблем. Затем соискателю ученых степеней, так или иначе связанных с практикой, предлагались опыты по роду науки: испытуемый медицинским факультетом определял болезнь представленного ему в клиническом институте или в градской больнице больного, предписывал ему лекарства и предсказывал их действия; химик исследовал и определял составные части данного ему тела и т. д. На четвертом этапе соискатели обязаны были прочитать публичные лекции по предмету своего исследования (магистр одну, а доктор три лекции сряду). И только после всего этого следовала публичная защита (защищение) диссертации в общем собрании отделения (факультета).

Защита также была регламентирована. После краткого выступления диссертанта шли состязания (устные ответы на вопросы собрания). Затем три профессора отделения по старшинству оппонировали (делали противоположения) соискателю, и они же докладывали Совету университета об успехе или неуспехе испытания. В том случае, если собрание отделения не одобряло диссертацию, повторные испытания назначались не ранее как через год. Все магистерские и докторские испытания должны были происходить на латинском языке, кандидатские испытания разрешалось проводить на русском.

Темы диссертаций предлагались советом или подбирались самими диссертантами и утверждались советом. В большинстве случаев они были не простым «рассуждением» или рефератом, а соответствовали уровню науки своего времени.

Следует иметь в виду и то, что право на защиту диссертации имели не только выпускники самого университета, но и представители других университетов, если они желали получить ученую степень именно в этом университете или в их родном не было соответствующих специалистов. И такие случаи были нередки: так, при Московском университете защищали магистерские и докторские диссертации представители Харьковского и Казанского университетов, более молодых. Университеты имели право присуждать высшие ученые степени и тем, кто не слушал вообще университетских лекций. Но в таком случае соискатель должен был предварительно сдать экзамены по всем предметам за полный университетский курс по соответствующему факультету.

К началу XIX в. духовная школа и церковное руководство стояли перед необходимостью разработать и реализовать систему научно-богословских исследований. Система предполагала подготовку научных кадров и их аттестацию. Имелся опыт зарубежной богословской науки, с которой российские представители были в определенной степени знакомы, а также пример отечественных университетов, для которых система научной аттестации была оформлена в первом российском общеуниверситетском Уставе 1804 г. Этим опытом можно было воспользоваться, но при этом следовало учесть собственный опыт российской духовной школы. При разработке научно-образовательной богословской системы неизбежно вновь должен был встать вопрос о связи богословия с остальными областями науки и практической реализации этой связи, в том числе при подготовке научно-богословских кадров и их аттестации.

 

1.2. Законодательная база и организация системы научно-богословской аттестации

 

Система научно-богословской аттестации в России имела институционную основу, так как опиралась на конкретные органы, осуществлявшие оценку научных достижений, их аттестацию, присуждение ученых степеней и утверждение в них. Эти органы получали свое значение и действовали по определенным правилам, имевшим статус государственного закона Российской империи. Поэтому исследование системы научно-богословской аттестации необходимо начать с изучения ее законодательной базы и организации.

 

Законодательная база системы научно-богословской подготовки и аттестации

Православная высшая духовная школа как особая ступень была учреждена в России в начале XIX в. Духовно-учебная реформа 1808–1814 гг. выделила четыре духовные академии – Санкт-Петербургскую, Московскую, Киевскую и Казанскую – в особую ступень, со своим особым предназначением и особыми задачами. Новые академии создавались на базе старых, но это было не просто очередное преобразование, а создание принципиально нового для России типа духовного учебного заведения, «надстроенного» над основной духовной школой. Если главной задачей основной духовной школы, завершавшейся семинарией, была подготовка образованного духовенства, то перед высшей ступенью стояли особые задачи. Комитет об усовершенствовании духовных училищ, составлявший проект реформы, видел в реформированных академиях центры духовного просвещения и богословской науки, подобные Академии наук светских. Разумеется, учебная задача не отменялась: академии должны были готовить кадры для высших должностей, требующих углубленных познаний в богословии, и научно-педагогические кадры. Но «ученость» (eruditio) должна была стать главным делом академических профессоров, наряду с учительством. Естественно, целенаправленное развитие науки и подготовка новых научно-педагогических сил требовали и учета символов, сложившихся к этому времени в мировом опыте научной деятельности и уже неразрывно связанных с отечественной, российской наукой. Первый Устав православных духовных академий, составленный в процессе реформы 1808–1814 гг., ввел в русскую богословскую науку знаки подтверждения научной квалификации – ученые степени кандидата, магистра и доктора – и определил регламент их получения. Это было началом систематической подготовки и аттестации богословских научных и научно-педагогических кадров в России.

Комитет об усовершенствовании духовных училищ, разрабатывавший проект реформы с ноября 1807 по июнь 1808 г., по окончании работ представил проект реформы – «Начертание правил о образовании духовных училищ и о содержании духовенства при церквах», – который был Высочайше утвержден и получил силу закона 26 июня 1808 г. В 1809 г. был составлен проект Устава духовных училищ всех ступеней, в том числе и духовных академий. По этому проекту жила единственная преобразованная в 1809 г. СПбДА, причем обучался в ней один курс. Проект планировали доработать и утвердить через шесть лет, когда этот курс завершит свое обучение, тогда же решено было и довершить план научно-педагогической аттестации выпускников академий и распределения их по духовно-учебным и церковно-приходским местам. Начальству и преподавателям академии было поручено отмечать и докладывать центральному органу созданной духовно-учебной системы – Комиссии духовных училищ при Святейшем Синоде (КДУ) – обо всех замеченных проблемах, которые надо было бы учесть в уставных документах. Но и члены КДУ непосредственно и внимательно наблюдали за обучением I курса столичной академии, принимая по необходимости оперативные решения и замечая, в чем составленный проект Устава оказался неудобоисполним или неполон. В 1814 г. проект Устава был доработан, на основании опыта, полученного при обучении I курса СПбДА. 27 августа были Высочайше утверждены «Дополнительные правила к Уставам о духовных училищах», а 30 августа – Устав духовных академий, получив силу закона. С этого времени нормативно-правовую основу системы научно-богословской аттестации в России составляли соответствующие параграфы уставов духовных академий и дополнений, приложений и исправлений к этим уставам.

В «Начертании правил» 1808 г. лишь указаны основные идеи, согласно которым должна была строиться система подготовки и аттестации научно-богословских кадров. В проекте Устава православных духовных академий 1809 г. эти идеи развернуты, конкретизированы и детализированы. «Степенные» параграфы проекта Устава православных духовных академий 1809 г. и его окончательный вариант 1814 г. не сильно отличались друг от друга, ибо вплоть до 1814 г. система научной аттестации реально не действовала и собственного опыта у нее не появилось. Основные принципы, выработанные на начальном этапе реформы, были закреплены в его окончательном – законодательном – варианте, но некоторые аспекты были скорректированы. На протяжении более полувека – вплоть до вступления в силу нового Устава православных духовных академий 1869 г. – Устав 1814 г., с учетом некоторых корректив, составлял нормативно-правовую базу всех сторон деятельности духовных академий, в том числе и системы научно-богословской аттестации.

В дальнейшем эта нормативно-правовая база менялась несколько раз. Принципиально изменила систему научно-богословской аттестации реформа православных духовных академий, проведенная в 1869–1870 гг. Уже с середины 1850‑х гг. высказывались мнения о недостаточном развитии богословской науки, причем прежде всего самими ее деятелями. Главной слабостью богословской учености было названо крайне малое число специальных научных исследований: «…специальности нашей богословской науки только намечены, но не разработаны вполне». В то же время множество конкретных богословских вопросов, уже поставленных и сформулированных, требовали решения, новые вопросы поставили перед богословием бурно развивавшиеся естественные науки, реальная церковная жизнь выявила проблемы, требующие научно-богословского исследования. Духовные академии стояли перед насущной необходимостью научного рывка, а это подразумевало средства стимулирования и оценки научных достижений. Устав православных духовных академий 1869 г. постулировал новые принципы подготовки и аттестации научно-педагогических кадров. Изменения и в организации, и в порядке получения ученых степеней, и в требованиях, предъявляемых к их соискателям, были детализированы в «Положении об испытаниях на ученые степени и звание действительного студента в духовных академиях» 1874 г.

Введение в жизнь этих изменений имело неоднозначные последствия для богословской науки – были положительные сдвиги, но возникали и новые проблемы. Критические замечания по отдельным вопросам системы научной подготовки и аттестации высказывались и высшей церковной властью, и самими практиками научно-богословского дела. Следующая реформа духовных академий, проведенная в 1884 г., значительно изменила процесс подготовки научно-педагогических кадров – и на студенческом этапе, и на этапе специальной подготовки, – в систему же научной аттестации внесла лишь некоторые коррективы.

Устав православных духовных академий 1884 г. в целом действовал на протяжении четверти века – до 1910 г., однако в 1905–1906 гг. была проведена его модификация. В это время по инициативе, поступившей от самих духовных академий, были разработаны, приняты Святейшим Синодом и утверждены императором Временные правила для духовных академий. Они изменили некоторые положения действовавшего Устава 1884 г., в том числе относящиеся к научной аттестации. Название правил – «временные» – подразумевало краткосрочность их действия. Действительно, одновременно с введением этих правил Советам духовных академий было дано указание: составить проекты нового Устава, учитывающие и действующий Устав 1884 г., и нововведенные правила. Составленные проекты обсуждались на Предсоборном Присутствии в 1906 г., была попытка составить общий проект – для обсуждения на ожидаемом церковном Соборе. Целостного проекта не получилось, но и предполагаемый Собор состоялся лишь через одиннадцать лет, в 1917 г. Временные правила действовали всего три года, до 1909 г., когда на недолгое время вновь обрели законодательную силу все положения Устава 1884 г.

Последняя реформа духовных академий была проведена в 1910–1911 гг. Она готовилась и проводилась в два этапа. В 1909 г. Комиссия при Святейшем Синоде составляла проект, который, после доработки самим Синодом, с начала 1910/11 учебного года. был частично введен в действие – во всех частях, кроме учебно-научной. В 1910 г. при Святейшем Синоде была создана новая Комиссия, которая и доработала Устав. В процессе работы эта Комиссия дважды представляла свои результаты Синоду, и Синод представлял внесенные в Устав изменения на утверж дение императору. С начала 1911/12 учебного года в действие вошел исправленный вариант Устава. Эта реформа, со всеми ее дополнениями и уточнениями, собственно на аттестацию научно-педагогических кадров повлияла мало. Но система подготовки аттестуемых кадров, то есть учебные планы, а также элементы научной подготовки будущих ученых-богословов были изменены.

В марте 1917 г. действовавший Устав 1910 г. был скорректирован новыми Временными правилами для духовных академий. Эти правила лишь в некоторых положениях отличались от таковых 1905–1906 гг., а в вопросе научной аттестации дословно их повторяли. Начиная с мая 1917 г. велась разработка проекта нового Устава православных духовных академий. Этот проект обсуждался на заседаниях Священного Собора Русской Православной Церкви, получившем в дальнейшем именование Поместного Собора 1917–1918 гг. Однако этот Устав так и не обрел законодательной силы его предшественников. Радикальное изменение государственной власти в России, отделение Православной Церкви от государства лишило духовную школу всякой возможности вести нормальный научно-образовательный процесс. В 1918 г. была разрушена система научной аттестации в России в целом, такая же участь постигла ее богословскую составляющую. Вскоре прекратила существование система богословского образования, и последние идеи по совершенствованию системы подготовки и аттестации научно-богословских кадров остались теоретическим наследством отечественного богословия.

 

Организационные принципы научно-богословской аттестации

Общим принципом института научно-богословской аттестации на протяжении всего времени его деятельности являлось то, что все ученые степени присуждались учеными органами духовных академий. Ситуация с утверждением присужденных степеней была сложнее: в разные периоды это право принадлежало разным учреждениям – от Святейшего Синода до самих ученых органов академий. При этом различным образом проводилось утверждение в старших степенях – докторских и магистерских – и в младших – кандидатских, а также в звании действительного студента. К тому же на протяжении XIX – начала XX в. происходили неоднократные изменения в самих органах научно-богословской аттестации и местного, и высшего уровня, а также в порядке их деятельности. Поэтому рассмотрение следует проводить по периодам.

1814–1869 гг.

Комитет об усовершенствовании духовных училищ 1808 г. определил «троякий предмет установления духовных академий»: «1) образование духовного юношества к высшим должностям»; 2) распространение и поощрение учености в духовенстве; 3) управление духовных училищ, Академии подчиненных». Каждой задаче, поставленной перед академией, соответствовал свой руководящий орган: научному центру – Конференция, учебному институту – Внутреннее академическое правление, центру духовно-учебного округа – Внешнее академическое правление.

На протяжении всего периода, на котором действовал Устав духовных академий 1814 г. (1814–1869), непосредственной аттестацией научно-богословских кадров занимались Конференции духовных академий. Они представляли собой особые ученые коллегии, отвечавшие за развитие богословской науки не только в самой академии, но и в академическом округе. На Конференцию были возложены три основные задачи: проведение испытаний (экзаменов) в академическом учебном институте, возведение в ученые степени и цензура духовной литературы, издаваемой в округе. Комитет об усовершенствовании духовных училищ, составлявший в 1807–1808 гг. проект духовно-учебной реформы, именно в Конференции видел научный центр академии, точнее сказать, саму академию как ученое заведение, подобное Академии наук светских. Учебный институт, управляемый Внутренним правлением академии, был при академии, готовил для нее новые научные кадры и использовал для этого обучения наличные силы академии. Академия в лице Конференции должна была проверять знания студентов института посредством испытаний (экзаменов), а в конце обучения констатировать уровень их учености, присуждая ту или иную ученую степень.

Структура каждой Конференции была скопирована со структур действующих академий наук и университетов: в нее входили члены действительные, почетные и члены-корреспонденты. Возглавлялась Конференция епархиальным архиереем. Роль архиерея в деятельности Конференции оценивалась и историками богословской науки, и историками духовных академий неоднозначно. С одной стороны, и «Начертание правил» 1808 г., и Устав 1809–1814 гг. настаивали на подчинении академий напрямую КДУ при Святейшем Синоде, таким образом подчеркивая их общецерковное значение и определенную независимость от местного епархиального преосвященного. Положения Устава предусматривали даже возможность несогласия Внутреннего правления академии с предложениями архиерея, если большее число или все члены Правления усмотрят уважительные причины, по которым это предложение не может быть исполнено. Если согласия архиерея и Правления не удается достигнуть, дело должно было представляться «на разрешение КДУ». Тем более определенная свобода обсуждения проблем и деятельности на благо науки должна была реализовываться в Конференции как ученом обществе. Иногда академическим корпорациям казалось, что обсуждение научных проблем удобнее было бы вести своим кругом, представляя на утверждение архиерея уже готовые решения. Вопросы снимались в тех случаях, когда для корпораций был вне сомнения не только епископский, но и научный авторитет преосвященного. Несомненным научным авторитетом обладали митрополит Московский Филарет (Дроздов), митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Никанор (Клементьевский), митрополиты Киевские Евгений (Болховитинов) и Филарет (Амфитеатров), архиепископ Казанский, а затем митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Григорий (Постников).

Но так как Конференция была все же теснейшим образом связана с учебной частью академии, а научными деяниями наиболее активно занимались члены преподавательской корпорации, важную роль в делах и решениях Конференции играл ректор академии. Особенно это было заметно, когда ректором становился ученый-богослов с собственными идеями, научными и учебными проектами. Так, в СПбДА особыми эпохами были периоды ректорства архимандрита Филарета (Дроздова) (1812–1819), архимандрита Григория (Постникова) (1819–1825), епископа Евсевия (Орлинского) (1847–1850), архимандрита (с 1851 г. епископа) Макария (Булгакова) (1850–1857); в МДА – архимандрита Филарета (Гумилевского) (1835–1841) и архимандрита Евсевия (Орлинского) (1841–1847); в КДА – архимандрита (с 1837 епископа) Иннокентия (Борисова) (1830–1839), архимандрита Димитрия (Муретова) (1841–1850), архимандрита Антония (Амфитеатрова) (1851–1858).

Действительные члены делились на внутренних, то есть профессоров академии, и внешних – представителей образованного духовенства округа, «известных со стороны просвещения, трудолюбия и готовности исполнять поручения, на них возлагаемые». Непременно в состав Конференции включался ректор местной духовной семинарии, а часто и инспектор, настоятели городских монастырей и протоиереи некоторых городских церквей, если они имели академическое образование, профессор богословия городского университета. С конца 1820‑х гг. в состав Конференции СПбДА стали включаться викарные епископы, несколько позднее это же произошло и в Конференции МДА: во-первых, эти архиереи чаще всего сами были недавними ректорами академий; во-вторых, митрополиты часто поручали викариям ревизии академий, и присутствие на испытаниях, наблюдения преосвященных были важны для Конференций. Члены-корреспонденты выбирались самой Конференцией из духовенства и светских лиц и должны были доставлять ей «полезные сведения обо всех открытиях, относящихся к духовной учености». Ректор и все ординарные профессоры академии входили в со став Конференции по должности, для экстраординарных профессоров такое право испрашивалось и предоставлялось особо, при возведении их в это звание. Конференции духовных академий по замыслу Устава 1814 г. были ближе по структуре к Академии наук, нежели, например, к Конференции Московского университета до 1804 г. Главным отличием было включение в Конференции духовных академий внешних членов, которые в большинстве своем были выпускниками этих же академий и в реальности довольно активно привлекались к делам Конференций.

Однако жизнь внесла коррективы в начальные замыслы. С одной стороны, академии очень скоро почувствовали специфику высшей школы: научные проблемы так тесно соединялись в ней с учебными, что решать первые без вторых было просто невозможно. Решение же учебных проблем подразумевало обсуждение широким преподавательским кругом. С другой стороны, в первые годы после преобразования в академиях не всегда в наличии было шесть ординарных профессоров, а даже если и было, «преподавательского представительства» в Конференциях было явно мало. Так как младшие члены корпораций – бакалавры – были самостоятельными преподавателями, в виде исключения и каждый раз с особого разрешения КДУ (до 1839 г.) или Святейшего Синода (после 1839 г.) некоторых из них также стали включать в состав Конференции. Так, например, Конференция СПбДА почувствовала необходимость такого расширения состава своей Конференции уже при выпуске I курса, в 1814 г. В том же году в ее состав были включены магистры этого первого выпуска, оставленные бакалаврами в академии: иеромонахи Григорий (Постников), Моисей (Богданов-Платонов) и Кирилл (Богословский-Платонов), Г. П. Павский, И. Я. Ветринский, B. И. Себржинский. В год выпуска II курса (1817) в состав Конференции вошел магистр этого курса бакалавр иеромонах Нафанаил (Павловский); в 1820‑е гг. членами Конференции СПбДА стали бакалавры игумен Игнатий (Семенов), иеромонахи Иоанн (Доброзраков), Гавриил (Городков), Иннокентий (Борисов), Исидор (Никольский) и др. В Конференцию МДА при ее открытии в год выпуска I курса (1818) были включены наряду с ректором, инспектором и профессорами В. И. Кутневичем и А. И. Тяжеловым три бакалавра: архимандрит Никанор (Клементьевский), Г. А. Левицкий и П. И. Розанов. Та же ситуация возникла и в третьей преобразованной академии – КДА: при выпуске ее I курса в декабре 1823 г. состоялось первое полное собрание Конференции, на котором в ее состав были введены в качестве действительных членов не только ректор архимандрит Моисей (Антипов-Платонов) и инспектор иеромонах Смарагд (Крыжановский), но и бакалавр церковной истории иеромонах Евгений (Соловьев), бакалавр философии протоиерей Иоанн Скворцов и бакалавр греческого языка А. И. Пушнов. Но даже введение должности экстраординарного профессора не сняло необходимости включения в состав Конференций некоторых бакалавров: так, например, в 1848 г. в состав Конференции СПбДА был введен бакалавр канонического права иеромонах Иоанн (Соколов).

Регулярными делами Конференции, в которых должны были участвовать все действительные члены, были мероприятия, связанные с аттестацией успехов выпускников академий. Представители Конференции участвовали в предварительных испытаниях (по два-три), итоговые же – «решительные» – экзамены проводились в общем собрании Кон ференции. Представители Конференции, делегированные на предварительные испытания, должны быть сведущи в тех науках, в которых испытываются студенты. Во время испытания они должны иметь списки студентов со всеми оценками по данному предмету, «поверять» эти отметки, делая собственные замечания о каждом студенте на основании его ответов как на вопросы профессора, так и на вопросы самих представителей Конференции. На этом этапе испытаний составлялся первый вариант разрядных списков, который вносился в Конференцию. Для решительных испытаний Устав отводил три общих собрания Конференции, причем расширенных, с приглашением «знатнейших как из духовного, так и из светского звания особ». Программа распределения предметов по этим заседаниям должна была составляться ректором академии и утверждаться председателем Конференции – епархиальным архиереем. На основании этих испытаний, а также нравственных успехов студентов на протяжении всех четырех лет обучения в академии составлялись разрядные списки, дававшие основание для получения ученой степени магистра богословия (1‑й разряд) или кандидата богословия (2‑й разряд). Не попавшие в разряды получали звание действительного студента.

Если звание действительного студента мог получить только выпускник академии (или выпускник семинарии 1‑го разряда), то ученые степени кандидата и магистра могли получить и сторонние лица, то есть не прошедшие академического курса. При этом Устав 1814 г. давал такое право не только выпускникам семинарий, но и лицам, «другими путями приобретшим сведения в предметах академического института». Устав не очень определенно говорит, должны ли это быть непременно лица «из монашества или белого духовенства», либо подобное дерзновение дозволяется также и светским лицам. Но в любом случае: ищущие степеней могут требовать себе «искуса» не только во время выпускных экзаменов, а во всякое время года, и Конференция должна подвергнуть их таковому. Критерии, предъявляемые к внешним искателям степеней, те же, что и к студентам академий, претендующим на таковые степени – и на предварительных, и на решительных испытаниях. Единственное послабление, которое давалось в этом случае: внешние освобождались от испытаний по предметам «свободного выбора», а экзаменовались только в общеобязательных науках.

Устав 1814 г. очень неопределенно говорил о диссертационных сочинениях выпускников. С одной стороны, в Уставе есть упоминание о «диссертациях», которые составляются выпускниками академии во время предварительных испытаний в виде ответов на две-три здесь же предлагаемые задачи, «из наук всем общих, на латинском и российском языках», а затем передаются в Конференцию. Упоминались и «диссертации своего сочинения», которые студенты «говорят с кафедры» во время решительных испытаний. С другой стороны, говорилось о важности основательных «письменных ответов» на задачи, предложенные неакадемическим лицам, ищущим магистерской степени – эти письменные работы могут компенсировать недостатки устных ответов «в подробностях наук», понятные для лиц, не слушавших академических лекций. Но акцент в Уставе ставился именно на искусе, испытании, проводимом Конференцией.

Диссертации даже не упоминаются в параграфах, говорящих собственно о присуждении ученых степеней кандидата и магистра: «производство» в обе степени должно было проводиться путем голосования членов Конференции, общим согласием или большинством голосов.

Интересно, что члены Конференции, не имевшие степеней духовных академий, то есть выпускники иностранных или российских светских школ, не имели права решающего голоса при избрании кандидатов или магистров – только совещательный, причем «по предметам испытания, им известным».

Еще одним органом духовной академии, который участвовал в производстве в ученые степени, было Внутреннее правление академии, состоящее из ректора, инспектора и эконома академии. Это участие было исполнительным: 1) Правление вело списки об учебных успехах и нравственном поведении студентов и перед испытаниями передавало их членам Конференции; 2) выдавало студентам «аттестаты по разрядным спискам, составляемым в Конференции», причем за подписями членов Правления. При этом обо всех выданных аттестатах Внутреннее правление доносило напрямую КДУ, без посредства академической Конференции.

Возведение в звание действительного студента и степень кандидата богословия было внутренним делом каждой академии. Их присуждение было окончательным, после чего Внутреннему академическому правлению предлагалось выдать аттестат на это звание.

Степень магистра, присуждаемая Конференцией, должна была утверждаться высшими – общецерковными – органами. До 1839 г. право утверждения магистерских степеней принадлежало центральному духовно-учебному органу при Святейшем Синоде – КДУ. 1 марта 1839 г. КДУ была упразднена, а «высшее заведование духовно-учебной частью» было сосредоточено в Святейшем Синоде как едином главном духовном правительстве Российской империи. Обоснованием этого изменения была «необходимость тесной связи между управлением Православной Церкви и воспитанием юношества, приготовляемого на священное служение оной». Надзор за исполнением законов, определяющих все стороны деятельности духовно-учебной системы, был вверен обер-прокурору Святейшего Синода. С этого момента возрастает значимость и власть обер-прокурора в духовно-учебных делах, а следовательно, отчасти и в системе подготовки и аттестации научно-богословских кадров. «Исполнительная ответственность» и делопроизводство духовно-учебной системы возлагались на новый центральный духовно-учебный орган при Синоде – Духовно-учебное управление (далее: ДУУ). Но это была канцелярия, состоящая из чиновников, важные же дела, к которым относилось и утверждение в ученых степенях, Синод взял на себя. Поэтому с этого момента утверждал в степени магистра богословия непосредственно Святейший Синод. По утверждении высшим органом магистерских степеней Внешнему правлению академии предлагалось связываться с Духовными консисториями тех епархий, куда были распределены магистры, и передавать через них аттестаты на звание магистра.

Показателен текст магистерского диплома. Он гласил: «Sub auspicatissimo regimine Augustissimi ac Potentissimi Imperatoris… Totius Russiae Autocratioris, …Ecclesiasticae Academiae Conventus pro potestate sibi concessa Dominum …ob luculenta progressuum in solidioribus et humanioribus, praesertim vero sacris, scientiis specimina, tam privato, quam publico examine non semel edita, Magistrum sanctiorum humaniorumque ei ac privillegia concessa, decrevisse ac contulisse publice testatur». То есть: «В благополучнейшее царствование Августейшего и Могущественнейшего Императора… Самодержца Всероссийского, Конференция …[такой-то] духовной академии, по власти, ей предоставленной, сим торжественным дипломом признает …[такого-то], за отличные успехи его в науках философских, словесных и преимущественно богословских, неоднократно как на частных, так и на публичных экзаменах дознанные, магистром богословских и словесных (гуманитарных) наук, торжественно свидетельствуя сим о даровании и присвоении ему сего достоинства и прав, с ним сопряженных». В дипломе обязательно ставилась точная дата утверждения в степени магистра – то есть соответствующего указа до 1839 г. КДУ, а после 1839 г. – Святейшего Синода. Следует обратить внимание на то, что центральный орган – КДУ, Синод – в дипломе не упоминался, а органом, констатирующим уровень успехов в науках, является Конференция.

Степень доктора богословия, согласно Уставу 1814 г., также присуждалась Конференцией. Для докторской степени как раз главным являлась диссертация – сочинение на латинском или российском языке, которое вносилось в Конференцию самим автором или представляющим его доктором богословия. Устав 1814 г. оговаривал право Конференции назначать особые темы для докторских сочинений по вопросам, требующим богословского изучения. Докторская степень присуждалась, как и две младшие степени, общим согласием или большинством голосов членов Конференции. Однако в этом случае Устав давал право решающего голоса тем членам Конференции, которые сами обладали докторскими степенями: все остальные члены могли и должны были участвовать в рассмотрении сочинения, но с совещательными голосами. Если Конференция не имела в своем составе достаточного числа членов – докторов богословия, она должна была посылать текст сочинения, представленного на докторскую степень, докторам богословия в другие города и требовать их мнения. Устав предлагал некоторые критерии, которые Конференция должна была предъявлять к оцениваемому сочинению, но самые общие: вся ответственность ложилась на саму Конференцию.

Утверждал в степени доктора, как и в степени магистра, высший орган: до 1839 г. – КДУ, с 1839 г. – Святейший Синод. После того как присуждение докторской степени утверждалось, сочинитель удостаивался звания доктора богословия в общем собрании Конференции с вручением диплома за подписями епархиального архиерея и трех из присутствующих в собрании членов Конференции. Докторам богословия давался диплом, подобный диплому магистра, только с изменением звания ученой степени.

С учеными богословскими степенями были связаны определенные знаки отличий. Разумеется, в основе всех знаков отличий, связанных с учеными богословским степенями всех уровней и во все времена, лежал крест. Это было положено в «Начертании правил» 1808 г., подтверждено в проекте Устава 1809 г., закреплено в окончательном варианте Устава 1814 г. Магистру, имевшему духовный сан, с его утверждением в степени, должен был доставляться крест «для ношения в петлице на золотой цепочке». Доктору богословия из духовного звания давался малый крест на золотой цепочке «для ношения на персях». Согласно Уставу, кресты выдавались от КДУ (после 1839 г. – от Синода) через Конференции, присудившие степени. После кончины магистра или доктора крест не оставался наследникам, а возвращался в КДУ (после 1839 г. – в Синод).

В 1808 г. были разработаны и конкретные формы магистерского креста-медальона и наперсного финифтяного докторского креста, сделаны же эти знаки отличий – 30 магистерских и 5 докторских – были к моменту первого их присуждения, то есть к лету 1814 г.

1869–1884 гг.

Реформа 1869 г. радикально изменила все стороны жизни духовных академий – учебную, научную, организационно-административную, хозяйственную. Были упразднены духовно-учебные округа, хотя, разумеется, с академий не снималась задача распространения и поощрения учености в духовенстве. Ставился акцент на научной задаче академий, причем как в исследовательском аспекте – стимулирование специальных научных исследований членов корпораций и выпускников в области богословия, так и в учебном – подготовка студентов к научной деятельности. Понятие научного развития богословия неразрывно связывалось с подготовкой преподавателей-специалистов, занимающихся исследованиями в области преподаваемой дисциплины и способных вводить свои научные достижения в учебный процесс. Одним из средств решения этих задач была специализация, вводимая на всех уровнях учебного процесса: специализация студентов первых трех курсов по трем отделениям, студентов выпускного курса – по более конкретным группам наук, преподавателей – по кафедрам.

Изменилась и организационная структура академии. Все преподаватели и студенты теперь были распределены по отделениям. Даже преподаватели общеобязательных предметов были отнесены к тому или иному отделению: «по сродству предметов»: преподаватели Священного Писания, основного богословия и философских предметов – к богословскому отделению, преподаватели древних и новых языков – к церковно-практическому отделению. Внешнее правление, отвечающее за управление средними и низшими школами академических округов, упразднялось вместе с самими округами. Внутреннее правление сохранялось под именем Правления, но теперь оно занималось не учебным процессом, а лишь хозяйственными, финансовыми и некоторыми организационными вопросами. Учебные задачи Внутреннего правления и часть задач Конференции переходило в ведение нового внутреннего органа духовной академии – Совета. Следует отметить, что при разработке реформы 1869 г. духовными академиями высказывались предложения об изменении состава и круга дел научного органа академии – Конференции. Основных предложений было два: по примеру Советов российских университетов ограничить состав Конференции внутренними членами – профессорами академии, и – по примеру тех же университетов – соединить в одном органе решение учебных и научных вопросов, как и подобает высшему учебному заведению. Так что прове денное преобразование органов управления академий в целом отвечало запросам практиков-преподавателей.

Совет возглавлялся ректором и ведал всеми научными, учебными и воспитательными делами академии, однако наиболее значимые из них представлялись на утверждение епархиального преосвященного или Святейшего Синода. Этот орган в трактовке Устава 1869 г. был довольно сложным учреждением. Было выделено пять видов заседаний Совета – обыкновенные, общие, открытые, чрезвычайные и торжественные, и для каждого вида заседаний полагался свой особый состав. Для обыкновенных заседаний, решавших текущие вопросы учебно-воспитательного процесса и организации жизни академии, в Совет собирались кроме ректора инспектор, помощники ректора по отделениям и выборные представители отделений (по два от каждого) из ординарных и экстраординарных профессоров. Для решения особо важных дел устраивались общие собрания Совета, в составе всех профессоров академии, ординарных и экстраординарных, с правом решающего голоса, а при надобности и всех остальных преподавателей с правом совещательного голоса. Часть вопросов, связанных с научной аттестацией, принадлежали как раз к этому разряду дел. Однако публичная защита магистерских и докторских диссертаций, введенная Уставом 1869 г., выходила за пределы этих дел и совершалась на открытых заседаниях Совета (диспутах), куда, кроме всех преподавателей академии, приглашались и все желающие, то есть студенты академии и внешние лица. Чрезвычайные заседания Совета собирались каждый раз по особым поводам, не предусмотренным стабильным ходом учебных, воспитательных, научных, организационных дел, а также, если возникала необходимость, в вакационное время. Некоторые проблемы научной аттестации, неожиданно возникавшие коллизии также решались на таких заседаниях, хотя это зависело от академии и ректора. Раз в год, обычно в актовый день академии, устраивались торжественные собрания Совета в присутствии студентов и особо приглашенных лиц, на которых читался отчет о состоянии академии за год, в том числе отчет обо всех ученых диссертациях, рассмотренных Советом, диссертационных диспутах и присужденных ученых степенях. Через Совет вся корпорация могла участвовать в организации научного и учебного процесса.

Немалую роль в научной аттестации при действии Устава 1869 г. играли отделения академий. Именно на заседаниях отделений, в которых участвовали все преподаватели данного отделения, происходило первое рассмотрение и первая оценка диссертаций, представляемых на соискание кандидатских, магистерских и докторских ученых степеней, обсуждение тем, которые давались студентам для кандидатских сочинений, производство магистерских, выпускных и переводных экзаменов и обсуждение мероприятий по подготовке к этим экзаменам. Это доверие к отделениям подчеркивало, что научная аттестация на «рабочем» этапе теперь становится более специальной. И ученые сочинения, представляемые в качестве диссертаций, и экзаменационные ответы на ученые степени, по мнению авторов Устава 1869 г., могли по достоинству оценить только профессионалы в этой области богословия.

При подготовке реформы 1869 г. неоднократно обсуждался и вопрос о наиболее адекватной форме центрального духовно-учебного управления. Этот вопрос затрагивали и особые Комитеты при Святейшем Синоде, учреждаемые для разработки проекта Устава духовных семинарий и училищ 1860–1862 и 1866–1867 гг., и частные лица. Все проекты и мнения сходились в одном: орган духовно-учебного управления должен обладать достаточной компетенцией для решения учебных и ученых дел. Функции этого органа по отношению к богословской науке предполагалось даже отразить в названии: Ученый совет или Ученый комитет, подобно Ученому комитету при Министерстве народного просвещения. Однако мнения расходились в определении границ власти проектируемого органа и круга его занятий. В 1862 г. бывший профессор МДА Н. П. Гиляров-Платонов, критикуя очередной проект духовно-учебного управления (составленный Комитетом 1860–1862 гг.), отметил, что в проектах происходит «смешение желаний и понятий». Он выделил самое главное предназначение Ученого совета: следить за развитием науки и разрешать возникающие в связи с этим вопросы. Это обычные задачи Ученых советов при различных министерствах и ведомствах. Однако можно ли в этом отношении богословскую науку приравнять к другим наукам? Можно ли Совет, даже состоящий из «лиц, особенно знаменитых духовною ученостию», считать более компетентным решать вопросы церковной науки, нежели «высший собор иерархов»? Проблема не была решена и неоднократно обсуждалась в дальнейшем, и наиболее болезненно в отношении системы научно-богословской аттестации.

В 1867 г. произошло новое изменение в центральных органах духовно-учебного управления. Вместо упраздненного ДУУ при Святейшем Синоде был учрежден Духовно-учебный комитет (вскоре он стал называться просто Учебным комитетом). В вéдении Учебного комитета, согласно его Уставу, находились семинарии и духовные училища, отношения же с академиями четко определены не были. Вопросы духовной науки в ведение Учебного комитета не передавались, и это выводило академии из-под его контроля. Но это означало и то, что новое учреждение не могло стать Ученым комитетом или советом, который предлагался в проектах 1860‑х гг.: компетентным в решении научных вопросов и отстаивающим интересы богословской науки на высшем церковном уровне. Разработка нового Устава духовных академий еще предстояла, и это не позволяло заранее регламентировать их отношения с новым органом управления. Но опыт свидетельствовал о том, что прямое подчинение Синоду требует канцелярского надзора за этим делом, а этот надзор рано или поздно выходит за рамки канцелярского. В круге дел Учебного комитета был некоторый «резерв» – дела, «касающиеся духовного просвещения, передаваемые в Комитет по особым назначениям Святейшего Синода или обер-прокурора». Действительно, уже в июле 1869 г., при введении нового Устава в СПбДА и КДА, появилось множество вопросов и проблем, в том числе связанных с учеными степенями, студенческими и преподавательскими. Эти вопросы необходимо было обсуждать, искать решения, и Синод поручил Учебному комитету «обсуждение дел и вопросов, касающихся учебно-воспитательной и административной части духовных академий». В этот набор вошла и часть научных вопросов, по крайней мере связанных со студентами и выпускниками академий. Вопросы, адресуемые Советами академий в Синод, в том числе и связанные с наукой, неукоснительно переправлялись для обсуждения в Учебный комитет, и в большинстве случаев Синодом принималось мотивированное заключение Комитета. Значение обер-прокурора в духовно-учебных делах при учреждении Учебного комитета сохранилось и даже усилилось. Обер-прокурор являлся связующим звеном между Синодом и Учебным комитетом. Кроме того, светские члены Комитета назначались по предложению обер-прокурора.

Все эти изменения отражались в дальнейшем на решении вопросов, связанных с подготовкой и аттестацией научно-педагогических богословских кадров. Однако утверждение в высших ученых богословских степенях неизменно принадлежало Святейшему Синоду: в докторских с 1839 г., а в магистерских с 1884 г. (и до этого в 1839–1869 гг.).

