Дворецкий проводил Фонаря до лестницы и, выслушав не слишком-то вежливые слова, сказанные Фонарем на прощанье, удалился, неодобрительно покачивая головой.

Апаш бормотал:

— Ух, не перевариваю я этих «белобрюхих»! Вот макака! Вот свинья-то! Вот нахал! Так и сыплет «сударь», «сударыня»… Видно, у епископов служил, не иначе, от него за пятьдесят метров святой водой разит. Нет, такое мне не по нутру, я этих святош на дух не переношу. А говорит-то, говорит-то как! «Если вам угодно» да «будьте любезны» — и вдруг все иначе повернет! Достал он меня — дальше некуда, в печенку въелся, и что ему только от меня нужно, провались он к чертям собачьим! Вроде бы насмехается со своими любезностями да приятностями и вдруг нежданно-негаданно… Ах ты, черт! С ним базарить не станешь, мигом огорошит приказом, поставит по стойке «смирно» — и не отвертишься, надо подчиниться.

Фонарь остановился и задумчиво хмыкнул:

— А поручение-то какое… ну, дела! Шкуру-то с меня за это не сдерут? Зато, по правде говоря…

Фонарь застыл в неподвижности на краю тротуара, не решаясь перейти улицу. Он порылся в кармане пиджака и вытащил письмо, которое за минуту до этого успел надорвать с уголка.

— Заплатил-то он прилично! — продолжал Фонарь. — Но все-таки… чего-то боязно… Конечно, пятнадцать голубеньких — это пятнадцать тысяч монет, гм! — невредно… и еще, говорит, отвалит столько же, если я отнесу эту писульку в полицию… только вот идти к фараонам это не по мне, ух, не терплю я фараонов! Неохота мне идти!

Нерешительность Фонаря возрастала с каждой минутой. Он делал шаг-другой, потом снова останавливался, где посветлее, опять вытаскивал из кармана другой конверт, внимательно рассматривал его, но распечатать не решался.

«Господину комиссару полиции. Срочно»… — прочитал он вслух. — Не очень-то я обожаю, когда срочно… правда, пятнадцать кусков — это все-таки пятнадцать кусков!

Фонарь делал несколько шагов вперед, останавливался, снова пускался в путь…

Если апаш, который в свое время без зазрения совести похитил Раймонду, соблазнившись щедрой платой леди Бельтам, пребывал теперь в нерешительности, это объяснялось не столько его природной трусостью, сколько непонятным и действительно сложным положением, в котором он очутился.

Когда он под дулом револьвера назвал Раймонде имя г-жи де Бремонваль и дал ее адрес, то через несколько дней он успокаивал себя очень простым рассуждением.

«Ей же богу, — думал тогда Фонарь, — дело, видимо, запахло керосином. Пора рвать когти, не то попадусь на крючок… Иначе говоря, эта девчушка, что меня так ловко расколола, даст шороху у тетки Бремонваль, которая до сих пор меня прикармливала. Пусть у тетки Бремонваль в ушах зазвенит, на это мне с высокой сосны наплевать. Поделом ей! Да только у этой красотки котелок варит, она быстро усечет, что это я о ней Раймонде сбрехнул. Стало быть, сынок, когда до госпожи де Бремонваль дойдет, что это ты ее сдал, тебе придется сигануть куда подальше, иначе не миновать беды…»

Фонарь все рассказал Раймонде потому, что боялся револьвера. Теперь он боялся г-жи де Бремонваль.

«Да ну их к черту! — подумал он. — Суток спокойно не проживешь, это уже не работа! Если дальше так пойдет, придется завязать и жить по-честному!»

Но тут же ему пришло в голову, как избежать сей горькой участи.

«Яснее ясного, — рассуждал апаш, — пресловутая Раймонда ударит во все колокола у г-жи де Бремонваль, но ясно так же, что пойдет она туда не сегодня, а скорее завтра… Ну, а я еще успею перехватить несколько штук голубеньких у этой дамочки… и без всякого риска!»

Набравшись храбрости после таких размышлений, Фонарь, не очень беспокоясь, явился тогда к леди Бельтам. Но тут уж он вовсе перестал понимать, что происходит. Почему его принял дворецкий? Вряд ли г-жа де Бремонваль делилась своими тайнами с простым холуем?

