Какой-то звук ворвался в сознание и разбудил меня. В комнате было совершенно темно, но, даже ничего не видя, я почувствовала, что это не моя комната в квартире родителей, правда, понять сразу, где я нахожусь, я не могла. Паника, было охватила меня, но тут я проснулась окончательно и все вспомнила.

…В самолете Мишка немедленно заснул. В подвесную люльку он уже не помещался, и стюардесса предложила уложить его на соседние кресла — благо были свободные места. Она даже одеяло для него принесла и маленькую подушечку.

Следом за Мишкой уснула и я, что было для меня нехарактерно: обычно, я сидя заснуть не могла, видимо, душевная усталость превысила мои возможности, вот я и отключилась.

Сергей разбудил меня, когда принесли завтрак, а Мишку мы так и не добудились. Поев, я снова уснула и проснулась уже, когда самолет шел на снижение из-за того, что Сергей стал пристегивать мой ремень безопасности.

Мы вышли из самолета в настоящую зиму — все было в снегу, было морозно, и мы почти бегом кинулись к зданию аэропорта.

Пока Сергей дожидался багажа, я привела себя в порядок — специально для этого взяла в сумочку все необходимое — умыла сына и решила, что будь, что будет — не понравлюсь, ничего не поделаешь, какая есть.

Перед тем, как пойти за такси, Сергей сказал:

— Хочу кое-что сказать тебе, пока мы еще не приехали. Никого и ничего не бойся — они хорошие люди, любят меня, хотят, чтобы мне было хорошо, поэтому ревности не будет, а все остальное зависит лишь от тебя. Ни нарочно, ни нечаянно тебя обижать не будут, а ты попытайся не дичиться, ладно? Я понимаю, тебе будет очень трудно, но еще месяц я буду на берегу и постараюсь тебе помочь. Не старайся выглядеть лучше, чем ты есть — ты достаточно хороша и без этого. Главное — помни, они другие. Ты им нужна, Мишка им нужен, отсюда и будем строить отношения. Я очень хочу, чтобы они стали твоей семьей. Думаю, они хотят того же. Мама всегда хотела девочку, но что-то там у нее не вышло. Ты поняла меня? Не бойся.

Я слушала его и удивлялась сама себе. Я и не боялась. Но что-то странное было в этом бесстрашии — оно было каким-то деревянным. Что такое бесстрашие? Человек знает об опасности, но умеет стреножить свой страх. Или отсутствие опасности, когда и бояться нечего. Но я знала, что опасность есть, и очень серьезная: а вот не сложатся отношения с родными Сережи — и что тогда делать? Опять к родителям возвращаться? Опасность была, но стреноживать было нечего: все внутри замерло, закоченело, не было ни страха, ни надежды — странное безразличие владело мною, когда уже все равно, что готовит будущее, когда человек любые события принимает без эмоций, равнодушно и холодно.

Я опять влезала в свою раковину и даже не противилась этому. И странно, почему именно сейчас, когда жизнь готовила мне, казалось бы, радостные перемены, я вдруг начала искать убежища в той броне, которую пару месяцев одиночества после летних радостей никак не могла на себя напялить и мучилась незащищенностью?

Я слушала Сергея и думала, что не буду предпринимать ничего — как получится, так получится. Он, тем временем, закончил этот важный, видимо, для него монолог, посмотрел мне прямо в глаза, что-то там увидел, что-то понял — он, вообще, уже не впервые удивлял меня своей чуткостью — и сказал:

— Ах, я идиот! Не слушай меня. Но все равно — не бойся. Я с тобой.

С тем и отправились мы на стоянку такси.

Сергей, видимо, успел позвонить домой из аэропорта, потому что когда машина подъехала к старинному дому, от подъезда к ней двинулся пожилой мужчина. Он приветственно махал рукой, и, заглядывая внутрь такси, улыбался, слегка тревожно.

Машина уехала. Мы остались стоять, глядя друг на друга.

— Дмитрий Андреич, зачем ты вышел — холодно ведь? — сказал Сергей.