Устав 1869 г. значительно изменил всю систему научно-богословской аттестации. При этом в самом Уставе были закреплены главные принципы системы испытаний и присуждения ученых степеней, подробные же правила должны были определяться особым положением. Это положение разрабатывалось в течение четырех лет полного введения Устава (1869/1870–1874), причем самое активное участие в его разработке принимали сами академии, а централизующую и отчасти корректирующую роль исполнял Учебный комитет при Святейшем Синоде.

Все ученые степени и звание действительного студента присуждал Совет академии, как и Конференция при Уставе 1814 г. Присуждение происходило в общих собраниях Совета, то есть при участии и с учетом мнения всех профессоров академии. Но кандидатские степени и звание действительного студента присуждались теперь студентам по окончании 3‑го курса – для части студентов он становился выпускным – на основании успехов за три года обучения, выпускных испытаний и выпускного – курсового – сочинения. Показавшие на испытании «отличные успехи» и представившие «рассуждение, признанное удовлетворительным для степени кандидата», переводились на 4‑й курс. Не удовлетворившие этим условиям выпускались после 3‑го курса со званием действительного студента. Теперь только присуждение звания действительного студента было одновременно и утверждением, ученые же степени кандидата богословия утверждались епархиальным архиереем. Несмотря на кажущееся умаление прав ученого органа академии, в этом положении сохранялись принципы Устава 1814 г.: епархиальный архиерей, как глава Конференции, и тогда утверждал присуждение кандидатских степеней своим участием в этом процессе.

4‑й курс по новым принципам Устава 1869 г. выходил за пределы базового богословского образования и имел особое предназначение – готовить выпускников академий к научной и преподавательской деятельности. Студенты должны были слушать особые специально-практические лекции по избранным предметам своего отделения, по которым они готовились сдавать экзамен на степень магистра и быть преподавателями в семинариях. Магистерская степень могла быть получена по окончании 4‑го курса, но при условии успешной сдачи магистерских экзаменов, представления и публичной защиты магистерской диссертации. Сдавшие успешно экзамен, но не представившие диссертации, получали степень кандидата богословия и право преподавать в семинариях. В дальнейшем они могли получить степень магистра, если представят удовлетворительную магистерскую диссертацию и защитят ее установленным порядком. Не сдавшие успешно магистерского экзамена при желании получить магистерскую степень должны были, помимо удовлетворения всех условий относительно диссертации, вновь сдавать магистерские экзамены.

К получению младших ученых степеней допускались и вольнослушатели академии, и посторонние лица, имеющие аттестат о «вполне удовлетворительном знании курса наук семинарии или классической гимназии». Но должна была соблюдаться последовательность – магистерская степень после получения кандидатской, причем не раньше чем через год, и все правила, установленные для студентов. Желающие получить степень кандидата должны были пройти испытания по всем предметам, изучаемым в академиях, как общеобязательным, так и одного из отделений, и представить рассуждение, удовлетворительное для кандидатской степени. Кандидаты, ищущие степень магистра, должны были сдать магистерский экзамен и защитить магистерскую диссертацию. Степень магистра, как и кандидата, утверждалась епархиальным архиереем.

Получение докторской степени по положениям Устава 1869 г. также значительно отличалось от такового по Уставу 1814 г.: представляться на ее соискание могла только специальная диссертация или равное по научному достоинству сочинение, эта диссертация должна была публично защищаться на диспуте, с официальными оппонентами и дискуссией. Получить ее могли, как и раньше, только магистры богословия. Однако отменялось не очень четко обозначенное в Уставе 1814 г., но в реальности строго действовавшее ограничение круга докторов богословия лицами в священном сане – теперь докторами богословия могли становиться и миряне. И, как и в Уставе 1814 г., оговаривалась возможность возводить в ученую степень доктора богословия знаменитых ученых, приобретших известность своими научными трудами, без всяких испытаний. Утверждал докторские степени Святейший Синод по представлению Совета через епархиального архиерея.

1884–1918 гг.

Следующая реформа духовных академий 1884 г. сильно изменила организацию учебного процесса в академиях, в меньшей степени – структуру управляющих органов. Были ликвидированы отделения, преподавательская и студенческая корпорации каждой академии вновь становились едиными. Совет сохранялся в качестве главного учебно-научного органа академии, но были несколько изменены его состав и круг дел. В качестве постоянного состава Совета был утвержден состав его общих собраний, регламентируемый Уставом 1869 г.: все ординарные и экстраординарные профессоры. Воспитательные и некоторые учебные вопросы передавались в сферу деятельности академического Правления, однако функции Совета в системе научно-богословской аттестации практически не изменились: по-прежнему Совет присуждал звание действительного студента и все ученые богословские степени.

Однако в организацию научной аттестации были внесены определенные изменения. Особое устроение и предназначенность 4‑го курса аннулировалась, полный курс основного богословского образования распределялся на все четыре года. Выпускное сочинение для получения ученой степени писалось всеми студентами на 4‑м курсе, этот курс заканчивался обычными испытаниями. Вновь вводились разрядные списки, составляемые с учетом успехов студентов за все четыре года обучения, то есть оценок за сочинения, устные ответы и поведение. Возобновлялись правила Устава 1814 г. Студенты, показавшие за весь период обучения отличные успехи (1‑й разряд) и представившие сочинение, удовлетворяющее степени магистра, получали право на таковую. Студенты, имевшие очень хорошие и хорошие успехи и удовлетворительное сочинение, удостаивались степени кандидата. Те студенты, которые имели посредственные успехи и не представили сочинения на степень кандидата или представившие сочинение, неудовлетворительное для степени, получали звание действительного студента. Единственное отличие от Устава 1814 г. состояло в том, что сохранялось введенное Уставом 1869 г. требование к магистерским диссертациям: обязательная публикация и защита, правда, теперь не в публичном собрании, а лишь в присутствии совета академии и особо приглашенных советом лиц (коллоквиум).

В процесс присуждения докторской степени также были внесены изменения, отчасти возвращавшие к условиям Устава 1814 г. Докторская диссертация теперь не защищалась, а лишь рассматривалась и оценивалась академическим Советом. Сохранялось и право Советов возводить в степень доктора лиц, известных отличными по своим достоинствам учеными трудами – также без каких-либо испытаний.

Повысился уровень инстанций, утверждавших в ученых степенях. В звании действительного студента, как и в степени кандидата богословия, утверждал теперь епархиальный архиерей. В степени магистра богословия и доктора богословских наук (богословия, церковной истории, церковного права) – Святейший Синод.

В 1880‑е гг. были внесены изменения и в знаки отличий, связанные с учеными богословскими степенями. Устав 1884 г. установил знак отличия для кандидатов богословия, состоявших в духовном сане: серебряный крест для ношения в петлице. В октябре 1885 г. в Совете СПбДА обсуждался вопрос о желательности учреждения отличительных знаков для магистров и докторов духовных академий. Устав императорских российских университетов 1884 г. ввел нагрудные знаки для университетских магистров и докторов, а еще до университетов такое отличие получили магистры и доктора высших специальных светских учебных заведений. Таким образом, только магистры богословия и доктора богословских наук, не имеющие духовного сана, не имели особых ученых знаков. Совет СПбДА просил митрополита Санкт-Петербургского Исидора (Никольского) ходатайствовать пред высшим начальством об учреждении таких знаков, что послужило бы и повышению значения «духовной учености» в глазах общества. Кроме того, это определило бы, сколько выпускников академий и деятелей богословской науки служит на разных церковных, государственных, общественных поприщах. Высочайше утвержденным 11 октября 1886 г. определением Святейшего Синода были установлены особые нагрудные знаки отличия для магист ров и докторов православных духовных академий, не состоящих в духовном сане. К указу прилагалось описание этих знаков: в основе лежал также крест, окружал его лавровый венок, а венчала корона, символизировавшая Российскую империю. Этим же указом право носить такие знаки распространялось на докторов и магистров богословия, удостоенных ученых степеней до введения знаков отличия, а право ношения серебряного креста распространялось на кандидатов богословия, получивших степень до 1884 г.

Через пять лет указом, утвержденным императором 23 ноября 1901 г., были введены знаки отличий для кандидатов православных духовных академий, не состоящих в священном сане.

В таком виде система научно-богословской аттестации сохранялась на протяжении двадцати лет, до конца 1905 г. Временные правила, введенные в жизнь духовных академий в конце 1905 – начале 1906 г. и получившие также статус временного закона, внесли изменение в порядок утверждения в ученых степенях. Согласно этим правилам, в со став Совета включались не только профессоры, но и доценты, а в случае признанной Советом надобности в собрании Совета могли принимать участие и прочие преподаватели академии. Советы духовных академий получали право не только присуждать, но и окончательно утверждать в ученых академических степенях, сообщая Святейшему Синоду об этих утверждениях чрез местного преосвященного постфактум, но с представлением требующихся экземпляров самого сочинения.

Временные правила имели силу до февраля 1909 г., когда указом Святейшего Синода они были отменены и все положения Устава 1884 г., в том числе имеющие отношение к научной аттестации, были восстановлены во всей полноте, «впредь до выработки и введения в действие предполагаемого нового Устава». Новый Устав православных духовных академий действительно был разработан и введен в действие довольно быстро. Его введение происходило в два этапа: в 1910 г. был введен проект нового Устава, затем, после некоторой доработки, в 1911 г. был введен его окончательный вариант. Систему научно-богословской аттестации он практически не менял: по-прежнему все ученые степени присуждались Советами духовных академий. Кандидатские степени и звание действительного студента давались выпускникам академий. Защитам на коллоквиумах подвергались только магистерские диссертации, а докторские давались по отзывам рецензентов. Диссертации на соискание двух старших степеней – магистра и доктора – должны были представляться на защиту в виде печатных монографий. Сохранялось право присуждать докторские степени известным ученым без представления конкретного сочинения и без каких-либо испытаний. Единственным уточнением, которое ввел новый Устав, была регламентация в конкретных баллах доселе неопределенных выражений «отличные успехи», «удовлетворительные для кандидатской степени успехи» и пр.

С такой структурой и организационными принципами система научно-богословской аттестации действовала вплоть до весны 1917 г. Временные правила, введенные в действие определением Святейшего Синода от 24–27 марта 1917 г., вновь расширяли состав Советов академий, но теперь туда включались не только доценты, но и исполняющие должность доцента. Этими же правилами Советам даровалось право окончательного утверждения во всех ученых степенях. Временные правила действовали до конца 1917 г., до восстановления патриаршества, проведенного по решению Поместного Собора в ноябре – декабре 1917 г.

С мая 1917 г. на заседаниях Комиссии профессоров, а затем на заседаниях Отдела о духовных академиях Поместного Собора шла разработка проекта нового – Нормального – устава духовных академий. Как и все предыдущие Уставы, он должен был регламентировать и порядок научной аттестации в духовных академиях. Изменение в высшей церковной власти – восстановление Патриаршества в Русской Православной Церкви – отразилось и на проекте нового Устава духовных академий. Согласно этому проекту, академии состояли в непосредственном ведении Высшего Церковного Управления – Патриарха, Священного Синода и Высшего Церковного Совета. Патриарх становился «верховным Покровителем и Почетным Членом всех духовных академий», мог давать Советам духовных академий ученые поручения. Патриарх, Священный Синод и Высший Церковный Совет должны были определять круг деятельности академий, согласно их Уставу, и «иметь наблюдение за порядком и направлением их деятельности». Право присуждать и утверждать ученые степени кандидата богословия, магистра и доктора богословских наук сохранялось за Советами академий, «с доведением о присужденных степенях до сведения Священного Синода».

Таким образом, система научно-богословской аттестации на протяжении столетия своей деятельности (1814–1918) представляла собой институт с органами присуждения и утверждения в ученых степенях, действующими по определенным правилам.

Деятельность системы научно-богословской аттестации определялась положениями Уставов духовных академий, разработанными специальными комиссиями при Святейшем Синоде, и утверждалась самим Синодом. Однако право окончательного утверждения Уставов духовных школ принадлежало императору Российской империи, то есть высшей государственной власти. Следовательно, положения научно-богословской аттестации имели статус государственного закона.

Несмотря на изменения, происходящие на протяжении XIX – начала XX в., научно-богословская аттестация сохраняла определенную стабильность: два этапа оценки научной работы, присуждение ученых степеней и утверждение этого акта. Присуждение степеней проводилось органами конкретной академии, утверждение в степенях проводилось церковной властью, высшей или епархиальной, либо специальными органами при этой власти (КДУ в 1814–1839 гг.).

Институт научно-богословской аттестации по своим организационным принципам был очень похож на институт научной аттестации российских университетов, особенно на уровне присуждения ученых степеней. В частности, общей чертой было то, что диссертационными советами были органы, исполнявшие и административно-управленческие функции. Однако было и отличие, связанное с факультетской структурой университетов. В университетах диссертации обсуждались и защищались в факультетских ученых собраниях, а Совет университета имел преимущественно административно-утверждающие полномочия. Главный орган академии – в период 1814–1869 гг. Конференция, а после 1869 г. Совет академии – на протяжении всего времени деятельности системы научно-богословской аттестации исполнял роль диссертационного совета. Даже в 1869–1884 гг., когда академии отчасти восприняли университетскую структуру, а учрежденные в них отделения получили статус квазифакультетов, официальные защиты диссертаций проводились академическими Советами. Эта научно-организационная черта, обусловленная отчасти и малочисленностью духовно-академических корпораций, имела основание и в единстве богословия как научной области. Это же единство подтвердила недолговечность «отделенского» устроения.

Большее различие духовно-академической и университетской систем научной аттестации было на уровне утверждения ученых степеней. Святейший Синод, или органы при нем (КДУ в 1814–1839 гг.), был значительно теснее связан с процессом аттестации, чем Министерство народного просвещения, в ведомстве которого находились университеты.

Во-первых, Синод был утверждающей инстанцией для старших ученых степеней большую часть изучаемого периода (1839–1905, 1908–1917), а на протяжении первых 25 лет (1814–1839) старшие степени утверждались органом при Синоде. Во-вторых, процесс утверждения степеней был не формальной процедурой, а экспертной оценкой, ибо от Синода (или от КДУ в 1814–1839 гг.) назначался дополнительный рецензент (за исключением 1863–1869 гг.).

Такие положение и организация обеспечивали системе научно-богословской аттестации, с одной стороны, полноправное положение в государстве, с другой стороны, возможность учитывать особые задачи богословской науки и духовно-учебного процесса. Однако с этим положением и организацией был связан и ряд проблем, на которые будет указано в последующих главах монографии.

 

1.3. Иерархия и специализация ученых богословских степеней

 

Согласно нормативно-правовым документам, в православных духовных академиях в России на протяжении всего рассматриваемого периода (1814–1918) действовала трехступенчатая система аттестации (кандидат – магистр – доктор) в области богословия. Однако расширение круга изучаемых источников показывает, что и с иерархией ученых богословских степеней, и с их специализацией, и с номенклатурой ученых степеней, присуждаемых духовными академиями, было связано немало вопросов. Вопросы не только ставились, но и активно обсуждались современниками, причем эти вопросы затрагивали более глубокие проблемы, связанные с деятельностью высшей духовной школы и местом богословия в системе научного знания. Поэтому вопросы иерархии и специализации ученых богословских степеней требуют внимательного изучения.

 

Иерархия ученых богословских степеней

1814–1869 гг.

Идея перенесения степеней «измерения» учености на духовную науку воспринималась непросто. На протяжении всего времени обучения первого курса преобразованной СПбДА, то есть от заявления принципа научно-богословской аттестации до момента присуждения первых ученых богословских степеней, вопрос обсуждался в церковных и, прежде всего, духовно-учебных кругах очень активно. В 1812 г. иеромонах Филарет (Дроздов) писал своему товарищу по Коломенскому училищу: «…когда в Церкви оскудели учители, тогда явились доктора, профессоры и бакалавры. Дух Евангельский, подобно как спирт, стали измерять градусами». Тем не менее через два года сам святитель Филарет стал доктором богословия, а в качестве ректора СПбДА, члена ее Конференции и Комиссии духовных училищ участвовал в присуждении и утверждении первых магистерских и кандидатских богословских степеней выпускникам I курса преобразованной СПбДА.

Какими же «градусами» измерялась «духовная ученость»?

Согласно «Начертаниям правил» 1808 г., «степени академические» составляли: студент, кандидат богословия, магистр и доктор богословия. Первые три предполагались для выпускников академии. Основой для их присуждения должен был быть разрядный список, составляемый на основании результатов всего обучения в академии и итоговых экзаменов. Студенты должны были делиться на два разряда, при этом все попавшие в 1‑й разряд при выпуске получали степень магистра, а попавшие во 2‑й разряд и «остающиеся в духовенстве» – «звание кандидата богословия». Интересно, что остальные выпускники 2‑го разряда должны были оставаться «в степени студента». Следует иметь в виду, что терминология «Начертания правил» не очень четкая, в том числе по отношению к степеням и званиям. Поэтому присутствует одновременно термин «звание кандидата богословия» и «степень кандидата богословия». Не до конца понятно, различали ли авторы «Начертания правил» «звание студента» с правами университетского студента, которое должны были получать выпускники семинарии 1‑го разряда, и «степень студента», в которой планировалось оставлять выпускников академии 2‑го разряда, покидавших духовенство?

При окончательной редакции Устава 1814 г. в соотношение «степеней» и «званий», составляющих научно-аттестационную систему в академиях, так и не была внесена ясность: «студент» был одновременно степенью и званием.

Тем не менее, формально научно-богословская аттестация представляла на первом этапе четырехступенчатую систему – студент, кандидат, магистр, доктор, – ибо все эти степени действительно давались академиями и представляли собой иерархическую лестницу. И хотя в большинстве случаев аттестация выпускника академии ограничивалась одной ступенью – кандидата или магистра, в принципе было возможно последовательное получение всех четырех степеней. В целом эта система соответствовала составу степеней российских университетов, определенному в «Предварительных правилах народного просвещения» 1803 г. Эти правила предусматривали «бесстепенной» выход из университетов, хотя само именование «действительный студент» было введено в университетскую систему «Положением о производстве в ученые степени» 1819 г. Появление звания студент в университетской системе А. Е. Иванов объясняет памятью об университете при Академии наук и художеств XVIII в., именовавшем так, но без прибавления «действительный», своих выпускников. Для духовных академий добавление этой «бесстепенной» оценки для успехов выпускников было вызвано конкретной ситуацией. Некоторые студенты I курса преобразованной СПбДА увлеклись небогословскими науками, в частности математикой, входившей в состав предметов духовных академий, в ущерб богословию. Ректор академии архимандрит Филарет (Дроздов), перу которого принадлежал последний вариант проекта Устава духовных академий 1814 г., усмотрел в этой ситуации несоответствие цели высшего духовного образования: «…нужно единство и усиление направления, соответственного их назначению и достоинству академии», а назначение это – духовное служение и богословская образованность. Именно тогда он дополнил систему богословских степеней званием действительного студента, равного по правам выпускнику духовной семинарии 1‑го разряда, но все же более высокого статуса. Тогда же был сделан акцент на том, что для получения степени магистра и даже кандидата при окончании академии важны успехи именно в богословских науках. «Бесстепенное» окончание академии – в звании действительного студента – предназначалось для неуспешных, то есть не показавших даже «довольных успехов» в богословии.

Как звание действительного студента, так и первые две ученые степени – кандидата и магистра – предполагались для выпускников духовных академий. Степень магистра не следовала за степенью кандидата, а давалась параллельно: более успешные студенты академий выпускались в 1‑м разряде, то есть магистрами, менее успешные – во 2‑м, кандидатами. При присуждении выпускникам академий ученых степеней за основу брался разрядный список, который составлялся в процессе выпускных мероприятий, но с учетом всех оценок по экзаменам и сочинениям за четыре года обучения. Кроме общей итоговой суммы полученных баллов, при составлении разрядных списков должны были соблюдаться три правила: 1) студент, помещаемый в 1‑й разряд, должен был отличаться не только успехами в науках, но и «примерным благонравием», 2) 1‑го разряда не мог быть удостоен тот, кто не оказал в богословии отличных, в прочих «необходимых предметах» – изрядных, а в «предметах свободного выбора» – по крайней мере достаточных успехов, 3) даже особо отличившийся в знании «предметов свободного выбора», но не оказавший таковых же успехов в богословии и прочих «необходимых предметах» не мог быть причислен к 1‑му разряду. Понятия «необходимые предметы» и «предметы свободного выбора» были введены в 1810 г., для облегчения многопредметности, уже в те годы отягощавшей высшее духовное образование. В окончательном варианте Устава духовных академий 1814 г. эти понятия и состав каждого были уточнены и закреплены. Необходимыми для каждого студента Устав признавал: а) полный курс богословия, б) курс теоретической и нравственной философии, в) курс словесности, г) библейскую, церковную и российскую историю, д) латинский, греческий и еврейский языки. Прочие науки курса духовной академии, сформированные в два отделения – физико-математическое и историко-географическое, – предлагались собственному выбору студентов, как и один из европейских языков – немецкий или французский.

Если первые две ученые степени, предназначенные Уставом 1814 г. выпускникам академий, были по преимуществу учебными, квалификационными, то свидетельствовать об истинно научной зрелости должна была докторская степень. В этом случае Уставом оговаривалось строгое преемство: доктором богословия мог стать только магистр богословия. Если вдруг докторской богословской степени искало «внешнее» лицо, не прошедшее через магистерскую академическую степень, то, как указывалось выше, он должен был не только представить сочинение, но и пройти все испытания, подразумеваемые магистерской степенью. Предусматривалось, правда, возведение в докторскую степень, без каких-либо особых требований и испытаний, «знаменитых мужей, прославившихся духовными сочинениями». Причастность таких лиц к докторской степени возвеличивала саму степень «от славы получающих оную».

Сама докторская богословская степень была «открыта», то есть впервые присуждена, в 1814 г., незадолго до утверждения окончатель ного варианта Устава духовных академий. Отчасти это было проведено для завершения духовно-учебной реформы, начатой в 1808 г., то есть для полноты научного богословия в России. Была еще одна задача: придание авторитета «высшему духовному представительству», то есть присуждавшей богословские степени Конференции столичной академии и утверждавшей в таковых Комиссии духовных училищ. Однако в дальнейшем, как будет показано ниже, эта степень являла лишь принципиальную полноту системы научно-богословских степеней, но не реальную.

Докторская степень не только констатировала высокий научный уровень ее обладателя, но и его право быть «учителем христианским». Хотя в Уставе 1814 г. не указывалось на обязательность священного сана для доктора богословия, на практике эта степень давалась лишь лицам священного сана, с учетом их деятельности на благо Церкви и духовного просвещения. Единственным исключением было присуждение в декабре 1857 г. степени доктора богословия профессору Афинского университета Георгию Маврокордато. Но это была помощь братской Поместной Церкви, предпринимавшей в те годы подвижнические усилия по возрождению богословской науки и потому особенно нуждавшейся в свидетельстве статуса ее лучших ученых. Такое отношение к докторской степени, с одной стороны, подразумевало, что в духовных академиях этих лет не было и речи о каких-то иных специальных степенях докторского уровня, кроме богословских. С другой стороны, заведомое отвержение от высшего научного статуса лиц, не имевших священного сана, также вызывало некоторое недоумение. Кроме того, это ограничение не позволяло однозначно соединять с высшей ученой степенью и высшие преподавательские должности.

Таким образом, трехступенчатость системы научно-богословской аттестации на первом этапе – в 1814–1869 гг. – была лишь видимой, формальной, в реальности же она не существовала. Две младшие степени – кандидатская и магистерская, – как правило, не были после довательными ступенями единой научно-аттестационной лестницы, а давались параллельно, согласно учебным и научным успехам. Случаи получения магистерской степени после кандидатской были, но не составляли правила. Высшая – докторская – богословская степень была редкой и не всем доступной наградой, поэтому также не могла рассматриваться в качестве следующей ступени научного восхождения ученого-богослова. Эта структура ученых степеней была особенностью научно-богословской аттестации периода 1814–1869 гг. Самой главной проблемой, которую порождало такое состояние, была парализация стимулирующей функции научно-аттестационной системы.

1869–1918 гг.

Когда в 1867 г. началась официальная подготовка нового Устава духовных академий, Конференции высказали свое мнение по проблемам научно-богословской аттестации.

Основным было предложение сделать трехступенчатую систему ученых степеней полной, то есть открыть возможность получения высшей – докторской – степени не только лицам духовным, но и светским. По поводу присуждения магистерской степени и ее соотнесения с кандидатской мнения разошлись. В одних отзывах предполагалось сохранение старой системы, то есть присуждение магистерской степени лучшим студентам, 1‑го разряда, непосредственно по окончании академии, за обычное выпускное (курсовое) сочинение. В других отзывах предлагалось степени магистра и кандидата сделать последовательными. При этом степень кандидата и звание действительного студента оставить учебно-выпускными и давать степень кандидата без специального выпускного сочинения, а только лишь по успехам в учебе. Для степени же магистра требовать особую диссертацию, предъявляя к ней полноценные научные требования. Правда, учитывая сложность написания диссертаций для преподавателей провинциальных семинарий, некоторые члены Конференций предлагали разрешить писать такие диссертации на выпускном курсе, но представлять их по окончании, отдельно от получения кандидатской степени.

Авторы проекта Устава, представленного в 1868 г., постарались учесть пожелания, высказанные Конференциями, а также опыт российских университетов и составить на их основе реально действующую систему научно-богословской аттестации. Совмещение в одной системе разнообразных предложений привело к ее значительному усложнению. Несмотря на сохранение в этой системе трех степеней – кандидат, магистр, доктор, – правила их получения и соотнесение друг с другом были принципиально изменены. Звание действительного студента связывалось теперь с первым – трехлетним – образовательным циклом в академиях. Те студенты, которые не отвечали критериям перевода на вторую ступень – 4‑й курс, – должны были выпускаться после 3‑го курса со званием действительного студента. Написание кандидатского сочинения предполагалось теперь на 3‑м курсе, по одной из наук соответствующего отделения или одному из общеобязательных предметов. Те студенты, которые имели «отличные успехи» и соответствующий уровень кандидатского сочинения, должны были переводиться на 4‑й курс. На 4‑м курсе каждый студент должен был выбрать одну из групп наук для второго уровня специализации, которая определяла для него и второй – магистерский – уровень научной аттестации. По этой группе наук студент выпускного курса должен был участвовать в специально-практических занятиях, в конце года сдавать магистерский экзамен и готовить пробные лекции, дающие право на преподавание в семинарии. На 4‑м же курсе предполагалось написание магистерской диссертации. По окончании 4‑го курса те, кто сдавал магистерский экзамен и получил положительную оценку прочитанных лекций, получал степень кандидата богословия. Те, чьи успехи на магистерском экзамене были оценены положительно, имели право получать магистерскую степень без новых испытаний. Но для ее получения надо было представить, опубликовать и публично защитить диссертацию. Таким образом, кандидатская и магистерская степени были поставлены в строго последовательное иерархическое соотношение.

Докторская степень, согласно проекту 1868 г., должна была стать доступной и лицам, не имевшим священного сана. Претендовать на док торскую степень могли только магистры богословия. Для получения докторской степени, как и магистерской, надо было писать специаль ное сочинение, печатать его и публично защищать на диспуте. Таким образом, полноценная «трехступенчатость» системы научно-богословской аттестации становилась реальностью: строгая последовательность, определенные требования к каждой степени, доступность для каждого ученого-специалиста всех ступеней. Эти новые черты были отмечены в пояснительной записке к проекту и подчеркнута их общая цель: превратить систему научно-богословской аттестации в надежное средство для стимулирования научно-исследовательской деятельности преподавателей и выпускников духовных академий.

Но предложение – даровать светским лицам право на получение степени доктора богословия – было принято не однозначно. Так, архиереи академических городов – митрополит Киевский Арсений (Москвин) и архиепископ Казанский Антоний (Амфитеатров) – считали, что звание доктора богословия подобает только лицам духовного сана, заслужившим это звание не только ученостью, но и полезной службой Церкви. Архиепископ Антоний, признавая стимулирующее значение научной аттестации, в том числе ее высшей ступени, предлагал присуждать светским профессорам степень доктора философии, по примеру европейских университетов.

Тем не менее в окончательном варианте Устава 1869 г. все положения проекта относительно иерархического состава ученых степеней были сохранены. Было особо подчеркнуто, что вольнослушатели академий и посторонние лица допускаются к испытанию на ученую степень только кандидата, то есть кандидатская степень являлась неизбежной ступенью в системе научно-богословской аттестации. Если эти лица желали получить степень магистра, то приступать к испытаниям на эту степень они могли не ранее чем через год после получения кандидатской степени.

Реализация нового Устава выявила определенные проблемы, связанные с последовательно выстроенной «ступенчатостью» богословских степеней. Главной из них была проблема магистерской степени. За 4‑й курс магистерскую диссертацию, с учетом возросших требований, написать успевали немногие, а распределение в провинциальные семинарии делало для многих невозможным продолжение работы. Число магистров богословия резко сократилось, что вызывало у многих членов духовно-академических корпораций желание вернуться к системе Устава 1814 г., то есть присуждать степень магистра лучшим студентам при выпуске. Кроме того, написание кандидатского сочинения на 3‑м курсе многие считали вредным: «…три года – мало для приготовления кандидата богословия». Действительно, значимость кандидатской степени умалялась, а так как магистрами становились немногие, все это вело к общему падению уровня и статуса выпускника духовной академии.

При разработке нового Устава духовных академий эта проблема обсуждалась очень серьезно. Комитет 1882 г. принял решение о переносе кандидатской работы на 4‑й курс. В связи с этим встал вопрос и о магистерской диссертации. Обязательность кандидатской степени для всех выпускников означала окончательный вынос магистерской степени за пределы учебного курса, то есть отнятие у большинства выпускников возможности ее получения. Но большинство членов Комитета решило, что требование Устава 1869 г. – получать каждую ученую степень отдельно, в порядке постепенности, с повышением требований – следует сохранить: «…чтобы за одно и то же не давать разных степеней ни вдруг, ни порознь, но чтобы соблюдалась и градация требований, и градация степеней». Тем не менее, представить, что выпускники смогут представлять при выпуске два сочинения – на кандидатскую и на магистерскую степень, – было сложно. Поэтому в окончательном варианте Устава духовных академий 1884 г. это положение было модифицировано: совмещалась возможность «студенческого магистерства» в конце 4‑го курса с обязательным получением перед этим кандидатской степени. При этом Устав настаивал на сохранении научных требований к магистерским диссертациям, то есть обязательной публикации и защиты, но дозволял получение двух степеней за одно сочинение. Сту денты, имевшие соответствующие успехи («хорошие и очень хорошие») и представившие при окончании курса сочинение, признанное советом удовлетворительным для степени магистра, утверждались в степени кандидата, с правом получения степени магистра без нового испытания. Но степени магистра они удостаивались лишь после напечатания и удовлетворительной защиты этого сочинения.

Практика показала, что серьезность требований, предъявляемых к магистерской диссертации, не позволяет практически ни одному студенту духовных академий представить при выпуске диссертацию, готовую к публикации. В самых лучших случаях кандидатское сочинение признавалось достойным «подготовки к публикации». Эта подготовка занимала не менее года – в основном если выпускник был близ своей академии и мог воспользоваться советами преподавателей и библиотекой, иногда существенно больше. Следует учесть и то, что требования к научным работам, прежде всего магистерским, повышались. Сразу после введения Устава 1884 г. в каждом академическом выпуске было по одному-два студента, которым рекомендовалось подготовить кандидатское сочинение к печати. Но в начале 1890‑х гг. формулировка «готовить к печати» сменяется на рекомендацию «переработать в магистерскую диссертацию». Так что кандидатская степень в условиях Устава 1884 г. была не фиктивна, а вполне действенна.

Оставалось реальным и звание действительного студента, хотя Устав 1884 г. не предъявлял каких-либо требований для получения этого звания, кроме «посредственных успехов». Всякий выпускник академии, имеющий таковые, но не представивший кандидатского сочинения или представивший сочинение, неудовлетворительное для этой степени, получал звание действительного студента.

Несмотря на изменения в системе аттестации российских университетов, потерявшей в 1884 г. младшую – кандидатскую – степень, духовные академии не последовали этому примеру ни в 1884 г., ни позд нее.

В начале XX в. вопрос о количестве и составе ученых степеней был одним из «остродискутируемых» в учебно-научной сфере. В эти же годы – отчасти под влиянием университетских обсуждений, отчасти на основании собственного опыта – и преподаватели духовных академий высказывали предложения по изменению иерархического строя богословских степеней. Так, например, в 1905 г. Совет МДА предлагал вернуться к системе 1869 г., разделив по времени две квалификационные аттестации – на звание действительного студента и на степень кандидата, – но сделать это более четко. 4‑й курс предлагалось вновь выделить в особую ступень, со специальными занятиями и системой отчетности. Студентам, прослушавшим академический курс в течение трех лет и удовлетворившим всем требованиям об испытаниях, то есть удовлетворительные оценки за переводные экзамены и сочинения, давать звание действительного студента академии. При этом студентам, не имевшим удовлетворительных успехов, давать просто «свидетельство о слушании академических курсов». Степень кандидата же Совет МДА предлагал давать после 4‑го курса, при условии достаточных для этого успехов. Профессор МДА М. Д. Муретов в своем личном проекте, соглашаясь с этим предложением Совета, дополнял его еще двумя. Во-первых, для получения кандидатского статуса следует представить конспекты по специальным занятиям 4‑го курса и защитить эти конспекты пред комиссией из двух наставников на коллоквиуме. При этом степень кандидата, так как она не основана «на ученой работе печатной и на дознании ученой правоспособности» автора, должна быть низведена в «звание кандидата». Во-вторых, между званием кандидата и ученой степенью магистра следует ввести, по примеру западных университетов, новую ступень – лиценциата богословия, присуждаемую за представление и публичную защиту печатной диссертации pro venia legendi по какому-либо частному вопросу богословской науки (объемом около 5 печатных листов).

В 1906 г., на заседаниях V отдела Предсоборного Присутствия, предлагалось, напротив, по примеру российских университетов сократить систему научно-богословской аттестации до двух степеней, оставив только кандидата и доктора. Но в ответ на это профессор СПбДА Н. Н. Глубоковский, настаивая на сохранении всех трех ученых степеней в духовно-академической аттестации, причем присуждаемых за конкретные ученые сочинения, определил значение каждой из них. Кандидатское сочинение – завершение студенческих занятий, готовность к началу научных работ, но «само по себе не может быть и при знаваться научным трудом в собственном смысле». Магистерская диссертация – истинное начало богословского ученого поприща, то есть связующее звено между учащимся и ученым; фундамент богословской учености. Докторская диссертация – показатель научной зрелости, научной авторитетности и серьезного отношения к науке и профессорству. Таким образом, все предложения по изменению числа ступеней в научно-богословской аттестации остались без последствий, и трехступенчатая система сохранялась.

Устав 1910–1911 гг. вновь подтвердил эту систему, сохранив и преемство всех трех ученых степеней, и требования к их соискателям. Единственным уточнением было повышение требований к званию действительного студента. Студент, не представивший выпускного сочинения без уважительной причины, не получал даже этого звания, а выпускался из академии «со свидетельством о выслушании им академических наук».

В 1917–1918 гг. вновь остро встал вопрос об упразднении магистерской степени, причем его острота была спровоцирована бурными дискуссиями университетских профессоров. В Комиссии профессоров 1917 г. в пользу упразднения «средней» ученой степени приводилось два аргумента: 1) пример западноевропейских университетов; 2) необходимость предоставить каждому ученому «полной свободы в осуществлении своих научных интересов». Последний аргумент подкреплялся печальными примерами и. д. доцентов в академиях, которые и свои широкие научные замыслы, и непосредственные преподавательские обязанности приносят в жертву работе над одной узкой темой. Следует иметь в виду контекст этого обсуждения – «вольный» настрой весны 1917 г. Однако были высказаны аргументы и в защиту традиционной богословской аттестации: 1) градация степеней строго соответствует естественному росту каждого ученого; 2) сама система аттестации и все ее степени необходимы в качестве побуждения русских ученых-богословов к большей научно-литературной производительности; 3) система ученых степеней отчасти является гарантией сохранения должного уровня науки даже там, где она находится не в очень выгодных условиях, то есть в академиях. Последние два аргумента представляют оценку са мими представителями академий непростых условий, в которых развивается богословская наука.

Но и эти обсуждения не смогли поколебать реально и достаточно успешно действующую систему научно-богословской аттестации. На заседаниях Отдела о духовных академиях Священного Собора Русской Православной Церкви было подтверждено, что трехступенчатая система научно-богословской аттестации соответствует вехам становления ученого-богослова, причем каждая из ее ступеней имеет свои задачи, критерии оценки и не может быть упразднена.

Следует отметить еще особый способ получения докторской степени – без обязательного предварения ее магистерской, без представления специального сочинения. Все Уставы православных духовных академий (1814, 1869, 1884, 1910–1911) предоставляли духовным академиям право возводить в высшее ученое достоинство лиц, не принадлежащих к ученым корпорациям, но известных своими научными трудами. Причем это возведение проводилось не только в обход уставных правил, то есть без представления конкретного сочинения и без всяких испытаний, но и минуя все предыдущие академические степени. Однако в 1905–1906 гг. встал вопрос, следует ли сохранять это право за академиями на новом этапе развития богословской науки и соответственно отношения к научным исследованиям и статусу их авторов. Большая часть профессоров академий дорожила этим правом и желала его сохранить. Однако некоторые настаивали, чтобы эти доктора имели отличие от тех, кто получает докторские степени обычным порядком, и именовались почетными (honoris causa). Кроме того, были высказаны настойчивые пожелания, чтобы такие степени не присуждались членам духовно-академических корпораций и «начальникам академий», а также чтобы такое присуждение проводилось только при единогласном положительном мнении Совета. Были и представители академий, считавшие присуждение «почетных» богословских степеней неполезным для академий и для богословской науки, ибо часто они присуждаются не из научных соображений, а из каких-то личных человеческих соображений, особого положения известных лиц. Кроме того, если присуждение ученой степени доставляет честь, то почему не искать этой чести законным порядком?