Весьма удивленный приглашением дворецкого следовать за ним, Фонарь еще больше удивился странному поведению этого слуги.

— Вы ведь за деньгами пришли? — спросил без обиняков величественный дворецкий, как будто это само собой разумелось. — Мадам их передала мне для вас. Вот вам конверт, в нем пятнадцать тысяч франков.

Фонарь торопливо сунул конверт с деньгами в карман, а дворецкий меж тем продолжал:

— Кроме того, мадам поручила мне сказать вам следующее: если вы снесете вот это письмо в полицейский участок, — а снести его вы должны, слышите, должны! — вы сегодня же вечером получите еще пятнадцать купюр по тысяче каждая, после чего сможете убраться отсюда ко всем чертям!

Фонарь в десятый раз остановился и опять пошел. Хмурясь все больше по мере того, как он приближался к полицейскому участку, издалека светившемуся красным огоньком, Фонарь размышлял:

«Снесу, допустим, письмо и получу пятнадцать тысяч монет, пятнадцать да пятнадцать — тридцать, выходит — неплохое дельце; с другой стороны, если я снесу туда это письмо, меня, может, самого заметут — выходит, дело дрянь… Гм!»

Фонарь был труслив, но еще больше того падок на деньги.

Первый раз он прошел мимо участка, бросив взгляд внутрь, где несколько полицейских беседовали между собой, потом повернул назад.

«Все-таки ради пятнадцати тысяч монет, пожалуй, стоит рискнуть?»

И Фонарь вошел туда с непринужденным видом, решив исполнить поручение дворецкого, хотя, конечно, ему в голову не могло прийти, что он таким образом выполняет приказ Фантомаса.

— Будьте любезны, господин полицейский…

— Что вам нужно?

— Мне бы господина комиссара.

— Его нет… По какому вы делу?

— Да по срочному.

— А что это за такое срочное дело?

— Да вот, письмо.

— Так давайте сюда письмо, завтра ему передадут.

Фонарь не мог удержаться от улыбки, видя, как равнодушны к нему полицейские, в то время как он отлично знал, что любой из этих славных малых был бы вне себя от радости, узнай он, что перед ним сам апаш Фонарь. Все же он еще колебался. Конечно, он мог оставить письмо у служителей порядка и выбросить его из головы, но он помнил наставление дворецкого — передать его комиссару полиции немедленно. Если он не выполнит это распоряжение, пятнадцати тысяч ему не видать как своих ушей, а уже если он решился войти в полицейский участок, то хотел получить должную награду за свою храбрость! И он сказал:

— Письмо-то, видите ли, донельзя срочное и надо, чтобы господин комиссар тотчас же ознакомился с его содержанием.

Фонарь был в восторге от того, как он красиво выразился. Еще больше он обрадовался, когда бригадир подошел, взглянул на письмо и спросил:

— А кто писал письмо? Не вы ведь, любезный?

— Нет, сударь.

— А кто же?

— Не знаю, сударь.

На этот раз бригадир нахмурил брови.

— Слушай, парень, — начал он, — ты дурачком не прикидывайся! Принес письмо, стало бы, знаешь, от кого оно… Кто тебе его дал?

Фонарь сообразил, что надо отвечать более толково, не то дело примет плохой оборот. К тому же его не оставляло чувство, что он влип в скверную историю и только нахальство может его вызволить.

— Право слово, господин полицейский, — сказал он, почтительно кланяясь бригадиру, — одно могу вам сказать, передал мне это письмецо дворецкий госпожи де Бремонваль и сказал, чтобы я к вам по-быстрому припустился… дело, видать, срочное…

Имя г-жи де Бремонваль, дерзко названное Фонарем, оказало немедленное действие. Бригадир и его подчиненные отлично знали эту богатую молодую женщину, которая не раз награждала щедрыми чаевыми полицейских, которых вызывала для охраны своего особняка всякий раз, когда устраивала там прием.