— Так с вещами помочь хотел.

— Ну, не столько у нас вещей, справился бы я, — только тут я поняла, что весь наш багаж составляют мои чемоданы — у Сережи даже сумки с собой не было. — Я ведь на одни сутки летел, — вдруг опять проявил он свою чуткость — вслух я ничего не сказала, а он каким-то образом понял, о чем я подумала, — давайте все-таки, пойдем домой, что здесь стоять? Хотя, что же это я? Дмитрий Андреич, знакомьтесь.

Я назвала себя и впервые посмотрела в глаза отчиму Сережи. Он серьезно смотрел на меня, и я вдруг успокоилась. Этот взгляд не выискивал во мне изъяна, он, скорее спрашивал, тот ли я человек, каким кажусь. Но у меня пока не было ответа на этот вопрос. Я не знала, кем я кажусь, я не знала, какая я, я даже не знала, соответсвую ли я сама себе. Поэтому я просто посмотрела ему в глаза, он улыбнулся, забрал у меня Мишку, и мы вошли в подъезд. На руки к Дмитрию Андреичу Мишка пошел с удовольствием и сразу подкупил его, сказав:

— Деда?

У деды повлажнели глаза, а Сергей засмеялся и сказал:

— Все, Андреич, сосчитали тебя. Прощай, молодость — дедом назвали.

Лифт Мишку поразил. Он вертел головенкой и спрашивал:

— Де? Де? — интересовался, куда это он попал.

Дальше все смешалось. В квартире нас ждали три женщины: мама, бабушка и прабабушка Сережи. Весь день прошел суматошно в одеваниях и переодеваниях, мытье, застолье, непрерывных разговорах, осмотре квартиры — большой, просторной, со старинной мебелью и красивыми вещами — вазами, статуэтками, лампами.

Нам с Мишкой выделили отдельную комнату, в которой уже стояли кроватка, прогулочная коляска, маленький стол, расписанный под хохлому, и такой же стульчик, лежали игрушки — в их числе большой плюшевый медведь, неосуществленная мечта моего детства, кукла, кубики.

Мишка в медведя тут же влюбился и из рук его уже не выпускал, а во время еды сажал рядом с собой и пытался кормить своей ложкой.

Присутствие ребенка, во многом, разрядило атмосферу. Его нужно было то кормить, то мыть, то укладывать спать. Он всюду топал и спрашивал, то и дело: «Цё?» — это означало: «Что это?» Новоявленные бабки и дед ходили за ним и отвечали на его вопросы, то и дело спохватываясь, что нужно то и то сделать на кухне, что пора за стол, что пирожки чуть не подгорели, а молоко почти сбежало. Прабабку он подкупил тем, что, ни слова не говоря и страшно пыхтя, стал карабкаться к ней на колени. Она была горда таким проявлением доверия и с заносчивым видом посматривала на окружающих. В общем, пока Мишка бодрствовал, мне бояться было нечего — он все внимание отвлекал на себя.

Я со страхом ждала вечера — думала, что меня ждет разговор о будущем, когда я уложу сына. Но эта семья, видно, твердо решила меня удивить и изменить мое представление об отношениях людей: за ужином разговаривали о чем угодно, но не о наших планах.

Спать я легла рано, заснула быстро, и вот теперь меня разбудил в незнакомой комнате незнакомый звук, оказавшийся при повторении трамвайным звонком. Это означало, что уже наступило утро и пора вставать. Я попыталась припомнить, где в комнате окно, подошла к нему наощупь, отодвинула плотную непроницаемую штору и увидела только темноту, фонари, снег и пустой двор — было еще очень рано, была суббота, Мишка спал, а потому я снова улеглась в теплую постель и тут же заснула опять.

Проснулась я поздно. Мишкина кроватка была пуста, в квартире было тихо, но это была живая тишина — были слышны приглушенная музыка и негромкие голоса: пищал Мишка и спокойно отвечали ему взрослые. Это было впервые за долгое время, что старшие встали раньше меня, и я почувствовала неудобство и вину — еще решат, что я лентяйка, плохая мать.