Таким образом, трехступенчатая система научно-богословской аттестации, дополненная снизу званием действительного студента, существовала на протяжении всего исследуемого периода (1814–1918) Однако реально все ступени действовали только в течение 1869–1918 гг. В этот период происходило постепенное осознание значения каждой степени, причем это осознание способствовало выработке общих критериев к диссертациям каждой ступени. Стойко сохраняемая трехступенчатая система, а также определение места и значения ее составляющих свидетельствуют о самостоятельном развитии системы научно-богословской аттестации, хотя и в определенной связи с университетской системой аттестации.

 

Номенклатура и специализация ученых степеней, присуждаемых духовными академиями

С вопросом об иерархии ученых степеней, присуждаемых духовными академиями, тесно связан и вопрос номенклатуры этих степеней. Последний имел две стороны: возможность включения в состав духовно-академических ученых степеней небогословских, а также дифференциация самих богословских степеней.

Все степени, присуждаемые духовными академиями, были богословскими. Однако решение ограничить академии «богословской ученостью» было принято не сразу, да и в дальнейшем вызывало немало дискуссий. Дело в том, что в духовных академиях изучались не только богословские науки. В документах, связанных с реформой 1808–1814 гг., специальным предметом занятий духовных академий называлась «ученость, сколь можно более приспособленная к наукам богословским», а также присоединяемые к этой «учености» «изящные науки» (belles lettres) – словесность, риторика, философия. В «Начертании правил» 1808 г. и в проекте Устава академий 1809 г. магистры-выпускники называются «магистрами академии», а не «магистрами богословия». Первый курс преобразованной СПбДА изучал в 1809–1814 гг. не только богословские, но и общеобразовательные науки – гуманитарные, физико-математические. Все эти предметы были сгруппированы в шесть классов – богословский, философский, словесный, исторический, физико-математический и класс языков, причем на все классы полагалось равное количество преподавателей, а в первые годы обучения и равное количество учебных часов. Более того, поставленная перед профессорами задача – приготовить по их классам профессоров для преобразуемых академий и семинарий – подразумевала полноценное освоение и небогословских наук, хотя бы частью студентов. Разделение в 1810 г. предметов, преподаваемых в академиях, на необходимые и предметы по выбору не решило вопроса о научном статусе небогословских наук в духовных академиях.

Даже акцент, поставленный в окончательной редакции Устава 1814 г. на богословии как главном предназначении выпускников духовных академий, не снял вопроса: магистры и в окончательном варианте назывались «магистрами академии». Более того, Устав духовных академий 1814 г. предусматривал возможность давать академическую степень магистра тех общеобязательных наук, по которым студенты, не достигшие отличных успехов в богословии, заняли первые места, то есть философии, библейской, церковной и отечественной истории, словесности, древних языков. Но эта магистерская степень по статусу была ниже магистра богословия – ее обладатели оставались во втором, то есть кандидатском, разряде, и для получения степени доктора богословия они должны были предварительно держать новый экзамен по богословским наукам на звание полного магистра академии.

Однако и эту возможность академии использовали крайне редко. Автору монографии удалось обнаружить лишь несколько упоминаний о действии этого положения, да и то не совсем в уставном варианте. Выпускникам КДА III курса Федору Шимкевичу (1827) и IV курса Якову Амфитеатрову (1829) была присвоена степень магистра богословских и словесных наук. Возможно, это случайность дословного перевода с латыни текста магистерского диплома, то есть фразы о присвоении степени «магистра богословских и словесных (гуманитарных) наук» («Magistrum sanctiorum humaniorumque»). Но Федор Шимкевич, хотя проявлял должные успехи и в богословии – кончил курс вторым магистром, – имел особые успехи в словесности, поэтому, возможно, Конференция сочла полезным это отметить. Яков Козьмич Амфитеатров – любитель церковной словесности, проповеди, русской словесности – был талантлив и в богословских науках: он окончил курс первым магистром. Но его дальнейшая деятельность показала, что выделение словесного направления в его богословских знаниях не было случайным. Преподавательская и научная деятельность Я. К. Амфитеатрова в области церковной словесности позволила выявить принципиальные законы церковного слова, положила начало преодолению западного влияния в отечественной гомилетической науке, послужила основой для формирования самобытного отечественного направления церковной проповеди, основанного на святоотеческой традиции, но учитывавшей традицию и особенности русского языка и специфику русского церковного пути.

Еще одно упоминание о небогословской степени, присужденной духовной академией, можно найти в судьбе студента СПбДА (XIV курса) Владимира Горского, младшего брата ректора МДА протоиерея Александра Горского. По окончании первого двухлетнего отделения академии в 1839 г. В. В. Горский принял предложение отправиться в составе Российской Духовной миссии в Китай. Конференция СПбДА приня ла решение, на основании дополнительного экзамена по словесности, присвоить ему степень кандидата словесных наук. Объясняется это тем, что в те годы в первом отделении академии читались преимущественно небогословские дисциплины, а во втором – богословские. В. Горский писал брату, что ему предлагали просить степень по любой из изученных наук, прежде всего по философии, а словесность он выбрал сам. Так как В. В. Горский скончался в Китае (1847), не дослужив в миссии положенного срока, неизвестно, как могла бы продолжиться его научно-богословская деятельность и как реализовалось бы его «словесное» кандидатство.

Но чаще тех студентов академий, кто успевал в небогословских науках лучше, чем в богословских, просто понижали в степени, выпуская «кандидатами богословия», а не «магистрами тех или иных небогословских наук». Так, например, выпускник МДА 1858 г. (XXI курс) Александр Лебедев – первый на курсе по успехам в русской словесности и физико-математических науках, автор блестящих сочинений по литературе – окончил академию со степенью кандидата богословия без особых прав. Уже приняв священный сан, будучи законоучителем в Штурманском училище в Кронштадте, он преподавал там с большим успехом и русскую словесность. В дальнейшем, по прошествии 26 лет, он стал магистром богословия, но для этого сдавал дополнительные экзамены по всем богословским наукам.

Такая умаленная роль небогословских наук в духовных академиях была естественна – их статус не мог быть равным статусу богословия. Однако с неизбежностью встали и в дальнейшем сопутствовали всей истории высшего духовного образования две проблемы, связанные с постановкой этих наук в академиях:

1. Если богословские науки в академиях не должны изучаться специально, научно, то как готовить по ним хороших преподавателей для семинарий и для самих академий?

2. Если эти науки должны иметь научную постановку в академиях, то как должна быть построена научная аттестация преподавателей-ученых в этих областях?

Следует отметить, что эти вопросы были обусловлены практикой духовно-учебной системы, ибо Устав 1814 г. предоставлял возможность решать вопрос о замещении небогословских кафедр в духовных академиях по-иному, приглашая на них выпускников российских и зарубежных университетов и специализированных учебных заведений. Единственное «поражение в правах», которое, согласно Уставу, мог претерпеть при принятии на вакансию такой претендент, – это испытание «в преподавании лекций по данному предмету», которому его могло подвергнуть Правление академии. И в случае, если на место профессора претендовало бы два или три кандидата, Устав рекомендовал, при «равном знании и способностях», отдать предпочтение лицу с дипломом доктора или магистра духовной академии. Но на практике внешние лица редко приглашались на кафедры в духовные академии, хотя такие случаи бывали, и даже небогословские кафедры замещались своими же выпускниками, с их богословской ориентацией, подготовкой и перспективами.

Бывали, хотя и редко, случаи получения выпускниками духовных академий небогословских ученых степеней в университетах, дополнительно к богословским. Примером может служить магистр (1837 г. выпуска) и бакалавр КДА С. С. Гогоцкий, сдавший с разрешения Конференции в 1846 г. экзамен в Киевском университете и получивший степень магистра философии. Получение этой степени было особенно уместно, так как С. С. Гогоцкий был вскоре приглашен преподавать в Киевском университете философию. Однако и при таких стечениях обстоятельств некоторые обладатели ученых богословских степеней считали излишним получать небогословские степени. Так, в 1840 г. магистр (1833 г. выпуска) и экстраординарный профессор КДА по классу философии П. С. Авсенев (с 1844 г. в монашестве Феофан), уже состоявший с 1836 г. адъюнктом по кафедре философии в Киевском университете святого Владимира, был приглашен профессором философии в Московский университет. Чтобы получить право на это звание, П. С. Авсеневу было предложено держать испытание на степень доктора философии. Не отказываясь от этого в принципе, магистр академии написал в своем отзыве, что он «оказал бы неуважение к академии», если бы, уже имея при ней и ученую степень, и звание профессора, стал бы искать «того же самого звания при университете».

При разработке нового Устава духовных академий в конце 1850– 60‑х гг. вопрос о номенклатуре ученых степеней, присуждаемых духовными академиями, был поставлен довольно остро. В вопрос стали выделяться два аспекта, иногда разделяемые, иногда соединяемые вновь: включение в состав духовно-академических степеней небогословских специальностей и внутренняя дифференциация богословских степеней. Еще до начала официальной разработки нового Устава духовных семинарий в 1858 г. Синод предложил епархиальным архиереям и ректорам семинарий высказаться о существующих проблемах в духовном образовании и способах их решения. Одной из главных проблем, выделенных в этих отзывах, была слабая подготовка в духовных академиях преподавателей-специалистов. Универсализм высшего духовного образования, отсутствие специализации приводили к низкому уровню специальных знаний выпускников в предметах, которые они преподавали по окончании академий. Особенно болезненно это проявлялось у преподавателей небогословских предметов. Авторы отзывов предлагали два варианта решения этой проблемы. Первым способом было превра щение духовных академий в чисто богословские учебные заведения и приготовление преподавателей по небогословским предметам на соответствующих факультетах университетов. Вторым способом – и более реальным – было введение факультетской системы в самих академиях, то есть изучение каждым студентом не всего набора наук семинарского курса, а только тех, которые он готовится преподавать. Разумеется, это специальное изучение подразумевало и аттестацию научно-образовательного уровня, то есть увенчание выпускников специальными учеными степенями, как богословскими, так и небогословскими. Эта же идея прозвучала и на этапе официальной разработки нового Устава духовных семинарий, хотя и в несколько ослабленном варианте. Так, на заседаниях Комитета 1860–1862 гг. было предложено устроить в академиях «факультеты» для приготовления преподавателей. Под «факультетами» подразумевались факультативы в современном значении: студент, изучая все богословские науки, должен был избирать один богословский предмет для специального изучения, то есть слушания по нему специальных курсов и выполнения особых домашних заданий. Изучение небогословских наук предлагалось предоставить свободному выбору студента, но с условием избрания по крайней мере одного для такого же специального изучения. Успешность изучения специальных предметов должна была подтверждаться квалификационными степенями, то есть студент при выпуске из академии кроме богословской степени должен был получать ученую степень по избранному небогословскому предмету. При этом авторы предложения ссылались на уже упомянутое выше разрешение Устава 1814 г. О внутренней дифференциации богословской степени и ее связи со специальным изучением богословского предмета на заседаниях этого Комитета ничего не говорилось.

На заседаниях следующего Комитета, 1866–1867 гг., продолжившего разработку проекта Устава духовных семинарий, общий настрой на подготовку преподавателей-специалистов сохранился и даже усилился. Но так как была уже близка разработка реформы духовных академий, авторы официального проекта Устава духовных семинарий обсуждали свою составляющую в этом процессе. То есть обсуждались не вопросы, связанные с подготовкой преподавателей-специалистов и их научно-педагогической аттестацией, а вопросы, связанные с их профессиональным служением. В частности, активно обсуждался вопрос о проверке уровня при поступлении выпускников академий на духовно-учебную службу. При этом было принято очень важное решение для всей духовно-учебной системы: сословность духовной школы размыкалась, но ее автономность сохранялась. Как уже указывалось выше, автономность не означала полной самостоятельности в подготовке преподавателей. Духовно-учебная система как до реформ 1860‑х гг., так и после них имела право приглашать преподавательские кадры извне, то есть из российских университетов или специализированных институтов. Но опыт свидетельствовал о том, что надежнее – и в организационном, и в духовно-нравственном отношении – опираться на собственный педагогический институт как по богословским, так и по небогословским предметам семинарского курса. Это означало, что академии не смогут превратиться в специализированные богословские факультеты, а должны будут не только сохранить небогословские дисциплины, но и преподавать их на уровне, достаточном для специально-педагогической подготовки. То есть старая проблема научной аттестации преподавателей небогословских наук в духовных академиях должна была сохраниться, а при учете стремления к специализации даже обостриться.

Когда началась официальная подготовка нового Устава академий, свое мнение по вопросу богословской и небогословской аттестации в высшей духовной школе смогли высказать Конференции. Оказалось, что даже среди преподавателей духовных академий не было единого мнения по проблеме небогословских дисциплин в высшей духовной школе. Большинство членов Конференции СПбДА считало, что для духовных академий – высших богословских школ – развитие всех небогословских наук на университетском уровне невозможно и небезо пасно для развития богословских наук. То есть бессмысленно ставить перед преподавателями этих дисциплин научные задачи и увенчивать их специальными учеными степеням. Этим обусловлена проблема небогословских наук в высшей духовной школе, и решается она только превращением академии в специальные богословские школы с полноценным научным развитием богословия и подготовкой научно-педагогических кадров лишь по богословским дисциплинам.

В остальных проектах духовных академий 1867 г., в том числе и в «проекте меньшинства» СПбДА, появлялась мысль о некоторой специализации наук внутри академий. Совершенствуя процесс высшего богословского образования, академии должны тем не менее готовить наставников в семинарии и по общеобразовательным предметам, то есть иметь в своем составе полный набор семинарских предметов. Но оставалось два вопроса: в какой мере эти науки должны присутствовать в образовании каждого студента, и как должны определяться научные перспективы этих дисциплин? Последний вопрос неизбежно подразумевал и вопрос о небогословских ученых степенях в духовных академиях. Проект КазДА конкретизировал свое предложение, предлагая предоставить духовным академиям право присуждать ученые степени магистра и доктора философии.

Особый Комитет, учрежденный при Святейшем Синоде для разработки официального проекта нового Устава духовных академий, на первых же заседаниях определил главные принципы грядущего преобразования. В числе этих принципов было введение в академиях факультетской (отделенской) системы со специализацией ученых степеней по отделениям, а в отделениях – по группам однородных наук. Реализуя эти принципы в проекте Устава, Комитет предложил ввести три отделения – специально-богословское, богословско-историческое, философское (§ 3) и ученые степени по соответствующим наукам каждого отделения («богословские науки положительные», «богословские науки исторические», «науки философские»). Предвидя обвинение во включении философии в разряд специальных наук, имеющих особое отделение и ученые степени, Комитет приводил в защиту ряд аргументов. Подчеркивалось родство богословия и философии; параллельные пути приготовления людей к принятию спасения – через Закон и Писание или через разум и философию; значение философии для первых веков христианского богословия и святоотеческой апологетики; важность и успехи философии в русских духовных академиях. Однако неоднородность философского отделения была очевидна: в него были включены науки филологические. В одном из черновых вариантов это отделение так и названо – филологическим. Возможно, это было наследие старой системы: соединения всех гуманитарных наук (humaniorum) в духовной школе под именем словесных.

Архиереи, рецензирующие проект, высказали различные мнения как по вопросу включения в аттестацию небогословских специальностей, так и по вопросу о желательности внутренней дифференциации самих богословских степеней. Митрополит Иннокентий и созванный им комитет из профессоров МДА высказался против факультетского деления и специализации ученых степеней: богословские науки так тесно между собою связаны, что неудобно разделять их на особые группы по факультетам; дисциплины небогословские преподаются в академии не столь широко, чтобы требовать специальных отделений; богословская степень должна быть единой и неделимой. К тому же неясно: если в философское отделение включаются и филологические науки, и древние языки, то какую степень должен получать магистр философского отделения, если он специализируется, например, по греческому языку?

Митрополит Арсений, архиепископы Антоний и Евсевий, епископ Леонтий были против специализации наук по отделениям, изучения каждым студентом лишь части богословских наук, специализации ученых степеней. Во всей этой «насильственной» специализации они видели «раболепное следование университетскому уставу». Ранняя специализация деформирует сознание будущего богослова, заставит заниматься только теми из богословских наук, которые имеют отношение к его отделению и предполагаемой ученой степени. Для достижения главной цели духовного образования в академиях не должно быть отделений с правом давать степени по предметам небогословским. Все они считали, что степень доктора богословия должна даваться только лицам, имеющим священный сан и заслужившим того не одною ученостью, но и полезною службою Церкви.

Специфично было мнение архиепископа Макария. Он предлагал свою концепцию построения высшей духовной школы, корректирующую предлагаемую специализацию. Специализация имела два уровня:

1) разделение академий на научно-богословские и педагогические;

2) введение в академиях каждого типа трех отделений: в богословских – церковно-теоретического, церковно-исторического, церковно-практического, а в педагогических – богословского, историко-филологического и физико-математического. При этом архиепископ Макарий предлагал открыть высшие ученые степени по всем наукам, преподаваемым в академиях, и заменить выражение «доктор богословия или философии» словами «доктор тех или других наук, преподающихся в Академии».

Окончательный вариант Устава 1869 г. сохранил главные идеи специализации, положенные в основу проекта 1868 г. Однако были и изменения, причем коснулись они и направлений специализации, и научной аттестации. Определенное влияние на окончательный вариант Устава оказали идеи архиепископа Макария. Одно из его предложений – раз делить академии на научно-богословские и педагогические – было отвергнуто. При этом одним из главных аргументов был статус преподаваемых наук: в чисто богословских академиях сохраненные общеобразовательные науки оказались бы в униженном положении «вспомогательных», а в педагогических академиях трудно было бы удержать доминирующее положение богословия и, соответственно, принципы духовной школы. Казалось бы, этому противоречило возражение против введения в педагогических академиях небогословских ученых степеней: даже имея специальные факультеты, эти науки не смогут достигнуть в педагогических академиях уровня развития, дающего права на ученую степень. Эта нечеткая аргументация вновь подчеркнула сложность проблемы: недостаточно определенный и продуманный смысл развития небогословских наук в духовной школе.

Вторая идея архиепископа Макария была принята: вместо философского отделения третьим было сделано церковно-практическое, а философия была сделана общеобязательным предметом. Повышение статуса философии до общеобязательного тем не менее автоматически лишило ее специально-научного значения и, соответственно, особых ученых степеней. Ученые степени, как и прежде, могли присуждаться только по богословию. Следует отметить, что архиепископ Макарий (Булгаков), предлагавший давать ученые степени в педагогических академиях по всем наукам, после отвержения его проекта настаивал на исключительности богословских ученых степеней в академиях. Этим, по его мнению, сохранялась специально-богословская направленность духовных академий.

Не было введено, несмотря на специализацию отделений, и дифференциации внутри богословских степеней. Хотя сами параграфы Устава содержали некоторую неоднозначность: если во вводной главе утверждается право академий присуждать «ученые степени кандидата, магис тра и доктора богословских наук», то в специальной главе, посвященной ученым степеням, используется именование «магистров богословия» и «докторов богословия». Некоторые члены духовно-академических корпораций при введении Устава предполагали, что понятие «богословия» в данном случае включает всю палитру богословских наук, преподаваемых в академиях, и в дальнейшем эти степени могут быть дифференцированы по отделениям или по группам наук 4‑го курса. Это предположение сохранялось вплоть до утверждения в 1874 г. «Положения об испытаниях на ученые степени». «Положение» закрепило восемь групп специализации для 4‑го курса академий, но это повлияло только на магистерский экзамен, специализации же внутри богословских степеней не произошло.

Перед преподавателями небогословских наук, так же как и перед преподавателями богословских наук, ставили задачу научного роста. Кроме того, общий настрой Устава 1869 г. подразумевал необходимость преподавать все предметы в высшей духовной школе на научном уровне, чтобы вся система образования постепенно включала студентов в научно-исследовательский процесс. Но какими исследованиями должны были заниматься преподаватели небогословских кафедр, какие ученые степени они должны были получать? Ограничение научной аттестации в академиях одной специальностью – богословием – подразумевало для этих членов корпораций два выхода: либо представлять диссертации на богословские степени, стараясь сочетать темы со своей кафедральной специализацией; либо получать небогословские степени, соответствующие их кафедрам, в российских университетах. Однако это было не всегда просто, тем более каждая из гуманитарных наук имела свою специфику научных задач, методов, подходов, в которых представители этих предметов должны были совершенствоваться. Конечно, у преподавателей небогословских кафедр оставалась еще возможность получения специальных гуманитарных степеней в университетах. Но получать ученую степень, не имея профильного образования, было довольно сложно, и эти случаи были крайне редки. За все время действия Устава 1869 г. только два члена преподавательских корпораций, окончивших духовные академии, получили ученые степени в российских университетах. В 1877 г. выпускник МДА (1862) и экстраординарный профессор КДА по кафедре русской гражданской истории Ф. А. Терновский защитил диссертацию на степень доктора русской истории на историко-филологическом факультете Киевского университета св. Владимира. В 1880 г. выпускник МДА (1862) и профессор по кафедре истории философии СПбДА М. И. Каринский получил степень доктора философии на философском факультете Санкт-Петербургского университета. При этом Ф. А. Терновский занимал одновременно кафедру церковной истории на Историко-Филологическом факультете Киевского университета, что давало дополнительный стимул для получения исторической степени. Легче в этом отношении было членам духовно-академических корпораций, окончившим университеты и занявшим гуманитарные кафедры в академиях. Так, например, было с преподавателем по кафедре русской гражданской истории в МДА В. О. Ключевским.

Развитие специальных богословских исследований в академиях ставило вопрос и о некоторой специализации внутри богословских степеней. Действительно, сочетание специального развития всех наук, входящих в состав духовных академий, и монолитности богословских ученых степеней многим казалось несоответствием. Особый акцент на этом вопросе был поставлен в связи с введением в 1863 г. в российских университетах кафедр церковной истории (на историко-филологических факультетах) и церковного права (на юридических факультетах). С одной стороны, кафедры богословских наук должны были замещать выпускники духовных академий, имеющие богословские степени, с другой стороны, университетские факультеты желали иметь в своих корпорациях лиц, имевших профессиональную специализацию – историческую или правовую. Именно в эти годы шла дискуссия о том, какими учеными степенями должны обладать профессоры, преподающие эти науки на университетских факультетах: богословскими или специально-гуманитарными. Введение соответствующих ученых степеней в академиях решало бы эту проблему, добавляя к богословской учености специализацию, соответствующую профилю факультета.

Усиленная специализация, проводимая Уставом 1869 г. на всех уровнях образовательного процесса, скоро проявила как положительные, так и отрицательные стороны. Оборотной стороной углубления в конкретную область богословия как в учебном, так и в научном отношении оказалась фрагментаризация единого научно-образовательного богословия, которая в большей или меньшей степени стала проявляться и в научных исследованиях. Постепенно начал набирать силу центростремительный процесс: понимание важности целостного богословского знания, поиск взаимосвязей разных областей богословия, единых богословских методов. Тем не менее это не означало разочарования в специальных научных исследованиях, напротив, единство богословия должно ими укрепляться и обогащаться. Поэтому при разработке нового Устава духовных академий и Советы академий, и члены Комитета по разработке официального проекта вновь подняли вопрос о специализации ученых степеней.

На заседаниях Комитета этот вопрос рассматривался, как и при формировании предыдущего Устава, с двух сторон: ученые степени по небогословским наукам и внутренняя дифференциация богословских степеней. Было высказано предложение: выделить в научно-аттестационной системе церковную историю и церковное право, причем не только на докторском, но и на магистерском уровне. Против специализации степеней, присуждаемых духовными академиями, выступал лишь один член Комитета – профессор КДА В. Ф. Певницкий. Он считал, что не следует ступать на «университетскую» дорогу: богословие едино, дробить его не следует даже на научном уровне. Небогословских степеней решили не просить, вспоминая отрицательный опыт Комитета 1868 г. Но в этом вопросе мнения членов Комитета разошлись более существенно. Председатель Комитета архиепископ Сергий (Ляпидевский), И. А. Ненарокомов и В. Ф. Певницкий стояли за ограничение степеней богословскими науками – по причине специально-богословского характера академий; И. Е. Троицкий, И. Ф. Нильский, В. Д. Кудрявцев желали распространения этого права и на философские науки – по причине их «широкой постановки» в академиях.

В окончательном варианте нового Устава православных духовных академий, Высочайше утвержденном 20 апреля 1884 г., специализации подверглась только докторская степень – доктор богословия, церковной истории, церковного права, магистерская же осталась единой – магистр богословия. В комментариях именно такое троякое подразделение высшей степени объяснялось слишком общо: все темы исследований, удостаиваемых докторской богословской степени, могут быть легко отнесены к какому-либо из этих «отделов богословского образования». Разумеется, следует иметь в виду и упомянутую выше проблему замещения университетских кафедр богословских наук. Введение высших степеней по этим специальностям в духовных академиях давало их обладателям, а следовательно, духовному ведомству, несомненное преимущественное право на замещение указанных университетских кафедр.

Устав 1884 г. давал определенное указание и к решению проблемы ученых степеней для преподавателей небогословских кафедр. Но это указание предлагало старое решение – укладываться в богословскую тематику или получать ученые степени в университетах – без дополнительных комментариев. При этом в Уставе еще раз было подтверждено, что преподавательские кафедры по небогословским наукам могут замещаться лицами, получившими ученую степень доктора или магистра в одном из российских университетов по специальности, соответствующей кафедре.

Но, как показали дальнейшие обсуждения, вопрос с составом ученых степеней, присуждаемых духовными академиями, так и не был решен удовлетворительно. Или, по крайней мере, не был достаточно обсужден и объяснен смысл трех сочетаний: богословской ученой степени с небогословской специализацией преподавателя, богословского образования с получением небогословской ученой степени, участия ученого, получившего небогословскую ученую степень, в подготовке ученых-богословов. Кроме того, не было до конца понятно, является единство богословской степени на магистерском и кандидатском уровне лишь следствием замедленного развития богословия по сравнению с другими областями науки, или в этом есть особое значение, требующее осмысления. Поэтому к вопросу о составе ученых степеней возвращались на каждом новом этапе преобразований высшего духовного образования, то есть в 1905–1906, 1909–1910, 1917–1918 гг.

Наиболее ярким было обсуждение этого вопроса в 1905 г. – в Советах академий при составлении проектов нового Устава духовных академий и в 1906 г. – на заседаниях V отдела Предсоборного Присутствия. Предложения строились, как и ранее, по двум направлениям: во-первых, включение в палитру ученых степеней, присуждаемых академиями, степеней по небогословским наукам, во-вторых, усиление специализации внутри старших богословских степеней. Поэтому ниже выделены лишь наиболее важные или радикальные предложения.

Так, в записке профессора СПбДА М. И. Орлова, прочитанной на заседании Совета академии 15 декабря 1905 г., автор предлагал давать ученые степени по всем предметам, преподаваемым в академиях. Представители той же академии настаивали на возрождении особого значения словесности в духовных академиях, проявляемого, в частности, в учреждении ученых степеней по словесности. Однако и во всех проектах Советов было предложено усилить дифференциацию ученых степеней, причем распространить ее и на магистерский уровень. Так, Совет СПбДА предлагал давать степени магистра и доктора богословия, церковной истории, философских наук и словесных наук. Советы МДА и КДА предпочитали сохранить исторически выработанную специализацию – богословие, церковная история, церковное право, но дополнить философией и распространить на магистерскую степень. Совет КазДА оказался наиболее щедрым, считая, что в академиях необходима аттестация и докторов, и магистров богословия, церковной истории, церковного права, а также философии, гражданской истории, филологии, а в КазДА еще и востоковедения. В этом Советы, с одной стороны, видели обоснованную констатацию развития специальных областей богословской науки, с другой – подчеркивали важность гу манитарных исследований, проводимых лицами с богословским образованием.

Против разделения степеней выступал лишь строгий приверженец Устава 1869 г. – профессор МДА М. Д. Муретов. Он не был доволен даже существующим разграничением докторской степени: богословие обнимает целую группу академических наук (все, кроме церковной истории и канонического права), церковная история – только три, каноническое право – одну. Это неравномерное и неестественное для духовных академий нововведение, по мнению М. Д. Муретова, было сделано под влиянием университетов. А оно не совсем обоснованно для богословской науки, для которой единство имеет принципиальное значение, даже при развитии специальных исследований. Если идти по пути дифференциации, то логическим завершением было бы введение особой докторской степени для каждой области богословия: догматики, гомилетики, Священного Писания Ветхого Завета или Нового, нравственного или пастырского богословия. А затем и других наук, преподаваемых в академиях: доктора педагогики, иностранных литератур, истории философии, психологии, логики, гражданских историй, греческого и латинского языков или вообще философии, гражданской истории, филологии. Первое нарушает единство богословия, на второе академии не имеют должной компетенции.

На заседаниях V отдела Предсоборного Присутствия разгорелась жаркая дискуссия по вопросу о специализации ученых степеней, присуждаемых духовными академиями. Профессор СПбДА по кафедре психологии В. С. Серебренников высказал настойчивое пожелание, чтобы академиям было даровано право присуждать ученые степени магистра и доктора философии. Его аргументация в какой-то мере повторяла таковую, приводимую при составлении проекта Устава духовных академий 1869 г.: 1) философия составляет исконную принадлежность курса духовной школы, «родная сестра богословия», изучающая естественное откровение Бога в человеческом разуме и мире; 2) полноценность философской составляющей в духовно-академической науке (три самостоятельные кафедры, полный курс философских наук); 3) исторически обусловленная связь философии с духовными академиями; 4) необходимость подтвердить плодотворность философских исследований в духовных академиях специальными учеными степенями. Стабильность этой аргументации заставляла задуматься о старой и многократно обсуждаемой теме: особых отношениях философии и богословия. Однако не только об этом, но и в целом о взаимосвязи богословия с другими областями науки, прежде всего гуманитарными. В. С. Серебренникова поддержали профессор МДА по кафедре патристики И. В. Попов и профессор КДА по кафедре церковной археологии и литургики А. А. Дмитриевский. Однако эта позиция вызвала активное противостояние. Профессор КДА по кафедре гомилетики В. Ф. Певницкий считал, что духовные академии, как специальные богословские школы, не могут давать ученых степеней по другим наукам. Его коллега по академии, профессор по кафедре патристики К. Д. Попов, ссылался на историческую традицию богословских школ, начиная с Климента Александрийского и продолжая святителем Филаретом (Дроздовым), и настаивал на вспомогательном значении философии, как и всех гуманитарных наук, для научного богословия. Профессор по кафедре церковного права Императорского Новороссийского университета и доктор церковного права КазДА А. И. Алмазов не видел в духовных академиях надежного основания для заявления себя философскими школами, подобно специальным философским факультетам университетов, ибо философия имеет в академиях «субсидиарное значение», необходимое для «более основательного богословского образования». К тому же если предоставить академиям право присуждать философские степени, почему же не предоставить такое же право прочим светским наукам: гражданской истории, словесности? Профессор по кафедре богословия Императорского Харьковского университета и доктор богословия МДА протоиерей Тимофей Буткевич не видел необходимости выходить в духовных академиях за пределы научно-богословской аттестации: если выпускник и член корпорации высшей богословской школы не мыслит научно по-богословски, его «замкнутость» просто опасна.

Профессор СПбДА Н. Н. Глубоковский, обобщая все высказанные мнения, заявил о вполне надежном и ничем не ущемленном положении светских наук в духовных академиях и без введения специальных ученых степеней. Последнее вело бы к позиционированию непрофессионализма высшей духовной школы, которая компетентна исключительно в богословских исследованиях и обязана их развивать с полной отдачей сил всех членов корпораций. С другой стороны, Н. Н. Глубоковский видел в исследованиях представителей гуманитарных кафедр, которые проводятся для представления на соискание богословских ученых степеней, не просто вынужденную необходимость, но перспективную возможность более ясно понять место и значение богословия в системе научного знания. Но для этого не следует «затушевывать» этот вопрос, «неуклюже» дополняя гуманитарную диссертацию «нищенскими богословскими заплатами». Интерес для науки представляет как раз честное и обстоятельное разъяснение, в чем состоит богословский интерес данного исследования. И тогда богословие будет только обогащаться от таких научных работ. Кроме того, Н. Н. Глубоковский считал, что магистерскую степень принципиально нельзя дробить по «маленьким группам богословских предметов». Магистерская степень – свидетельство того, что у ученого заложен добротный и целостный фундамент богословского научного знания, в котором будет укоренена его дальнейшая научная специализация. Любая дифференциация богословской степени возможна только на докторском уровне, ибо, с одной стороны, докторские исследования определенно заявляют специфическую проблематику и методологию той или иной области богословской науки, с другой стороны, общая научно-богословская зрелость уже засвидетельствована магистерством.

И в проектах Советов 1905 г., и на заседаниях V отдела Предсоборного Присутствия было высказано еще одно предложение: ввести для младшей – кандидатской – степени именование «кандидат академических наук» или «кандидат духовной академии», что подразумевало бы всю палитру изученных в академии предметов. Однако это вызвало возражение, сформулированное профессором СПбДА Н. Н. Глубоковским: такое изменение означает «затушевывание самой существенной цели» духовных академий, а допустить этого невозможно, ибо этим затрагивается сама «природа духовного образования», средоточием которого является богословие – целостное, неделимое знание. Тем более и в уни верситетах кандидаты именуются по «свойству всех дисциплин своего факультета» (кандидат права, физико-математических наук и т. д.).

Но все эти дискуссии не привели к каким-либо реальным изменениям. Академии выходили из положения старыми способами. Замещение небогословских кафедр в академиях лицами, имеющими профильные ученые степени российских университетов, случалось, хотя и не очень часто. Причем практически всегда это были университетские выпускники. Так, преемником В. О. Ключевского на кафедре русской гражданской истории в МДА стал в 1908 г. выпускник историко-филологического факультета Московского университета М. М. Богословский. В 1909 г. МДА приняла на кафедру греческого языка и его словесности выпускника и доктора греческой словесности того же университета С. И. Соболевского.

Следующий Устав 1910–1911 гг. сохранял палитру ученых степеней в варианте Устава 1884 г. и повторял положение о получении гуманитарных ученых степеней в университетах. Но преподаватели небогословских кафедр из духовно-академических кандидатов очень редко пользовались этой возможностью – защищать диссертации в университетах – и представляли диссертации на соискание богословских степеней. Идеи 1905–1906 гг. об особом значении богословских исследований в небогословских науках и, напротив, применении в богословии методов гуманитарных наук, видимо, не были осознаны во всей полноте. Об этом свидетельствует то, что при каждом обсуждении этой про блемы вновь вставал вопрос о расширении «степенной специализации» академий и на гуманитарную область.

В 1917–1918 гг. было предложено предоставить академиям право давать ученые степени магистра церковной истории и церковного права, «по отличительному характеру… ученых трудов или представленной диссертации». Это предложение без особых дискуссий и споров было включено в проект нового Устава, представленного Отделом о духовных академиях Высшему Церковному Управлению.

Таким образом, оба вопроса, связанные с номенклатурой ученых степеней, присуждаемых духовными академиями – включение в нее небогословских наук и внутренняя дифференциация богословских степеней, – представляли немалую сложность. Официальный состав степеней изменился незначительно: степени остались исключительно богословскими, а дифференцирована была только старшая – докторская – степень. Но интерес представляют те обсуждения этих вопросов, которые велись на протяжении всего времени деятельности системы научно-богословской аттестации. При этом оба вопроса затрагивали не только и не столько организационные и финансовые проблемы, хотя и они в духовно-учебной системе определяли многое. Каждый из этих вопросов подразумевал глубокие коллизии, связанные с особенностями богословия как науки. Вопрос о даровании духовным академиям права присуждать небогословские ученые степени затрагивал вопрос о соотношении богословия с другими областями науки, прежде всего гуманитарными, о месте и значении богословия в системе научного знания. Вопрос о выделении в богословской области специальностей затрагивал проблему соотнесения специальных исследований с неразрывным единством богословия, о принципах адекватного выделения в богословии этих специальностей.

 

1.4. Должностной и табельно-правовой статус ученых богословских степеней

 

С учеными богословскими степенями, полученными в академиях, были связаны определенные должностные права и денежные пособия. Главным поприщем служения для выпускников духовных академий являлось преподавание в духовной школе, поэтому прежде всего следует обратить внимание на связь с учеными степенями определенных должностей и окладов в духовно-учебной системе. Еще одним важным направлением служения кандидатов, магистров и докторов богословия было преподавание богословских наук в российских университетах и законоучительство в других высших и средних учебных заведениях. Для части выпускников академий главной сферой деятельности становилось приходское служение, и просветительская деятельность связывалась именно с ним. Иная деятельность, выходящая за рамки духовно-учебной, законоучительской и духовной, была возможна, но не рассматривалась как непосредственная для выпускников академий. Поэтому права и преимущества на этих местах следовали из того положения в бюрократической структуре, которое определялось образованием и ученой степенью. Кроме того, выпускники духовных академий, служившие в духовно-учебной системе, но не имевшие священного сана, относились к гражданскому ведомству и входили в общую структуру чиновников Российской империи. Ученые богословские степени, присуждаемые академиями и утверждаемые Святейшим Синодом, давали определенное место в табельной иерархии и права, связанные с этим местом. Для того чтобы оценить значение системы научно-богословской аттестации в Церкви и государстве, следует рассмотреть и эту сторону ее деятельности.

