Жюв с быстротой ветра покинул особняк на улице Спонтини, чтобы посетить больницу Шарите, где, благодаря рекомендации доктора Юбера, он рассчитывал получить точные сведения о кончине и похоронах «человека во власти Жапа».

Тем временем, после его ухода, в элегантном особняке барона де Леско остались наедине двое собеседников.

Это были баронесса и доктор Юбер.

Доктор после известного вечера, когда он во власти непреодолимой силы вторгся глубокой ночью в комнату молодой женщины, чтобы вырвать у нее признание, с тех пор он никогда не касался этой мучительной темы и остерегался возвращать к ней Валентину, которая, казалось, забыла или, по меньшей мере, притворялась, что не помнит об этом досадном происшествии.

С тех пор обычная жизнь возобновила свое течение. Валентина приступила к обязанностям светской женщины, любезной и благосклонной к своему окружению. Юбер продолжал жить насыщенной и серьезной жизнью заведующего клиникой в больнице Шарите.

Молодые люди неоднократно виделись; Юбер много раз обедал на улице Спонтини, Валентина встречала его в Булонском лесу. Когда они бывали на публике, оба проявляли признаки дружеского расположения, а когда они оставались наедине, доктор Юбер держался в пределах усердного, но почтительного ухаживания по отношению к Валентине, тогда как она, предоставив доктору исключительные права официального вздыхателя, не искала повода разбудить в нем более определенные или более выраженные чувства.

Итак, в это утро Валентина, пожелав выйти на прогулку в лес, затем отказалась от этого намерения и сказала доктору Юберу сразу же после ухода Жюва:

– Я чувствую себя несколько утомленной, встревоженной этим последним происшествием и до завтрака не буду выходить…

Юбер колебался, не зная, что он должен сказать в ответ, а особенно, что сделать.

Означало ли это высказывание Валентины, что он должен уйти, или наоборот, молодая женщина была готова предоставить ему свидание в безмятежной тишине маленького будуара?

Юбер машинально поднялся.

– Я не хочу вам докучать… – начал он.

Но когда он протянул руку Валентине, она удержала ее в своих руках.

– Вы не стесняете меня, дорогой друг, – сказала молодая женщина, – наоборот, ваше присутствие мне приятно… Я признаюсь в этом, в последнее время я стала беспокойной, охваченной страхом, нервной, разумеется, мне нужен отдых, но вы, находясь около меня, воплощаете спокойствие, мир, безмятежность.

Едва уловимая и слегка ироничная улыбка пробежала по лицу Юбера.

Очевидно, он предпочел бы, чтобы его присутствие вызвало у Валентины другое чувство, более живое, более категоричное. Но он принадлежал к людям с холодным и упрямым характером, которые, не считая некоторых грубых выпадов, действуют всегда со сдержанностью и уравновешенностью.

Несомненно, он любил Валентину любовью глубокой, постоянной, суровой, но он не принадлежал к тем нетерпеливым влюбленным, которым надо немедленно уступать. Он допускал, что ухаживание, подобное тому, которым он окружал молодую женщину, могло длиться долго, очень долго, и в этом ничего не было ни странного, ни невозможного. Впрочем, если Юбер любил Валентину, то он также любил, и притом страстно, свою профессию.

Молодая женщина была его флиртом и его пациенткой, он был влюбленным и врачом и умел, судя по обстоятельствам, забыть одну из своих ипостасей, чтобы помнить только о другой.

Приход Жюва и те несколько слов, которыми обменялись доктор и полицейский, зародили в душе Юбера, безусловно, беспокойство другого рода, но почти такое же сильное, как то, которое волновало Валентину.

И врач, который был очень счастлив, только что получив разрешение молодой женщины, сел и продолжал развивать свою мысль.

– Этот незадачливый полицейский, – сказал он, – находится в настоящее время в состоянии, которое я не решаюсь квалифицировать, он выглядит нервным, встревоженным, обиженным и очень взволнованным… Что вы об этом думаете, Валентина?

