Сначала Медведев услышал звон.
Сотни маленьких бубенцов гремели в пустоте, будто бешено мчались по степи масленичные тройки.
Потом Василий догадался, что он лежит в санях, а лошади понесли, колокольчики надрывно и тревожно заливаются, а у него нет сил подняться и подобрать брошенные вожжи. Сани болтало из стороны в сторону, от этого жутко кружилась голова, и тошнота тяжелым шаром ворочалась в груди и животе, подступая к горлу.
Потом он ясно увидел странную картину: лошади, впряженные в сани, были скованы и опутаны цепями, и это, оказывается, вовсе не бубенчики, а эти цепи звенели так громко и противно...
И вдруг над Медведевым склонилось жуткое, исхудалое, обросшее татарское лицо — оно шевелило губами — видно, говорило что-то, но звон цепей не позволял расслышать ни слова.
Теперь Василий все понял: татары напали на порубежную крепость, донскую Засечную полосу захватили, а его везут в рабство...
И тут же он удивился, что вокруг так бело от снега, ведь это невозможно — татары никогда не нападают зимой...
Почему лошади закованы в цепи и кто этот татарин, который поднял руки, а с них тоже свисали цепи — и опустил их на голову Медведева?..
Жгуче-холодное прикосновение металла заставило Василия вздрогнуть, звон сразу утих, а в глазах потемнело, как будто мгновенно растаял вокруг весь снег и опустилась черная беззвездная ночь...
Василий сделал огромное усилие и открыл глаза.
Вокруг сплошная чернота, и только где-то высоко-высоко в стороне едва светится узкое решетчатое оконце, а за ним едва брезжит рассвет...
Он осторожно повернул голову и увидел, что лежит на охапке мокрой гнилой соломы, а руки его закинуты за голову. Он попытался пошевелить ими и сразу ощутил на запястьях тяжелые кандалы. Тихо звякнула цепь, и вдруг из темноты прозвучал негромкий голос Филиппа:
— Вася? Очнулся?
— Да, леший меня раздери... — едва слышно прошептал Медведев, — но, кажется, от этого мне не стало лучше...
— Как твоя голова? — это с другой стороны спросил Картымазов.
— Как ни странно, еще действует.
Василий поморщился от боли и подтянулся на руках. Теперь он смог сесть, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Короткие цепи от его запястий тянулись к кольцу в этой стене. Если так сидеть, длины цепи хватало, только чтобы протянуть перед собой руку.
— Это когда же они успели? — спросил Медведев.
— Пока ты был без сознания, — ответил Филипп.
— А вы как?
— Точно так же, в разных углах.
— Понятно. А что ж это за странная рожа мне тут мерещилась?
— Нехорошо говоришь! — раздался из темноты резкий незнакомый голос. — Почему рожа? Я не рожа! Я — Сафат-мурза, сын мурзы и внук мурзы.
— Тут еще кто-то есть?! Прости меня, Сафат, ради Аллаха — я думал, это мне привиделось. А что ты здесь делаешь?
Раздался звон, по полу проволочилась цепь, и рядом с Медведевым присела еле различимая фигура.
— Я считаю дни, — зловеще сказал Сафат. — Сколько дней я здесь — столько раз будет умирать Семен Вельский. Когда князь попадет в мои руки, будет так: восходит солнце — князь живой, заходит солнце — князя казнят лютой смертью. Он думает, что умер, но — восходит солнце, и он опять живой... И так каждый день. Столько раз, сколько дней я в этой темнице. Я считаю дни. Я справедливый. Не хочу больше. Не хочу меньше. Ровно столько.
— Неплохо придумано. И сколько дней ты уже насчитал?
— Девять раз по десять и еще три дня.
— Ого! Похоже, у князя Семена будет долгая смерть. Ну, а в последний день, что же, он больше не почувствует, что жив?
— Зачем не почувствует? Почувствует. В последний день я отпущу его. Пусть живет. Зачем убивать? Умрет — забудет. Живой будет — запомнит.
— Недурно, Сафат, но как ты надеешься отсюда выбраться?
— Аллах велик!
— Вот оно что! Тогда надежды мало.
— Опять плохо говоришь! Надежды всегда много. Есть надежда — живой. Нет надежды — умер.
— Ладно, Сафат, ты уж не сердись на меня за «рожу»...
— А я не сержусь. Зачем сердиться? Когда человека, как тебя, бьют по башке, он всегда такой...
— Это верно А как ты здесь очутился?
— Нордуалет и Айдар знаешь?
— Как же, слыхал, — родичи Менгли-Гирея, крымского хана.
— Молодец. Правильно знаешь. А я в их свите был. Нордуалет и Айдар пошли служить вашему Ивану, потому что они родные Менгли-Гирея — большого друга московского князя и врага короля Казимира. А у короля друг — Ахмат, хан Золотой
Орды. Ахмат — враг Менгли-Гирею! Когда король Казимир скажет Ахмату: «Сядь на конь воевать русскую землю» — Ахмат садится и воюет. Тогда Иван Московский говорит Менгли-Гирею: «Сядь на конь воевать литовскую землю!» — и Менгли-Гирей сразу воюет. Потому что братья Менгли-Гирей и Иван Московский, одни друзья у них, одни враги. Вот и сказал Менгли-Гирей брату Норду ал ету и племяннику Айдару: «Езжайте на Русь, воюйте за Ивана, а когда умру — мое место займете!» Нордуалет и Айдар пошли к Ивану. Через литовскую землю пошли. Никто их не трогал, и они никого не трогали. А когда рубеж на Угре переходили — хотел их схватить какой-то Кожух, по прозванию Кроткий, слуга князя Вельского. Но не смог — своих людей потерял восемнадцать, и наших пало девять. Перешли Айдар с Нордуалетом рубеж — служат Ивану. Я с коня упал раненый, и они подумали, что убит. А Кожух подобрал и отправил к своему князю. Князь посадил сюда и сказал: «Поклянешься Аллахом своим королю Казимиру служить — отпущу, а нет — так и сгниешь здесь!» Глупый князь. Думал, я какой-нибудь безродный кочевник. А я мурза, сын мурзы и внук мурзы. Менгли-Гирей — враг Казимиру, и я — враг Казимиру. Сгнию здесь — не буду королю служить. А дни считать буду. Аллах велик. Не оставит. Твои друзья рассказали — ты тоже Ивану служишь, значит, и ты мне друг. Я тебе рану на башке росой смочил. Паутину собрал — приложил. Меня не ковали к стене. Только руки с ногами скованы. А ходить могу.