 

Должностной статус и оклады лиц, имевших ученые богословские степени

Ученые степени и звания, полученные выпускниками духовных академий, во многом определяли их дальнейшую судьбу, по крайней мере на первом этапе деятельности. Академия проводила аттестацию, определяя степень «учености» того или иного выпускника, и представляла церковной и государственной власти для наиболее адекватного определения на служение. Такая схема была предложена еще в Духовном регламенте 1721 г.: человек, «ученый во Академии и от Академии свидетельствованный», должен «презентоваться» царской – государственной – власти. Церковная же власть («Духовное Коллегиум») должна была свидетельствовать степень учености академического начальства – ректора и префекта, учителей, а также ход и уровень всего процесса, го товящего ученых людей. Эту схему, которая предоставляла церковной и государственной власти возможность находить наиболее удачное замещение вакантных мест и которую духовные школы XVIII в. лишь имели в виду, постарались реализовать разработчики реформы 1808–1814 гг.

«Начертание правил» 1808 г. предусматривало для выпускников академий 1‑го разряда, удостаиваемых от академии ученой степени магистра, четыре возможных применения: 1) бакалаврами духовных академий, 2) профессорами семинарий, 3) священниками к первоклассным церквам, 4) увольнение в гражданскую службу. Выпускники академий 2‑го разряда, имеющие право на степень кандидата богословия, согласно «Начертанию правил», должны были определяться: 1) «в священники» к церквам первоклассным и второклассным, 2) в случае недостатка выпускников 1‑го разряда – в «присвоенные» им звания, но оставаясь в степени студентов. Важен порядок перечисления: духовно-учебное служение для лучших выпускников академий было преимущественным правом и обязанностью, и в дальнейшем это предназначение неоднократно подтверждалось.

Насущная задача – подготовка преподавательских кадров для академий и семинарий – являлась главной для первого набора преобразованной СПбДА. Действительно, магистры первых выпусков преобразованных духовных академий – Санкт-Петербургской, Московской, Киевской – составили основы самих духовно-академических корпораций. При заполнении вакансий в академиях привлекались иногда и кандидаты: так, в преобразованную МДА были определены выпускники I курса СПбДА (1814) старший кандидат М. Ф. Божанов и кандидат Г. К. Огиевский – правда, не на богословский класс, а первый – бакалавром словесности, второй – греческого языка. Особая ситуация – необходимость быстрого составления полноценных учеб ных корпораций – обусловила быстрый служебный рост выпускников этих лет: некоторые из них через год или два после окончания академии становились ординарными профессорами в академиях. Тем не менее требования Устава старались соблюдать, то есть назначать магистров непосредственно после выпуска бакалаврами и лишь по прошествии нескольких лет – профессорами. Устав 1814 г. не требовал для занятия ординарной профессорской кафедры докторской степени, таким образом, ученая степень практически не была связана с преподавательской должностью, и никаких «служебных» побудительных причин к усиленной научно-литературной деятельности не было. Зато оговаривалось, что степень доктора богословия подразумевает не только ученость, но и право быть «учителем христианским», которое должно было быть засвидетельствовано «чистым и неукоризненным образом жизни». На практике степень доктора богословия до 1869 г. давалась лишь лицам священного сана с учетом их деятельности на благо Церкви и духовного просвещения. Таким образом, докторство было лишь особым поощрением «духовной учености», но никак не критерием научной компетентности, необходимой для той или иной духовно-учебной должности.

Особые требования в уставных документах – «Начертании правил» 1808 г. и Уставе 1814 г. – предъявлялись лишь к ректорам академий. В «Начертании правил» и Уставе 1814 г. докторская степень требовалась от кандидатов на должность ректора академии в обязательном порядке. При этом докторская степень давала преимущественное право быть ректором перед всеми любыми званиями и должностями. Но на практике это преимущество учитывалось крайне редко. Даже в столичной академии после трех ректоров-докторов – архимандрита Филарета (Дроздова) (ректор 1812–1819 гг., доктор богословия с 1814 г., епископ с 1817 г.), архимандрита Григория (Постникова) (ректор 1819–1926 гг., доктор богословия с 1817 г., епископ с 1822 г.), архимандрита Иоанна (Доброзракова) (ректор 1826–1830 гг., доктор богословия с 1825 г.) – последовал ряд ректоров уже без высшей богословской степени. Можно усмотреть попытку изменить эту ситуацию и ответить пожеланию Устава 1814 г. в кампании 1822 г. по присуждению докторских степеней ректорам академий: КДА – архимандриту Моисею (Богданову-Антипову-Платонову) и МДА – архимандриту Кириллу (Богословскому-Платонову). Непродолжительное время – до конца 1823 г. – все три преобразованные академии имели ректоров-докторов. Но в дальнейшем степень никак не определяла преимущества в выборе академического ректора. К моменту введения нового Устава духовных академий 1869 г. из четырех академий лишь две имели ректора с докторской степенью: МДА – протоиерея Александра Горского и КазДА – архимандрита Никанора (Бровковича), причем последний стал ректором в 1868 г., а докторскую степень получил в 1869 г., накануне введения Устава. Ректоры двух других академий – протоиерей Иоанн Янышев и архимандрит Филарет (Филаретов) – были магистрами богословия.

Однако магистерская степень была все же обязательным условием для ректоров академий. Так, например, в октябре 1841 г., когда ректор МДА архимандрит Филарет (Гумилевский) был назначен на кафедру викария Псковской епархии, епископа Рижского, встал вопрос о кандидатуре нового ректора академии. В качестве таковой обычно рассматривались прежде всего ректоры семинарий Московской епархии – Московской и Вифанской. В данном случае митрополит Московский Филарет (Дроздов) в письме обер-прокурору Святейшего Синода Н. А. Протасову с сожалением отмечал, что ректор Московской ДС Иосиф (Богословский), удовлетворявший по прочим качествам, имеет лишь кандидатскую степень, что исключает его из числа возможных претендентов на должность ректора академии.

Однако духовно-учебная деятельность не препятствовала и духовному служению: те выпускники, которые выбирали для себя монашество или служение приходского священника, могли совмещать его с преподаванием в академии или семинарии. В «Начертании правил» прямо говорилось о дозволении «соединять» должность профессора с монашеством и приходским служением. Напротив, по некоторым положениям «Начертания правил» 1808 г. и Устава 1814 г. можно понять, что духовно-учебная деятельность и духовное служение, монастырское или приходское, в представлении разработчиков реформы как раз тесно связывались друг с другом. Бакалавры-иеромонахи включались, хотя и не сразу после пострига и рукоположения, в число соборных иеромонахов, чаще всего Александро-Невской и Киево-Печерской лавр, Московского Донского ставропигиального монастыря. Причем принадлежность к соборным иеромонахам вовсе не подразумевала служение при своей обители, поэтому преподавателей-иеромонахов включали в соборы монастырей других городов: так, иеромонахи МДА были нередко соборными иеромонахами Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге, иеромонахи КазДА – соборными иеромонахами Московского Донского ставропигиального монастыря. Наиболее патриотичен в этом отношении был Киев: иеромонахи, принадлежащие к корпорации КДА, либо были штатными насельниками Братского монастыря, в котором помещалась академия, либо включались в собор Киево-Печерской лавры. Преподаватели из белого духовенства занимали места священников и протоиереев при церквах академического города.

Должность ректора духовной школы – академии или семинарии – подразумевала сан архимандрита или протоиерея. Первый сан в свою очередь был связан с управлением одним из монастырей. При этом если для ректоров семинарий подбирался всегда монастырь своей епархии, то в случае академий епархиальная привязка не была значимой, хотя и преимущественной. Так, ректоры МДА были часто настоятелями московских монастырей: ставропигиального Новоспасского, Богоявленского, Высокопетровского. У ректоров СПбДА палитра монастырей, в которых они были настоятелями, более разнообразна, причем среди них чаще встречались монастыри не столичной епархии, а других. Не было определенных монастырей и для архимандритов – ректоров КазДА. Лишь должность ректора КДА была неразрывно соединена с настоятельством Киево-Братского монастыря.

Иногда монашествующие инспекторы академий возводились в сан архимандрита, соединенный с настоятельством монастырем, пребывая на инспекторской должности, за особые заслуги в научной и духовно-учебной деятельности или по каким-то иным соображениям. Но для инспекторов сан архимандрита не был обязателен. Так, например, инспектор СПбДА иеромонах Григорий (Постников) (с 1816 г.; с 1819 г. ректор той же академии) 18 июля 1817 г. был удостоен степени доктора богословия, а 29 июля того же года возведен в сан архимандрита и назначен настоятелем Иосифо-Волоколамского монастыря. Сменивший его инспектор иеромонах Нафанаил (Павловский) пробыл два года на этой должности в сане иеромонаха (1819–1821), затем, назначенный на должность ректора Ярославской семинарии, был возведен в сан архимандрита с настоятельством в Ростовском Богоявленском монастыре. Однако следующий инспектор СПбДА иеромонах Иоанн (Доброзраков), назначенный на эту должность 26 июля 1821 г., уже 16 августа того же года был возведен в сан архимандрита Архангельского Юрьево-Польского монастыря Владимирской епархии. Иногда среди инспек торов были так называемые «титулярные» архимандриты, то есть имевшие сан, но без монастыря.

Ревностная духовно-учебная служба поощрялась особыми наградами от Синода и от императора, в том числе и повышением церковного статуса. Особенно заметно это было на начальном этапе, когда преподаватели и первые выпускники преобразуемых школ принимали на свои плечи все сложные проблемы. Так, в 1811 г. бакалавры СПбДА, преобразованной по новым правилам, иеромонахи Филарет (Дроздов), Леонид (Зарецкий) и Мефодий (Пишнячевский) были награждены за ревностную духовно-учебную службу внеочередным возведением в сан архимандрита со степенью 3‑го класса, в исключение из «общего порядка». Причем исключителен был случай и по высоте награды, которой удостоились молодые бакалавры, и возведение в сан архимандрита без настоятельства монастырем. Впрочем, это «безместное» – титулярное – архимандритство для двух из награжденных было временным. Архимандрит Филарет (Дроздов), став в марте 1812 г. ректором и профессором богословских наук СПбДА, был определен на настоятельскую вакансию в настоятеля первоклассного Юрьева монастыря Новгородской епархии. Архимандрит Мефодий в том же году стал ректором Санкт-Петербургской ДС и настоятелем Сергиевой пустыни, а через год был хиротонисан в епископа Старорусского, викария Новгородской епархии. Архимандрит Леонид в 1812 г. стал настоятелем Иосифова Волоцкого монастыря. Случались такие ситуации и в дальнейшем: так, например, иеромонах Евгений (Сахаров-Платонов), назначенный в сентябре 1842 г. инспектором МДА, в феврале 1843 г. был возведен в сан архимандрита с присвоением ему лично степени настоятеля третьеклассного монастыря. Архимандрит Евгений пребывал в статусе «титулярного» четыре года, пока не был назначен в феврале 1847 г. ректором и профессором богословских наук Вифанской ДС и в мае того же года определен настоятелем Московского Златоустовского монастыря.

В академиях оставлялись обычно первые по разрядному списку магистры. Остальных магистров и кандидатов, не попавших в состав духовно-академических корпораций, распределяли на духовно-учебные места в семинарии. Впрочем, должность ректора семинарии была гораздо более ответственной и высокой в духовно-учебной служебной лестнице, чем должность профессора академии. В «Начертании правил» оговаривалась степень доктора богословия и для ректора семинарии, в примечании давалось такое же указание: степень доктора дает преимущественное перед всякими другими званиями и должностями право быть ректором. При этом для магистров – по крайней мере, лучших, имевших в разрядном списке высокие места, – старались подобрать лучшие семинарии, то есть находящиеся в академических или университетских городах, или в городах с высоким уровнем просвещенности. Это было связано в том числе с наличием научных библиотек и возможностью для лучших выпускников академий продолжать в той или иной степени научно-богословскую или хотя бы церковно-литературную деятельность. Служебную иерархию, установленную Уставом 1814 г., старались соблюдать и в семинариях, присваивая звание профессора магистрам, а прочим, то есть кандидатам, – именование учителей.

«Начертание правил» 1808 г. оговаривало полную свободу студентов академий в выборе служения, лишь с преимущественным правом выпускников 1‑го разряда перед выпускниками 2‑го разряда, а кандидатов богословия – перед студентами. В окончательной редакции Устава 1814 г. появился параграф о беспрекословной – «неотказной» – четырехлетней отработке лучших выпускников академии на духовно-учебной службе, то есть право постепенно стало превращаться в обязанность. Хотя и в «Начертании правил» 1808 г., и в Уставе 1814 г. оговаривалась определенная автономность духовно-учебных округов, реализация Устава потребовала большей централизации в деле распределения выпускников и частичного преодоления этой автономности. Это было понятно в первые годы преобразования академий, когда кадровые проблемы решались по единому плану, однако имело место и в дальнейшем. Так, в 1820 г. при выпуске II курса преобразованной МДА уже восьмому по разрядному списку магистру Федору Платонову не нашлось места профессора в семинариях Московского и Казанского духовно-учебных округов. Это побудило члена КДУ, ревизовавшего академию в этом выпускном году, архиепископа Тверского Филарета (Дроздова) предложить более четкую систему заполнения духовно-учебных вакансий. Главным принципом этой системы было использование выпускников академий с оптимальным учетом их способностей («с пользою места и с достоинством лиц»). При выпуске Конференция каждой академии должна была рекомендовать выпускников на учительские вакансии своего округа. Но так как соответствие внутри округа не всегда достигалось, святитель Филарет предлагал сохранить принцип централизации первых лет реформы. КДУ, получая от академий сведения о вакантных учительских должностях в их округах и характеристики нераспределенных выпускников, должна довершать процесс «правильного занятия вакансий». Остающиеся и после этого без назначения выпускники академий могли увольняться в епархиальное ведомство и использоваться по усмотрению епархиального архиерея. При этом КДУ должна была и дальше следить за соответствием учености и усердия преподавателей их должностям: обязать ревизоров давать полные сведения об учебной деятельности ревизуемых школ и их корпораций, составленных конспектах, результативности используемых методов. На основании этих сведений КДУ должна была, по плану преосвященного Филарета, в случае надобности перемещать преподавателей на другие места, а нерадивых, мало способных и не соответствующих полученной степени «учености» даже увольнять. Святитель Филарет предложил составлять сводную таблицу духовно-учебных вакансий по всем округам и регулярно обновлять ее с учетом всех передвижений и распределения новых выпусков. В 1826 г., уже будучи митрополитом Московским, святитель Филарет предложил утвердить систему обязательной шестилетней службы «в пользу духовного звания» всех казеннокоштных выпускников академий и семинарий. При этом он делал акцент на пользе этого правила не только для духовно-учебной системы, но и для самих выпускников: нерешительные за это время либо утвердятся в выборе духовного служения, либо оставят его, но уже приобретя опыт практической деятельности. Таким образом, постепенно подготовка к духовно-учебной службе в семинариях закрепилась в качестве непосредственной задачи академий.

Но уже к началу 1830‑х гг. духовно-учебная система в целом была насыщена кадрами: некоторые магистры «за недостатком учительских вакансий» были причислены к епархиальному ведомству, что лишало их профессорства и возможности заниматься богословским образованием. Впрочем, отток выпускников духовных академий из духовно-учебного ведомства, начавшийся в 1850‑е гг. и ставший болезненно заметным к началу 1860‑х гг., вновь освободил преподавательские места и повысил ценность магистров и кандидатов, желавших подвизаться на духовно-учебном поприще.

Еще одним «преимуществом» и поприщем деятельности выпускников высших духовных школ и обладателей ученых богословских степеней было преподавание богословских дисциплин в светских школах. Выпускники академий служили и преподавателями Закона Божия в гимназиях и училищах разного уровня и направления («законоучительство»), и преподавателями богословия в высших учебных заведениях – российских университетах и специализированных институтах (юридических, историко-филологических, лесных и пр.) Преподавание лиц, аттестованных духовными академиями, в светских учебных заведениях, как и преподавание лиц с университетскими степенями в академиях, было показательным примером сочетания этих систем научной аттестации. Преподаватель богословия в светском учебном заведении должен был обязательно иметь священный сан – это требование было понятно, ибо на преподавателя богословия возлагались и духовно-нравственные задачи. Для средних учебных заведений достаточно было выпускной степени кандидата богословия, как и для прочих учителей гимназий – выпускной университетской степени.

К преподавателям богословия высших учебных заведений, прежде всего, конечно, университетов, предъявлялись более высокие «степен ные» требования. Иерархическая последовательность ученых степеней, введенная в российских университетах Уставом 1804 г., а в духовных академиях Уставом 1814 г., внешне совпадала. Устав российских университетов, введенный в 1835 г., упразднил звание студента, но сохранил все три последовательные степени. Таким образом, принципиальных проблем, казалось бы, быть не должно. Однако условия и процесс присуждения ученых степеней в университетах и академиях этого периода несколько отличались, поэтому вопросы возникали. Основных вопросов было два. Первый вопрос был связан со сравнительным достоинством степени магистра в университетах и духовных академиях. С одной стороны, процесс присуждения магистерских степеней в университетах включал специальное испытание и публичную защиту диссертации; в академиях же степени магистра присуждались выпускникам на основании обычных итоговых экзаменов и отзывов о курсовом (выпускном) сочинении. С другой стороны, степень университетского магистра была «местной», ибо присуждалась и утверждалась самим университетом, степень же «академического» магистра утверждалась центральным органом при высшей церковной власти (до 1839 г.) или самой высшей церковной властью (после 1839 г.). Таким образом, статус университетской степени магистра в сравнении с духовно-академической по регламенту присуждения, казалось бы, был выше, по регламенту утверждения – ниже.

Второй, более сложный вопрос был связан со степенью доктора. Университетская степень доктора, как и степень магистра, присуждалась и утверждалась университетом на основании специальных испытаний и публичной защиты диссертации и была нередким явлением. Степень доктора богословия утверждалась, а на практике чаще всего и присуждалась, централизованно, на высшем уровне, и была сопряжена с дополнительными условиями.

Среди преподавателей богословия в университетах до 1869 г. были и доктора, и магистры богословия. Так, в Московском университете на протяжении тридцати лет (1827–1858) кафедру богословия занимал протоиерей Петр Матвеевич Терновский, магистр МДА (1822), доктор богословских наук с 1837 г. В Санкт-Петербургском университете эту кафедру семь лет занимал протоиерей Герасим Петрович Павский (1819–1826), магистр СПбДА (1814), доктор богословия с 1821 г. Кафедру богословия Киевского университета с 1859 г. занял протоиерей Назарий Антонович Фаворов, магистр КДА (1845) и доктор богословия с 1862 г. Все остальные профессоры университетских кафедр богословия были магистрами богословия. Это не вызывало серьезных затруднений, ибо университетский Устав 1804 г. не оговаривал жестко обязательности докторской степени для занятия профессорской кафедры: вопрос решался на основании «рассмотрения сочинений и собранных сведений о нравственности кандидата». Университетский Устав 1835 г. потребовал от ординарных и даже экстраординарных профессоров степени доктора «того факультета, к которому принадлежит кафедра», однако одновременно придал кафедре «догматической и нравоучительной богословии, церковной истории и церковного законоведения» особый – внефакультетский – статус.

Однако проблема соотнесения ученых богословских степеней и прав, ими предоставляемых, с системой университетских ученых степеней встала при подготовке нового университетского Устава в начале 1860‑х гг. В 1863 г. проект нового университетского устава потребовал от профессора богословия для занятия ординарной кафедры докторской степени. Требование вызвало объяснение святителя Филарета (Дроздова) об особом отношении к докторской степени в духовной науке. Но решение общих научно-образовательных задач требовало более четкого соотнесения богословских ученых степеней с университетскими.

При подготовке реформы 1869 г. в числе наиболее важных вопросов для обсуждения был заявлен целый спектр проблем, связанных с учеными степенями. Были поставлены и два вопроса относительно должностного статуса их обладателей: «внутренний» – о более эффективном использовании научно-педагогической аттестации при формировании преподавательских корпораций самих духовных академий, и «внешний» – о более адекватном соотнесении статуса духовно-академических степеней с университетскими.

Во мнениях духовно-академических Конференций 1867 г. предлагалось развести требования к бакалавру (СПбДА предлагала ввести вместо бакалавров должность доцентов) и ординарному профессору. Например, потребовать от кандидата на ординарную кафедру определенный преподавательский стаж (МДА – не менее восьми лет) или самостоятельный научный печатный труд по специальности (СПбДА, КДА). Определенного требования к ученой степени сформулировать было нельзя, пока докторская богословская степень оставалась доступной лишь лицам священного сана. Однако многими авторами и коллективных, и личных проектов и мнений ставилась под сомнение адекватность такого ограничения для высшей богословской степени и полезность его для развития богословской науки. Соотнесение духовно-академических степеней с университетскими также требовало корректировки отношения к докторской ученой степени.

Новый Устав 1869 г. существенно изменил систему научно-богословской аттестации на всех уровнях, приблизив ее к университетской. Статус кандидатской степени понизился, ибо соответствующая диссертация писалась уже не на четвертом, а на третьем году обучения, то есть являлась результатом незаконченного высшего образования. Правда, давалась эта степень только по окончании 4‑го курса, после чтения трех пробных лекций как свидетельства готовности выпускника к преподаванию в средней духовной школе – семинарии. После 3‑го курса можно было выйти из академии лишь в звании действительного студента с правом преподавания в духовном училище, каковое имели и выпускники семинарии. Напротив, статус магистерской богословской степени повысился, ибо защиту диссертации предваряли специальные «степенные» экзамены, а сама диссертация должна была быть напечатана в виде монографии и публично защищена. Степень доктора богословия стала доступна всем преподавателям духовных академий, как имевшим священный сан, так и не имевшим, что включило ее полноценно в систему научно-богословской аттестации. Все это позволило более тесно и четко связать ученые степени с преподавательскими должностями в духовных академиях. Докторская степень стала необходимым условием для занятия высшей преподавательской должности – ординарного профессора, магистерская – для занятия должности доцента или экстраординар ного профессора. Степень магистра богословия и до 1869 г. имели все бакалавры, и тем более экстраординарные профессоры. Однако следует учитывать, что переведение этой степени из разряда учебно-квалификационных в разряд ученых, с обязательным изданием диссертации в виде монографии и ее публичной защитой, существенно осложнило получение магистерской степени. В главе 3 будут приведены конкретные данные и проблемы, связанные с получением магистерских степеней в условиях Устава 1869 г., здесь лишь отметим, что требование магистерской степени для занятия должности с этого времени перестало быть формальностью. Не имевшие магистерской степени выпускники академий, которых Совет решал оставить для замещения кафедры, оказывались вне этой штатной сетки. Первые годы после преобразования 1869–1870 гг. выпускников, которым Совет решил присудить ученую степень магистра, а Синод еще не утвердил это решение, оставляли в статусе исполняющих должность доцента. Но это были еще те выпускники, на которых не распространялись правила Устава 1869 г., то есть обязательные публикация и защита диссертации. В последующие годы, когда диссертации при выпуске представлялись редко, кандидатов стали определять на вакантные кафедры со званием приват-доцентов.

Связь преподавательских должностей в академиях с определенными учеными степенями показала свою жизненность и стимулирующее значение, поэтому Устав 1884 г. подтвердил и конкретизировал эту связь. На должность ординарного профессора мог избираться только доктор: на богословские кафедры – непременно богословских наук (богословия, церковной истории, церковного права), на небогословские кафедры допускались и лица, получившие докторские степени, соответствовавшие профилю кафедры, в российских университетах. Для должностей экстраординарного профессора и доцента требовалась степень магистра. Не имевшие таковой могли определяться на вакантные кафедры со званием исполняющих должность доцентов, но со строгим условием: «…срок для получения ими сей степени назначается не более двух лет со дня поступления на должность». Последний Устав духовных академий подтвердил все положения предшествующего относительно связи преподавательских должностей в академиях с учеными степенями.

Однако указания Уставов 1884 г. и 1910–1911 гг. об ограниченном сроке пребывания в статусе исполняющего должность доцента на практике не исполнялись. Срок деятельности «и. д. доцентов» растягивался, иногда очень надолго, причем уставная мера – увольнение из академии – никогда не применялась. Тем не менее противозаконность этого положения, с одной стороны, желание сохранить конкретных членов корпорации, с другой, побуждали Советы академий ходатайствовать перед Синодом о разрешении продлить срок «остепенения» по тем или иным причинам.

Ученые степени давали их обладателям определенные права («преимущества») и в том случае, если они не были связаны с духовно-учебной деятельностью. Так, доктора богословия, согласно «Начертанию правил» 1808 г., кроме «преимущества» быть ректором в духовной школе, имели и право на протоиерейские и священнические места в первоклассных церквах, а в случае монашества – на места архимандритов в монастырях первых двух классов. Эти архимандритские места в монастырях по истечении «известного срока» должны были быть заняты не иначе как докторами богословия из монашествующих. В случае недостатка докторов для мест архимандритов 1‑го и 2‑го класса, эти места должны были оставаться вакантными, а монастыри управляться наместниками. При этом самому наместнику полагалось ограничиваться половинным окладом и доходами архимандритскими, другая же половина – отдаваться на содержание семинарских библиотек и кабинетов.

Если выпускник академии выбирал для себя приходское служение, то и при распределении «по церквам» степень учености была значимым фактором. Согласно «Начертанию правил», степень доктора богословия должен был иметь и протоиерей первоклассной церкви. При этом протоиерей не обязан был участвовать в очередном служении при своей церкви, если при ней были и другие священники, поэтому мог совмещать с этим местом звания ректора, профессора, члена Консистории или Духовного правления, смотрителя благочиния. По недостатку докторов богословия места протоиереев первоклассных церковей могли быть вакантны, при этом классный протоиерейский оклад должен был поступать в пользу городской духовной школы: епархиальной семи нарии или уездного училища. Священники первоклассных и второклассных церквей, по «Начертанию правил», могли быть магистрами, кандидатами богословия и студентами. Но в «Начертании правил» оговаривалось преимущество кандидатов богословия и тем более магистров, оставшихся в духовном звании, при определении на приходские места.

Право выпускников, имеющих академическую степень, «определения на места священнослужительские по их желанию, преимущественно пред окончившими семинарский курс учениками», подтверждалось неоднократно. Так, император Николай I, ревновавший о достойном духовенстве, неоднократно давал указы Святейшему Синоду по двум вопросам: представить способы совершенствования духовного образования и обеспечения приходского духовенства. В ответных докладах Синода по этому вопросу в числе прочих предложений всегда подтверждалось это исключительное право кандидатов и магистров духовных академий – выбирать место служения.

Насущной проблемой духовного образования, в том числе и высшего, оставалась проблема финансовая. Причем эта проблема касалась всех выпускников академий, имевших «академическую степень» и подвизавшихся на служении в духовном ведомстве: как на духовно-учебном поприще, так и на духовном – преимущественно приходском. «Комитет о усовершении духовных училищ» 1807–1808 гг. имел одной из своих главных задач, вслед за разработкой проекта преобразования духовных школ, решение этого финансового вопроса. Было выделено две проблемы, затруднявшие деятельность дореформенной духовной школы: 1) духовные училища имеют бедное содержание, что препятствует повышению образовательного уровня и развитию богословской науки; 2) выпускники духовных школ, определяемые к разным церковным должностям, не имеют достаточных средств ни к дальнейшему усовершенствованию себя в науках, ни к их использованию для успешного и достойного прохождения своего служения. В уже упомянутом выше проекте Комитета 1807–1808 гг. предполагалось через шесть лет после начала реформы (1808) разделить приходские церкви на классы с назначением определенных окладов и распределять по этим местам выпускников духовных школ по соответствию степени учености установленному классу. Однако к 1814 г. стала ясна нежизнеспособность такой системы: во-первых, денежные суммы, выделенные на содержание духовенства, оказались скуднее, чем предполагалось Комитетом; во-вторых, для разделения церквей на классы и назначения соответствующих окладов не нашлось твердого основания; в-третьих, трудно было выдержать четкое соответствие классов и степеней учености кандидатов на священнические места; наконец, определение на священнослужительские места зависело непосредственно от епархиальных архиереев, и ставить эту деятельность под контроль правления академии, состоящего из архимандритов, священников и мирян, было неразумно с церковно-иерархической точки зрения и не этично. Поэтому в 1814 г., при окончательной редакции Уставов духовных училищ, решено было вместо назначения окладов к церквам на причты оклады присваивать лично получающим ученые степени. Доктору богословия было назначено 500 руб. ежегодно, магистру – 350 руб., кандидату – 250 руб., к каким бы церквам они ни поступали. Но так как в основе этих окладов лежала изначальная идея разделения образованного духовенства по степеням «учености», эти оклады сохранили название «классных окладов по ученым богословским степеням». Классные степенные оклады выплачивались и преподавателям духовно-учебных заведений, если они имели священный сан или «давали обещание принять таковой», то есть не выходили из духовного звания.

Конечно, это поощрение личной учености духовенства имело и оборотную сторону. Выпускники академий, имевшие кандидатские и магистерские ученые степени, очень редко поступали на священнические места к сельским церквам, поэтому сельское духовенство, имевшее лишь семинарское образование, лишалось вовсе пособий из капиталов КДУ. Эту проблему пытались решить неоднократно. Так, святитель Филарет (Дроздов) по просьбе императора Николая I несколько раз составлял проекты привлечения образованных священников, хотя и не имевших академических степеней, к служению в сельских церквах. В 1826 г. он предлагал предоставить КДУ право назначать классные оклады, по примеру высших ученых степеней, и выпускникам семинарий, определяемым на малообеспеченные сельские приходы: выпускникам 1‑го разряда, получившим звание студента, по 200 руб., а выпускникам 2‑го разряда – по 180 руб. в год. В 1827 и 1828 гг. святитель Филарет повторял свое предложение, несколько снизив, правда, гипотетические оклады: студентам семинарий, поступающим на сельские священнические должности, он предлагал выделять 175 руб., а выпускникам семинарий 2‑го разряда – по 150 руб. в год. Однако общая сумма была велика, и оклады так и остались прерогативой «остепененного» духовенства.

Классные степенные оклады выплачивались вплоть до новых реформ духовных школ. Проведенная в 1839–1841 гг. финансовая реформа Е. Ф. Канкрина изменила эти цифры, переведя их в новые монетные единицы (рубли серебром): докторский оклад составлял теперь 143 руб. в год, магистерский – 100 руб. 10 коп., кандидатский – 71 руб. 50 коп. В 1867 г. эти оклады были отменены для преподавателей духовных школ в связи с повышением штатных преподавательских окладов в преобразованных по новому Уставу духовных семинариях. Приходскому духовенству степенные оклады выплачивались гораздо дольше. В 1882 г. Святейший Синод заметил, что положение духовных лиц, состоящих на епархиальной службе, изменились к лучшему в сравнении со временем установления степенных окладов (1814). Поэтому было решено, сохранив эти оклады за лицами, уже их получающими, новые назначения прекратить.

Что касается окладов членов духовно-учебных корпораций – а это, согласно «Начертанию правил» и Уставу 1814 г., было главным предназначением обладателей богословских ученых степеней, – то они изначально были предусмотрены меньшими, чем для соответствующих лиц в университетах тех же городов. Такое предложение было выдвинуто Комитетом 1807–1808 гг. и утверждено последующими законными актами 1808 и 1814 гг. Обусловлено это было не каким-либо поражением в правах духовных школ, а тем, что «в плане полагается соединять должность профессора с другими духовными званиями, доход приносящими». Но так как членами духовно-учебных корпораций становились и лица, не оставлявшие духовного сословия, но не принимавшие священный сан, это уменьшение окладов ставило их в чрезвычайно затруднительное положение.

В соответствии со штатным расписанием Устава 1804 г. годовой оклад профессора университета составлял 2000 руб., адъюнкта – 800 руб., лектора и учителя – 600, магистра – 400, кандидата – 300. В соответствии со штатным расписанием Устава 1814 г. годовой оклад профессора академии составлял 1500 руб., бакалавра – 700 руб. Ректору выплачивался дополнительный оклад 500 руб. в год. Идея была понятна: профессор академии, состоявший в священном сане и имевший ученую степень доктора богословия, должен был получать, дополнительно к профессорскому окладу, классный степенной оклад 500 руб. и, таким образом, достигать университетского профессорского оклада. Бакалавр, добавлявший по такой же схеме к своему учебному окладу классный магистерский (350 руб.), даже превосходил на 250 руб. в годовом окладе университетского адъюнкта. Кроме того, тем преподавателям духовно-учебных заведений, которые имели священный сан или давали обязательство его принять, выплачивали классные оклады по ученым богословским степеням, о которых говорилось выше. Соборные иеромонахи получали присвоенное этому званию содержание по 33 руб. 23 коп. в год.

Эти оклады в дальнейшем претерпевали значительные изменения. В 1836 г. в духовно-учебных заведениях были введены новые штаты и,  соответственно, оклады. Ординарные профессоры духовной академии стали получать по 3000 руб. в год., экстраординарные профессоры и бакалавры – 1500 руб. После вышеупомянутой финансовой реформы 1839–1841 гг. штатные оклады составляли (руб. серебром): ординарного профессора – 858 руб., экстраординарного профессора и бакалавра – 429 руб. Однако эти оклады скоро стали весьма скудными. О тяжелом положении преподавателей духовно-учебных заведений говорили и писали на неофициальном и официальном уровнях. Однако Духовно-Учебное ведомство не могло найти суммы для нормализации ситуации и увеличить оклады. Вводились небольшие добавки – пособия на конкретные нужды: так, семейные наставники, жившие вне академий, получали квартирное пособие и «дровяные деньги». В СПбДА эти пособия были максимальными по дороговизне столичной жизни и составляли для ординарных профессоров 250 руб. в год, для экстраординарных профессоров и бакалавров 114 руб.

Особенно активно обсуждался вопрос о необходимости повысить оклады членам духовно-учебных корпораций в преддверии новых реформ, начиная со второй половины 1850‑х гг. В 1865 г., в ожидании общих преобразований, было проведено некоторое повышение окладов служащих в духовно-учебных заведениях, в частности в академиях, из местных средств. Инициатором был святитель Филарет (Дроздов), выделивший из сумм Московской кафедры 7795 руб. в год для МДА. С учетом этой помощи ординарный профессор стал получать 1200 руб. (вместо 858 руб.), экстраординарный – 900 руб. и бакалавр – 700 руб. (вместо 429 руб.) Вслед за этим были повышены до таких же размеров оклады наставникам остальных академий. Эта мера сняла напряжение, но местные средства не могли дать надежной определенности положения.

При проведении реформы 1869 г. было учтено и то, что степенные оклады лицам, служащим при академиях, больше не выплачиваются, и то, что в корпорациях академий было много преподавателей, не имевших священного сана. Общая тенденция, которая проявилась за шестьдесят лет, отделявших новую реформу от планов Комитета 1807–1808 г., свидетельствовала о том, что для подавляющего большинства преподавателей академий научная и преподавательская деятельность являет ся единственным делом, единственным служением. Поэтому уповать на «другие духовные звания, доход приносящие», было безнадежно: академии реализовывали себя как высшие учебные заведения, и члены их корпораций должны были иметь, как и члены университетских корпораций, соответствующие возможности и средства. Поэтому Устав 1869 г. уравнивал должностные оклады преподавателей академий с соответствующими должностными окладами преподавателей российских университетов: одинарному профессору было назначено 3000 руб. в год (2400 руб. оклада, 300 руб. квартирных и 300 руб. столовых), экстраординарному – 2000 руб. (1600 руб. оклада, 200 руб. квартирных и 200 руб. столовых), доценту – 1200 (900 руб. оклада, 150 руб. квартирных и 150 руб. столовых). Так как Устав 1869 г. требовал для утверждения в преподавательской должности конкретную ученую степень, преподавательские оклады стали в определенном смысле степенными.

В дальнейшем эти оклады практически не менялись. В 1879 г., когда было решено распределять выпускников академий с ученой степенью кандидата богословия на учительские места в духовные училища, появилась необходимость как-то выделять этих учителей среди прочих, не имевших ученых степеней и высшего образования. Было принято решение увеличить таким учителям содержание, против обычных училищных штатных окладов. Так смотрители-кандидаты стали получать 1200 руб. ежегодно, помощники смотрителей – 900 руб. (при казенных квартирах), учителя наук и древних языков – наравне с преподавателями духовных семинарий.

Иногда оклад увеличивался для конкретных преподавателей в виде награды за особые научные заслуги, многолетнюю преподавательскую деятельность или конкретные научные задания. Так, например, профессор философии СПбДА В. Н. Карпов к 30‑летию своей духовно-учебной деятельности в 1855 г. получил прибавку к жалованью в размере половины профессорского оклада тех лет (429 руб. в год), а через пять лет, к 35‑летию, прибавочное жалованье было увеличено до полного оклада (858 руб.). Прибавку в виде половинного профессорского оклада получил в 1865 г. и его коллега по академии профессор церковной археологии и литургики В. И. Долоцкий. Бакалавр греческого языка той же академии архимандрит Григорий Веглерис в 1858 г. получал двойной бакалаврский оклад за перевод греческих рукописей, присылаемых из Синода.

Случались и экстраординарные денежные награды, даруемые преподавателям академий за особые заслуги. Так, например, 27 августа 1814 г. ректору и профессору богословского класса СПбДА архимандриту Филарету (Дроздову) была пожалована пожизненная пенсия в размере 1500 руб. в год. Награда была обусловлена конкретным событием, выпуском I курса преобразованной СПбДА, а также духовно-учебными и богословскими трудами архимандрита Филарета. Пенсия была пожалована императором, по ходатайству КДУ, из остатков сумм, положенных на содержание духовных училищ, то есть сумм КДУ.