— Ого! — сказал бригадир. — Ну, если вы пришли от госпожи де Бремонваль, тогда дело другое! — И хоть он очень не любил вставать с места, он все же это сделал со словами. — Пойду узнаю, придет ли нынче вечером господин комиссар. Если нет, его секретарь все возьмет на себя.

Но не успел он повернуться к двери, как в участок вошел человек, с виду еще довольно молодой и энергичный, и спросил:

— Массон? Бригадир Массон? Вы меня ищете?

— Ах, господин комиссар, вот как кстати, господин комиссар, да, именно вас, господин комиссар! Тут вам письмо принесли…

— Дайте сюда.

Комиссар полиции только что пообедал и заглянул в участок по чистой случайности; он еще докуривал толстую сигару и был, по-видимому, в прекрасном настроении. Но Фонарь, услышав, что это комиссар полиции, иначе говоря, личность, чрезвычайно для него опасная, предусмотрительно отодвинулся в тень.

Комиссар полиции, насвистывая веселый мотивчик, вскрыл конверт.

— Ого! — сказал он, бросив взгляд на листок, где торопливым почерком были кой-как начертаны несколько слов. — Ого, дело действительно срочное… Массон, возьмите с собой двух человек и идите вслед за подателем письма… А где же этот податель?

В эту минуту Фонарь подумал: «Готово! Влип!» Но мог ли он возражать? И он сделал шаг вперед.

— Это я! — сказал он. — А что от меня нужно?

— Ах, это вы? Вы в курсе дела? Вы знаете, что в этом письме?

— Нет, господин комиссар.

— Нет? Значит, хотят, чтобы все было по-тихому. Ладно, поживее, Массон, прочитайте это письмо. Готово? Все поняли? Скажите там, что я сейчас приду.

И без дальнейших слов комиссар поднялся к себе в кабинет, напоследок бросив Фонарю такое наставление:

— Вы проводите туда полицейских, так ведь? В случае надобности наймите извозчика.

Бригадир Массон по выходе из участка повелительным взмахом руки остановил извозчика и дал адрес г-жи де Бремонваль.

— И давайте по-быстрому! — распорядился он. — Живо! Надо схватить вора.

— Вора? — Фонарь побелел, как полотно. «Ясное дело, — думал он, влезая в карету вместе с полицейскими, сопровождавшими бригадира Массона, — ясное дело, обо мне речь… Ах ты, пропасть! Почему же они меня сразу не засадили, когда я был в участке, зачем они меня туда везут?»

Пока апаш размышлял об этом, бригадир Массон давал распоряжения своим полицейским:

— Вы, 733, — сказал он, — останетесь возле дома, у самого входа, слева; никого не впускать в дом. Вы, 647, пойдете со мной и мы обыщем весь дом, если понадобится… Видимо, дело серьезное…

— Кто там?

— Полиция! Откройте!

— Ах, это вы, господа! Скорей, скорей!

Едва бригадир Массон робко постучался в дверь особняка г-жи де Бремонваль, как ему тотчас же открыли. Достойные представители закона увидели побледневшее лицо дворецкого.

— Скорее, скорее! — сказал он, улыбнувшись заодно и Фонарю, который совсем не знал, куда себя деть, и очень был обеспокоен грозящими ему последствиями всех этих событий. — Вы еще застанете воровку в гостиной, мне удалось ее задержать и привязать к стулу!

Полицейские бросились вперед.

Под их тяжелыми шагами задрожали хрупкие статуэтки на изящных этажерках, и полицейские, по-боевому надвинув кепи и не снимая с плеч накидок, последовали за дворецким, который шел так легко, словно скользил по паркету.

— Сюда!

Дворецкий распахнул настежь дверь в гостиную. Бригадир Массон с первого взгляда оценил царивший там беспорядок.

— Именем закона! — начал он. И положил тяжелую руку на дрожащее плечо несчастной Раймонды, крепко привязанной к стулу толстой бечевкой.

— Это и есть воровка? — спросил бригадир Массон.

— Да, воровка! Мы с госпожой де Бремонваль ее обыскали и нашли при ней вот эти кольца и украшения.

И дворецкий указал на кучку драгоценностей, лежащих на столике; бригадир Массон тоже бросил на них возмущенный взгляд.

