А Танька ждала и писала письма. Уже без надежды, но зло и упрямо. Что поддерживало ее в этом, зачем она так — не знала, на что надеялась, что ждала — тоже не знала.

Прошла осень, наступила зима, потом еще одна осень и еще одна зима. Два года прошло, а Кольки все не было и теперь уже быть не могло. Хотела поставить крест, но у нее и это не получилось, не ставился он, валился куда-то в пространство, и Танька взвыла от горя. Поняла, что любит.

Ночью, вспоминая его руки, ревела и хотела изменить хоть с дьяволом, днем ходила строгая и недоступная. Попробовал один тронуть — с таким остервенением она его колотила, такой сильной и неистовой была, что другие уже и глянуть лишний раз боялись.

И вот однажды с Севера пришел Красивый. Спокойный, уверенный, но не грубый. Звали его Володькой. Устроился на сплав грузчиком и один раз было утонул. Танькина изба крайняя, к ней и принесли. У нее и остался.

Прожили год, а Таньку все к развилке тянет. Придет, сядет на прежнее место и сидит подолгу. Думает. «Вот же зараза, — думает она, — так и знала, что не вернется. Тогда бы и прибить. Взять какую-нибудь колотушку и дать по башке. Паразит! Неужто кого любит? Нет, не должно. За что же она тогда любила бы? И не явится, ни разу не явится. Это ведь надо — упрямый какой, все ждет, что я за ним принесусь. Дожидайся… прошлогоднего снега». А сама плакала потихоньку и опять недоуменно шептала:

— А грудь-то все одно болит, по его рукам болит, хоть бы об этом подумал, сволота противная.

Мирно и спокойно лежали дороги, прислушиваясь к ее горьким слезам, к ее горячему шепоту. Куда-то звали они, что-то обещали ей, но она не соглашалась.

И, выплакавшись, медленно брела мимо светлого березняка к родной деревеньке женщина с сухими глазами и высоким красивым лбом. Брела любящая, тоскливая, одинокая.

Нет, зачем, зачем оставляют таких женщин, зачем не любят и не целуют каждый час и каждое мгновение? Зачем заставляют страдать и ложиться в постель с красивым, спокойным, негрубым, но и нелюбимым же человеком? Зачем одиноко и грустно идут почти от каждой развилки измученные неразделенной любовью женщины с сухими глазами? Зачем все это? Как глупо, как бездарно…

И не выдержал Володька. Ушел. Собрался, поцеловал и ушел. А она и пожалеть не сумела.

Однажды проснулась поздней ночью. Удивленная, испуганная и уже обрадованная.

Ночь была светлой. Дорога чуть темнее, но тоже светлая и легкая, бесконечная. Как жизнь. Как ожидание.

Сидела на развилке. Ждала. Ознобко вздрагивала, улыбалась и плакала…

— Ну, пришел? — спросила не взглянув.

— Пришел.

— Четыре-то года… Я тут с ума сошла.

— …

— Разве не сволочь?

— …

— Думай тут о нем, а он о бабах думал.

— Так вышло… А ты?

— И я думала. А ты как думал?

— Вот и надумались.

Через два дня Колька ушел. Ему уже было все равно. А женщина, что осталась на развилке и смотрела ему вслед, — как ей быть? Ждать? А зачем? Кто на это ответит? Не знает ответа и она.