Кроме того, сами академии старались составить некоторые капиталы для пособия, поощрения и награды членов корпорации, в том числе и за научные успехи. Хотя эти поощрительные суммы не имели непосредственного отношения к ученым степеням, все же они были связаны с аттестацией научно-педагогической деятельности членов корпорации самой же корпорацией и служили средством стимулирования этой деятельности, хотя и опосредованным. Так, например, столичная академия имела «вспомогательный» или «поощрительный» капитал, созданный еще в первые годы деятельности академии после преобразования 1809 г. 3/5 части этого капитала выделялись для поощрения научной и педагогической деятельности. Во всех академиях сложились так называемые «юбилейные капиталы» – из средств, пожертвованных разными лицами (епархиальными архиереями, выпускниками и бывшими наставниками академий) на 50‑летия СПбДА (1859), МДА (1864), КДА (1869), позднее – КазДА (1892). Проценты с этих капиталов обычно употребляли на награды за научные работы и учебные пособия, написанные членами корпораций, а также за лучшие магистерские и кандидатские работы.

Таким образом, ученая степень определяла должность в самих корпорациях духовных академий – до 1869 г. формально, а с 1869 г. реально и очень жестко. Преподавание основных дисциплин лицами, не имевшими магистерской степени, было возможно лишь временно и условно (в должности приват-доцента в период 1869–1884 гг., в должности и. д. доцента после 1884 г.), хотя на практике это временное служение иногда продолжалось дольше положенного срока. Стабильное преподавание в академиях лиц, не имевших магистерских ученых степеней, было возможно лишь для лекторов новых языков, которые стояли вне должностной градации. Лишь при наличии первой ученой степени – кандидата богословия – выпускник академии мог преподавать в семинарии (обход этого требования был чрезвычайно редким исключением). Таким образом, наличие ученой богословской степени определяло статус ее обладателя в российской научно-образовательной системе. В соответствии со степенями определялись и оклады: либо они были непосредственно связаны со степенью, либо – через должность. Духовно-учебные оклады, хотя часто и оценивались современниками как недостаточные, давали возможность преподавателям высшей духовной школы отдавать все силы развитию богословской науки и духовно-учебной деятельности. Кроме того, ученые степени определяли дополнительные служебные права их обладателей: так, с 1884 г. все ординарные и экстраординарные профессоры включались в состав Совета академии, что давало им возможность участвовать в решении важнейших вопросов научно-учебного процесса. Таким образом, должностной и связанный с ним финансовый факторы влияли в определенной степени на решение одной из главных задач системы научной аттестации – стимулирование исследовательской деятельности.

 

Табельно-правовой статус лиц, имевших ученые богословские степени

Духовные школы, в том числе академии, хотя и находились в ведении Святейшего Синода, включались в общую систему государственных учреждений России. В частности, это включение распространялось на должностных лиц духовных школ, не имевших священного сана, и систему чиновнической иерархии.

Включение в систему чиновнической иерархии, определяемой Табелью о рангах (1722), в начале XIX в. для членов корпораций и выпускников российских университетов было столь же важным и новым делом, как и для членов корпораций и выпускников духовных академий. При создании Табели о рангах в начале XVIII в. ученые и преподаватели оказались вне этого ранжирования. На протяжении XVIII в. эта ситуация сознавалась как ущербная, ибо российская действительность уже не допускала альтернативы. Вопрос о том, какой статус имеют в Российском государстве работники науки и образования, ставился неоднократно, но так и не был решен вплоть до начала XIX в. Законодательное введение в научно-образовательную систему ученых степеней было удобным поводом для соотнесения этой градации с Табелью о рангах.

Впервые ответ на этот вопрос был дан в указе «Об устройстве училищ» 24 января 1803 г.: кандидат при поступлении на государственную службу получал чин XII класса (губернский секретарь), магистр – IX класса (титулярный советник), доктор – VIII класса (коллежский асессор). Были определены и чины, соответствующие должностям начальствующих и учащих в университетах: ректор получал по Табели о рангах чин V класса (статский советник), ординарный профессор – VII класса (надворный советник), экстраординарный профессор и адъюнкт – VIII класса (коллежский асессор). Лекторы иностранных языков чинов не получали. Студенты по окончании университета, если они не получали никакой степени, должны были приниматься на службу XIV классом. Интересно, что в указе не оговаривалось возможности служебного роста по ученой части. Обладатели ученых степеней, поступая на службу, соответствующую их «учености», получали чины соответствующих классов, а при отставке из ученой должности им давался следующий гражданский чин, при условии положенной выслуги.

Университетский Устав 1804 г. законодательно утвердил эту иерархию ученых степеней. Таким образом, ученые и преподаватели были включены в общероссийскую чиновничью иерархию, а значит, получа ли полноту прав и привилегий, связанных с этими правами. Чины, определенные обладателям ученых степеней и членам преподавательских корпораций, были достаточно высокими по общим меркам Российской империи. Это, с одной стороны, свидетельствовало о внимании правительства к развитию просвещения и науки и важном значении этой области в палитре государственных дел. С другой стороны, статус, данный деятелям образования и науки, был достаточно высок, чтобы привлечь к образовательной и научной деятельности лучшие силы России. Так, например, получение высшей – докторской – ученой степени, поощренное чином VIII класса (коллежский асессор), давало право на потомственное дворянство.

Но после университетской реформы 1803–1804 гг. преподаватели и выпускники духовных школ выпадали из общей системы. Разумеется, реформа духовного образования должна была исходить из этих установок при определении прав и привилегий для деятелей этой области просвещения и науки. Об этом недвусмысленно свидетельствовал и указ императора Александра I от 29 ноября 1807 г. о начале разработки духовно-учебной реформы и образовании Комитета для составления проекта этой реформы. В нем говорилось, что образование духовенства, «на правилах благонравия и Христианского учения основанное», по справедливости всегда было признаваемо «уважительнейшим предметом внимания» российского правительства. И в этой области просвещения, имеющей особое значение для государства, теперь следует «утвердить и распространить существующие ныне по сей части установления».

Однако ни «Начертание правил» 1808 г., ни Устав 1814 г. ничего не говорили о чинах, которые могут быть присвоены обладателям той или иной ученой степени, даваемой от духовной академии. Единственным упоминанием о гражданском достоинстве духовно-учебных званий и степеней было указание на то, что выпускники семинарий, оканчивающие их в 1‑м разряде, имеют права университетских студентов. Причиной забвения столь важного права, как чиновное право для России синодальной эпохи, было особое представление о духовной школе как несовместимой с чиновническими достоинствами. Тем не менее уже при выпуске II курса СПбДА (1817) встал вопрос о гражданских правах преподавателей и выпускников духовных школ, не имевших священного сана. Стимулом для постановки этого вопроса стало назначение в 1816 г. обер-прокурора Святейшего Синода и члена КДУ князя А. Н. Голицына министром народного просвещения. Соединив попечение о двух системах образования, князь Голицын постарался, с одной стороны, организовать совместное решение общих проблем, встающих перед всеми российскими учебными заведениями, к какому бы ведомству они ни принадлежали. С другой стороны, им был поставлен вопрос о распространении на высшую духовную школу тех прав и привилегий, которые были дарованы университетам в 1803–1804 гг.

Для удобства совместного решения всех проблем учебных заведений, в том числе связанных с правами их преподавателей и выпускников, Высочайшим указом от 7 апреля 1817 г. представители духовной школы – ректор СПбДА архимандрит Филарет (Дроздов) и ректор Санкт-Петербургской ДС архимандрит Иннокентий (Смирнов) – были введены в состав Главного правления училищ. Обсуждения шли параллельно в Главном правлении училищ и в КДУ. В августе того же, 1817 г. императором Александром I был утвержден доклад КДУ о чинах и преимуществах преподавателей духовных школ, имеющих ученые степени. Таким образом, законным порядком было утверждено право профессоров и преподавателей духовного ведомства, имеющих ученые степени, на гражданские чины «применительно к 26‑му пункту «Предварительных правил» народного просвещения». То есть выпускники академий, не имевшие священного сана, в иерархической чиновнической лестнице были уравнены с соответствующими местами выпускников российских университетов, о которых говорилось выше.

За три года применения этого закона возник ряд вопросов, требующих уточнения, и в сентябре 1820 г. последовал еще один Высочайше утвержденный доклад КДУ на ту же тему. В нем более детально проводи лась регламентация получения чинов выпускниками академий. Прежде всего было оговорено, что профессор духовной академии, преподающий «духовные науки», должен быть духовного звания, для которого уже определены особые права и преимущества. Со званием профессора право на чин «не соединяется». Однако оговаривалась и возможность получения профессорского звания наук «не собственно духовных» лицами светскими. В таком случае он должен был пользоваться общими правами гражданской службы, определяемыми соответствующим чином. Бакалавры (адъюнкт-профессоры), имевшие ученую степень магистра, получали чин VIII класса, а имевшие степень кандидата – IX класса, но утверждались в этих классах по выслуге четырех лет «с одобрением». Продолжая службу в должности бакалавра или профессора по наукам «не собственно духовным», они имели два года старшинства в классах. Получившие IX класс могли производиться в VIII класс по выслуге четырех лет, а дальнейшее продвижение в чинах служащих в академиях бакалавров и профессоров определялось общими правилами гражданской службы. Более подробно регламентировались права на чины и выпускников академий, имевших ученые степени, и служивших в семинариях и училищах. Так, магистр академии, определенный в семинарию и имевший уже по степени чин IX класса, получал чин VIII класса по выслуге шести лет «с одобрением». Кандидаты и студенты, служащие в семинариях, получали чины IX и X классов соответственно, но утверждались в этих чинах по выслуге четырех лет «с одобрением», а продолжая службу, имели два года старшинства в классах и производились в дальнейшие чины на общих основаниях. Магистры, кандидаты и студенты, попавшие на службу в духовные училища, получали чины соответственно VIII, IX и XII классов, но по выслуге «с одобрением» первые восьми лет, вторые – четырех лет, третьи – двух лет.

Уставом российских университетов 1835 г. был повышен статус кандидатов и студентов университета, не имеющих степени: при поступлении на службу кандидатам отныне присваивался сразу чин X класса (коллежский секретарь), а студентам – XII (губернский секретарь). Высочайше утвержденными в 1836 г. указами было разрешено давать преподавателям учебных заведений Военного ведомства и ведомства народного просвещения чины по выслуге лет тремя классами выше, нежели предполагала его должность. Обоснование было понятно: преподаватели, по специальности своих занятий, остаются постоянно на одной должности и не могут воспользоваться обычным для чиновников восхождением к высшим чинам, то есть движению по чиновничьей лестнице. Это провоцировало уход преподавателей от учебной службы к общей гражданской. В 1838 г. правило повышения в чинах было распространено на учителей учебных заведений ведомства императрицы Марии Федоровны. Таким образом, выпускники духовно-учебных заведений оказывались вне этой системы, что, разумеется, ставило их в ущемленное положение по сравнению с другими представителями научно-образовательной сферы.

Наконец, в декабре 1839 г. обер-прокурор Святейшего Синода граф Н. А. Протасов, чувствовавший после преобразования 1 марта 1839 г. особую ответственность за духовно-учебные заведения, ходатайствовал перед императором Николаем I о разрешении распространить эти правила и на должностных лиц светского звания, служащих в православных духовно-учебных заведениях. 16 декабря последовало Высочайшее утверждение этого прошения, и с этого времени преподаватели духовных академий, не имевшие священного сана, получили возможность повышения чина не только за полученные образование и ученые степени, но и за выслугу лет в должности. Так, в 1840‑1850‑х гг. многие преподаватели-магистры, занимавшие должности экстраординарных профессоров и бакалавров, получали чины VII класса (надворный советник), то есть на два класса выше, чем исходная магистерская; занимавшие должности ординарных профес соров – VI класс (коллежский советник), то есть на три класса выше номинального.

Университетский Устав 1863 г. и духовно-академический 1869 г. подтвердили существующие права обладателей ученых степеней, вступающих на гражданскую службу, а также их преимущества, означенные в Своде законов.

В 1876 г. последовало Высочайше утвержденное «Положение о правах и преимуществах лиц, служащих при духовно-учебных заведениях, или лиц, получивших ученые богословские степени или звания». В нем подтверждались классные чины, соответствующие в гражданской службе ученым богословским степеням: кандидат богословия – X класса (коллежский секретарь), магистр – IX класса (титулярный советник), доктор – VIII класса (коллежский асессор). В дальнейшем чинопроизводстве служащие при духовных академиях, семинариях и училищах сравнивались с соответствующими чинами университетов по Уставу 1863 г. При этом сверхштатные профессоры и доценты академий пользовались правами по чинопроизводству наравне со штатными профессорами и доцентами. Приват-доценты (до 1884 г.), хотя и не считались на государственной службе, пользовались преимуществами классных чиновников, доколе оставались в должности. Выпускники академий, служащие инспекторами и преподавателями в духовных семинариях и имевшие ученые степени магистра или кандидата богословия, сравнивались в отношениях прав по чинопроизводству соответственно с инспекторами и преподавателями гимназий Министерства народного просвещения.

Устав университетов 1884 г. ситуацию с правами не изменил. Но так как этим уставом отменялась ученая степень кандидата, соответствующий этой степени чин X класса был отнесен к «получившему диплом первой степени», а соответствующий званию студента чин XII класса – к получившему диплом второй степени. Но это изменение не имело отношения к системе научно-богословской аттестации, сохранившей кандидатскую степень. Устав духовных академий 1884 г. не вводил никаких изменений или дополнений к тем правам и преимуществам лиц, служащих при академиях и получающих от них ученые степени. Как и прежде, «чиновные» права вообще не прописывались в Уставе академий, была лишь отсылка к «особому положению», видимо, 1876 г. Однако Уставом 1884 г. в академиях была введена новая категория лиц – профессорские стипендиаты. Их права не были определены Положением 1876 г., и это лишало их преимуществ однокурсников, поступивших на службу сразу по окончании академии. Поэтому с 1892 г. по особому повелению срок стипендиатства стал зачитываться в действительную службу на тех же основаниях, на которых он зачитывался стипендиатам Министерства народного просвещения при университетах. В 1893 г. в действительную службу стало зачитываться и время, проведенное преподавателями духовных академий и стипендиатами в командировках с ученой целью.

В 1906 г. последовал еще ряд не столь значительных уточнений по чинопроизводству определенных категорий лиц, служащих по духовно-учебному ведомству и имевших ученые степени и звания. Так, например, преподаватели миссионерских курсов при КазДА и практиканты инородческих языков на этих же курсах (не состоящие на службе в самой КазДА), имеющие ученые степени и звания, сравнивались в правах по чинопроизводству с преподавателями духовных семинарий.

В процессе духовно-учебной службы происходило повышение по чиновной лестнице «по общим правилам гражданской службы». Следует несколько слов сказать об этих правилах. Обычное чинопроизводство в Российской империи – из XIV класса в XII, из XII – в X, из X – в IX, из IX – в VIII – проводилось через три года при условии неукоризненного поведения и усердной службы чиновника. Последующее чинопроизводство – из VIII класса в VII, из VII – в VI, из VI – в V (статский советник) – проводилось при тех же условиях, но через четыре года. Однако для воспитанников учебных заведений, окончивших с учеными степенями, срок выслуги очередных чинов мог сокращаться до двух лет, а для отличающихся особыми трудами и дарованиями – даже до одного года, по ходатайству непосредственного начальства и удостоению главного начальства этого ведомства. Оба этих права распространялись и на выпускников духовных академий или тех, кто получал ученую богословскую степень экстернатом.

Начиная с V класса (статский советник), чинопроизводство приобретало еще большую основательность: в чин IV класса (действительный статский советник) могли производиться лица, прослужившие в чине статского советника не менее пяти лет, причем занимавшие должности не ниже V класса; в чин III класса (тайный советник) – прослужившие в чине действительного статского советника не менее десяти лет и занимающие должности не ниже IV класса. Но и на этом уровне допускалось сокращение сроков при представлении «за выдающиеся отличия»: для чина действительного статского советника не более чем на два года; для чина тайного советника – не более чем на три года. Чин III класса (тайный советник) был наивысшей ступенью, которой мог достигнуть чиновник в Российской империи, в том числе служащий в высшей духовной школе, при стабильной усердной службе. Но на этот «максимум» из членов духовно-академических корпораций и лиц, имевших богословские степени, выходили немногие. Тем не менее, такие примеры есть. Так, чин III класса (тайного советника) был дарован профессору СПбДА, известному церковному археологу Н. В. Покровскому. Однако Н. В. Покровский, кроме преподавания в академии, был еще директором столичного Археологического института, что, несомненно, повышало его служебный статус.

Иногда были не очередные – за выслугу лет, а внеочередные повышения в чинах по особому ходатайству епархиального преосвященного. Ходатайство подавалось обер-прокурором во Всеподданнейшем докладе лично императору, и император лично соизволял пожаловать чином или орденом. Обычно таким путем жаловались старшие чины IV класса (действительный статский советник) и III класса (тайный советник).

Прослуживший 25 лет на духовно-учебной службе был обычно профессором (ординарным или экстраординарным). По исполнении 25 лет служения в должности штатного преподавателя совет мог ходатайствовать пред Синодом об удостоении его звания «заслуженного профессора». Это звание повышало и чиновный статус профессора. Магистры богословия, занимавшие должность экстраординарного профессора, достигали чина VI класса (коллежский советник), а заслуженный экстраординарный профессор, имевший степень магистра богословия, имел чин V класса (статский советник). Доктора богословия и ординарные профессоры имели обычно чины V класса (статский советник), а заслуженный экстраординарный профессор достигал чина IV класса (действительный статский советник). Так, заслуженный ординарный профессор КазДА П. В. Знаменский, окончивший академию со степенью магистра в 1860 г., получивший должность ординарного профессора в 1868 г. и защитивший докторскую диссертацию в 1873 г., к 1890 г. имел чин IV класса (действительный статский советник).

Немаловажным правом обладателей ученых богословских степеней – членов духовно-учебных корпораций – было право на пенсионное обеспечение после ухода со службы. На основании действовавших законоположений для внесения этих лиц в общий Высочайший приказ Святейший Синод входил непосредственно в Инспекторский отдел императорской канцелярии. Пенсионное право лиц, служивших в духовно-учебных заведениях ведомства православного исповедания, было прописано во всех деталях в Своде законов Российской империи. Но главным было то, что лица, прослужившие в духовно-учебном ведомстве на преподавательских должностях от 20 до 25 лет, при увольнении от службы получали пенсию в размере половинного оклада, а лица, прослужившие более 25 лет, – в размере полного оклада. Увольняемые от службы преподаватели-миряне получали не только пенсию, но и право ношения в отставке гражданского мундира («мундирного полукафтана»).

Таким образом, ученые-богословы и преподаватели духовных школ были полноценно включены в правовую систему Российской империи. Это было принципиально определено изначально – тем, что степени, присуждаемые духовными академиями и утверждаемые Высшей Церковной Властью, имели статус государственных, ибо присуждались и утверждались по Уставам, получавшим силу государственных законов. Но этот принцип следовало конкретизировать, соотнести с реальной духовно-учебной деятельностью, применить к разным ситуациям. Этот непростой процесс начался через несколько лет после начала духовно-учебной реформы, в реформах 1860‑х гг. был завершен в целом, но его детализация продолжалась вплоть до начала XX в. Начальные опасения, связанные с включением духовных школ в чиновную систему, не оправдались: решение особых задач духовной школы не вставало в противоречие с полноценной адаптацией членов ее корпораций в государственной системе. Право на чины того или иного класса ученых-богословов и преподавателей духовной школы было соотнесено с правом на чины преподавателей и выпускников российских университетов. Это подтверждало единство научно-образовательного пространства России и упрощало плодотворный обмен научными и преподавательскими кадрами.

 

Глава 2

Подготовка научно-педагогических кадров в духовных академиях

 

Подготовка научно-педагогических кадров имела жизненно важное значение и для высшей духовной школы, и для русской богословской науки. При этом и концептуальная разработка этого вопроса, и, тем более, его практическое осуществление составляли немалую проблему, решаемую на всех этапах развития высшей духовной школы лишь относительно. Если в других областях российской науки на первом этапе ее развития (в XVIII – первой половине XIX в.) главной задачей было формирование национального ученого корпуса, с постепенной заменой им профессоров-иностранцев, то для богословия само становление в научном отношении совершалось силами национальных ученых. Научно-богословские кадры на протяжении довольно долгого времени формировали сами себя, что создавало дополнительные сложности. Осмысляя этот опыт, ученые-богословы постепенно вырабатывали и систему подготовки преемников, но процесс шел медленно.

Под «подготовкой научно-педагогических кадров» иногда понимают целенаправленную подготовку кандидатов на кафедры высших учебных заведений (институты профессорских стипендиатов и профессорских кандидатов, аспирантура при учебном заведении) или научных кадров (аспирантура, докторантура), иногда – весь процесс подготовки научно-педагогических кадров, начиная с высшего учебного заведения и кончая мероприятиями по повышению квалификации уже действующих кадров (факультеты повышения квалификации и пр.). В настоящей монографии выбран второй вариант. Это обусловлено не только желанием представить процесс как можно полнее, но и тем, что целенаправленная подготовка кандидатов на кафедры самих духовных академий действовала только с 1884 г. (институт профессорских стипендиатов), отчасти – в 1869–1884 гг., в рамках приват-доцентуры (2.2). Поэтому здесь наиболее подробно рассмотрен период 1884–1918 гг., то есть деятельность системы профессорских стипен диатов. В предыдущие же годы выпускники академий, оставляемые для преподавания, должны были опираться исключительно на общий учебный курс (до 1869 г.) или на отделенскую и групповую специализацию (в 1869–1884 гг.) и личную ревность по делу. Такая же ситуация складывалась с научной деятельностью всех выпускников академий. Поэтому в данную главу включено аналитическое рассмотрение и научной составляющей в образовании студентов (2.1), и те возможности для научно-педагогического роста, которые имели преподаватели духовных академий (2.3).

 

2.1. Научная составляющая в образовании студентов духовных академий

1814–1869 гг.

Комитет о усовершенствовании Духовных Училищ при подготовке духовно-учебной реформы в 1807–1808 гг. рассматривал каждую академию как ученое заведение, которое занимается научными исследованиями в области богословия и готовит для этого научные кадры. Однако этот замысел не удалось реализовать во всей полноте. В годы проведения реформы 1808–1814 гг. насущная проблема – подготовка духовно-учебных кадров для средней духовной школы – была более реальна и требовала соответствующей постановки учебного процесса. Акцент был смещен на учебную часть, ситуация стабилизировалась, и академии постепенно стали походить на духовные педагогические институты, охватывающие помимо богословия все предметы общего образования, входящие в курсы духовных семинарий. Научная задача академий, хотя и не отменялась, потеряла свою остроту.

С другой стороны, даже в те периоды, когда духовно-учебная система была насыщена кадрами и, казалось бы, открывалась возможность перенести акцент на богословскую науку и перестроить соответствующим образом учебный процесс, этого не случалось. Выпускники академий попадали на службу либо в сами академии, либо в семинарии, либо принимали священный сан и занимались преимущественно приходской деятельностью, либо уходили на гражданскую службу. Поэтому при подготовке студентов академии следовало учитывать по крайней мере первые три из этих вариантов. Наиболее перспективным для научной деятельности было служение в самих академиях, тем более с учетом их «учено-богословской» предназначенности в проекте реформы 1808–1814 гг. Подготовка к преподаванию в академиях, как казалось, подразумевала и научную составляющую. Устав духовных академий 1809–1814 гг. это заявлял, хотя в силу неразвитости богословской науки в России в те годы довольно неопределенно. «Богословская ученость» должна была не только определиться и сформироваться, но выработать свои методы и задать камертон самому высшему духовному образованию, в недрах которого она существовала и благодаря которому получала свои кадры. Богословие в своем научном развитии должно было актуализировать определяющую роль богословия в высшем духовном образовании и, соответственно, значение и место в этой образовательной системе остальных наук. Разумеется, эта рабочая задача была непосредственно связана с вопросом о месте богословия в универсуме наук, в человеческом знании в целом.

Первый курс СПбДА изучал в равной степени все богословские и общеобразовательные науки, сгруппированные в шесть классов: богословский, философский, словесный, исторический, математический и класс языков. Это было точным повторением состава семинарского курса, и эта определяющая связь объяснялась особой задачей преобразовательного периода: подготовкой новых преподавателей, способных учить в реформированных школах. Разумеется, говорить о научной составляющей в образовании при таких условиях было трудно. Но и до наступления стабильного периода такая система показала свою несостоятельность. «Утомление тела и духа» духовного юношества, замеченное ректором академии архимандритом Сергием (Крыловым-Платоновым) уже в 1810 г., свидетельствовало о нереальности поставленной задачи – готовить из всех студентов потенциальных профессоров по всем наукам, включенным в академический курс. Был поставлен вопрос о неизбежном сокращении наук, изучаемых каждым студентов, а это в свою очередь повлекло вопрос о составе наук, необходимых для самого богословского образования, и об иерархии наук в академическом учебном плане. По предложению профессора СПбДА И. Фесслера, опытного в богословском образовании, науки в академии были разделены на «коренные» и «вспомогательные», и для этих категорий было установлено разное число «классических» часов. Науки богословские, философские и словесные, вкупе с гре ческим языком, как и в дореформенной духовной школе, составили общеобязательный курс. Науки исторические и физико-математические изучались лишь частью студентов, по выбору, как и языки – еврейский, немецкий или французский. Но это преобразование было только «негативным» способом совершенствования учебного курса высшей духовной школы – ослаблением многопредметности, позитивный же – научное углубление в основные науки, составляющие ядро богословской «учености», – лишь подразумевался. Лекционная «начитка» и проверка усвоенных знаний, так или иначе, могли на первых шагах удовлетворять образовательной задаче, но, разумеется, не научной.

Как было указано выше, Устав 1814 г. закрепил решение 1810 г., выделив науки, «необходимые для всех… студентов», и сгруппировав два отделения наук, «предоставляемых собственному студентов выбору». Этот выбор не составлял научной специализации, как таковой, хотя иногда так назывался в документах. Это была лишь первая попытка примирить педагогическую задачу академий с научной. Мера была вынужденной, но малопродуманной, и потому она не открывала перспективы. Студентами выбирались не главные богословские направления, для углубленного специального изучения, а, напротив, менее важные для богословского образования дисциплины. При этом сами принципы преподавания, рекомендуемые для предметов по выбору, ничем не отличались от таковых, реализуемых в главных – общеобязательных – курсах. Не было решено ни вопроса о специальном – научном – изучении богословских наук, ни вопроса о значении небогословских предметов для высшего богословского образования.

Вскоре после введения Устава 1814 г. учебный план претерпел определенную структуризацию. Четырехлетнее образование в академиях было разделено на два двухгодичных цикла или отделения: первое называлось «философским» и было ориентировано на общее образование, второе называлось «богословским» и включало все богословские дисциплины. Некоторые историки академий видели в этом влияние древних богословских училищ: первый круг обучения – для начинающих – огласительный, более общий; второй – для посвященных – открывающий глубинные тайны богословского знания. Менее возвышенный взгляд усматривал в этом разделении просто частичный возврат к традиции дореформенной русской духовной школы: восходящая последовательность словесно-философских классов с некоторым добавлением наук «положительного знания» (исторических, естественных и математических), венчаемая богословием. Так или иначе, но определенный смысл и удобство в такой структуре были: собственно богословское образование начинали студенты старшего курса, уже обладавшие опытом изучения наук на высшем уровне, то есть оснащенные научно-методическим аппаратом, умением выявлять научные проблемы и искать их решение. Студент-богослов приступал к серьезному познанию Священного Писания, Предания, учения Церкви о Боге, глубины Божественного Откровения, осмыслив – хотя бы отчасти – Откровение Бога в сотворенном им мире. Однако равенство по объему богословской и небогословской составляющих вызывало удивление даже на начальном этапе. В конце же 1830‑х гг., когда встал вопрос о расширении богословского образования и его научном углублении, и ограниченность богословских предметов одним страшим отделением, и позднее начинание изучения главных – богословских – предметов стало вызывать серьезные упреки. Постепенное развитие научного богословия в 1830‑50‑х гг. повлекло за собой развитие учебного богословского курса, а этот процесс постепенно выявил нежизненность описанной выше структуры учебного курса.

Но с каждым из циклов-отделений были связаны и свои проблемы. В связи с младшим – философским – отделением неизбежно вставал вопрос: имеет ли оно исключительно педагогическую и подготовительную задачи или же и собственную научную. То есть следует ли научно развивать небогословские науки в высшей духовной школе и привлекать к этому студентов? Так как единая концепция для небогословских наук в высшем богословском образовании так и не была выработана, главные задачи для этих наук диктовало педагогическое будущее выпускников академий. Упразднение «наук по выбору» (1842–1844) сделало младшее отделение слишком разнообразным, многопредметным. При таких условиях основной становилась не проблема включения в учебный процесс научных элементов, а проблема сохранения в этом процессе фактологической насыщенности, более или менее полноценного представления о самой небогословской науке. Такая постановка не только не способствовала, но в некоторой степени мешала дальнейшему осмыслению места и значения небогословских наук в научном богословском образовании, а богословия – в системе наук в целом.

Следует отметить, что не только в начале деятельности преобразованных академий, но и в дальнейшем, при достаточно развившейся богословской составляющей, некоторые преподаватели небогословских дисциплин умели заинтересовать студентов больше, чем богословы. Так, при переходе в старшее, богословское, отделение студенты МДА середины 1850‑х иногда разочарованно замечали, что богословские лекции «гораздо менее занимательны, менее доставляют пищи для ума, чем лекции младшего курса». Конечно, многое зависло от личности преподавателя. В МДА в эти годы небогословские науки читали яркие личности: философию – В. Д. Кудрявцев, словесность – Е. В. Амфитеатров, гражданскую историю – С. К. Смирнов, физику и математику – протоиерей Петр Делицын. Этим отчасти можно и объяснить особый интерес в КДА к философским наукам, которые читали протоиерей Иоанн Скворцов, О. Г. Михневич, П. С. Авсенев (архимандрит Феофан), С. С. Гогоцкий, к общей словесности, которую читали Я. И. Крышин ский и Я. К. Амфитеатров. В КазДА у многих студентов проявлялось желание основательнее заняться гражданской историей под влиянием П. В. Знаменского. Следует иметь в виду и то, что преподавали небогословские науки за редким исключением выпускники самих академий, то есть лица, имевшие высшее богословское образование. Но интерес студентов, вставших на путь богословской специализации, к небогословским наукам вновь и вновь ставил вопрос о месте богословия в системе наук, о сложном сочетании и взаимопроникновении богословского знания и других сфер человеческого знания.

Разумеется, главные проблемы были связаны с богословским образованием как таковым. При переходе на второй – богословский – цикл естественно было бы ждать повышения научного уровня преподавания, то есть постановки научных проблем, освоения исследовательских элементов, знакомства с существующими научными школами и традициями. Но на начальном этапе такая постановка была невозможна, поэтому все заявления об «учености» давались «на вырост». Научным образование должно было стать в дальнейшем, в процессе его совершенствования. При этом научная деятельность преподавательских корпораций и введение научных элементов в учебный процесс были взаимообусловлены. Без «школьного» освоения научно-исследовательских принципов и методов трудно было учиться этому в одиночку, а гарантом включения научной составляющей в образование студентов должна была стать научная работа членов преподавательских корпораций. Такая же взаимосвязь существовала между научным уровнем образования и общей постановкой учебного процесса в академиях. Научные занятия потребовали бы более тесного общения преподавателей и студентов, ибо заниматься наукой с аудиторией около 100 человек было невозможно. Но каких-то специальных занятий с группами студентов предусмотрено не было. Эти связи иногда казались замкнутыми, неразрывными кругами. Личными усилиями членов корпораций развитие богословия все же осуществлялось, научные изыскания велись, хотя и не столь активно, как хотелось. Но единственная возможность профессионального преемства «учитель – ученик» подразумевалась в работе над сочинениями. Только от этого процесса на первом этапе, до 1869 г., можно было ожидать научного возрастания. Сочинения составляли важнейший элемент высшего духовного образования, и отношение к ним, не теряя общей значимости, претерпевало по мере развития академий серьезные метаморфозы. Возрастающие научные требования к богословскому образованию постепенно выявляли «жанровую ограниченность такой постановки учебного процесса. Научная подготовка требовала более активного участия студентов и в освоении имеющегося богословского знания, и в его приращении.

Развитие научного богословия неизбежно должно было повлечь за собой и развитие учебного богословского курса. Отчасти это происходило, но связь науки и учебного процесса в духовных академиях в 1830– 50‑х гг. была недостаточно крепка, да и научное развитие богословия происходило довольно медленно и фрагментарно. Более действенны для развития учебного богословского курса в эти годы были два стимула: уточнение «пограничных областей» между богословием и гуманитарными науками духовно-академического курса и церковные нужды.

Отправной точкой богословского курса в преобразованных академиях было «Обозрение богословских наук в отношении преподавания их в высших духовных училищах», составленное в том же 1814 г. ректором СПбДА архимандритом Филаретом (Дроздовым). В «Обозрении богословских наук» архимандрит Филарет рассматривал «строение видов и частей Богословия» (Architectonica Theologica). В едином курсе академического богословия он выделял семь разделов: чтение Священного Писания, богословие толковательное (Hermeneutica), созерцательное (Dogmatica), деятельное или нравственное (Practica), обличительное (Polemica), собеседовательное (Homiletica) и правительственное (Jus Canonicum). Архимандрит Филарет выделял еще богословие пастырское (Theologia Pasteralis), но допускал его соединение с богословием деятельным, практическим. В составе богословия было выделено и богословие историческое, включавшее богословие пророческое (Theologia Prophetica), прообразовательное (Tupica), символическое (Symbolica) и отеческое (Patristica). На первом этапе первые два раздела относились к толковательному богословию, а последние два – к истории и древностям церковным, но, разумеется, в дальнейшем могли претендовать на самостоятельный статус. Кроме того, к богословским наукам относилась церковная история (общая и русская), но ввиду специфики ее постановки и трудоемкости разработки через некоторое время она была выделена в самостоятельный класс. Перспективы развития богословского курса, намеченные в этом труде, постепенно начали осуществляться.

Из богословского курса, изначально единого, выделялись разделы, которые определяли свое самостоятельное поприще, задачи, круг особых источников, дополнительных к общебогословским источникам, специфические методы. Нововведения 1830‑50‑х гг. можно разделить на три основные группы:

1) выделение самостоятельных богословских наук из общего курса;

2) оформление богословских предметов, включавших в себя те или иные гуманитарные науки (исторические, словесные, правовые);

3) введение церковно-практических предметов, которое определялось проблемами церковной жизни, требующими научно-богословского развития.

Новые дисциплины вводились или в одной конкретной академии по творческой инициативе ректора или архиерея, или во всех академиях общим указом. Ярким примером первого варианта – творческой инициативы – может служить выделение ректором КДА архимандритом Иннокентием (Борисовым) (1830–1839) некоторых разделов догматического богословия в виде особых предметов. Чтение курса богословия он предварял религиозистикой, или основным богословием, охватывающим «всю совокупность богословских предметов, гармонично распределяющихся в целой богословской системе». Затем архимандрит Иннокентий ввел особые кафедры обличительного богословия и экклесиастики, то есть науки о Церкви, ее учении, богослужении и управлении. В СПбДА в 1851 г., по предложению не менее творческого ректора епископа Макария (Булгакова), был введен особый курс введения в богословие.

Но второй вариант – введение новых предметов в учебные курсы всех академий – реализовывался чаще и был обычно обусловлен общецерковной необходимостью. При этом, как правило, введение новых предметов сперва происходило в семинариях – для изучения их будущими пастырями, а вслед за этим в академиях, так как последние должны были готовить преподавателей по этим предметам для семинарий. В 1839 г., вслед за включением в курс духовных семинарий Историко-богословского учения об отцах Церкви, в духовных академиях была введена патристика. Хотя инициатива исходила от МДА, курс был рекомендован к введению для всех академий. В 1840 г. из общего курса богословия выделилось каноническое право, или церковное законоведение. Процесс был определен самостоятельным развитием богословия, но следует иметь в виду и то, что, согласно Уставу российских университетов 1835 г., этот предмет был введен для изучения студентами юридических факультетов, а преподавание возложено на университетских профессоров богословия. Так как эти профессоры были выпускниками духовных академий, то и в самих академиях было обращено особое внимание на эту область богословия. Пастырское богословие приобрело особую значимость и самостоятельный статус в связи с необходимостью готовить семинаристов к приходскому служению. Оформление гомилетики как особой богословской науки совпало с оживлением в 1830‑х гг. проповеди в академиях.

С 1830‑х гг. началось усиление интереса к церковно-исторической науке. Результатом стало постепенное выделение в начале 1840‑х гг. в особый предмет истории Русской Церкви. В начале 1850‑х гг. от церковной истории отделилась и приобрела самостоятельный статус наука о церковных древностях.

Вероисповедные проблемы, которые возникали в духовной жизни российского общества и требовали богословского и историко-генетического изучения, определили введение учений о вероисповедных ересях и расколе, а также противомусульманских и противобуддистских (в КазДА). Это введение оказалось долгим процессом, начавшимся в 1844 и окончившимся в 1858 г.