Молодая женщина улыбнулась:

– Я думаю, что это не единственный случай, и вы, Юбер, должны знать лучше, чем кто-либо иной, что все те, которые размышляют, которые интенсивно живут в наше время, находятся в подобном состоянии… Кроме того…

– Да, – прервал доктор, – все, что вы говорите, это именно так, но, тем не менее, имеются разные степени возбудимости… Однако вернемся к Жюву. Я полагаю, что его нервозность в настоящее время не является нервозностью нормального человека… У него развивается особый вид неврастении, который, впрочем, я изучаю с некоторых пор… и которым он болен…

– Неужели! – воскликнула Валентина. – Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, – уточнил доктор, – что этот человек, несмотря на свою силу и здоровье, кончит тем, что помешается, если не обратит внимание на себя… Отдаете ли вы отчет, Валентина, что он находится во власти видений или, по меньшей мере, является выраженным фантазером? Он придает самым простым вещам развитие и размах неестественные, почти нереальные…

Молодая женщина пристально посмотрела на своего собеседника, а затем отрывисто спросила:

– Вы употребляете формулировки, слишком ученые для меня, и если вы хотите, чтобы я поняла, обращайтесь ко мне, не как к студенту, которому вы читаете лекции, а как к женщине, которой надо что-то объяснить…

Юбер улыбнулся:

– Вы чересчур скромны, моя дорогая, и вы меня понимаете достаточно хорошо. Но так как это вас интересует, я хочу расставить точки над i. Жюв в настоящее время производит на меня впечатление человека, испытывающего чрезмерное воздействие так называемых таинственных явлений, которые, по его мнению, возникают вокруг него. Вы заметили его поведение, действительно странное и достаточно необычное, когда дело коснулось того, чтобы объяснить вам, или – если быть более точным – не объяснить, как он вернул вам кулон.

– Да, – согласилась Валентина, – что же дальше?..

– Я продолжаю, – сказал доктор. – Признаюсь, что поведение Жюва меня очень заинтриговало и, даже осмелюсь заметить, произвело прискорбное впечатление, когда он проявил такое чрезвычайное удивление при известии о смерти несчастного, которого он привел ко мне в больницу несколько дней тому назад.

Валентина слегка побледнела:

– Вы говорите об этом человеке, который беспрестанно звал: Жап! Жап!

Доктор встал. Он посмотрел на Валентину странным взглядом.

– Именно так, да! – произнес он. – Я хочу сказать о нем.

Затем после некоторого молчания он продолжал слегка дрожавшим от волнения голосом.

– Поберегите себя, Валентина, мне кажется, что вы также находитесь на грани того, чтобы поддаться этим галлюцинациям… Мне известно, что есть коллективные галлюцинации, и они являются особенно опасными, так как основаны, для большей убедительности, на вере других… Я боюсь, Валентина, что открыл новое проявление этой неопределенной и ужасной болезни, которая поджидает в темноте, чтобы напасть на человека, и принимает самые разнообразные формы… Говоря откровенно, я боюсь, что неврастения, вид тихого помешательства, может породить некое патологическое состояние, которое можно обозначить под родовым именем «болезнь Жапа».

– Вы полагаете, – прошептала Валентина с иронией, несмотря на крайнюю бледность, – вы полагаете, что Жап не существует?..

Доктор пожал плечами.

– Жап? – спросил он. – Кто это? Мужчина?.. Женщина?.. Собрание индивидуумов?.. Теория?.. Идея?.. Призрак?.. Вы ничего об этом не знаете, а я тем более!.. Никто не смог бы этого сказать!.. Однако я замечаю, и это меня беспокоит больше всего, что в самых различных слоях общества наиболее противостоящие друг другу люди, наиболее оппозиционные по интеллекту по образу жизни произносят при самых различных обстоятельствах это слово, это имя… Несчастное существо в больнице говорило «Жап», инспектор Жюв произносит имя «Жап»…

Внезапно Юбер понизил голос и затем добавил:

– Даже вы, Валентина, верите в «Жапа»…

Молодая женщина вздрогнула, стала мертвенно-бледной и, сжав руки, спросила:

– А вы, Юбер, вы в это не верите?

– Нет, – твердо произнес доктор, – но увы! Я верю в галлюцинации, психоз, я верю в болезнь Жапа!..