Поэтому я быстро вскочила, заправила постели — свою и Мишкину — умылась и пошла на голоса. Все клубились на кухне. Бабушка была у плиты, мать кормила Мишку кашей, Дмитрий Андреич чинил какой-то электроприбор, Сережа читал газету, а прабабушка смотрела, как ест Мишка. Увидев меня, все загалдели, приветственно, и попросили помочь Сереже накрыть стол в гостиной к завтраку.

Так началась моя жизнь в этом доме. Разговор, которого я ждала и боялась, так и не случился. Меня быстро вовлекли в круг семейной жизни, как будто я всегда в ней участвовала, как будто всегда у меня была в ней своя ниша, и сейчас я просто снова ее заняла. Еще пару дней я напрягалась, когда кто-нибудь из сережиных близких обращался ко мне, а потом это чувство незаметно прошло, и я успокоилась, поняв, что никто ничего спрашивать не будет.

Несколько дней мы с Сергеем мотались по магазинам — покупали теплую одежду мне и Мишке. Сережа посоветовал мне купить только самое необходимое, а дальше он намеревался возить нам вещи из-за границы. Мы так и сделали, но даже этого необходимого было столько, сколько мне никогда и никто не покупал. Какое это было странное и незнакомое чувство: зайти в магазин, походить, поглазеть на вещи, что-то выбрать, примерить, взять из рук продавщицы пакет… Как это было странно, проголодавшись, не покупать на улице пирожок с невнятной начинкой, не ходить голодной, потому что и на этот пирожок денег нет, а зайти в кафе, или даже — ресторан, сесть за столик и выбрать любое блюдо и напиток, даже мороженое…

Дома все вещи рассматривались еще раз, уже при участии бабок и дедки, обсуждались их качество и фасон, все ахали, какой у меня прекрасный вкус и как все на мне замечательно сидит, а я тихо таяла от этих похвал и чуть не плакала от благодарности.

В понедельник мы пошли в ЗАГС и подали заявление. Эта, уже знакомая мне процедура, вызвала у меня такие воспоминания, что всю неделю до бракосочетания меня трясло, как во время гриппа, и ничего с этой трясучкой я сделать не могла.

День свадьбы слился в моем мозгу в одно пестрое и шумное пятно: мы расписались, вернувшись домой, застали там толпу родственников и друзей, меня знакомили со всеми, я никого не запомнила, все время старалась не выпускать из виду Сережу, он тоже держал меня в поле зрения и ободряюще кивал мне и подмигивал, я успокаивалась на мгновение, но потом все опять начинало кружиться, и озноб не проходил.

Шумное застолье закончилось поздно ночью. Я даже не знала, кто укладывал Мишку спать и вообще, кто им занимался в этот день. Люся с Романом уехали раньше всех: ей нужно было держать режим, она тоже волновалась за меня, в ЗАГСе даже не сразу смогла расписаться — рука тряслась. Мы обнялись с нею в прихожей, Роман сказал мне, чтобы я ничего не боялась, что Сергей мужик настоящий и в обиду меня не даст, да и родители у него такие, что обид не будет. Тут Сережа вышел в прихожую, и разговор прервался.

Когда все гости разошлись, бабушка и мать ушли в кухню мыть посуду, Дмитрий Андреич стал убирать в гостиной, а Сергей повел меня в свою комнату. Там он усадил меня в кресло и какое-то время молчал, что-то обдумывая. Потом заговорил:

— Мы поженились, но тебя это ни к чему не обязывает, я буду ждать, сколько нужно. Имей в виду: кашу заварил я, если ничего не выйдет, виноват буду я один. Я очень хочу, чтобы все у нас было хорошо, но я хочу, чтобы это получилось потому, что и ты так хочешь. Не из-за твоей благодарности — ты мне ничем не обязана, имей это в виду — не потому, что есть супружеский долг, какой только идиот это придумал, а потому что мы хотим быть вместе и нам вместе хорошо, понимаешь?