Самостоятельное развитие новых курсов подразумевало научное углубление со стороны их авторов – преподавателей, а также исследовательский интерес со стороны слушателей – студентов. Но научная постановка требовала определенного учебного пространства, а все богословские науки по-прежнему теснились в одном отделении. Поэтому при всей добросовестности преподавателей либо учебные курсы читались не с должной подробностью и глубиной, либо приходилось жертвовать целостностью и полнотой и читать отдельные части курсов. Проблемы, связанные с научной постановкой конкретных богословс ких дисциплин, будут рассмотрены в 2.3, где речь пойдет о повышении научно-педагогического уровня преподавателей академий. Заметим лишь, что вопрос о повышении уровня преподавания и тем более о его научности становился все более болезненным и дискутируемым.

Развитие учебного богословского курса поставило еще одну проблему: введение новых предметов разрушило прежний богословский курс, так или иначе сбалансированный в 1808–1814 гг. Терялись связь и координация между отдельными богословскими дисциплинами, преемство и логика развития богословского знания. Под угрозу ставилась не только перспектива – углубленное изучение конкретных областей богословия, но и реальность – единое богословское образование, само представление о научной богословской системе. В конце 1830‑х – начале 1840‑х гг. было решено централизованно и продуманно провести кампанию по совершенствованию богословского образования. В 1837 г. при СПбДА был образован специальный Комитет для пересмотра учебников духовных академий и семинарий, в сентябре 1840 г. его сменил Комитет для рассмотрения конспектов, действовавший до 1845 г. Состав комитетов менялся – старались привлечь лучшие академические силы, но во главе всегда стоял ректор СПбДА. По предложению Комитета по пересмотру конспектов в 1845 г. была принята новая систематизация богословского курса: 1) Священное Писание, 2) герменевтика, 3) богословская энциклопедия, 4) догматическое богословие, 5) нравственное богословие, 6) обличительное богословие, 7) церковное красноречие (богословие собеседовательное и церковная словесность), 8) каноническое право, 9) библейская история, 10) церковные древности, 11) общая церковная история, 12) русская церковная история, 13) патристика. При этом Священное Писание, как и все древние и новые языки из небогословских предметов, предлагалось изучать в обоих отделениях. Богословскую энциклопедию и библейскую историю с археологией, как предметы, начальные для богословского научного познания, авторы проекта предлагали перенести в низшее отделение, в добавление ко всем небогословским наукам. Все же прочие богословские науки, включая церковную историю всех периодов, патристику и церковную словесность, по-прежнему предполагалось читать в высшем отделении. Этот проект был утвержден как руководство к действию для всех академий. Но и сами члены Комитета, и члены Синода понимали, что достичь того единообразия, которое было отправным пунктом Устава 1814 г., уже невозможно.

Единство богословского курса и последовательность его изучения, установленные Комитетом 1845 г., соблюдались лишь отчасти. Многое зависело от наличных сил академической корпорации, а также от богословских воззрений епархиального архиерея или ректора. Так, в КазДА с 1845 по 1854 г. в качестве отдельных богословских предметов читались: 1) Священное Писание и 2) герменевтика – в обоих отделениях; кроме того, в высшем отделении: 3) догматическое богословие, 4) основное богословие, 5) сравнительное богословие, 6) нравственное богословие, 7) пастырское богословие, 8) церковное красноречие, 9) церковная археология, 10) каноническое право, 11) патрология, 12) библейская и общая церковная история, 13) русская церковная история. Примерно такая палитра богословского курса сохранялась вплоть до начала 1860‑х гг. Так, в МДА в эти годы в богословский курс входили: 1) чтение Священного Писания (обоих Заветов), 2) библейская герменевтика, 3) общее богословие, 4) догматическое богословие, 5) учение о вероисповеданиях, 6) нравственное богословие, 7) пастырское богословие, 8) церковное красноречие с историей проповедничества, 9) церковное (каноническое) право, 10) патристика, 11) церковная словесность, 12) церковная археология. К богословским же наукам относились дисциплины церковно-исторического класса: 13) библейская история, 14) общая церковная история, 15) русская церковная история, 16) учение о русском расколе. В КДА в это же время читались отдельными предметами все те же, что и в МДА, но «учение о вероисповеданиях» было поставлено в виде «обличительного богословия», «церковное законоведение» – в виде «канонического права», отдельными предметами были церковная археология и литургика, а церковная словесность была выделена в особый одноименный класс.

В условиях единого общеобязательного учебного плана многопредметность становилась неизбежной. Такая ситуация лишала академии возможности и даже надежды на принципиальное повышение научного уровня образования. Необходимо было искать способы решения этой проблемы. Предпринимались попытки облегчить учебные планы, при дав им большую цельность и выделив научную доминанту. Эти попытки проводились в двух направлениях: 1) упразднение предметов, не представлявших самостоятельной ценности, то есть «движение вспять», противостоящее процессу дифференциации; 2) переведение предметов в разряд «по выбору», то есть возврат в том или ином виде к Уставу 1814 г.

Однако первый путь был малоэффективен, ибо большая часть нововведенных предметов уже не могла быть безболезненно изъята из академического курса. Их присутствие в высшем богословском образовании было следствием развития отечественной богословской науки или уточнения места и роли духовных академий в жизни Церкви. Лишение же отдельных областей богословской науки самостоятельности, уже завоеванной ими, закрывало перспективу их научного развития и изучения. А их развитие неизбежно требовало внимания всех студентов или хотя бы их части.

Второй путь – введение «параллельных» отделений – был менее болезненным и применялся чаще. Но это так и не превратилось в научную богословскую специализацию. По-прежнему на выбор предлагались предметы второстепенные, просто для разгрузки основного курса. Так, во всех академиях предлагался выбор одного из новых языков; в МДА учение о расколе изучалось параллельно физико-математическим наукам; Конференции СПбДА в 1861 г. удалось, как и раньше, ввести параллельное изучение исторических и физико-математических предметов.

Но эти попытки не могли существенно изменить ситуацию многопредметности, курс по-прежнему был перенасыщен, и каждой из наук уделялось слишком мало времени. В условиях единого общеобязательного учебного плана необходимо было искать иные способы решения этой проблемы, причем не только в связи с перегрузкой студентов, но и в связи с возросшими научными требованиями к богословскому высшему образованию. Наметилось еще два подхода: 1) работа над учебными программами каждого предмета и 2) поиск более тесной взаимосвязи отдельных предметов. В первом направлении работали многие преподаватели: выделялись разделы, наиболее интересные, важные и трудные с научной точки зрения, менее развитые и мало освещенные в существующих учебниках и пособиях, наиболее ярко демонстрирующие студентам специфику каждой области богословия. Во втором направлении работу вести было сложнее, ибо для этого нужны были междисциплинарные обсуждения, а эта традиция вырабатывалась с большим трудом. Тем не менее, использовались взаимные связи догматического богословия и патристики, церковной истории и патристики, канонического права и церковной истории, пастырского богословия и литургики, пастырского богословия и церковного красноречия, методическое единство всех церковно-исторических наук. Но слабое развитие наук, ставших самостоятельными, не всегда делало этот поиск плодотворным, а иногда принуждало к механическому объединению. Поэтому удовлетворительного решения эти поиски также не давали.

Однако проблемы, связанные с научным аспектом духовно-академического образования, не ограничивались многопредметностью и объемом выделенного времени. Важнее были сами научные принципы, исследовательская направленность в преподавании – то, что отсутствовало в дореформенной духовной школе, без чего невозможно было живое развитие богословия. Святитель Филарет, оценивая значение Устава 1814 г. для русского богословского образования, выделял основное отличие до– и послереформенного его состояния: «Богословия была преподаваема только догматическая, по методе слишком школьной. Отсюда знание слишком сухое и холодное, недостаток деятельной назидательности, принужденный тон и бесплодность поучений. ‹…› При преобразовании 1814 г. введено преподавание деятельной богословии; таким образом, богословское учение сделалось ближе к употреблению в жизни». Однако реальность лишь отчасти подтверждала эти надежды. Близость богословия к жизни подразумевала, с одной стороны, научное решение тех задач, которые эта жизнь ставила, с другой стороны, жизнь самого богословия как науки, то есть развитие, постановку проблем и поиск их решения, определение перспектив, выработку методов. Однако первое было затруднено, ибо богословская наука еще не научилась формулировать богословские проблемы, возникающие в жизни, в виде научных задач. Второе также шло довольно косно: привычная схоластичность богословия, дававшая иллюзию полной логичности, «всеобъясненности», предлагавшая диалектические рассуждения вместо поиска решения, отдаляла богословие от истинной научности.

При этом в середине 1850‑х гг. стало ясно, что специалисты с высшим богословским образованием должны быть в разных сферах церковной жизни, но это должны быть специалисты. Стали высказываться – официально и неофициально – замечания о естественном вырождении «бо гословского энциклопедизма», о поверхностном многознании выпускников академий, об отсутствии специалистов в той или иной области богословия, о неумении выпускников академий решать конкретные научные и церковно-практические вопросы. Поэтому идея специализации начала рассматриваться именно в направлении приготовления специалистов-богословов. Хотя эпоха «богословского энциклопедизма» явно подходила к концу, отказ от идеи реформы 1808–1814 гг. о всесторонней «учености» выпускников академий должен был неизбежно встретить препятствия. С другой стороны, многим теоретикам и практикам богословского образования становилось ясно, что Устав 1814 г. актуален и ценен общим направлением, идеей и принципами высшего духовного образования, а не буквальным его сохранением. Более того, для того чтобы сохранить принципы этого Устава и выполнить поставленные им задачи, необходимо адекватно и оперативно реагировать на развитие науки, новые запросы к богословию. И если главным принципом преобразования 1808–1814 гг. было развитие духовной учености в научном, учебном и просветительском вариантах, следовало внести необходимые коррективы в «букву», дабы сохранить «дух».

На какие элементы, уже выработанные высшей духовной школой, можно было при этом опираться? При проектировании реформы 1808–1814 гг. предполагалось развивать богословскую «ученость» путем выработки у студентов самостоятельного научного мышления. На это прежде всего была направлена мощная система сочинений и диссертаций, составление которых должно было сопровождать и изучение всех курсов, и итоговые испытания. Однако тематика сочинений, унаследованная от дореформенной духовной школы – рассуждения, ограниченные школьным знанием, – мало способствовала научно-критическому подходу и выделению научных проблем, умению проводить научное исследование и делать выводы. Правда, как указывалось выше, во второй половине 1830‑х гг. митрополит Киевский Евгений (Болховитинов) предлагал студентам КДА в качестве тем для курсовых рассуждений и текущих сочинений не отвлеченные, а реальные вопросы, подразумевавшие обработку источников. Такие же эксперименты «научного оживления» студенческих сочинений проводились в СПбДА – по про блемам, связанным с русским расколом, с унией, в МДА – по греческим и славянским источникам, в КазДА – по проблемам, связанным с миссионерской деятельностью, а с 1850‑х гг. – по источникам из библиотеки Соловецкого монастыря. Но все эти эксперименты должны были получить системное оформление.

Таким образом, в процессе развития высшего духовного образования при действии Устава 1814 г. было выделено три задачи, которые были связаны с научной подготовкой студентов:

1) построение целостного, согласованного и гармоничного научного богословского образования;

2) введение в него системы подготовки специалистов, ориентированных на научные исследования и преподавание конкретных областей богословской науки (по крайней мере, в высшей богословской школе);

3) включение в высшее богословское образование элементов научного исследования.

Эти задачи и решались в дальнейшем – при подготовке, непосредственной разработке, реализации и коррекции реформ духовных академий.

1869–1884 гг.

В конце 1850‑х гг. был поднят вопрос о необходимости проведения новой реформы духовных академий. В 1858 г. обер-прокурор А. П. Толстой попросил высказаться по этому поводу столичных архиереев – митрополита Санкт-Петербургского Григория (Постникова) и митрополита Московского Филарета (Дроздова). Наиболее важны были предложения архиереев по развитию «богословской учености», в том числе в учебном процессе. Митрополит Григорий предлагал два этапа: 1) иметь в корпорациях специалистов по разным областям богословия, способных научно их разрабатывать и руководить студентами в занятиях этими науками, 2) сосредоточивать внимание студентов на определенной области богословского знания путем «специализации» их самостоятельных практических занятий. По одному-двум избранным предметам они должны выполнять упражнения и писать сочинения, причем срок написания этих сочинений надо увеличить и темы давать в большом числе, как для курсовых сочинений. Таким образом, и практические занятия, и сочинения должны были стать именно теми элементами научной работы, которые позволили бы студентам, с одной стороны, подготовиться к написанию выпускной работы, с другой стороны, к работе под руководством преподавателей, перенимать у них научно-исследовательский опыт. Святитель Филарет был менее склонен менять систему. Он считал, что специальные занятия избранными науками можно дозволять лишь избранным под строгим контролем преподавателей. Иначе при переносе акцента на специальные занятия отдельными областями и вопросами богословия появится опасность разрушить единую научную богословскую систему и потерять даже тот уровень знания, который дают академии в настоящее время. Святитель Филарет настаивал на специализации не студентов, а выпускников академий – членов академических и семинарских корпораций в преподаваемых ими науках. Относительно введения элементов научного исследования в учебный процесс оба преосвященных высказывались положительно. Но они считали, что именно на научное познание и был настроен Устав 1814 г., поэтому в его рамках преподаватели, имеющие личный опыт научной деятельности, смогут передать его и студентам. Точку зрения, выраженную в записках 1857–1858 гг., митрополиты Филарет и Григорий высказывали неоднократно и в дальнейшем.

В это же время был осуществлен опрос (см. 1.3) других епархиальных архиереев и ректоров семинарий – «о желательных изменениях в духовном образовании». В нем затрагивались и проблемы высшей духовной школы, ибо семинарское образование во многом определялось преподавателями – выпускниками академий. И хотя общий пафос ответов был, разумеется, направлен на педагогическую составляющую духовно-академического образования, затрагивалась и научная, ибо семинарии в эти годы чувствовали необходимость в преподавателях-специалистах. Главной идеей, которую в той или иной форме высказало большинство авторов, был призыв к специализации. При этом рассматривался и вариант общебогословской специализации академий, которая позволила бы каждому выпускнику научно углубиться в богословие, не рассеивая внимание на небогословские науки. Но тогда готовить семинарских преподавателей по небогословским наукам следовало в университетах, что многие архиереи и ректоры признавали неблагоразумным: слишком много извне приносится в духовные школы мыслей, «против которых теперь приходится бороться». Более удобным и разумным было сочтено образование факультетов-отделений для приготовления специалистов по разным предметам. И хотя имелось в виду факультетское изучение наук преимущественно небогословских, была высказана радикальная идея: цель духовных академий как высших учебных заведений «…состоит не в энциклопедическом образовании, как низших и средних училищ, а в исключительном приготовлении к известному служению».

Эта идея – специализации в духовных академиях – рефреном звучала на заседаниях двух Комитетов по разработке нового Устава духовных семинарий: в 1860–1862 гг. и в 1866–1867 гг. Наконец, понятие преподавателя-специалиста, причем как по небогословским, так и по конкретным богословским наукам, было закреплено положениями Устава православных духовных семинарий 1867 г.

Разумеется, не могли обойти вниманием этот важнейший вопрос и сами академии. Однако взгляд «изнутри» несколько отличался от взгляда семинарского руководства. В 1867 г. были составлены мнения академических Конференций о желательных изменениях, прежде всего в учебном строе академий. Кроме того, некоторые преподаватели и ревнующие о богословском образовании выпускники академий опубликовали личные мнения по этому вопросу. Все проекты Конференций духовных академий и частные мнения были едины в определении главных проблем духовно-академического образования: многопредметности и слабой подготовленности выпускников к какой-либо конкретной деятельности, как научной, так и специально-педагогической. Главную причину этих проблем все авторы усматривали в соединении двух задач духовных академий: специально-богословской и общепедагогической. Реформа должна была определить приоритетность этих задач и преобразовать все стороны деятельности академий для наилучшего исполнения прежде всего главной задачи.

Однако размышления по поводу задач академий открыли новый пласт проблем: 1) неопределенность главной цели деятельности академий, соответственно, отсутствие структурообразующей идеи учебного плана, 2) неопределенность внутренней структуры богословия, не позволявшая выделить перспективные направления богословской специализации, 3) неопределенность взаимоотношений богословия с другими науками. Следствием была неопределенность состава наук духовных академий в целом и их включение в учебный план каждого студента.

Проекты 1867 г. можно разделить на два основных направления: 1) утверждавшие абсолютный приоритет специально-богословской задачи духовных академий перед общепедагогической; 2) предлагавшие сочетать с ней и общепедагогическую задачу академий. Первое подразумевало уподобление академий по составу наук богословским факультетам, хотя и с подчинением Святейшему Синоду, со всей полнотой научно-образовательных задач. Второе направление, хотя и учитывало богословскую специфику академий, вменяло им в обязанность готовить преподавателей-специалистов по всем наукам семинарского курса. Однако и научную составляющую духовно-академического образования, сугубую важность которой признавали все авторы проектов и мнений, предлагали реализовывать по-разному.

Ни один из этих вариантов не являлся вполне удовлетворительным, и к каждому из них оппоненты предъявляли вполне обоснованные претензии. Первый вариант – богословская специализация академий – облегчал решение научной задачи, но лишал духовную школу педагогической самостоятельности, а в перспективе предвещал проблему богословской многопредметности. Второй вариант – верности Уставу 1814 г. – требовал искусственной стабилизации, противоречащей естественному развитию наук. Открытая модель усиливала многопредметность и подразумевала введение той или иной формы специализации.

Еще более энергично идеи научности и специализации высказывались на заседаниях Комитета по составлению официального проекта нового Устава духовных академий в 1868 г. Составленный проект и объяснительная записка к нему представляли радикально новую систему высшего духовного образования. Отдельные идеи были заимствованы из мнений Конференций, но они включались в совершенно иную концепцию. Объяснительная записка к проекту напоминала, что преобразование академий последует университетской реформе 1863 г. Этим делался акцент на устроении духовных академий сообразно с общими принципами высшего образования, которые неизбежно включали научную составляющую. Проект предполагал сосредоточить деятельность академий на ученой и учебно-богословской цели, подчинив ей общепедагогическую. Из этого должно было следовать ограничение курса духовных академий богословскими науками, но этого не случилось: проект выводил из академий лишь физико-математические науки с сохранением всех остальных.

Решая первую задачу, поставленную перед реформой – построение системы единого богословского образования, – проект предлагал в качестве такой системы: 1) Священное Писание, 2) основное богословие, 3) догматическое богословие с историческим изложением догматов, 4) общую церковную историю. Вкупе с историей философии (а в промежуточном варианте еще с метафизикой), педагогикой и одним из новых языков. Эта система составляла набор дисциплин, общеобязательный для всех отделений (§ 105).

Решением второй задачи – подготовки специалистов-богословов – было построение двухэтапной системы специализации: на трех первых курсах – по отделениям: специально-богословскому, богословско-историческому, философскому (§ 3, 104) (в СПбДА учреждалось и четвертое отделение – физико-математическое (прим. к § 3), на последнем, выпускном курсе – по группам (§ 137). Три отделения, предложенные проектом, принципиально отличались и от «предметов по выбору» 1810–1814 гг.: они содержали не второстепенные науки, а все, кроме общеобязательных (§ 106–108). Образующим принципом был заявлен не педагогический, а научно-богословский: выделялись «богословские науки положительные», «богословские науки исторические», «науки философские».

Наконец, решению третьей задачи – введению в учебный процесс элементов научного исследования – должны были способствовать две новые черты учебного процесса. Во-первых, общее изменение системы преподавания, особенно для отделенских дисциплин, уменьшало число слушателей в три раза. Во-вторых, особое назначение научно-педагогической подготовки получали занятия выпускного курса (§ 133, 137). В объяснительной записке к проекту высказывались лишь отдельные пожелания: «изучение науки по первым ее источникам и научный всесторонний анализ этих источников», «ознакомление слушателей с лучшими иностранными и отечественными сочинениями по той или иной науке и вообще с литературою», «знакомство с учебниками и учебными пособиями в практических видах ее преподавания». Все остальное должно было уточняться и отрабатываться по ходу дела. Большие надежды возлагались на тесное профессиональное общение студентов с преподавателями-специалистами, которые должны были вести слушателей «к самым основаниям из специальных познаний», готовить к самостоятельным научным трудам и «вполне отчетливой учебно-педагогической деятельности». Кроме того, студентам 4‑го курса предоставлялась возможность, если это будет полезно, посещать лекции и специальные занятия в университетах или в других учебных или научных учреждениях. Наконец, перенесение написания кандидатского сочинения на 3‑й курс, а магистерской диссертации – на 4‑й определяло в рамках академического образования два этапа самостоятельной научно-исследовательской деятельности студентов.

Однако заявленные в проекте принципы – сокращение общеобязательного богословского образования, научной специализации, практической подготовки к научно-исследовательской и преподавательской деятельности – вызвали бурную дискуссию. В отзывах архиереев, рецензирующих проект (см. 1.3), «отделенская» специализация подверглась почти единогласной критике. Митрополит Арсений (Москвин), архиепископы Антоний (Амфитеатров) и Евсевий (Орлинский) признавали полезным стремление авторов проекта поставить академии на одинаковый с университетами уровень в учебном и научном отношении. Но в полученном результате архиереи видели лишь механическое копирование университетских принципов. Полной богословской специализации академий проект не проводил, а внутреннее дробление богословских наук по отделениям разрушало и прежнюю богословскую научную систему. Так как без изучения целостной системы научного богословия невозможно формирование ученого, такое дробление, по мнению архиереев, должно было неизбежно повлечь подрыв научного богословского образования. Ранняя специализация будет деформировать сознание будущего богослова и заставит, даже при сохранении основных богословских наук в числе общеобязательных, заниматься только теми из них, которые имеют отношение к его отделению. Не менее серьезные возражения вызвало выделение 4‑го курса для особых специально-практических занятий: критиковалось сокращение общего курса высшего духовного образования, предполагалась неготовность академий к описанным в объяснительной записке занятиям.

Окончательный вариант Устава 1869 г., при сохранении общих принципов проекта, представлял значительно скорректированную их реализацию. Общая богословская система, предлагаемая всем студентам в общеобязательном курсе, состояла лишь из Священного Писания и основного богословия. Вместо философского (или филологического) отделения третьим стало церковно-практическое, включившее и дисциплины как пастырского, так и словесного направлений. Устроение выпускного курса со специальной научно-педагогической подготовкой было в основном сохранено.

Реализация положений Устава с его научной устремленностью была сопряжена со многими проблемами. Образование в условиях Устава 1869 г. предполагало активное участие в нем самих студентов: надежды возлагались на интерес к научным занятиям, творческий подход и самостоятельность. С одной стороны, общий научный пафос, выделение специальных предметов, к которым студенты того или иного отделения ставились в особое отношение, более тесное – как учебное, так и научное – общение преподавателей со студентами не только активизировали учебный процесс, но сделали его более осмысленным и целенаправленным. Повышение научного статуса и требований к магистерским диссертациям, присутствие студентов на публичных защитах магистерских и докторских диссертаций способствовали повышению интереса студентов к богословской науке, вводили студентов не только выпускного, но и всех курсов в научно-исследовательский процесс.

Характерной чертой новой духовно-академической эпохи стала большая свобода студентов, им в весьма значительной степени предо ставлялось самим, по собственному такту и разумению, «располагать собою и своими поступками». В этом была и оборотная сторона: «все располагало к неаккуратному посещению лекций», особенно общеобязательных, читаемых всему курсу в больших аудиториях. Это грозило исполнением тех опасений, которые высказывали архиереи-рецензенты, и не только они: упадком целостного научного богословского образования. Были, разумеется, студенты, усматривающие пользу всего лекционного материала и посещавшие аудитории неукоснительно. Так, студент СПбДА В. В. Болотов (1875–1879) еще на студенческой скамье выявил смысл максимально полного богословского знания для будущего ученого и неукоснительно исполнял свои решения. Свое обучение в академии В. В. Болотов характеризовал так: «Это – votum человека, который сам за четыре года студенчества опустил лишь четыре лекции». Уже будучи профессором СПбДА и анализируя проблемы, связанные с постановкой богословского образования в его студенческие годы, В. В. Болотов выделял в качестве одного из главных недостатков плохую координацию усилий преподавателей и занятий студентов.

Как и предполагали рецензенты проекта, специализация – по крайней мере, по отделениям – была доминирующей в учебном процессе. Это не могло лишить студентов полного представления о полноценной системе богословия, так как подавляющее большинство из них были выпускниками духовных семинарий, где изучались, как и раньше, все богословские дисциплины. Но разумеется, в семинариях речь не шла о научном изучении богословия, поэтому система богословия была знакома их выпускникам, но не изучена ими с научной точки зрения. Тем более не заострялось внимание на главных исследовательских проблемах в конкретных областях богословия. Поэтому, занимаясь в академиях богословием уже на ином уровне, но лишь одной из его составляющих, студенты неизбежно получали научную «однобокость», с трудом осоз навая ее связь с другими областями богословия. Исследуя в дальнейшем частный богословский вопрос, проблему, большая часть студентов не могла определить ее истинное место в научно-богословской системе и тем более использовать совокупность ее достижений и методов.

К сожалению, и с изучением специальных предметов ситуация была не столь однозначна. Даже преподаватели одного и того же специального предмета богословского отделения – догматического богословия – А. Л. Катанский в СПбДА и А. Д. Беляев в МДА констатировали разное отношение студентов к своим лекциям. А. Л. Катанский никогда не имел таких внимательных и усердных слушателей, как в период действия Устава 1869 г., А. Д. Беляев же до Рождества видел в аудиториях больше половины студентов богословского отделения, после Рождества – меньше половины, при этом записывали лекции не более двух-трех человек. Явление, замеченное А. Д. Беляевым, не означало расслабления студентов и отсутствия интереса к богословской науке. Но смещение акцента с освоения знания на самостоятельную работу имело и такие последствия.

Как обстояло дело с самостоятельным вкладом студентов в свое образование? Возможности для этого предоставлялись в старых формах – лекции и сочинения, но они должны были наполниться новым содержанием и иметь иной смысл: научить элементам научной работы, установить более тесную связь студента с преподавателем. Участие студентов в лекционной форме обучения состояло в аудиторной записи и составлении конспектов. Студенты, прошедшие такую школу, были ей благодарны не только за приобретаемые знания и выработанное усердие, но и за выработанное умение работать с научной литературой и с источниками – конспектировать, выбирать основное, устанавливать факты и обращать внимание на степень их достоверности, устанавливать логику рассмотрения той или иной проблемы. Составленные конспекты переходили по наследству младшим курсам, критически оценивались и пополнялись по мере надобности, составляя, параллельно преподавательскому преемству в той или иной дисциплине, преемство студенческое.

Сочинения, ради которых часто приносились в жертву лекции, пользовались преимущественным вниманием как студентов, так и преподавателей. При уменьшении их числа – с семи-девяти в год при Уставе 1814 г. до трех при Уставе 1869 г. (на первых двух курсах) – возросли требования. Исследовательский подход еще при действии Устава 1814 г. сменил «рассуждения», но часто это было школьное изучение уже решенных научно-богословских проблем. Разумеется, изменения не могли произойти быстро, но общие требования к высшей богословской школе – развитие специальных исследований – отражались и на младших курсах. Поэтому и в сочинениях стали постепенно вырабатываться элементы научного исследования: работа с источниками, овладение сравнительным и критическим анализом, умение делать выводы. Однако регулярное руководство студентами, пишущими сочинения, преподавателями по-прежнему практически не осуществлялось: сказывалась загруженность собственными научными изысканиями, составлением курсов лекций. Некоторые преподаватели, занятые составлением лекций, не успевая проверять сочинения, просили написать «что-нибудь с листик». Студент церковно-практического отделения СПбДА 1878–1882 гг. Алексей Зеленецкий вспоминал, что из всех преподавателей отделения лишь профессор словесности и русской литературы В. В. Никольский и профессор истории философии М. И. Каринский руководили студентами при написании сочинений: давали советы, объясняли проблемы темы, помогали правильно сформулировать цель и задачи работы, учили отрабатывать исследовательские приемы, указывали и даже давали литературу. Остальные преподаватели, отдавая науке «день и ночь» и работая над лекциями, студентами занимались мало. Поэтому студентам приходилось учиться на «негативном опыте», и то в случае, если преподаватель писал рецензии. Никаких критериев, предъявляемых к сочинениям, сформулировано не было, требования к работам и система оценки зависели лишь от проверяющего преподавателя, и эти вопросы редко обсуждались на заседаниях Советов или отделений. Одни преподаватели считали главной задачей сочинений адекватное изложение лекционного материала, другие – максимально широкое использование литературы, третьи – самостоятельную работу с источниками, четвертые – умение выстраивать логику работы. Тем не менее, баллы за сочинения ценились выше, чем за устные ответы. Совет МДА даже установил «точную математическую расценку»: балл, полученный за семестровое сочинение, считался в четыре раза выше балла за устный ответ на экзамене, а за кандидатское сочинение – даже в двенадцать раз.

О возможности каких-либо иных форм самостоятельных занятий студентов в Уставе не говорилось, но оговаривалось право академий «учреждать ученые общества», а к деятельности обществ в учебном заведении могли привлекаться и студенты. Указанные направления деятельности таких обществ – изучение и издание источников христианского вероучения, памятников и материалов, относящихся к истории и современному состоянию Церкви; обзор произведений отечественной и иностранной литературы открывал широкие перспективы для постепенного включения студентов всех курсов в научный процесс. Но использовались эти возможности не так часто. Ректор СПбДА протоиерей Иоанн Янышев попытался устроить в академии такое общество. По субботам после всенощной желающие студенты и преподаватели собирались в аудитории и читали рефераты «кто о чем хотел». Западное богословское образование – прежде всего немецкое – практиковало такую форму обучения. В Уставе теологического факультета Берлинского университета, который имелся в виду при составлении Устава 1869 г., оговаривалась деятельность «богословских обществ» из профессоров и студентов для катехизических, гомилетических, археологических упражнений, богословских сочинений и богословских состязаний. Выпускники СПбДА вспоминали общество протоиерея Иоанна с большой благодарностью, как нечто «новое и небывалое» в духовно-учебной системе. Но распространения это начинание при Уставе 1869 г. не получило.

На 3‑м курсе от студентов ждали первого самостоятельного исследования – кандидатского сочинения. Однако с этим сочинением был сопряжен ряд проблем. Одной из проблем была неготовность студентов к проведению самостоятельного исследования в научном отношении, другой – недостаточность времени, отведенного на само исследование и на написание квалификационной работы. Выход виделся в более раннем включении в научно-исследовательский процесс, чем официально предписывал Устав. Ректор СПбДА протоиерей Иоанн Янышев, ректор МДА протоиерей Александр Горский, многие преподаватели советовали студентам раньше определяться со своими богословскими интересами. Оптимальным режимом было такое распределение: выбор темы на 2‑м курсе, при использовании не только указаний базовых курсов, но и личного общения с преподавателями по семестровым сочинениям; серьезное написание работы на 3‑м курсе, построение надежной источниковой базы исследования, определение главных проблем, выработка методов; затем продолжение и углубление исследования на 4‑м курсе в виде магистерской диссертации.

Студентам предоставлялся выбор предмета и темы – насильственное распределение тем в условиях Устава 1869 г. трудно было даже представить. Но в результате самоопределения студентов одни члены преподавательской корпорации были «завалены» кандидатскими сочинениями и с большим трудом успевали их прочитывать, другие не имели ни одного. После ревизии архиепископа Макария в 1874–1875 гг. (см. 1.3), руководство академий строго следило за богословской направленностью тем выпускных сочинений, и небогословские кафедры официально тем не давали. Но еще в 1881 г. студент 3‑го курса СПбДА A. Зеленецкий писал кандидатскую диссертацию по русской литературе B. В. Никольскому об И. С. Тургеневе. Правда, как он вспоминал, это было «последнее сочинение на светскую тему». Таким образом, систему научного руководства и правильного подхода к кандидатским работам наладить было непросто. Но серьезные студенты старались максимально использовать условия Устава 1869 г. и делали кандидатскую работу основой для магистерской.

Что касается специальных занятий 4‑го курса, то их потенциальные возможности научной подготовки использовались некоторыми студентами, хотя и в разной степени. Даже при стабильном действии Устава 1869 г. организовать системное «изучение науки по первым ее источникам» и «ознакомление с лучшими иностранными и отечественными сочинениями» не удалось. Но в отдельных случаях, при удачном сочетании «учитель – ученик», эффект был довольно заметный. Так, профессор СПбДА по кафедре догматического богословия А. Л. Катанский писал в воспоминаниях о специальных занятиях с единственным студентом, выбравшим на 4‑м курсе его группу предметов (богословие основное, догматическое и нравственное), – священником Георгием Титовым (выпуск 1873 г.). Занятия доставляли удовлетворение как профессору, так и студенту. Но это было скорее индивидуальное общение студента с научным руководителем, чем групповое занятие. При более широком составе специальных групп такие занятия чаще всего терпели фиаско.

Таким образом, Устав духовных академий 1869 г. – от его разработки и идей до реализации и ее последствий – сделал существенный вклад в решение всех трех задач научной подготовки студентов, выделенных накануне его разработки. Причем этот вклад определялся как успехами, так и неудачами. Были заявлены и проверены на практике важные идеи, уточнены задачи, стоящие перед научной составляющей в образовании студентов, замечены и осознаны опасности ее непродуманного усиления.

1884–1918 гг.

Недостатки, которые выявила практика в Уставе 1869 г., в том числе и в научной подготовке студентов академий, попытались скорректировать в новом Уставе 1884 г. Еще при его подготовке были сформулированы главные из них: ослабление общего богословского образования; отсутствие научной системы в общеобязательном богословском курсе; недостаточно продуманная специализация – как по составу предметов, так и по организации; наконец, бессистемность специально-практических занятий 4‑го курса и отсутствие четких критериев к студенческим научным работам разного уровня. Особо обсуждался более общий вопрос: соотнесение в высшей духовной школе учебного и научно-исследовательского элемента, надежных и отработанных упражнений и способов освоения знания и самостоятельных научных поисков студентов. По последнему вопросу мнения были неоднозначные как в преподавательской среде, так и среди епископата, имевшего непосредственное отношение к академиям.

Но процесс составления нового Устава привел к более радикальным изменениям в учебном процессе, нежели предполагалось при его начале. Так, окончательный вариант Устава 1884 г. полностью отменял богословскую специализацию по отделениям – группы «предметов по выбору» больше напоминали «+небогословский выбор» Устава 1814 г. Была ликвидирована и особая постановка выпускного курса, а кандидатское сочинение вновь переносилось с 3‑го курса на 4‑й. Главный акцент на этот раз делался на решении первой задачи, связанной с научным образованием студентов: изучение полноценной системы научного богословия. Она изучалась всеми студентами практически полностью, за исключением некоторых богословских предметов, попавших в группы «предметов по выбору»: история и разбор западных исповеданий; история и обличение русского раскола, библейская археология.

В комментариях к Уставу подчеркивалось принципиальное значение восстановления полноценного общеобязательного курса, причем не только в учебном, но и в научном отношении, как отражение единства богословской науки. Академия с точки зрения Устава 1884 г. являлась не университетом, имеющим несколько факультетов по различным областям знаний, но специальным учебным заведением, дающим высшее образование в одной только области ведения – богословии.

Оборотная сторона этой богословской целостности проявилась в первый же год введения Устава 1884 г. Студентам выпускного курса (1884/85) Святейшим Синодом было указано «вследствие изменения характера и значения последнего курса» прослушать лекции по всем общеобязательным предметам, которых они не изучали на предыдущих трех курсах в своих отделениях. Было проведено чтение сокращенных курсов со сдачей экзаменов. Сокращенные и неизбежно поверхностные курсы дискредитировали и идею преподавательской специализации, и идею полноты богословского образования, а старые проблемы – многопредметность и неосуществимый универсализм – встали перед академиями с еще большей остротой, чем в 1860‑е гг. Научное развитие учебных дисциплин, 15-летние настойчивые призывы к развитию наук, общий настрой студентов на научные занятия обусловили тяжелое переживание этой ситуации и негативное восприятие Устава 1884 г. Для многих студентов этого курса была потеряна возможность сделать свой вклад в богословскую науку и настроиться на тему, которой в дальнейшем можно было бы посвятить свои труды. Пропали труды 3‑го курса, на котором лучшие студенты пытались наметить перспективы для магистерской диссертации. Многие разочаровались в учебном процессе и оставили научные занятия. В МДА преподавательская корпорация постаралась смягчить для студентов-выпускников тяжесть павшей на них нагрузки. Это имело определенный успех: из 97 выпускников 1885 г. (из них 17 магистрантов) шестеро смогли продолжить свои научные работы и впоследствии защитить магистерские диссертации. В СПбДА из выпуска 1885 г. защитили магистерские диссертации двое. Для КДА была очень показательна научная судьба выпускника 1884 г. Авксентия Стадницкого – будущего митрополита Арсения. Оставив, как и прочие его однокурсники, научные занятия на выпускном курсе, он в дальнейшем, уже служа преподавателем в Кишиневской ДС, занялся церковно-историческими исследованиями. Результатом была магистерская диссертация, посвященная митрополиту Кишиневскому Гавриилу Банулеско-Бодони и защищенная через 9 лет после выпуска, в 1894 г., а в дальнейшем – и докторская диссертация по историографии Молдавской Церкви, защищенная еще через 10 лет, когда диссертант был уже епископом Псковским и Порховским. В КазДА из выпуска 1885 г. лишь один студент в дальнейшем – через 9 лет после выпуска – защитил магистерскую диссертацию.