— Подумать только, безобразие какое! — проговорил этот славный малый, сурово глядя на Раймонду.

— И это все вы украли?

— Нет, — глухо ответила она.

— А как же случилось, что их при вас нашли?

— Нет, их не нашли при мне.

— Вы, что же, утверждаете, что этот господин говорит неправду? — Бригадир указал на дворецкого; он ожидал яростного потока слов со стороны обвиняемой и был изумлен, когда она только молча пожала плечами.

Дворецкий зато принялся оправдываться:

— Право же, господин полицейский, — заговорил он с возмущением, — наглость этой девицы не знает пределов; к счастью, у меня есть улики, я могу доказать… И к тому же мадам…

— Да, правда, где же госпожа де Бремонваль?

— У нее был нервный припадок, господин полицейский, она у себя в спальне нюхает соли…

Но тут дворецкого опять прервали — вошел еще один человек, комиссар полиции.

— Ну что? Что происходит? — спросил он.

Дворецкий снова выступил вперед.

— Господин комиссар, — сказал он. — Мы с госпожой де Бремонваль застигли эту девицу, когда она воровала драгоценности. Мне удалось схватить ее и привязать к стулу, без разговоров, а потом я послал за сами… все это, чтобы обойтись без лишнего шума…

— Ладно, ладно… А где госпожа де Бремонваль?

— Господин комиссар хочет с ней поговорить?

— Разумеется.

— Если господину комиссару будет угодно пройти в малую гостиную, я позову госпожу…

— Ладно, ладно… минутку!

Комиссар встал прямо перед несчастной Раймондой, не говорившей, по-прежнему, ни слова, и стал допрашивать ее:

— Что вы можете сказать в свое оправдание? Признаете ли вы, что украли эти драгоценности?

— Это ложь!

— Ах, вот как? Вы отрицаете, что вас захватили с поличным?

— Отрицаю!

— Ладно, ладно… Там будет видно.

Комиссар не стал больше ни о чем ее спрашивать и повернулся к бригадиру Массону:

— Снимите обувь с этой девицы! — И пока бригадир выполнял приказ, комиссар объяснил. — Если она действительно воровка, ручаюсь вам, что мы найдем еще какое-нибудь колечко в ее туфле… Это обычный воровской фокус… вот, смотрите…

Дворецкий, однако, не дал «господину бригадиру Массону», к которому выказывал глубочайшее почтение, выполнить приказ комиссара. Он сам стал на колени и сам, торжествуя, показал кольцо, найденное им в туфле той, которую считали воровкой!

— Ах, господин комиссар! — воскликнул он, смеясь. — Вот уж не повезло ей, так не повезло!

Но комиссар не хотел отвлекаться на малоинтересные подробности.

— Установлено, что она схвачена с поличным, — заявил он. — Этого вполне достаточно. Бригадир Массон, вы отведете эту девицу в участок, где я вскоре допрошу ее. Да, дайте знать моему секретарю, пусть он составит сообщение для агентства Гавас: Ограбление госпожи де Бремонваль — это настоящие парижские новости! Чрезвычайно интересно! — Потом он повернулся к дворецкому и потребовал. — Проводите меня к вашей госпоже.

Десять минут спустя полицейские увели в участок несчастную Раймонду, которая, казалось, была совершенно равнодушна к своему аресту и даже не пыталась защищаться: ведь защищаться означало бы обвинять дворецкого, а дворецкого она отлично узнала — это был ее отец!

Г-жа де Бремонваль, со своей стороны, уже проводила комиссара полиции к выходу из особняка. Теперь, вернувшись в большую гостиную, она позвонила. Явился Фантомас.

Как только она осталась с ним наедине, леди Бельтам в растерянности спросила:

— Ваша дочь, Фантомас? Это ваша дочь?

— Без сомнения, — насмешливо сказал бандит.

— Ах, почему вы раньше мне не сказали?

— Как я мог?

— И потом, что это за комедия? Она же не воровка!

Фантомас собирался ответить, но ему помешали.

Дверь в гостиную опять неожиданно распахнулась. Лакей провозгласил:

— Господин граф Пэйрбрюн! Господин маркиз Толоза!

Это съезжались первые гости г-жи де Бремонваль.