Он смотрел на меня серьезными блестящими глазами, взрослый взволнованный мужчина, красивый и порядочный, я смотрела на него и впервые в моей душе зашевелилось что-то большее, чем благодарность и уважение. Я поняла, что тоже хочу, чтобы у нас вышло что-то, я хотела полюбить его и хотела, чтобы и он тоже любил меня, хотя и помнила, что до сих пор любовь приносила мне только горе и разочарование. Может быть, есть какой-то вид любви, особенный, делающий людей счастливыми, и это только мне другая все время доставалась? Этого я не знала, но очень надеялась, что нам удастся стать счастливыми людьми, что мы поможем в этом друг другу. Я уже поняла за последние десять дней, что в Сергее тоже есть какой-то надлом, что-то было в его прошлом, оставило в душе горечь и исчезло. Но спрашивать я его ни о чем не стала — сам расскажет, если придет время, а если не расскажет, что ж, у меня тоже есть прошлое, и я тоже ему ничего пока не рассказывала.

Я кивнула, а он сказал, что время позднее, пора ложиться спать, и я пошла к себе. Мишка спал, стоя на четвереньках, как это часто бывало, я уложила его на бок, легла в постель и заснула. В этом доме я засыпала очень быстро, спала крепко и просыпалась легко. А ведь мне полагалось нервничать, страдать от бессонницы… То ли я очерствела, то ли спокойная, без нервозности, обстановка действовала умиротворяюще — не знаю, но та усталость, которую я испытывала с момента рождения ребенка, меня отпускала потихоньку: я стала реже чувствовать слабость во всем теле, перестала болеть спина — больше не было нужды самой таскать коляску и тяжелые сумки вверх-вниз по лестнице — у меня стало появляться желание выйти и просто погулять, сонливость уменьшилась. В первые дни после приезда, когда вдруг оказалось, что больше не нужно целыми днями колотиться по хозяйству, и есть масса свободного времени, я засыпала всякий раз, как садилась на диван или в кресло. Проснувшись, я сконфуженно обнаруживала, что кто-то укрыл меня пледом и подложил под голову подушку, а я и не почувствовала.

Что еще меня смущало — это мой аппетит. Я никак не могла наесться. Такого количества еды, как в этом доме, мне не приходилось видеть раньше. У них был холодильник, а в нем — сыр, колбаса, сливочное масло, всякие молочные штучки. Кроме того, на обед готовили много, можно было, при желании, съесть не одну котлету, а сколько хочешь, то и дело пекли и жарили пирожки, кексы, разное печенье. Под кухонным окном был шкафчик с отверстием наружу, а в нем — банки и горшочки с соленьями, копченое и соленое сало — и все это можно было есть, когда и сколько захочешь. А сколько у них было варенья! Летом Дмитрий Андреич, бабушка и прабабушка переезжали на дачу — он был преподавателем в техникуме, отпуск имел длинный, и весь его тратил на сад и огород. Поэтому не было нехватки сырья для всяких домашних заготовок, которых хватало до следующего урожая.

Мне было стыдно своей прожорливости, но наедаться я начала только месяца через два после приезда. Я даже поправилась немного, но все сказали, что мне это идет, да я и сама видела, что моя худоба имела болезненный вид: я выглядела почти изможденной, а, поправившись, вдруг приобрела фигуру и формы, превратилась из мальчика в женщину и понравилась сама себе.

Бабки не знали, как нас с Мишкой повкуснее накормить, я старалась почаще торчать на кухне, когда бабушка готовила и смотрела, что и как она делает, чтобы научиться. Ей это нравилось, она многое мне объясняла, предлагала сделать то одно, то другое, мы разговаривали во время работы, и незаметно для себя я стала называть ее так же, как и Сережа — Ба. Мать он называл Ма, прабабушку — Пра, а отчима — Андреичем. Постепенно я тоже стала так к ним обращаться, и все приняли это как должное.