С этого момента доктор начал ходить взад и вперед по комнате, охваченный сильным волнением. В течение нескольких дней он испытывал непреодолимое желание сформулировать мысль, которая терзала его рассудок. Он ощущал потребность высказаться, развить тезис, который выдвинул, в особенности перед Валентиной, которую он хотел прозондировать, расспросить, узнать самые интимные мысли на эту тему…

Этот влюбленный, несмотря на то, что в любви был слепым, а в физиологии – ясновидящим, не мог не признать, что расстройства, проявлявшиеся у Валентины, – ее внезапная бледность, неожиданные эмоции – должны иметь причину, которую этот материалист, как все медики, связывал с четко определенными событиями и явлениями.

Между тем Валентина не отвечала, но ироничная улыбка, блуждавшая на ее губах, хорошо выражала ее мнение, поэтому доктор начал расспрашивать снова.

– Вы не верите тому, что я говорю, – заметил он с горечью, – и вы полагаете, что этот человек, который говорит вам о безумии, возможно, более безумен, чем другие?

Улыбка застыла на лице Валентины, казалось, она сделала усилие над собой, чтобы оставаться спокойной. Изящным жестом она указала Юберу на место рядом на диване, на котором она сидела, а затем, когда доктор удобно устроился, она взяла его за руку и начала:

– Я недостаточно сведущая, дорогой друг, чтобы обсуждать или разбивать ваши теории. Но я знаю одно, и здесь мое женское сердце, мои предчувствия меня не обманывают, что в этом явлении Жапа, как вы говорите, есть что-то таинственное, но также что-то определенное и ясное, что вы, кажется, полностью отбрасываете… Жап, пусть это будет человеческое существо или нечто сверхъестественное, проявляет себя категорично и неоднократно, а что касается меня…

Валентина внезапно умолкла. Она боялась, что на немой вопрос доктора, она уже слишком много сказала. Действительно, если Валентина поставила в известность Мориса Юбера относительно необычайного исчезновения ее кулона, то она ничего ему не сообщила ни о свидании на улице Жирардон, ни о странных речах, которые держал таинственный и невидимый незнакомец, ее собеседник, который себя открыто объявил как влюбленный и самый восторженный поклонник.

Тем не менее, Валентина уточнила, поясняя доктору:

– Я хочу вам изложить не идеи, но факты: например, мой кулон, вначале исчезнувший, а потом вновь появившийся… Впрочем, есть еще кое-что…

Она замолчала, доктор настаивал:

– Прошу вас… говорите…

– Хорошо, – сказала молодая женщина, которая преодолела свои колебания. – Еще цветы… Вы слышали, Юбер, о черных цветах?..

В свою очередь доктор вздрогнул.

Затем внезапно медик уступил место влюбленному.

– Валентина! Валентина! – прошептал он. – Прошу, будьте откровенны и искренни со мной, прошло восемь дней, как я совершил отвратительную выходку относительно вас… ваше великодушие не позволяет вам вспоминать об этом, а я проявил трусость и не извинился перед вами… Но надо, чтобы я вернулся к прошлому, это необходимо… Забудем «Жапа» и «болезнь Жапа» и будем думать только о нас… И отныне, вы понимаете, Валентина, с вами говорит лишь пылкий влюбленный, несчастный, который страдает, ревнует… Валентина, что означает эта история с цветами? Что за человек их вам посылает? Кому вы обязаны этой честью, если только эти цветы действительно существуют…

– Что вы сказали? – прервала его Валентина высокомерным тоном.

Морис Юбер был слишком взволнован, чтобы отказаться от сказанного.

– Я говорю, – уточнил он, – что могу ревновать лишь в том случае, если эти цветы, о которых вы мне говорите, действительно существуют…

Валентина ответила резким и язвительным смехом.

– Мой дорогой, – сказала она, – вы, разумеется, врач с блестящим будущим, но зато как влюбленный вы не очень проницательны… В конце концов, сомневайтесь, если хотите, мне нечего больше вам рассказать об этом…

Во власти необыкновенного волнения доктор Юбер встал на колени перед молодой женщиной.

– Простите меня, – умолял он, сжимая свой лоб рукой, как будто хотел унять биение в висках, – простите меня, но я до предела взволнован и обеспокоен… Вы мне неоднократно говорили об этих таинственных цветах, и мое сердце влюбленного при мысли, что не я, а кто-то другой вам их посылает, испытывало ужасное мучение. Мне рассказали, что подобные цветы находились в петлице несчастного, умершего позавчера в больнице… Вы только что сказали об этих черных розах, которые получили на днях?

Валентина прервала:

– Я их получила вчера утром, в последний раз…

Доктор поднялся.