Таким образом, концепции высшего богословского образования, предложенные Уставами 1869 и 1884 гг., представили два крайних варианта включения в учебный процесс научной составляющей. Положительные и отрицательные стороны имели и попытки активного вовлечения студентов-богословов в исследовательский процесс, на котором настаивали авторы Устава 1869 г., и последовательное обучение некоторым приемам научной работы на школьных примерах в рамках базовых курсов, которое предлагалось Уставом 1884 г. Реализация этих концепций, хотя и осложненная дополнительными проблемами и обстоятельствами, дала русской духовной школе опыт, который надо было учитывать и использовать для построения более удачных моделей научного богословского образования.

В середине 1890‑х гг., при подготовке новой реформы духовных академий, о бесплодной судьбе которой говорилось выше, на научную составляющую учебного процесса было обращено особое внимание. Во всех проектах, мнениях, аналитических записках, составленных в эти годы в духовно-академической среде, отмечалось ослабление богословско-научной деятельности студентов и выпускников академий. Это проявлялось в слабости кандидатских сочинений, малочисленности магистерских диссертаций и практическом отсутствии докторских диссертаций выпускников, не относящихся к корпорациям духовных академий. Выделялись главные проблемы, связанные с младшими степенями: многопредметность, равноценность всех наук в образовании каждого студента, отсутствие специальной научной настроенности. Редкие случаи продолжения научной деятельности выпускниками академий объяснялись тем же отсутствием научной настроенности и дальнейших условий для научной работы. Но видение путей улучшения ситуации было различным. Наиболее показательны проекты Совета СПбДА и личный проект профессора СПбДА Н. Н. Глубоковского.

В основу проекта Совета СПбДА легли предложения В. В. Болотова.

B. В. Болотов считал, что научная подготовка студентов определяется не Уставами, а системой руководства и разумной учебно-научной аттестацией. Он выдвигал два главных предложения по усилению научной деятельности студентов:

1) перенести кандидатскую диссертацию на 3‑й курс, как было при Уставе 1869 г., – лишь тогда из его оценки автор не только сможет сделать выводы, но и успеет использовать их;

2) на 4‑м курсе помимо обычных положенных лекций назначить студентам особые занятия с руководителем магистерской диссертации, причем связать эти занятия с написанием самой диссертации («семинар руководителя»). Если даже меньшая часть студентов будет писать на 4‑м курсе магистерские диссертации, в это время возможна корректировка их недостатков, замеченных в кандидатских работах. Выпускной курс должен давать свободу творческой работе, но в тесном контакте с руководителем и под его постоянным контролем. Лишь такой научный контакт даст возможность студентам последовательно и полноценно освоить методы исследования и научиться их применять. Профессор-руководитель должен вести студента к высотам научного знания и мастерству научной работы. Но для этого следует ставить промежуточные задачи, вопросы, на которые ведомый должен отвечать, корректировать опыты студента, давать образцы в виде своих научных орудий.

Но для того чтобы студенты были готовы на старших курсах осваивать научные методы и проводить самостоятельные исследования, на это должен быть настроен весь учебный процесс начиная с младших курсов. Комиссия СПбДА предлагала принципиально изменить систему духовно-академического образования, в частности отказаться от традиционных для духовной школы сочинений. Серьезные сочинения можно писать лишь на основании источников, предоставить всем студентам курса такую возможность библиотека академии не в состоянии. Поэтому преподаватели вынуждены либо придумывать темы «более или менее априорные», рассудительные, не требующие прочтения источников, либо соглашаться на студенческие компиляции «второисточников». Кроме того, эти сочинения, их достоинства и недостатки никогда не обсуждаются. Польза от занятий такого рода для умственного развития и тем более для освоения научных методов, невелика.

Н. Н. Глубоковский в своем альтернативном проекте составил целостную концепцию научного роста студента духовной академии. Ка чество кандидатских сочинений, по его мнению, свидетельствовало об ущербности специальной подготовки ученых-богословов. Односторонность этих сочинений, неумение определить действительное достоинство данного предмета, беспомощность в овладении отдельными вопросами и их сопряжении в целое есть печальные плоды четырехлетней подготовки. В каждой из учебных концепций, предложенных Уставами 1869 и 1884 гг., Н. Н. Глубоковский видел ошибки. Устав 1869 г., направив внимание каждого студента на ограниченный круг наук и предложив широкую самостоятельность в выборе отделения и группы специализации, привел к односторонности образования, ограниченности и мелочной скрупулезности в научном отношении. Устав 1884 г., сделав акцент на полноценности богословского образования и равной обязательности всех наук, привел к рассеянности и неумению объединить все знания в конкретном научном исследовании. Сравнение учебного опыта и научных результатов действия двух Уставов привело Н. Н. Глубоковского к выводам о вреде преждевременной специализации и необходимости постепенного и последовательного сосредоточения внимания молодого богослова на конкретных научных вопросах. Частные научные исследования должны утверждаться на широком фундаменте общебогословского образования и развивать его принципиальные идеи.

Н. Н. Глубоковский видел причину ошибочных решений в неправильном понимании принципов «специализации» и «полноты», имеющих особое преломление в богословской науке. Он предлагал «золотой» путь, но не срединный, а «синтетический». Ключевым словом и главным принципом новой концепции являлась «сосредоточенность» будущего ученого на предмете своих исследований, сочетающая в себе широту и фундаментальность, но без разбросанности, самодеятельность и целеустремленность, но без ограниченности.

Таким образом, в 1890‑х гг. был сформулирован новый принцип образования ученого-богослова: акцент надо делать не на распределении по группам или отделениям всех дисциплин, так или иначе участвую щих в учебном процессе и получивших самостоятельные кафедры, а на построении образования будущего специалиста.

Большее внимание стали обращать и на владение выпускниками академий научно-исследовательскими методами. По мнению Н. Н. Глубоковского, все обучение в академии должно строиться с ориентиром на будущую научную деятельность, а значит, включать элементы этой деятельности. На каждом из первых трех курсов, наряду с общим изучением всех базовых предметов, предлагалось ввести специальное изучение одного – по выбору студента, но все три разные. Для специальных курсов предлагалась следующая схема занятий:

1) преподаватель должен назначить тему для специального изучения на год, прочитать перед своею группою вступительную лекцию, указав план занятий, источники и пособия;

2) студенты должны заниматься самостоятельно, представляя для контроля доклады и рефераты,

3) в конце учебного года результаты деятельности студентов должны объединяться в специальном конспекте, определяющем экзаменационную программу;

4) каждый студент должен сдать экзамен по этой программе, и оценка по нему получала значение балла «семестрового» сочинения.

Работа в таком специальном курсе – а с учетом современных понятий его адекватнее назвать специальным семинаром – давала его участникам два важных преимущества: во-первых, углубленные знания, полученные из источников, во-вторых, умения и навыки, необходимые для научной деятельности. На лекциях эти умения – работы с источниками, критического изучения историографии, представления научных результатов и их обсуждения – приобрести невозможно. Основная ответственность, по мнению Н. Н. Глубоковского, падала на преподавателей-специалистов. Особенно важен был правильный выбор темы для специального изучения: актуальной, но доступной освоению студентами. Много значило и умелое выделение конкретных вопросов для занятий каждого участника, тем для докладов и рефератов, рекомендации, подбор источников и литературы.

Определенный вклад в выработку новых форм научно-богословской работы внесли в эти годы сами студенты духовных академий, причем это был вклад не теоретический, а практический. В конце 1890‑х – начале 1900‑х гг. во всех четырех академиях стали организовываться студенческие общества и кружки, которые пытались восполнить лекционную форму образования и явно указывали на недостаток научных семинаров в высшей духовной школе. Этот опыт, несмотря на разнообразие, спонтанность, недостаточную теоретическую продуманность, требует систематизации и осмысления. Студенческие кружки и общества тех лет имели разное направление, отличались по форме и уровню. Можно выделить три главных направления: научно-исследовательское, церковно-общественное, церковно-практическое или богословско-прикладное. Научно-исследовательские кружки и общества учреждались с целью актуализировать знания, полученные в лекционных учебных курсах. Деятельность церковно-общественных кружков и обществ состояла в изучении и обсуждении злободневных вопросов, так или иначе связанных с богословием. В церковно-практические кружки и общества объединялись студенты, желавшие применять богословские знания в проповедях, внебогослужебных собеседованиях, лекциях для народа, занятиях в воскресных школах.

Наибольший интерес для данного исследования представляет первое направление. Основу работы кружков и обществ этого направления составляло чтение и обсуждение источников или интересных и спорных научных исследований в области богословия или соприкосновенных с ним наук: философии, психологии. За пример были взяты подобные занятия на теологических и философских факультетах немецких университетов. Хотя тематика заседаний отражала проблемы, активно обсуждаемые в науке тех лет, и отчасти была ими спровоцирована, сама форма проведения заседаний, доклады и рефераты, оппонирование, дискуссии свидетельствовали о желании студентов приобщиться к научному процессу. По сути, эти заседания были научными семинарами, хотя не введенными в строгие учебные рамки.

Результатом обсуждений 1890‑х гг. и опыта последующего десятилетия стало более четкое представление о тех принципах и элементах научно-богословской подготовки, которые либо уже показали себя полезными и жизненными, либо, по предположениям преподавателей-практиков, могут быть эффективно реализованы в академиях. Вот главные из них:

1) надежный фундамент общебогословского образования, построенный не только по принципу широты и полноты, но и по принципу системности и «крепости», то есть с четким выделением главных составляющих богословской системы, их принципиальных идей, научных особенностей и взаимосвязей;

2) своевременность и постепенность специализации;

3) постоянное научное руководство, причем не только при написании выпускной работы, но – в той или иной форме – на всем протяжении обучения в академии;

4) более эффективное использование традиционной для духовной школы формы самостоятельной работы студентов – сочинений (руководство их написанием со стороны преподавателей, подробные и конструктивные рецензии, обсуждение этих сочинений на практических занятиях);

5) введение практических занятий по всем лекционным курсам, как базовым, так и специальным, причем проведение их в разной форме на разных этапах специализации;

6) тематические семинары, возглавляемые преподавателем-специалистом и дающие студентам опыт работы в научном коллективе: совместное изучение конкретной темы или вопроса, обсуждение, умение опираться на научные достижения коллег;

7) тематическое и методическое преемство всех самостоятельных работ, которые ведут студенты, – сочинений на младших курсах, квалификационных работ разного уровня.

При последующих обсуждениях проблем высшего духовного образования (после 1890‑х гг.) эти вопросы являлись «опорными точками» всех проектов и определяли главные дискуссии. А большая часть проектов, письменных и устных мнений начала XX в. (1905–1918) была направлена на повышение научно-богословской значимости академий. Авторы этих проектов и мнений считали, что это неизбежно связано не только с более правильной организацией научной деятельности (научная аттестация, право свободы научного поиска), но и с подготовкой студентов к этой деятельности.

Кроме запаса идей, высказанных в Уставах, проектах, мнениях и дискуссиях 1860‑90‑х гг., к началу XX в. высшее богословское образование в России получило дополнительную «подпитку». Зарубежные научные командировки, инициированные реформой 1869 г., позволили многим членам духовно-академических корпораций познакомиться с европейским богословским образованием, принять участие в учебном процессе университетов Германии, Франции, Италии. Это открыло перспективы, выходящие за границы привычных понятий и опробованных учебных концепций, причем наиболее сильное влияние испытала научная составляющая учебного процесса.

Общей чертой проектов 1905 г. была научно-исследовательская доминанта как она понималась основной частью корпораций. Научная подготовка студентов неразрывно в них связывалась с правильно построенной специализацией как возможностью получить углубленные знания и освоить методы научной работы. С научной составляющей учебного процесса единодушно связывалось и расширение состава богословских кафедр, причем этот состав должен был определяться научным развитием богословия, а не только принципами базового богословского образования. Предусматривалось введение специализации по богословским предметам. Авторы проектов постарались учесть ошибки Устава 1869 г., наносящие ущерб научно-богословскому образованию: слабость общебогословской базы и отсутствие структурообразующих идей в составе отделений. В общеобязательный курс теперь включались основные богословские науки, а направленность отделений получала обоснование. Но в развитии этих общих идей было некоторое разнообразие.

Так, например, три из четырех академий (СПбДА, КДА и КазДА) вводили по три отделения (в Казанском проекте есть и четвертое, миссионерское). Совет СПбДА предлагал богословско-философское, церковно-историческое и церковно-словесное отделения, связывая их с тремя аспектами научного изучения христианства: 1) как идеи, логически развиваемой в систему; 2) как положительного факта, засвидетельствованного исторически; 3) как словесного творчества, зафиксированного в соответствующих памятниках. Проект КДА предлагал те же отделения – богословско-философское, богословско-историческое и богословско-словесное, но при этом делал печальное заключение о невозможности предложить твердые принципы деления единого богословия. Проект КазДА предлагал церковно-историческую, церковно-практическую, философско-словесную и миссионерскую группы. При этом первые две были унаследованы от Устава 1869 г. и имели традиционное обоснование: изучение Церкви как процесса проявления и развития и как жизни «здесь и сейчас». В третью группу были собраны все небогословские предметы, составляющие философско-словесную опору богословия, а четвертая отражала особое предназначение КазДА.

Общеобязательный курс, который должен был закладывать фундамент для специальной подготовки и представлять систему научного богословия, разнился гораздо сильнее: от минимального в проекте СПбДА до самого обширного в проекте КазДА.

Решающее значение для научной подготовки студентов, по мнению Советов академий, имела специализация на старших курсах. Решение этой проблемы проекты также пытались проводить в общей установке Устава 1869 г., но с учетом ошибок. Наиболее разработан этот вопрос был в проекте СПбДА, в котором развивалась идея Устава 1869 г. о двухэтапной – отделенско-групповой – специализации, с акцентом на преемстве этих двух этапов и усилении второго. Все общеобязательные и отделенские науки, составляющие базу богословской специализации, должны быть пройдены на первых двух курсах, последние же два курса предлагалось посвятить изучению группы однородных наук. Группы второго этапа специализации могут быть составлены из общеобязательных и отделенских предметов в сочетании с другими, дополняющими специальное образование. Но принципиально должна была меняться сама форма занятий – и аудиторных, и самостоятельных. Если на первых двух курсах студенты должны были преимущественно слушать лекции и писать сочинения, то на последних двух курсах все лекционные курсы должны были сопровождаться практическими занятиями. При этом акцент делался именно на практических занятиях, хотя рекомендации давались старые, в общем виде: студенты под руководством преподавателя должны были изучать источники и лучшие образцы научных исследований, писать рефераты и доклады, проводить небольшие самостоятельные исследования. Для восполнения отделенской ущербности студентам каждой из этих групп проект рекомендовал некоторые науки из других отделений, которые могли быть полезны для групповой специализации.

Альтернативный проект, представленный также от СПбДА и основанный на идеях профессоров И. С. Пальмова и Н. Н. Глубоковского, более конструктивно и системно развивал высказанную десять лет назад идею «сосредоточения» или «концентрации» ученого-богослова на конкретной научной теме:

1) богословское самоопределение путем избрания того или иного отделенского разряда (на 1‑2‑м курсах);

2) богословское «сосредоточение» на нескольких предметах, «сродных между собой» (с 3‑го курса);

3) богословская специализация в кандидатской работе (на 4‑м курсе) (возможна еще одна форма специализации – «госэкзамен»);

4) проверка академической зрелости на магистерском экзамене;

5) ее реализация в магистерской диссертации;

6) завершение формирования ученого в докторском сочинении.

Наиболее оригинален был проект МДА. Авторы – а в основу проекта были положены идеи экстраординарного профессора И. В. Попова – предлагали радикальное изменение системы высшего духовного образования. Главными принципами этого проекта были специализация, динамичность и гибкость образования, активное участие студента в собственной «образовательной траектории». Все это даст возможность готовить специалистов с глубокими знаниями и владением методами в конкретной области – специалистов, которых требуют развивающиеся богословская наука и образование и которых не могут дать духовные академии. Идеи Устава 1869 г. сочетались в проекте с традициями немецких университетов. Четкая структура из пяти главных наук в учебном плане 1‑го курса (Священное Писание Ветхого и Нового Заветов, догмати ческое богословие, древняя церковная история и история философии) давала студенту представление о научном богословии в целом, ориентировала в выборе специализации и не позволяла рассеяться. Еще три года должны быть посвящены специальному изучению одной из пяти групп предметов, четыре из которых определялись традиционно – Священное Писание, систематическое богословие, историческое богословие, практическое богословие, а пятая – философская – исходя из опыта российской духовной школы. Специализация подразумевала специальные курсы по главному – структурообразующему – групповому предмету с освоением специальных методов этой области богословия и примерами научных разработок конкретных вопросов. Остальную часть учебного плана студент мог формировать самостоятельно, выбрав еще пять предметов, вспомогательных к его научной работе или просто его интересующих. Акцент делался на практических занятиях под руководством профессора (причем в выборе семинара студенту предоставлялась свобода), проведении небольших исследований по выбранным вопросам, сдаче зачетов по специальным предметам, наконец, на написании итоговой научной работы. Авторы проекта предлагали, согласно западной системе, упразднение переводов с курса на курс (после обязательного 1‑го курса). На студента возлагалась лишь обязанность пробыть в академии не менее четырех лет, сдавая ежегодно не менее четырех экзаменов и известное число письменных работ и зачетов. Гибкость образования и самостоятельность студентов, по мнению Совета МДА, была тем секретом германских теологических факультетов, которые позволяют им, несмотря на отсутствие широты в общебогословском образовании, готовить специалистов высокого уровня.

При обсуждении представленных проектов на заседаниях V отдела Предсоборного Присутствия проект МДА вызвал серьезную критику. При этом встали и общие вопросы. Подразумевает ли образование определенную последовательность изложения не только внутри одного предмета, но и внутри всей области науки, и должна ли высшая школа давать студенту эту последовательную систему? Может ли практическая задача – подготовка выпускника к деятельности в конкретной узкой области – быть положена в основу образовательного процесса, или же она должна достигаться специальными занятиями и семинариумами, не деформирующими фундаментальное богословское образование? Что должна ставить во главу угла высшая богословская школа: научное богословское образование или удовлетворение практической потребности в тех или иных узких специалистах?

Еще одним камнем преткновения на заседаниях V отдела Предсоборного Присутствия стал вопрос о методологии научно-богословских исследований, причем и применительно к богословию в целом, как особой области науки, и при обсуждении внутрибогословской специализации. Могут ли разноситься по разным отделениям сравнительное богословие и история западных исповеданий, метафизика и история философии и др., исходя из принципа деления на систематические и исторические методы исследования? На обсуждение методических проблем выводил и вопрос о названиях некоторых дисциплин. Наиболее ярким примером была патристика, имевшая на своем научно-учебном пути еще три названия: историческое учение об отцах Церкви, патрология и история древней христианской литературы. Какое из них точнее отражало суть предмета, как это должно было сказаться на принципах преподавания и методах исследований?

Отчасти примкнул к обсуждению проблем методологии и вопрос о небогословских науках в духовных академиях. Н. Н. Глубоковский сформулировал утверждение, новое в сравнении с традиционными рассуждениями о педагогической направленности этих дисциплин. Он настаивал на том, что полезны и даже необходимы богословские научные исследования в небогословских науках. Это обогатит и богословие, дав новые методы, и гуманитарные науки, высветив иной – богословский – подход, открыв новые перспективы в решении конкретных исследовательских проблем.

Наконец, серьезную дискуссию вызвало обсуждение выпускного сочинения. Все проекты 1905 г. подчеркивали его важность: и как венца высшего образования – возможности применить все полученные знания и умения, и как первой научной работы – возможности сделать вклад в отечественное богословие. Но для реализации этих возможностей следовало наилучшим образом организовать процесс написания выпускной диссертации. Как ни странно, критики было гораздо больше, чем положительных предложений. Совет КазДА предлагал увеличить срок написания выпускного сочинения до полутора лет, остальные Советы – максимально освободить для этого выпускной курс (наиболее радикально МДА – только спецкурс по предмету специализации). И готовить студентов к сознательному написанию этого сочинения всей предыдущей специализацией. В обоих проектах СПбДА специальные занятия последних двух курсов в широком смысле были ориентированы на подготовку к написанию выпускной работы.

Участники дискуссий согласились, в конце концов, сохранить и традиционную академическую форму работы – семестровые сочинения, но с условием сокращения их числа (до двух в год), более серьезных научных требований и ориентации на выпускную кандидатскую диссертацию. Предлагалось построить возрастающую систему самостоятельных работ: от простых сочинений на 1‑2‑м курсах, «одной или нескольких научных работ на избранные… темы по своей специальности» на 3‑м курсе, до серьезной выпускной диссертации на 4‑м курсе. Не прошли даром указы высшей церковной власти и многолетние размышления самих преподавателей о разумности предлагаемых студентам тем. Все проекты настаивали на серьезном обсуждении тем – не только кандидатских диссертаций, но и семестровых сочинений – всем Советом академии, а лучше и с привлечением всей преподавательской корпорации. При этом предлагалось проводить анализ результатов прошлых лет и, на основании этого, вносить в темы коррективы.

Следует отметить, что обсуждение проектов на Предсоборном Присутствии, при всей его активности и определенной результативности, привело и к некоторой растерянности. Не удалось прийти к общим принципам структуры учебного плана, определить соотношение общеобязательного ядра и специализации, времени начала и формы специализации. Общий вариант учебного плана попытались составить механически – путем голосования за каждый предмет – но стало ясно, что таким образом терялось главное: концептуальность каждого проекта. Новые идеи, высказанные в проектах – гибкость академического курса, постепенность в специализации и преемство ее этапов, специальные курсы и семинары, специфика постановки небогословских наук в высшей богословской школе – постепенно затерялись в обсуждении. Были потеряны идеи о более активном участии студента в построении своего образования, системе выбора, большей самостоятельности каждой академии во введении новых предметов, специальных курсов и кафедр, в составлении учебных планов. Всеми авторами проектов и участниками обсуждений разделялись только две главные идеи, направленные на активизацию научной подготовки студентов академий:

1) введение практических занятий, с изучением источников, классических исследований и методов, обсуждением самостоятельных докладов и научных работ;

2) построение системы научного руководства, как на старших, так и на младших курсах – лишь это определяло преемство научного опыта и постоянную коррекцию первых научных шагов молодых богословов.

В работе Комиссии 1909 г. ситуация была более определенной. Во-первых, в вопросах, связанных с научной подготовкой студентов, четко определились «болевые точки». Во-вторых, по этим вопросам были сформулированы два оппонирующих друг другу мнения, к которым, в результате дискуссии, примкнули все члены Комиссии. Первое высказывала подкомиссия в составе профессоров духовных академий (а в состав Комиссии было включено по одному профессору от каждой академии) и согласного с ними архиепископа Арсения (Стадницкого); второе – архиепископы Антоний (Храповицкий) и Сергий (Страгород ский). Наиболее активно обсуждалось пять вопросов, так или иначе связанных с научной подготовкой:

1) соотношение в духовных академиях научно-богословской и педагогической подготовки;

2) учебный план как путь научной подготовки студентов-богословов;

3) практические занятия как элемент научной подготовки;

4) методология богословия как науки и предмета изучения;

5) участие студентов в формировании своего образования. Первый вопрос был традиционным: его обсуждали при разработке Уставов 1869 и 1884 г., в дискуссиях 1905–1906 гг., но ни в одном из обсуждений его участники не приходили к единому решению. По мнению профессоров, научно-богословская подготовка должна быть доминирующей задачей духовных академий и определять в целом учебный план и весь учебный процесс. Но действительность такова, что бóльшая часть выпускников связывает свое будущее с преподаванием в духовной школе, причем по традиции не только богословских предметов, но и всех остальных. Поэтому невнимание к педагогической подготовке студентов поставит их в очень тяжелое положение в дальнейшей духовно-учебной деятельности, что не позволит полноценно заниматься и научно-богословскими исследованиями. Поэтому и педагогическую задачу следует учитывать как с точки зрения содержания учебного плана, так и с точки зрения методологии преподавания. Архиепископы Антоний (Храповицкий) и Сергий (Страгородский) сформулировали свою позицию более жестко. Они считали серьезным недостатком всей предыдущей истории академий умаление их научно-богословского значения из-за повышенного внимания к подготовке педагогических кадров. Причем оба предыдущих Устава – 1869 и 1884 гг., – несмотря на разницу в их учебных концепциях, считались преосвященными неудачными по одной причине – примате педагогической задачи. Преосвященные Антоний и Сергий были уверены, что, имея хорошее научное богословское образование, выпускник академии будет в состоянии самостоятельно подготовиться к преподаванию того или иного небогословского предмета.

Как ни оценивать это утверждение, оно вновь ставит два принципиальных вопроса, неоднократно обсуждаемых. Первый: особые место и роль богословия в системе наук позволяют опираться на него при изучении гуманитарных областей науки. И второй: научное познание, то есть получение нового знания, является стержнем и смыслом знания в целом. Поэтому научное познание с его принципами и методологией возможно самостоятельно спроецировать на преподавание, а обратное – невозможно.

Второй вопрос – об учебном плане подготовки ученого-богослова – дал три направления обсуждений: специализация как определенный путь научной подготовки; роль и значение в научной подготовке студента-богослова небогословских предметов; иерархия предметов как элемент специализации. И по этим вопросам были предложены две учебные концепции. Интересно, что цель этих концепций была единой – основательное богословское образование, готовящее выпускников академий к научной работе, но достижение цели представляло противоположные друг другу варианты. Профессоры академий и солидарный с ними архиепископ Арсений (Стадницкий) дружно настаивали на необходимости специализации – двухэтапной: отделенской на двух младших курсах и групповой на двух старших. При этом они опирались в той или иной степени на аргументы проектов и дискуссий 1905–1906 гг. Преосвященные Антоний и Сергий, напротив, предлагали единый для всех студентов учебный курс. Они отметили главное достоинство такого плана: целостность, формирующая четкое и правильно выстроенное научно-богословское мировоззрение. «Возрождение богословских наук у нас возможно только на почве их соединения в едином цикле…» В богословской же специализации неизбежно присутствует раздробление богословия и, соответственно, искажение богословского видения.

Оппонирующие точки зрения были высказаны и по второму направлению: определению места и значения небогословских предметов в научно-богословской подготовке. Большая часть Комиссии считала их присутствие в академиях не просто терпимым злом, но помощью в освоении богословской науки в целом и ее методологии в частности. Без гуманитарных наук, приносящих богословию и фактологический материал, и определенные научные результаты, и методы, научное богословское образование невозможно. Но архиепископ Антоний высказал радикальное неприятие всего, что выходит за рамки богословия: он допускал лишь русскую литературу (для сведений о русском обществе) и философию (для тренировки ума). Отчасти его поддержал архиепископ Сергий, предложивший для общеобразовательных наук оставить лишь три кафедры: историю философии – в «дань почтенным традициям нашей духовной школы», еврейский язык и классические языки со сравнительным языкознанием. Общая эрудиция необходима богослову – с этим соглашались оба архиерея. Но так как все университетские факультеты невозможно вместить в одну духовную академию, преподавание небогословских наук неизбежно будет фрагментарным и элементарным, а следовательно, научному образованию принесет не пользу, а вред.

Единственным утверждением, в котором все члены Комиссии 19 09 г. были единодушны, – необходимость иерархии в изучаемых дисциплинах и обоснования при составлении общеобязательного курса. Обоснование было предложено архиепископом Сергием. Православные академии должны готовить ученых – самостоятельных мыслителей, лишь тогда будет преодолена рабская зависимость от инославных влияний. А для этого студенты должны работать не только с чужими системами и исследованиями, но непосредственно с источниками – Священным Писанием и Священным Преданием, прежде всего с творениями отцов и учителей Церкви и церковными канонами. Следовательно, в основу образования должны быть положены изучение Священного Писания Ветхого и Нового Заветов, патристики и церковного права. Эти предметы должны быть не только общеобязательны, но и иметь существенное преимущество в часах и кафедрах. Предлагалось коренным образом изменить и саму систему преподавания этих предметов в академиях, превратив ее в научно-исследовательскую. Что касается остальных богословских дисциплин, то к ним предлагалось применить дифференцированный подход. Одни из них должны сохранить самостоятельное существование, но с меньшим числом часов и кафедр в сравнении с основными науками. Другие дисциплины, необоснованно выделенные в самостоятельные кафедры, следует упразднить, возвратив в лоно материнских предметов. Так, к общеобязательным богословским предметам архиепископ Сергий предлагал отнести основное богословие, историю Вселенской Церкви до отпадения Рима, историю Русской Церкви, а также пастырское богословие с аскетикой и гомилетику. Именно эта система богословского знания должна была, с его точки зрения, определять характер всего преподавания и мотивы, формирующие личность будущего ученого-богослова и пастыря. Хотя речь шла только о количестве учебных часов, выделяемых на тот или иной предмет, тем не менее и это было важно, ибо преодолевалось традиционное равенство всех предметов учебного плана, затемняющее направленность образования.

Бурные дискуссии вызвало обсуждение новой формы занятий – практических. Практики духовного образования твердо стояли за введение системы семинаров как по базовым, так и по специальным курсам. На первых должны отрабатываться элементарные научные приемы и методы, анализ источников, работа с научной литературой, на вторых – более серьезные, сопряженные с проведением самостоятельных исследований. Без таких занятий, с точки зрения профессоров, невозможно было подготовить полноценного ученого. Отсутствие таких занятий не побуждает преподавателей анализировать и обобщать свой личный исследовательский опыт для обсуждения и передачи студентам. То, что высшее богословское образование в России долгие годы ориентировалось исключительно на лекционную систему, тормозило развитие богословской науки. Научный опыт если и передавался, то на личном уровне, это не превращалось в систему, в школу научного мастерства. Семинары предоставили бы возможность обсуждать со студентами последние научные достижения, включая через это будущих исследователей в живой научный процесс. Но так как с идеей семинаров однозначно ассоциировались самостоятельные занятия студентов в виде кружков, архиепископы Антоний, Сергий и присоединившийся к ним в этом вопросе архиепископ Димитрий выступили против этой идеи. Преосвященные, как это ни парадоксально, не видели в семинарских занятиях серьезной поддержки научному образованию, но, напротив, обличали вольность, фрагментарность и примитивность обсуждаемых тем. Сомневались они и в полезности введения в учебный процесс современных научных исследований: школа должна учить на наиболее значимых и устойчивых примерах, проверенных и засвидетельствованных православной богословской наукой.

В связи с обсуждением идеи семинаров как возможности систематизировать и передавать научный опыт вновь была сформулирована одна из главных проблем русского богословия – слабая разработка методологического аспекта. В дискуссии определилось противостояние двух точек зрения на разработку богословской методологии. Большинство членов Комиссии, согласные с проектом внутренней богословской специализации, предлагали использовать связь определенных областей богословия с другими науками. Это давало возможность формировать, например, церковно-исторические методы исследования, взяв за основу принципиальные положения методологии исторической науки; а в исследованиях памятников церковной словесности применять, с соответствующей переработкой, филологические научно-исследовательские методы. Их оппоненты, прежде всего архиепископы Антоний (Храповицкий) и Сергий (Страгородский), считали, что специфика богословия как науки не позволяет обращаться к методологии других наук, но требует полной самостоятельности. Решение всех научных и методологических проблем необходимо искать именно в богословской области, в ее неделимом единстве.

Члены Комиссии 1909 г. обсудили и уточнили идею, высказанную в 1906 г., – участие студента в формировании своего образования. По мнению большинства, определенная свобода в выборе тех или иных курсов у студента должна быть, ибо это тоже способствует формированию ученого. Но, во-первых, эта свобода не должна упразднять систему, определяемую целями и задачами школы. Во-вторых, степень этой свободы должна соответствовать возрастающей самостоятельности мышления и развивающимся научным интересам. Наконец, выбор должен курироваться научным руководителем – преподавателем-специалистом. Но архиепископы Антоний и Сергий высказали сомнение в полезности для студентов даже ограниченного выбора. Школа есть школа – она должна сама сформировать оптимальный учебный путь для подготовки ученого-богослова и вести по этому пути каждого, кто хочет получить высшее богословское образование. Студенты же приходят учиться и нуждаются, чтобы их стремления и интересы получили ясную форму, систематически сложившуюся под твердым контролем и неослабным вниманием данной школы.

Таким образом, Комиссия 1909 г. наметила два пути развития высшего богословского образования:

1) углубление научной специализации, развитие активности и самостоятельности студентов с использованием результатов и методов других областей науки;

2) сохранение целостности и единства учебного курса с акцентом на самостоятельность богословия как области науки, развиваемой «на церковном, строго православном основании».

Официальным результатом работы Комиссии было два проекта: основной, подписанный большинством, и проект архиепископов Антония и Сергия. Синод при окончательной редакции проекта соединил оба варианта, потеряв при этом наиболее яркие идеи, определяющие специфику каждого проекта. Произошло то механическое «усреднение», опасность которого почувствовали участники Предсоборного Присутствия и которое не могло быть успешным. Идея богословской специализации, принципиально важная для большинства членов Комиссии 1909 г., была очень ослаблена. Состав предметов в группах (вариант 1910 г. предлагал для выбора шесть групп) был незначителен по сравнению с общеобязательным курсом, включал небогословские или «неглавные» богословские науки. Некоторые группы были разнородны по составу предметов, что вовсе лишало их принципа специализации. Так, например, история русского раскола и сектантства была соединена с историей западных исповеданий, причем оба предмета возлагались на одного преподавателя. Идея постепенной богословской специализации была отвергнута. Общеобязательный курс был массивен (14 предметов) и неизбежно вел к многопредметности. Были введены практические за нятия, но для всего курса и по всем преподаваемым предметам (из пяти положенных часов три полагалось на лекции и два – на практические занятия). Эти занятия были определенным совершенствованием традиционного духовно-академического процесса, но при такой постановке вряд ли можно было надеяться на освоение научных методов и вовлечение в исследовательский процесс одновременно 50–70 студентов. Обсуждение методологических проблем никак не проявилось в окончательном варианте Устава: лишь к педагогике была добавлена «дидактика с методологией наук, преподаваемых в духовно-учебных заведениях». О методологии научного богословия в комментариях к Уставу ничего не говорилось.

Синод не был удовлетворен полученным вариантом, поэтому решил, утвердив Устав в воспитательной и организационной частях, учебно-научную оставить в статусе проекта и ввести на год в виде опыта.

Следующая Комиссия 1911 г., дорабатывающая проект в учебно-научной части, выделила три основные проблемы, которые проекту не удалось решить: многопредметность, отсутствие четких принципов в разделении богословских предметов на обязательные и необязательные, обремененность воспитанников академий нововведенными семинарами. Но в результате, пытаясь решить первые две проблемы, Комиссия отнесла к общеобязательным еще три богословских предмета (всего стало 17), что еще более перегрузило учебные планы. Предметы специализации были переформированы в четыре группы. Для решения третьей задачи члены Комиссии 1910 г. подвергли анализу годовой опыт практических занятий. Была отмечена несомненная польза от практических занятий: «приближение студентов к основам науки», «ученое любопытство», возбуждаемое чтением рефератов, ответственность, возлагаемая на каждого студента. Можно было надеяться, что именно практические занятия будут той живой струей, «которая может смыть средневековую схоластику, тяжелым бременем давящую нашу богословскую науку доселе». Но перегруженность студентов не позволяла эффективно готовиться к занятиям, а преподавателю было трудно работать с целым курсом. Члены Комиссии постарались указать, как должны готовиться студенты к практическим занятиям и на что может употребить эти занятия преподаватель. Однако сформулированные в результате обсуждений комментарии повторяли уже много раз высказанные ранее пожелания об изучении источников науки и учебных пособий, разборе важнейших сочинений из литературы предмета, знакомстве с учебниками и учебными пособиями семинарского курса и т. д. По кафедре пастырского богословия и гомилетики, кроме изучения важнейших патрологических и гомилетических произведений, студенты должны были заниматься практическим проповедованием, упражняться в произнесении заранее приготовленных проповедей «на память» и экспромтом, а преподаватели – разбирать эти проповеди и давать советы. Такой порядок был возвратом к системе митрополита Платона (Левшина), хотя, конечно, небесполезной.

Проект 1910–1911 гг. вызывал общее недовольство и критиковался, хотя и имел некоторые сдвиги в научной подготовке студентов академий. Идея иерархии предметов внутри самого основного богословского ядра лишь отчасти вошла в окончательный вариант Устава: Священное Писание и патрология получили двойное преимущество в часах (предложения членов Комиссии 1909 г. были более радикальными), все остальные науки были равны по количеству часов и отчетности. Группы специализации имели определенную направленность, в которой можно видеть самостоятельную ценность для высшего богословия, а не для подготовки преподавателей семинарий. Но идея, прозвучавшая в заседаниях Комиссии 1909 г., – специального изучения основных богословских наук – в окончательном варианте отсутствовала. Группы, включая лишь предметы, не вошедшие в число общеобязательных, не охватывали, таким образом, основных богословских наук: догматики, церковной истории, литургики, пастырского богословия и пр., и не давали возможности углубиться в одну из них. Кроме того, для углубления в богословие групповые предметы занимали неподходящее место в учебных планах: они изучались на первом и втором курсе, то есть тогда, когда студенты лишь приступали к серьезному, академическому, изучению основных богословских наук. Выбор группы предоставлялся только что поступившему в академию семинаристу, мало представлявшему изучение богословия на высшем уровне. Неудобен был и годичный отрыв начала научной специализации (т. е. написания выпускного курсового сочинения) от изучения групповых предметов. Таким образом, вся ответственность и тяжесть научной специализации выпускника академии по-прежнему падала на выпускное сочинение. Идеи научной специализации на старших курсах, постепенного сосредоточения внимания и занятий на определенной богословской науке, области, вопросе, звучащие и в 1905–1906 гг., и на заседаниях Комиссии 1909 г., так и не получили закрепления.