Все в этом доме было необычно для меня. По моим представлениям, они были богаты. Ма и Андреич работали — он преподавал в техникуме, она — в институте, а во время летних каникул ездила в экспедиции — была биологом, возила студентов на практику — у Ба и Пра были пенсии. Квартира была большая, но все было сделано так, чтобы квартира, со временем, досталась Сереже. Была она обставлена мебелью еще из приданого Пра, хорошо отреставрированной и заново перетянутой. Каким-то чудом эта мебель не сгорела в печке во время войны, хотя семья эвакуировалась, и квартира стояла пустая. Все был добротным и красивым в этом доме. Многое было старинным, что-то привозил из плавания отец Сережи, что-то привез уже он сам. Я понимала, что они гораздо состоятельнее, чем мои родители, что им легче быть более щедрыми, но, с другой стороны, мало ли я слыхала рассказов о прижимистых богачах! И еще я поняла, что бедность коверкает души сильнее, чем богатство, тем более, что все было нажито ими совершенно честно, в трудах праведных.

Сережа тоже, наверное, хорошо зарабатывал. Мне, правда, и в голову не приходило разговаривать с ним на эти темы. Он однажды попытался что-то мне рассказать, но я смешалась и сказала ему, что преждевременно обсуждать это — я еще не чувствую себя вправе знать о его доходах и расходах, что меня и так смущают мысли о том, как много он и его родные тратятся на меня и Мишку.

Сергей рассердился и сказал, что подобные глупости он больше слушать не желает, но что понимает меня и пока — он подчеркнул это пока — тоже не требует от меня участия в обсуждении домашнего бюджета, но что я должна понимать: рано или поздно от этого никуда не денешься, если все пойдет так, как ему хотелось бы. Помолчав, он добавил, что надеется на совпадение наших желаний и устремлений. Я кивнула, он взял мою руку и поцеловал ее — необычно и трогательно: не тыльную сторону, а ладонь у запястья.

Это он впервые позволил себе некое физическое сближение, небольшой контакт. До сих пор единственное, что он себе позволял — это держать меня под руку на улице.

Мы проводили много времени наедине. С утра он уходил на работу, но вечером бабки забирали у нас Мишку, и мы проводили это время вдвоем — ходили в кино и театры, просто гуляли или сидели в его комнате и разговаривали.

Иногда мы вместе со всеми сидели в гостиной и смотрели телевизор. Однажды Сережа, как обычно, сел радом со мной на диван и вдруг обнял меня за плечи. Я сначала замерла, но потом почувствовала, что, оказывается давно этого хочу и жду. Я прижалась щекой к его плечу и ощутила такой покой, такое умиротворение, как будто вернулась из долгой тяжелой поездки домой.

В остальном он вел себя очень сдержанно, не форсировал события, а у меня внутри был еще какой-то стопор, не позволявший захотеть чего-то большего.

Время шло, летело, неслось! Капремонт его корабля закончился, шла уборка, вот-вот он должен был уйти в плавание, и я начала испытывать легкую панику от мысли, что останусь одна.

Я отдавала себе отчет, что любви между нами нет. Не было лихорадки в крови, не екало сердце при встречах. Мы были нужны друг другу — с каждым днем все сильнее. Он подарил мне семью, покровительство старших, которого мне не хватало всю жизнь, теплый дом, достаток, покой. Что давала ему я, я еще не знала, но что-то нужное для себя он, явно, получал. Мы сближались все сильнее, все откровеннее были наши разговоры, все легче было рассказывать о себе.

Однажды он позвонил с работы и сказал, что вынужден задержаться допоздна. За месяц это был первый вечер без него, было как-то пусто, и вот тут-то произошел разговор, которого я уже и ждать перестала. Мы пили чай, когда Ма сказала, что нам нужно поговорить. У меня внутри все болезненно сжалось, я побледнела — я почувствовала это — и стала смотреть в свою чашку, не в силах поднять голову и взглянуть на нее.