– Валентина, – торжественно произнес он, – вы мне говорите правду?

– Я клянусь вам, – заявила молодая женщина.

– Валентина, – продолжал доктор Юбер, – не согласитесь ли вы показать мне эти цветы?

Вместо ответа баронесса де Леско встала с дивана и медленно подошла к звонку, нажала на кнопку.

Вошел слуга.

– Попросите прийти маленького грума! – сказала она.

Через несколько минут появился Зизи.

Валентина де Леско ему приказала:

– Я спустила вчера в погреб большой букет цветов, черных роз, поищите их и принесите сюда…

– Хорошо, мадам! – ответил Зизи с поклоном.

Когда грум ушел, Валентина объяснила, угадав вопрос, который хотел задать доктор Юбер.

– Я заметила, что эти розы, которые отличаются необыкновенной бархатистостью и потрясающей свежестью, блекнут, увядают с невероятной быстротой, если их выставить на свет. Как только их поместить в темноту, они вновь приобретают свой блеск, расцветают вновь… Поэтому, желая сохранить их как можно дольше, так как, признаюсь, они меня интересуют, но также для того, чтобы не видеть их беспрестанно перед собой, признаюсь и в том, что они меня тревожат и пугают, я сама их спустила вчера вечером в погреб.

Доктор Юбер ничего не ответил, но с некоторым волнением смотрел на лицо Валентины, бледный цвет которого беспрестанно менялся, временами щеки покрывались то красноватыми пятнами, то темными. В дверь постучали.

– Войдите! – сказала Валентина.

Это был Зизи. Но… без цветов.

– Ну, а цветы? – спросила баронесса де Леско.

Зизи посмотрел на нее украдкой, как будто думая: «Я не дам себя одурачить в этой истории и полагаю, что вы понимаете – меня не облапошить…»

Он заявил самым дерзким тоном:

– Мадам баронесса не должна удивляться, что я ничего не принес, так как в погребе цветов нет…

– Что вы говорите? – вскрикнула Валентина, вскочив.

– Я говорю, мадам, – продолжал Зизи, – что в погребе цветов нет, и, возможно, их никогда там не было…

Валентина была раздражена:

– Я их спустила сама вчера вечером, вы должны были, по крайней мере, принести мне вазу, в которой они находились.

Зизи невозмутимо возразил:

– В погребе нет ни вазы, ни цветов! Все голо, как спина червяка, все чисто, как скорлупа яйца…

Валентина задыхалась…

Однако доктор Юбер, который наблюдал за ней, не казался удивленным ответом Зизи; наоборот, очевидно, он вполне доверял формальному объяснению грума.

– Мой дорогой друг, – начал он, – этот малыш, должно быть, прав…

Зизи покачал головой и с удовлетворенным видом проворчал:

– Вероятно, я прав, что за дела, посылать меня искать цветы, которых нет… и прежде всего…

Зизи внезапно остановился.

Баронесса де Леско, ошеломленная на мгновение его глубоко неподобающим поведением, повелительным жестом указала груму на дверь.

– Выйдите! – приказала она. – Я не допущу, чтобы со мной говорили таким тоном!

Она добавила:

– Вы увидите Дезире, дворецкого, он заплатит все, что вам причитается. Уходите!

Зизи в замешательстве отступил.

«Все в порядке! – подумал он. – Я перехитрил, меня выставляют на улицу… В конце концов, я не украл…»

Однако он принял огорченный вид и спросил:

– Мадам баронесса не хочет, значит, держать меня у себя на службе?

– Нет, – нервно произнесла Валентина, – уходите! Уходите немедленно!..

Зизи повернулся и пошел довольно смущенно в комнату для прислуги.

Для него ничего не значило покинуть особняк на улице Спонтини, где он ужасно скучал, но он испытывал некоторое беспокойство при мысли, как все это воспримет матушка Гаду.

– Ба! – сказал он себе. – Я сейчас же пойду к старухе и по дороге найду объяснение, чтобы выйти сухим из воды и доказать ей, что это не моя вина!..