Был заметен интерес студентов к практическим занятиям. Преподаватели старались вырабатывать конкретные формы, набираясь опыта по ходу дела. Однако этими занятиями не достигалась во всей полноте поставленная цель. Занимаясь одновременно с целым курсом, преподаватель мог уделить каждому студенту так мало времени, что практические занятия походили на лекции. Как показал опыт, аудитория на практических занятиях не должна превышать 20–30 человек, иначе они перестают быть эффективными. К тому же трудно было требовать от студентов, перегруженных практическими занятиями по всем предметам, активного участия и добросовестной подготовки к ним. Увеличение же аудиторных часов сократило количество свободного времени студентов, которое они использовали ранее на чтение книг.

В 1917 г., при разработке проекта Нормального устава, «отталкивались» в основном от неудач Устава 1911 г. Учитывая его главный недостаток – отсутствие четкой концепции научного богословского образования, – было решено: при всех разногласиях и дискуссиях идти путем не усреднения, а синтеза, не теряя главных идей. Итоговый проект нового Устава, составленный в процессе работы Комиссии профессоров 1917 г. и соборного Отдела о духовных академиях, представлял вариант такого синтеза. Он вбирал все лучшие идеи предыдущих проектов и мнений. Многопредметность предлагалось устранить уже традиционным способом: выделением общеобязательных наук, изучаемых всеми студентами, и формированием пяти специальных групп, для выбора (§ 120). Общеобязательный (базовый) курс строился по определенным принципам. В него включались следующие составляющие:

1) предметы, изучающие источники богословского ви́дения – Священное Писание Ветхого и Нового Заветов и патрология;

2) богословское образование в тесном смысле слова – апологетика, догматическое, сравнительное, нравственное богословие, история Древней Церкви, история Русской Церкви, церковное право;

3) необходимые орудия богословских исследований – история философии, еврейский, греческий и латинский языки;

4) педагогика как наука, тесно связанная с психологией и необходимая для большинства студентов, которым предстоит педагогическая деятельность на учебном или пастырском поприще;

5) один из новых языков (§ 122).

Состав общеобязательного курса мало отличался от такового в Уставе 1910 г. и даже 1884 г., что грозило прежней многопредметностью. Но, сознавая эту опасность, составители проекта не сочли возможным умалять фундаментальное богословское образование. Для облегчения планировалось более продуманное согласование самих курсов и их частей. Опасность была, как и в любом теоретическом построении, но, как и при составлении Устава, при его введении надеялись использовать опыт прошлого и перенести акцент на специализацию. Система спецкурсов, семинаров разного уровня, а также непосредственное научное руководство каждого студента преподавателем давала основание надеяться на осуществление желаемого.

Для специализации выделялось пять групп: 1) библейская; 2) богословско-философская; 3) церковно-историческая, с разделением на историю Древней Церкви и историю Русской Церкви; 4) словесность и язык в историческом развитии; 5) церковно-практическая. Для КазДА предполагалась еще шестая группа, для специального изучения мухамеданства и буддо-ламаизма (две подгруппы), а также языка и быта тех населяющих Россию народов, которые исповедуют эти религии (§ 124, 125). Новизна состояла в том, что в группы включались и общеобязательные предметы, то есть в виде общих курсов они изучались всеми студентами, а в виде специальных курсов, в которых углубленно излагались конкретные разделы и вопросы, – частью студентов. Это должно было дать возможность слушателям проследить научный метод работы профессора.

Предметы каждой группы были внутренне связаны друг с другом. Некоторые науки включались в состав двух групп (библейское богосло вие – в библейскую и богословско-философскую группы; церковная археология, история христианского искусства, историческая литургика, история старообрядчества – в церковно-историческую и церковно-практическую группы). С одной стороны, они были сочтены необходимыми для формирования специалистов разного профиля. С другой стороны, была надежда – и в заседаниях отдела она высказывалась неоднократно, – что такой «двойной» подход позволит самим преподавателям-специалистам при составлении курсов лекций и руководстве студентами более четко и полноценно осмыслить преподаваемую науку, выработать подходы и методы ее изучения. Специализация должна была определять и сам характер преподавания групповых предметов, причем по ним должны были читаться и общие курсы, и специальные. Но состав групп формировался очень тяжело, с бурными дискуссиями и многократным внесением изменений. В каждой группе (кроме библейской) выделялось несколько направлений, требующих особого внимания. Основные сомнения вызывала последняя – церковно-практическая – группа. Развитие богословских наук не позволяло готовить специалиста по каноническому праву, церковной археологии и литургике в одном лице, да еще ориентированного на творческое развитие пастырского богословия. Но и специалист по догматическому богословию, патрологии и религиозной философии в одном лице мог упустить специфику каждого направления. Следовательно, надо было выделять специальности внутри группы, определяя их специальными курсами, занятиями студентов под руководством преподавателя-специалиста, написанием самостоятельных работ, темами кандидатского и магистерского исследования.

Таким образом, в проекте впервые была проведена идея, в которой совмещались положительные стороны Уставов 1869 и 1884 гг. – специальное углубленное изучение основных богословских направлений и полнота фундаментального богословского образования. Такое сочетание, при соответствующей постановке общих и специальных курсов, должно было способствовать правильному научно-богословскому росту. На младших курсах предполагалось формировать богословский кругозор и мышление, давать понятие о структуре научного богословия и достаточно широкие богословские знания, учить работать с основными источниками. Специальное, углубленное изучение основных и дополнительных предметов на старших курсах и самостоятельная работа под руководством преподавателя должны были готовить специалистов, владеющих методологией и орудиями богословского исследования, умеющих самостоятельно анализировать, обобщать и систематизировать результаты научно-богословского исследования, делать выводы, оценивать место и значение конкретного исследования в контексте современной богословской науки и вводить полученные результаты в этот контекст. Но неизбежная дифференциация внутри группы ставила вопрос об осмыслении принципов специализации на новом уровне и доработке заявленной системы. Специализация последней группы – церковно-практической – кроме «полицентричности» вызывала еще одно сомнение. Церковно-практическое богословие – направление новое и специфическое, требующее разработки специальных методов, то есть, особых усилий. Насколько эти особые усилия позволят полноценно развивать другие науки отделения: каноническое право, литургику и церковную археологию?

Особо было отмечено то, что единство учебных планов сохранялось лишь в общих и существенных чертах, закрепляя главные принципы научного богословского образования. Право детальной разработки с приспособлением к местным условиям предоставлялось каждой академии с учетом их исторически сложившегося типа.

Проект Нормального устава 1917 г. учитывал позитивный и негативный опыт практических занятий, связывая их с групповыми занятиями по общим курсам и по спецкурсам (§ 121). В связи с общими курсами студенты должны были знакомиться на практических занятиях с ученой и учебной литературой с целью выработки навыка к чтению и усвоению серьезных книг, умения разбираться в методах и тенденциях крупных научных исследований. В связи со специальными курсами практические занятия предполагали большую самодеятельность со стороны студентов: изучение и анализ источников, подготовку письменных и устных ответов на поставленные профессором вопросы.

Ежегодные и выпускные сочинения, как единственное средство к воспитанию самостоятельной работы, решили удержать; но, как требующие большого времени и сил, сократить их число (ежегодных сочинений с 9 до 6) и связать с практическими занятиями. Были высказаны даже предложения, каким образом это можно делать: 1) сочинения могут в виде докладов представляться, разбираться и защищаться на практических занятиях, давая основание для зачета; 2) отдельные со чинения, разбираемые на практических занятиях, могут быть связаны между собой и в результате давать всем студентам группы материал для зачета и экзамена; 3) ежегодные сочинения, при их расширении на практических занятиях, могут перерастать в выпускное сочинение.

Итогом обсуждений 1917 г. было общее мнение: академии должны служить Церкви прежде всего «разработкой и преподаванием богословской науки в связи с соприкосновенными отраслями знаний». Следует отметить, что в процессе обсуждений 1917–1918 гг. трижды вставал вопрос об альтернативных типах высшей богословской школы. В заседаниях академической Комиссии 1917 г. был поднят вопрос об учреждении богословских факультетов при университетах. Был разработан проект богословских институтов, преобразованных из старших классов семинарий. На Поместном Соборе обсуждался проект Высшей церковно-богословской школы монашеского типа. Эти формы подразумевали свои научные достоинства. Но ни одна из этих форм не успела реализоваться до 1918 г., поэтому проверить их эффективность в подготовке научно-педагогических кадров и сравнить ее с подготовкой в духовных академиях в те годы не удалось.

Таким образом, научная составляющая образования студентов духовных академий имела непосредственное отношение к процессу на учной аттестации. Это был ее начальный и самый трудоемкий этап. Подготовка научно-педагогических кадров в области богословской науки была сопряжена как с обычными проблемами воспитания ученого-исследователя и преподавателя, так и со специфическими проблемами богословской науки, ее соотнесения с другими областями человеческого знания, методами гуманитарных исследований. Многофункциональность высшей духовной школы, обусловленная не только особенностями богословской науки, но и значением в Церкви, в духовно-учебной системе, казалось бы, нарушала привычную систему научной подготовки специалиста. Но эта же многофункциональность позволяла более ясно и значимо понять проблемы сложного процесса подготовки ученого-богослова и палитры проблем, которые ему предстояло решать. Научная аттестация этого ученого должна была свидетельствовать и об адекватном прохождении пути подготовки, и о готовности к решению этих проблем.

 

2.2. Специальная научно-педагогическая подготовка в духовных академиях

 

Попытки специальной подготовки научно-педагогических кадров в духовных академиях до 1884 г.

1814–1869 гг.

Согласно Уставу 1809–1814 гг., корпорации духовных академий состояли из профессоров и бакалавров. Последние замышлялись, по аналогии с адъюнкт-профессорами в университетах, как помощники основных преподавателей – профессоров. Бакалавры должны были «репетировать» студентов, разрабатывать и читать по поручению и под руководством своего профессора лекции по определенным разделам науки. За этот стажерский период, пользуясь советами профессора и перенимая его опыт, молодой преподаватель должен был подготовиться к самостоятельной научно-педагогической деятельности. Кроме того, в этот период преподавательская нагрузка предполагалась меньше, чем у самостоятельного преподавателя, поэтому бакалавр должен был успеть сделать и научный задел, создать фундамент для дальнейших исследований.

Устав определил для преподавательской корпорации каждой духовной академии шесть профессоров – по числу классов преподаваемых наук – и двенадцать бакалавров. Уже в теоретическом варианте такая диспропорция настораживала: богословский класс был не одним из прочих классов, а профильным, определявшим всю систему высшего духовного образования. То, что на этот класс полагался такой же набор преподавателей, как и на прочие классы, подразумевало большую нагрузку на преподавателей-богословов в сравнении с преподавателями других классов. Кроме того, даже в дореформенных духовных школах богословие было уже достаточно развитым курсом с определенными частями, каждая из которых требовала особой разработки. Так что бакалавры богословского класса неизбежно должны были работать достаточно самостоятельно.

Действительность подтвердила ожидания: бакалаврам, по крайней мере богословского класса, сразу пришлось включиться в полноценную преподавательскую деятельность и соответствующие труды по составлению учебных программ, чтению лекций, выработке принципов и методов преподавания. Вскоре и все бакалавры превратились в самостоятельных преподавателей – с полнотой ответственности и нагрузки, без права на стажерский период. Отличие их от ординарных и экстраординарных профессоров состояло только в меньших окладах.

Таким образом, бакалавриат как школа специальной практической подготовки к самостоятельной преподавательской деятельности не удался. Поэтому деятельность бакалавров, процесс их научно-педагогического роста, связанные с этим проблемы и успехи будут рассмотрены в 2.3, посвященном повышению профессионального уровня преподавательского состава.

Отсутствие системы подготовки научно-педагогических кадров в академиях неоднократно критиковалось в период действия Устава 1814 г. В 1820‑х гг. митрополит Киевский Евгений (Болховитинов) настаивал на том, чтобы молодые преподаватели КДА читали лекции по имеющимся «классическим» книгам, несмотря на их недостатки, а все силы отдавали бы конкретным систематическим научным исследованиям: только получив личный научный опыт, они смогут разрабатывать серьезные учебные богословские системы.

В конце 1830‑х гг. епископ Чигиринский Иннокентий (Борисов) считал отсутствие специальной подготовки научно-педагогических кадров более серьезным недостатком, чем недостаток в хороших учебниках. Он предлагал учредить в академиях «запас собственных кандидатов на звание преподавателей», которые бы занимались повышением научного уровня, необходимого для преподавателя академии, «навыкали бы лучшему способу» преподавания и исполняли «разные ученые поручения».

В начале разработки нового Устава духовных академий в 1858–1869 гг. вопрос о системе подготовки научно-педагогических кадров обсуждался очень активно. В 1858 г. в уже упомянутых выше отзывах столичных архиереев – митрополита Санкт-Петербургского Григория (Постникова) и митрополита Московского Филарета (Дроздова) – были выделены две задачи, связанные с подготовкой научно-педагогических кадров: образование компетентных преподавателей для академий и «ученых мужей». Первые, по мнению архиереев, могли совершенствоваться самостоятельно, в случае если их не будут перемещать с предмета на предмет. Святитель Филарет (Дроздов) настаивал на том, что наиболее эффективным средством специальной подготовки научно-педагогических кадров является повышение уровня самих молодых преподавателей, ибо попытки специальной подготовки на школьной скамье могут повредить базовому богословскому образованию. К тому же трудно предвидеть, какой областью богословия придется непосредственно заниматься выпускнику академии: надежнее, если свои специальные занятия он будет строить на полноценном научно-богословском фундаменте. Что касается ученых богословов, специально призванных разрабатывать новые научно-богословские вопросы, то они могли бы «образоваться из академических наставников», но этому препятствуют две проблемы. Монашествующих преподавателей «долго не держат при академиях», а перемещают, возвышая в статусе, по духовно-учебным местам. Семейные же преподаватели в силу материальной тягости должны заботиться о содержании семьи, и, с некоторыми, конечно, исключениями, «наука их остается на той степени, на какой застала их женитьба». Преосвященные связывали перспективы развития богословской науки с ученым монашеством и предлагали тех из них, которые «засвидетельствуют свою ревность в науке и духовной учености», оставлять навсегда при академиях, образуя из преподавательских корпораций ученые коллегии. Однако святитель Филарет считал этот вопрос весьма сложным и требующим «отдельного и неспешного рассмотрения».

В 1860 г. вопрос о подготовке духовно-учебных кадров встал особенно остро. Поводом и основой служило обсуждение проекта, составленного в 1860–1862 гг. Комиссией под председательством архиепископа Димитрия (Муретова) и разосланного на отзыв епархиальным архиереям, духовным академиям и ректорам духовных семинарий.

В июне 1863 г. был составлен еще один проект преобразования духовных академий, в котором планировалось перенести в духовную шко лу традицию подготовки научно-педагогических кадров, выработанную российскими университетами и активно ими реализуемую в начале 1860‑х гг. Главным элементом этого проекта было требование давать степень магистра богословия выпускникам академий лишь после того, как этот выпускник пройдет стажировку за границей, то есть послушает там лекции по предмету, который готовится преподавать. Но святитель Филарет (Дроздов) в письме к обер-прокурору графу Д. А. Толстому высказал сомнение в полезности заграничных командировок для всех выпускников духовных академий. По мнению святителя, такие поездки полезны для тех, кто «основательным и твердым знанием вооружен против лжеучений и сможет свое отечественное образование усилить «чрез соприкосновение с сферами иностранной учености» – «обходяй страны умножит хитрость (Сир. 34: 10)». При этом в качестве положительных примеров указываются протоиереи Иосиф Васильев, Евгений Попов и Иоанн Янышев (выпускники СПбДА и настоятели русских посольских церквей в Париже, Лондоне и Висбадене соответственно). Однако святитель предостерегает против увлечения такими командировками, ибо для тех, кто не утвержден «в знании и опытности», поездки могут стать небезопасными. К тому же поездка только тогда может быть эффективной, когда командированный ясно сознает ее необходимость и точно знает, чем именно он должен заниматься за границей.

В 1867 г., составляя мнения о желаемых изменениях в строе духовных академий, Конференции заявили о необходимости разработать особую систему подготовки для преподавателей академий. МДА и КДА предлагали лицам, избранным в бакалавры, давать оплачиваемый год для подготовки к кафедре, с представлением ими в конце года программы преподаваемой науки и прочтением двух пробных лекций. КазДА считала, что следует, по примеру университетов, оставлять лучших студентов на год «профессорскими стипендиатами». Обсуждалась членами духовно-академических корпораций и университетская идея – посылка стипендиатов, готовящихся к кафедрам, за границу. Однако Конференция МДА выразила критическое отношение к этой идее. Система заграничных командировок называлась «если не вредною, то решительно бесполезною для приготовления к академическому преподаванию», ибо 209 лучшим магистрам академии все «потребные сведения» легче приобрести из чтения иностранных книг, нежели слушанием лекций в иностранных университетах. При этом приводилось два аргумента: во-первых, выпускники духовных академий недостаточно владеют «разговорными» иностранными языками, во-вторых, сложности переездов, отсутствие внимания и контроля со стороны старших членов корпорации приведут к неизбежному «рассеянию внимания» в чужих местах.

Летом 1867 г. ректор МДА протоиерей Александр Горский обсуждал проблему предстоящей реформы духовных академий с обер-прокурором графом Д. А. Толстым. Соглашаясь с важностью приготовления наставников-ученых для самих академий, обер-прокурор соглашался и с предложением МДА: оставлять лучших магистров на «предварительное приготовление их среди домашних занятий». При этом добавил еще одну идею: готовить в разных академиях специалистов по разным наукам, чтобы в случае необходимости академии могли «меняться своими готовыми стипендиатами».

1869–1884 гг.

Однако в дальнейшем идея «стипендиатов» была скорректирована. В официальном проекте нового Устава духовных академий, составленном в 1868 г., предлагалось учредить в духовных академиях «звание приват-доцентов», которое составит «постоянное естественное средство к замещению вакансий профессоров», то есть «рассадник профессоров». Введением института приват-доцентов авторы нового Устава попытались исправить серьезный и неоднократно обличаемый недостаток дореформенных академий: определение преподавателей академии «со школьной скамьи». Однако параграфы проекта 1868 г., посвященные приват-доцентам, не формировали системы целенаправленной подготовки к преподаванию, а представляли приват-доцента «дополнительным преподавателем», не имевшим штатной кафедры. То, что они не занимали штатной кафедры, давало надежду на то, что преподавательские труды не лягут на их плечи во всей полноте. В объяснительной же записке к проекту духовно-академического Устава на приват-доценту ру возлагались обе задачи: как специальная подготовка профессорско-преподавательских кадров под руководством опытных коллег, так и возможность дополнительной разработки и чтения специальных курсов по основным учебным дисциплинам.

По смыслу окончательного варианта Устава духовных академий 1869 г. приват-доценты не были штатными преподавателями, не занимали кафедры, но могли по собственному усмотрению избрать предмет своих чтений, по программе, утвержденной начальством академии. Аналогом бакалавров, в их реализации при Уставе 1814 г., Устав 1869 г. сделал доцентов. Приват-доценты же должны были стать в некотором смысле аналогом бакалавров по их замыслу, так и не реализовавшемуся. И их «нештатность», отсутствие кафедры, вольный выбор «предмета чтений» были направлены на то, чтобы предохранить их от превращения в самостоятельных преподавателей. Если к доцентам предъявлялось требование иметь магистерскую степень, то приват-доцентом могло стать лицо, не имевшее ученой степени магистра, но имевшее степень кандидата. Для допуска к чтению лекций надо было подготовить и защитить в присутствии профессоров и доцентов соответствующего отделения диссертацию pro venia legendi (на право чтения лекций), а также прочитать две пробные лекции по теме предполагаемого предмета преподавания. За свой труд приват-доценты получали вознаграждение из особой, положенной на то суммы. В столичной академии эта общая сумма, положенная на содержание приват-доцентов, определялась 3000 руб. в год, во всех прочих академиях – 2000 руб. Устав 1869 г., как указывалось выше, определял по штату 3000 руб. в год ординарному профессору, 2000 – экстраординарному, 1200 – доценту. По сравнению с этими окладами сумма, выделяемая на содержание приват-доцентов, была на удивление скудна.

Введение института приват-доцентов свидетельствовало о несомненном влиянии на Устав духовных академий 1869 г. принципов отечественного университетского образования. Тем не менее, нет оснований утверждать непосредственную зависимость этого положения от университетского Устава 1863 г. Введение института доцентуры и приват-доцентуры, с разной смысловой нагрузкой, намечалось еще графом С. С. Уваровым в 1810‑х гг., идея развивалась в проектах университет ских уставов конца 1820‑х – начала 1830‑х гг. Университетский Устав 1835 г. эту идею не закреплял в виде уставного положения, но в конце 1830‑х – начале 1840‑х гг. в университетах появились доценты, хотя и в незначительном количестве (иногда под названием «сторонние преподаватели», иногда под прямым названием «доценты»). Их назначением было чтение специальных курсов, не вошедших в основную университетскую программу. Так, указом Николая I 1839 г. в Дерптском университете было введено семь частных преподавателей «с правами адъюнктов и на их жаловании», университетскому совету дозволялось приглашать еще и сверхштатных преподавателей, имевших ученые степени. В 1842 г. институт доцентуры официально был введен в Устав Киевского университета святого Владимира (§ 34). В 1843 г. доцентуры с такой же целью – подготовки адъюнктов и «рассадника профессоров» – появились в других университетах: Санкт-Петербургском, Московском, Харьковском и Казанском. При этом главным аргументом была успешность таких институтов в немецких университетах. В Уставе духовных академий 1869 г. были использованы и конкретные элементы этой системы, оговоренные в указе 1843 г.: требование представить диссертацию pro venia legendi для занятия должности приват-доцента, указание на доцентуру как на «рассадник для штатных адъюнктских и профессорских мест», рекомендация отправлять на стажировку за границу особо отличившихся «внештатников».

Кроме того, следует обратить внимание и на связь идеи приват-доцентуры с традицией европейских университетов, в частности немецких. Но в немецком варианте приват-доцентура была направлена более на привлечение специалистов к чтению дополнительных курсов, чем к подготовке профессорской смены. Об этом свидетельствуют определенные требования, предъявляемые к ученой степени приват-доцента (лиценциат или доктор богословия) и к опыту его научных занятий (не менее трех лет по окончании университета).

Попытки использовать приват-доцентов для углубленного чтения отдельных разделов наук академиями предпринимались, но не очень часто. Наиболее активно действовала СПбДА, получившая наибольшую «приват-доцентскую» сумму. Уже через год после преобразования, в начале 1870/71 уч. г., в СПбДА была учреждена приват-доцентура при кафедре древней церковной истории – по истории Византии. Разработка церковной истории Византии составляла непосредственную обязанность православного богословия, русская богословская наука ожидала от этого предмета значительных открытий, поэтому учреждение для его разработки особого преподавателя было вполне обоснованно. В качестве приват-доцента был приглашен выпускник СПбДА 1869 г. иеромонах Герасим (Яред), сириец по происхождению. Иеромонах Герасим, как и большая часть последнего предреформенного выпуска, по окончании академии не успел представить выпускное сочинение и был определен на должность наставника в столичную семинарию. О. Герасим представил диссертацию pro venia legendi на тему «О составных частях государственного строя Византийской империи», прочел две пробные лекции – «О царствовании Юстиниана» и «О политических принципах иконоборческой партии» – и в качестве приват-доцента вошел в коллектив академических профессоров. Чтение лекций по византийской истории содействовало собственным научным занятиям о. Герасима. Результатом шести лет его преподавания стали, во-первых, курс лекций по истории Византии, во-вторых, магистерская диссертация «Отзывы о святом Фотии, Патриархе Константинопольском, его современников, в связи с историей политических партий Византийской империи», представленная в Совет СПбДА в 1872 г. Согласно правилам Устава духовных академий 1814 г., который распространялся на всех выпускников 1869–1870 гг., о. Герасим был удостоен в 1874 г. искомой степени магистра без публичной защиты, по положительным отзывам оппонентов. Диссертация была напечатана в том же году. В 1876 г., когда о. Герасим был удостоен сана архимандрита и назначен ректором Псковской ДС, приват-доцентура по истории Византии прекратила свое существование.

В начале 1871/72 уч. г. в СПбДА было открыто еще три приват-доцентуры: по антропологии при кафедре логики и психологии, по цер ковной статистике и географии при кафедре новой церковной истории, по педагогике и дидактике при кафедре нравственного богословия и педагогики. На все эти приват-доцентуры были приглашены выпускники СПбДА 1871 г.: Ф. Ф. Гусев, А. А. Автономов, С. А. Соллертинский соответственно. Судьба этих приват-доцентур была различна. Ф. Ф. Гусев через полгода перешел в КДА, через год и А. А. Автономов оставил академию – с их уходом упразднились и приват-доцентуры. Наиболее долговечной и успешной оказалась приват-доцентура по педагогике и дидактике. Так как эти предметы были соединены новым Уставом с нравственным богословием, а нравственное богословие в СПбДА читал ректор протоиерей Иоанн Янышев, ему обязательно нужен был помощник. Кроме преподавательской помощи ректору в этом случае были исполнены обе задачи, возлагаемые на приват-доцентуру. В 1883 г. С. А. Соллертинский защитил магистерскую диссертацию по преподаваемому предмету – дидактике и в дальнейшем занимался разработкой своего предмета; после ухода протоиерея Иоанна из академии стал ведущим преподавателем по кафедре.

В начале 1875/76 уч. г. в СПбДА была учреждена еще одна приват-доцентура – при кафедре истории Русской Церкви, по истории Русской Церкви в синодальный период. На нее был приглашен выпускник академии того же года Е. М. Прилежаев. Эта приват-доцентура оказалась довольно долговечной и плодотворной: она действовала вплоть до введения нового Устава 1884 г., а Е. М. Прилежаев написал ряд научных статей по истории русского духовного просвещения и другим церковно-историческим вопросам, преимущественно XVIII в. Однако магистерской диссертации он так и не защитил и оставил академию после введения нового Устава.

Наконец, уже в конце действия Устава 1869 г., в 1881 г. Совет СПбДА учредил приват-доцентуру по истории Славянских Церквей при кафедре новой церковной истории. С одной стороны, Совет академии давно собирался начать специальную разработку истории Славянских Церквей, что было естественно для русского богословия. С другой стороны, в 1880 г. СПбДА окончил энтузиаст изучения славистики – И. С. Пальмов, успешно защитивший в 1881 г. магистерскую диссертацию по гуситскому движению. Подготовку И. С. Пальмова к серьезной научной и преподавательской деятельности решили провести, использовав все возможности, предоставленные Уставом 1869 г. В 1882 г. он был командирован за границу для изучения письменных и материальных памятников славянских народов. Научная командировка И. С. Пальмова продолжалась два года, он посетил Австрийскую Галицию, Львов, Перемышль, Прагу, Белград, Карловцы, Загреб, Вену, а также Царьград, Афон, Солунь, Афины, о. Патмос. Приват-доцентура, таким образом, была фиктивна, но отчеты И. С. Пальмова, регулярно посылаемые в Совет академии, представляли собой вполне солидные материалы к научным исследованиям. Возвращение путешественника из-за границы совпало с принятием нового Устава 1884 г., и Совет СПбДА с разрешения Святейшего Синода учредил временную кафедру истории Славянских Церквей, получившую в 1887 г. статус постоянной. И. С. Пальмов, занявший эту кафедру, сумел начать развитие славистики в академиях. В дальнейшем он стал одним из ведущих историков-славистов, хотя с некоторыми его научными идеями и выводами были согласны не все специалисты.

Таким образом, СПбДА постаралась использовать приват-доцентуру для оставления при академии талантливых выпускников, развивая при этом те или иные разделы богословской науки, еще не получившие статус самостоятельных. И хотя в систему это не превратилось и в столичной академии, отдельные успешные случаи свидетельствовали о перспективности этого пути. В других академиях возможность оставлять приват-доцентов для разработки специальных разделов базовых курсов использовалась реже. Так, например, МДА в начале 1877/78 уч. г. учредила приват-доцентуру по церковной истории Византии при кафедре древней истории, пригласив на нее своего выпускника 1876 г., преподавателя Подольской ДС И. И. Соколова. Интересно, что, несмотря на преподавательскую специализацию, И. И. Соколов защитил в 1880 г. магистерскую диссертацию, мало связанную с византийской историей: по отношениям протестантизма к России.

КДА осенью 1874 г. учредила приват-доцентуру по истории Западно-Русской Церкви, оставив на ней выпускника церковно-историчес кого отделения Стефана Голубева, только что окончившего академию. Этот случай полностью отвечал уставным положениям о приват-доцентах. С. Т. Голубев, усердно занимавшийся историей юго-западного края начиная со 2‑го курса, представил первое научное сочинение в виде семестрового сочинения «Описание и истолкование дворянских гербов в произведениях южнорусских писателей XVI–XVII столетий». Его кандидатское сочинение «Петр Могила и Исайя Копинский», написанное на основе старопечатных книг, также было удостоено публикации в московском журнале и особой похвалы архиепископа Макария (Булгакова), проводившего в то время ревизию КДА. С. Т. Голубев сам подал при окончании курса прошение об оставлении в качестве приват-доцента для научной разработки «истории местного юго-западного края». При этом в качестве диссертации pro venia legendi Совет согласился принять от С. Т. Голубева его опубликованное кандидатское сочинение, но при условии защиты перед церковно-историческим отделением.

Этот случай не был в КДА единичным. Так, уже к моменту оставления С. Т. Голубева в КДА было два внештатных приват-доцента: И. Лисицын при кафедре латинского языка и его словесности с вознаграждением 600 руб., А. Солнцев – при кафедре словесности с вознаграждением 500 руб. Скудное содержание восполнялось надеждой этих выпускников доработать, находясь при академии, свои магистерские диссертации. Но их надежды не оправдались: ни один из этих приват-доцентов магистерской работы не защитил.

КазДА за все время действия Устава 1869 г. лишь дважды предпринимала попытку оставить выпускника академии в качестве приват-доцента при кафедре, имевшей штатного преподавателя. При этом первая попытка оказалась неудачной. В 1880 г. Совет академии принял решение об учреждении приват-доцентуры при кафедре теории словесности и истории русской литературы для выпускника академии В. В. Плотникова, который уже был автором рукописных и печатных трудов по христи анской филологии. Но сам кандидат отказался, захотев отправиться в Японскую духовную миссию. В. В. Плотников в миссию не отправился, так как служение в ней требовало обязательного монашеского пострига, но дело о приват-доцентуре более не возобновлялось.

В 1882 г. Совет КазДА оставил в качестве приват-доцента при кафедре церковной археологии и литургики выпускника того же года А. А. Дмитриевского. Кафедру в это время занимал Н. Ф. Красносельцев, А. А. Дмитриевский писал у него кандидатское и магистерское сочинения, и учитель очень высоко ценил не только способности и усердие своего студента, но и его особый интерес к исторической литургике. По мнению Н. Ф. Красносельцева, поддержанному Советом КазДА, приват-доцентура при этой «двойной» кафедре была крайне нужна, ибо заниматься плодотворно и литургикой, требующей трудоемкой работы с многочисленными рукописными и старопечатными источниками, и церковной археологией, которая подразумевает изучение не только письменных, но и материальных источников, очень сложно. Сам Н. Ф. Красносельцев в эти годы занимался преимущественно церковной археологией, в 1881–1882 гг. осуществил научное путешествие за границу с целью изучения памятников христианской древности, и научную разработку исторической литургики представил А. А. Дмитриевскому. Тем более в это время в Петербурге работала комиссия по разработке нового Устава духовных академий и была надежда на разделение кафедры на две самостоятельных. А. А. Дмитриевский с осени 1882 г. читал лекции по литургике, в декабре 1883 г. успешно защитил магистерскую диссертацию. Эта приват-доцентура успешно действовала два года, вплоть до нового Устава духовных академий 1884 г., когда надежды на разделение кафедры не оправдались. А. А. Дмитриевский, не имея возможности занять профильную кафедру в родной академии, перешел доцентом по той же кафедре церковной археологии и литургики в КДА и впоследствии стал одним из самых знаменитых и плодотворных русских литургистов.

Была одна общая кампания по учреждению приват-доцентур во всех четырех академиях – при кафедрах древних языков. Архиепископ Макарий (Булгаков), проводивший в 1874–1875 гг. ревизию всех четырех духовных академий, в числе рекомендаций, представленных Свя тейшему Синоду, упомянул о желательном «усилении преподавания древних классических языков». Действительно, Устав 1869 г. сделал обязательным для каждого студента лишь один древний язык, и уровень «классического» образования стал падать. Обер-прокурор Святейшего Синода граф Д. А. Толстой – убежденный «классицист» – горячо поддержал преосвященного Макария. На протяжении 1877 г., согласно указанию Синода, Советы академий и Учебный комитет разрабатывали проекты принципиального усиления в академиях преподавания классических языков. Синод предложил и свою меру – специальной подготовки преподавателей по древним языкам: каждой академии избрать двух достаточно подготовленных выпускников и при первом удобном случае командировать их за границу. В 1878 г. оба древних языка были сделаны обязательными для изучения каждым студентом. Но все преподаватели древних языков согласно заявили, что для усиления преподавания необходимо назначение приват-доцентов по их кафедрам, в помощь основным преподавателям. Дополнительные деньги (800 руб.) от Синода были выделены только столичной академии, остальным Советам самим предстояло найти выход. Совет СПбДА избрал двух кандидатов – А. И. Садова (выпуск 1876 г.) и Я. Е. Смирнова (выпуск 1878 г.), для подготовки к преподаванию латинского и греческого языков соответственно, – и отправил их сперва в Санкт-Петербургский университет и Историко-Филологический институт, а затем за границу, в Германию (Берлин, Бонн, Лейпциг). При этом А. И. Садов еще летом 1877 г. был избран приват-доцентом, а Я. Е. Смирнов – по возвращении из командировки, в сентябре 1881 г.

Советы МДА и КДА предпочли отправить в заграничную командировку, в Италию и Германию, не приват-доцентов, а штатных преподавателей языковых кафедр: экстраординарного профессора МДА по кафедре латинского языка и его словесности П. И. Цветкова, с июля 1878 по август 1879 г., и доцента КДА по той же кафедре Н. М. Дроздова, с сентября 1879 по сентябрь 1880 г. Совету КазДА было не до отправления за границу кандидатов на «классические» кафедры, ибо были серьезные проблемы с кадрами. Совет перевел тех приват-доцентов, которые занимали штатные кафедры, но еще получали содержание из приват-доцентской суммы (В. В. Зефирова и Д. Н. Беликова), на штат-но-кафедральное содержание, а всю сумму (2400 руб. в год) стал расходовать на приват-доцентов при кафедрах классических языков. Приват-доцентуры по кафедрам древних языков существовали вплоть до введения нового Устава духовных академий 1884 г.

С институтом приват-доцентов неразрывно связывалась и другая проблема духовных академий: замещение вакантных кафедр. Эта связь отчасти была причиной «размывания» идеи приват-доцентуры. Про следим этот процесс на примере КазДА. Проблема замещения кафедр встала перед всеми академиями в момент преобразования по новому Уставу (в СПбДА и КДА летом 1869 г., в МДА и КазДА летом 1870 г.) и решалась с разной степенью успешности. Но первый этап замещения вакантных кафедр не вызвал особых проблем: на вакантные кафедры оставляли в основном выпускников последних лет, либо имевших магистерские степени, либо уже представивших магистерские сочинения, но еще не утвержденных в степенях. После прочтения пробных лекций, требуемых Уставом, они избирались Советами академий в доценты и утверждались Синодом: первые – доцентами, последние – исправляющими должности доцентов. По получении магистерской степени и они утверждались в исправляемой должности. Так, в МДА в 1870 г. четыре вакантные кафедры были замещены уже представившими магистерские диссертации выпускниками: две – выпускниками 1868 г., две – выпускниками 1870 г. Совет КазДА при преобразовании оставил на вакантные кафедры шесть выпускников академии 1870 г., в том же году представившие сочинения на степень магистра, получившие эти степени по правилам старого Устава 1814 г. и удостоенные звания доцентов.

Однако уже на этом этапе, при замещении в МДА кафедры основного богословия первым по разрядному списку выпускником 1870 г. И. Д. Петропавловским, возникла проблема: кандидат еще не закончил магистерское сочинение. Совет академии после некоторого рассуждения решил использовать возможности, предоставленные новым Уставом, и оставил И. Д. Петропавловского в качестве приват-доцента. По этому же пути пошел Совет КазДА через два года, при замещении кафедр метафизики и новой гражданской истории выпускниками 1872 г.

П. А. Милославским и В. В. Зефировым. Оба кандидата, не имевшие магистерских степеней, были оставлены в качестве приват-доцентов «на штатных кафедрах», с содержанием 1000 руб. в год каждый. Кандидаты представили и защитили диссертации pro venia legendi, прочитали пробные лекции – и проблема была временно решена. Но это полностью исчерпало сумму, ассигнованную на приват-доцентов. В КазДА к началу 1873/74 уч. г. положенное по штату число экстраординарных профессоров и доцентов было замещено (доцентов даже было десять вместо девяти по штату), а сумма, отпущенная на приват-доцентов, была израсходована. Совет КазДА обратился в Святейший Синод с просьбой: замещать вакантные штатные кафедры приват-доцентами, возлагая на них все обязанности штатного преподавателя и вознаграждая их из штатных сумм кафедры. Еще раньше с такой же просьбой в Синод обращались и другие академии. Указом Святейшего Синода от 1873 г. это было разрешено, но вознаграждение