Она, не обращая внимания на попытки Ба остановить ее рассказала мне, что Сережа был женат — женился сразу после окончания училища. Что они ждали ребенка, жена его была на седьмом месяце. Он проводил жену в консультацию на очередной осмотр, а сам отошел на другую сторону улицы купить сигарет. Он как раз открывал пачку, когда жена вышла из поликлиники и стала переходить улицу, направляясь к нему. Какой-то скот на бешеной скорости проехал на зеленый свет, сбил ее и умчался, не остановившись. Она умерла на месте. Вот уже семь лет он был один, никого не приводил домой, ни к кому не ходил, а осенью вернулся из отпуска сам не свой и объявил им, что женится на женщине с ребенком, что там такой мальчишка, ему кажется, что он похож на его бедного малыша — это он впервые за семь лет сказал что-то о своем неродившемся ребенке — и что мама тоже хороша, но даже если бы это было не так, он бы ради мальчика на ней женился.

Вот и прояснились мотивы его летнего поведения — я ведь чувствовала, что дело не во мне и не ошиблась, оказывается.

Ма сказала, что они со страхом ждали моего приезда, она хочет быть честной и поставить все точки над i. Но что они договорились между собой принять кого угодно ради их мальчика. Ведь все эти семь лет они страдали и переживали за него и вместе с ним.

Она не может передать мне, какое облегчение испытала вся семья, увидев меня. И весь этот месяц им становилось все легче и спокойнее за Сережу. Они догадываются, что и у меня в жизни было какое-то несчастье — они не знают, какое, но если я не хочу рассказывать, они это поймут. Для них главное — чтобы Сереже было хорошо, а ему, как им кажется, со мной хорошо. И теперь они верят, что я стану родной им и их мальчику. А они, со своей стороны, готовы все сделать, чтобы помочь мне и Мишке в этой жизни.

Под конец ее монолога мы все уже хлюпали носами, Андреич ужасно сопел, потом вышел и вернулся с рюмками и графинчиком водки, заявив, что после такого без поллитры не обойдешься. Мы все выпили, скривились, а я даже закашлялась — я впервые пила водку — и тут слово взяла Ба.

Она сказала, чтобы я не рассказывала Сереже об этом разговоре. Если он сам решит сообщить мне о погибшей жене, чтобы я сделала вид, будто ничего не знаю. Что мне это поможет, с одной стороны, пожалеть его, а с другой — не ущемить его самолюбия. Он ведь тоже не знает, что и как произошло у меня в жизни, и рассказать некому, ему труднее, а мне они облегчают задачу, потому что хотят помочь нашему сближению. После этого она сказала, что конференция окончена и чтобы все шли по своим комнатам и не мешали бы ей спокойно убрать со стола.

Я пошла к себе, но не легла. Мне нужно было все обдумать. Я не привыкла к таким драматическим извивам. Жизнь, казалось мне, гораздо прозаичнее. В ней идет битва за кусок хлеба, в ней неверные мужья и нелюбящие родители, в ней нет места семилетней тоске по погибшей жене: сосед родителей, например, женился через три месяца после того, как его жена умерла во время родов.

Я попала в кино! Здесь, как в кино, была чересчур большая и красивая квартира, чересчур вежливые и доброжелательные люди, чересчур любящие друг друга — как не было в той реальной жизни, которой я жила до сих пор. Смогу ли я, девочка из зрительного зала, достойно сыграть роль, отведенную мне в этом фильме безжалостным режиссером — жизнью?

Мне не хотелось возвращаться в зал — там было плохо, накурено, намусорено, грубые парни свистели во время лирических эпизодов, люди разговаривали вслух и мешали смотреть и переживать. Дверь то и дело открывалась — зрители входили и выходили, когда захочется, из открытой двери тянуло холодом, а летом было душно и пахло чужим потом…

Нет, я не хотела туда возвращаться, в этот захолустный кинозал для плебса.

Но только я сама могла решить, способна ли я на достойную игру, и решать нужно было быстро — времени на долгие размышления у меня не было.