Между тем Валентина после ухода грума испытывала значительное волнение. Она ходила по комнате взад и вперед, раздраженная и, казалось, рассерженная…

Доктор неловко настаивал:

– Возможно, вы не правы, Валентина, уволив вашего грума под предлогом, что он не принес цветы, оказавшиеся вашими заботами в погребе. Этот ребенок отвечал очень утвердительно, он уверял, что их там не было, никогда не было…

– И тогда? – спросила Валентина, резко остановившись и угрожая доктору Юберу своим раздраженным взглядом.

– И тогда, – сказал он глухо, – я задаю себе вопрос, действительно ли, Валентина, вы получили эти черные цветы… или их не было, скорее всего, они существовали лишь в вашем воображении…

Валентина вздрогнула, ее губы сжались, мышцы шеи напряглись.

Она произнесла прерывистым нервным голосом:

– Вы просто глупец!

Внезапно дыхание ее прервалось, глаза закатились, раскинутые руки начали бить в грудь, молодая женщина рухнула на пол в приступе ужасного нервного криза…

Через полчаса Валентина де Леско пришла в себя. Она лежала на большой постели в своей комнате; у ее изголовья находился не только доктор Юбер, но и ее муж, барон де Леско, черты лица которого были искажены и вид был крайне тревожным.

– Как вы себя чувствуете, дорогая?

– Лучше! Намного лучше!..

Молодая женщина говорила слабым, все еще дрожащим голосом…

Однако она с усилием приподнялась на постели и наполовину села.

Внезапно, когда Валентина подняла голову, ее глаза остановились на третьем персонаже, который стоял в углу комнаты, с интересом наблюдая за ней.

Кто же был этот огромный человек с жизнерадостным лицом, гладко выбритый, с толстым животом?

Заметив его, стоящего в ногах у своей постели, Валентина, по-видимому, была неимоверно удивлена.

Она открыла рот, как будто хотела осведомиться, но барон уже взял слово.

– Ваш дядя! – представил он. – Вы видите вашего дорогого дядю Фавье, Валентина, вашего дядюшку!..

Юбер, который не произнес еще ни слова, в этот момент не мог сдержать удивления, слушая слишком нарочитый тон, которым изъяснялся барон де Леско.

Если говорить откровенно, в его словах таилась угроза, почти приказ!

Тем временем Валентина быстро пришла в себя. После того как первое удивление прошло, она радостно приветствовала своего родственника.

– Дядя Фавье, простите меня! Я настолько потрясена…

Дядя Фавье бросился к своей племяннице с добродушным громким смехом человека, довольного своей судьбой.

Он с нежностью прижал племянницу к своей груди, в то время как его загорелое лицо и выбритый рот слегка касались ее каштановых кудрей…

– Валентина! Моя маленькая Валентина! – говорил он. – Какое удовольствие вновь увидеть тебя! И увидеть еще более красивой, чем в день твоей свадьбы.

В то время как Валентина упала в обморок, перед особняком на улице Спонтини действительно остановилась карета. Из нее вышли два человека, барон де Леско и крупный мужчина с жизнерадостным лицом и чисто американской походкой, дядя Фавье, который всего полчаса назад прибыл на вокзал Сен-Лазар трансатлантическим поездом.

Богатый холостяк рассказал Валентине, как после чудесного путешествия он прибыл во Францию и, спускаясь с поезда, имел удовольствие встретить мужа своей племянницы, который пришел, чтобы найти его.

– Любезный де Леско! – закричал он. – Ты по-прежнему всегда молодой, но, извини, ужасно растолстевший!..

Фавье, без сомнения, был намного моложе своего племянника. Ему едва исполнилось пятьдесят лет, он был крепкий и здоровый, привыкший к жизни на свежем воздухе, получающий от этого пользу и любящий огромные равнины Дикого Запада, на которых он занимался скотоводством, чем сколотил свое огромное состояние.

Когда оба мужчины прибыли в особняк на улице Спонтини, они узнали, что Валентина больна, что у нее только что был нервный криз, но, к счастью, здесь оказался доктор Морис Юбер, который позаботился о ней…

Первые излияния прошли, и, видя, что Валентина уже вне опасности, Фавье машинально вынул часы.

Он спросил у барона де Леско:

– В котором часу у вас завтракают?

Барон ответил:

– Еще полчаса тому назад мы должны были сесть за стол!..

– Правда? – сказал американский дядюшка. – В таком случае, лучше поздно, чем никогда, что вы об этом думаете?

Доктор вступил в разговор:

– Чего бы мне ни стоило подобное запрещение, но я полагаю, что для мадам де Леско лучше не спускаться в столовую, она еще недостаточно окрепла, и несколько часов отдыха просто необходимы ей… Дорогой друг, – продолжал он, обращаясь к Валентине, – вам нужен абсолютный покой, и если бы я посмел…

– Посмейте, доктор, – произнесла молодая женщина, которая отныне, казалось, лишилась всей своей самоуверенности и безропотно покорилась предписаниям представителя медицины.

– Хорошо, – продолжал Юбер, ободренный ее покорным видом, – я хотел бы дать вам совет, пожелание провести несколько дней… может быть, неделю или две в деревне… Вы нуждаетесь в отдыхе.

– Это так серьезно, – прервал барон де Леско, – все, что вы говорите?

– Очень серьезно, – сказал Юбер, – мне хотелось бы, чтобы баронесса уехала куда-нибудь, где у нее не было бы ни забот, ни тревог… Именно поэтому я не предлагаю ей поселиться в вашем имении, там в Йонне, где она должна выполнять обязанности хозяйки дома.

– Может быть, отослать ее на юг? – спросил барон де Леско.

– Нет, – возразил Юбер, – сезон там в полном разгаре, а кроме того светская жизнь Лазурного берега противопоказана чисто «растительному» существованию, которое я рекомендую больной…

– Куда же она могла бы поехать? – задал самому себе вопрос муж Валентины, охваченный внезапным вдохновением. – Дело в том, что мы знаем хороших людей, бывших егерей, которые в настоящее время имеют ферму где-то в Нормандии, около Гавра…

Валентина, услышав эти слова, высказала немедленное одобрение:

– Вы говорите, мой друг, об этих славных Дюкло, которые живут в Гран-Терре?

– Вот именно! – сказал барон де Леско.

Ясная улыбка озарила лицо Валентины.

– По правде сказать, – произнесла молодая женщина, – я не желала бы ничего лучшего, как провести неделю у них. Я очень люблю этих добрых людей и с большим удовольствием повидаюсь с ними.

– Все это очень понятно, – объяснил барон де Леско доктору. – Жена Дюкло была бывшей служанкой семьи…

Дядя Фавье подытожил беседу:

– Итак, поскольку все устроилось, идемте завтракать!

– Конечно! – добавил барон де Леско, обращаясь к Юберу. – Позавтракаете с нами, доктор?

Спустя час трое мужчин весело доканчивали еду, не проявляя никакого беспокойства о состоянии здоровья баронессы.

Чрезмерно возбужденный поглощением доброго старого шампанского дядя Фавье, хлопая своего племянника по плечу, заявил с громким смехом:

– Стало быть, вы становитесь холостяком, дорогой Леско. Надеюсь, что вы воспользуетесь этим, чтобы помочь мне разгуляться. Прошло два года, как я не был в Париже и, черт возьми… я уже не знаю хорошеньких местечек!

Спустя несколько часов совсем в другом квартале на ратодроме на проспекте Сен-Уэн Зизи, бывший грум барона де Леско, без удовольствия слушал инструкции, которые ему давала его необычная знакомая, Гаду.

– Прежде всего, – говорила старуха в ответ на какое-то возражение, только что высказанное сорванцом, – прежде всего, я не спрашиваю твоего мнения… И затем, обещаю, что если ты согласишься, я тебе дам 25 франков…

При этом сногсшибательном обещании глаза Зизи заблестели.

– Вот это аргумент! – согласился грум. – Это заставит и слепого быть зрячим! Ну так что же, Гаду, представляет на самом деле та работа, которую ты захочешь мне всучить?

Гаду понизила голос.

Она с давних пор сбивала Зизи с пути, однако, старалась усилить меры предосторожности!

– Стало быть вот, – начала мегера, – с неба звезд хватать не надо. Просто я хочу, чтобы ты пошел навестить твоего товарища, Малыша… Того, о котором ты мне уже говорил, и чтобы ты потихоньку, не показывая вида, посмотрел и удостоверился, находится ли все еще молодая девушка в ангаре, поставлены ли на место деревянные кони, туда, где ты их видел.

В этот момент Зизи начал сильно колебаться.

– Как же… – начал он.

Но в тот же момент Зизи замолчал!

Гаду решительно вытащила из своего кармана монету в 100 су и сунула ее в руку груму!