— Спасибо, Сафат, не забуду. Отныне я тебе тоже друг! А теперь скажи — ты пробовал отсюда выбраться?
— Много пробовал. Ничего нельзя. Стена кругом — камень. Пол — камень. Окно высоко — не достанешь. А достанешь — не вылезешь —- узкое и решетка.
— Так. — Медведев секунду подумал. — А кто еду приносит?
— На это не надейся. Я тоже сперва так думал. Ударишь башка, за дверь пойдешь, а там — опять дверь и двое с оружием стоят.
— Ясно. А сверху что? Нельзя ли в бронный зал пробраться тем же путем, каким меня из него сюда переправили?
— Никак нельзя. Потолок высоко. Тоже — камень. Плита опускался — вниз падал. Только упал — обратно закрывался. Можно только чтоб сверху плита открывался, оттуда лестница кто-то спускать, нас расковать и по лестнице наверх залезать в зал князя...
— Да... Надо думать.
— Конечно, Вася, — подхватил Филипп. — Мы обязательно что-нибудь придумаем. Чтоб мне с коня упасть! Если бы не Настенька, нас бы не взяли. Я семь человек уложил да Лукич — двоих. Мы уж в коридор пробились — за тобой пошли, да Настенька упала. Я — к ней, а они и навалились... А где Алеша?
— Думаю — у Никифора.
— Значит, все в порядке, — бодро отозвался Федор Лукич. — Мальчик сообразит, в чем дело, и чем-нибудь нам поможет.
— В крайнем случае он найдет Андрея.
— Вот и славно! — Картымазов звякнул цепями. — А если сами не выберемся, Алеша не поможет и Андрей не успеет — постараемся, чтобы Семен на всю жизнь запомнил, с кем имел дело.
— Клянусь тарпаном! — сказал Филипп. — Если придется здесь умереть, я уложу с десяток людей этими цепями, а может, и до самою Семена дотянусь.
— Зачем умереть? — сердито спросил Сафат. — Надо ждать. Терпеть надо. Аллах велик. Аллах поможет.
...Утром, когда узкий пыльный луч заглянул в высокое окошко, в подземелье спустился князь Семен в сопровождении Степана Ярого и Осгаша. Двое арбалетчиков остались на лестнице с факелом. Широко улыбаясь, князь Семен медленно обошел темницу, разглядывая по очереди узников... Увидев Сафата, князь удивленно спросил:
— Как, ты еще жив?
— Хорошие слова сказал, князь, — улыбнулся Сафат. — Аллах велик. Я запомню. Каждое утро буду говорить тебе эти слова.
— Паршивый татарский пес! — сквозь зубы сказал князь. — Ты никогда не выйдешь отсюда!
Он повернулся к татарину спиной и обратился к новым узникам:
— Я буду говорить с вами прямо. Время любезностей кончилось. Мальчишка, которого вы называли Алешей, убит. Так что надеяться больше не на кого. Ваша судьба решится сегодня же. И времени на размышление я вам давать не буду. Вы достаточно долго размышляли. Вот грамоты, в которых Медведев и Картымазов присягают королю Казимиру на верную службу и переходят на сторону Великого княжества Литовского со всеми своими землями. Подпишите их, и через полчаса, целые и невредимые, вместе с вашей Настасьей отправитесь домой. Если же вы этого не сделаете, через те же полчаса вас проведут в одну небольшую комнату, здесь рядом, в подземелье. В этой комнате есть полный набор приспособлений, при помощи которых можно убедить кого угодно в чем угодно. Да, да, — я знаю — вы сильные люди и не боитесь пыток... Но я и не собираюсь пытать вас. — Семен вздохнул. — Жаль бедную Настеньку... Она очень хороша... Настолько хороша, что Степан, увидев ее, посчитал Бартенева недостойным обладания такой девушкой. Степан полагает, что она должна расплатиться с ним за увечье, нанесенное его некогда красивому лицу рукой ее жениха... Он также думает, что Филиппу будет интересно взглянуть, как это произойдет... А после этого, — князь повернулся к Филиппу, — Бартенев, погляди на переломанный нос и разорванную щеку Степана... Так будет выглядеть твоя невеста. Подумай хорошенько да поговори с друзьями — они легко могут выручить тебя. От них требуется всею лишь простой росчерк пера...
Филипп не шелохнулся.
Картымазов взглянул на него и увидел, что Филипп изо всех сил натянул за спиной цепь, сковывающую его руки. Толстое кольцо, торчащее из камня, начало приобретать овальную форму. Вот оно вытянулось совсем, и Федор Лукич понял: еще секунда и кольцо не выдержит.
— Филипп... — предостерегающе сказал он.
Цепь ослабла.
Осташ протянул Картымазову развернутую бумагу и перо.
Картымазов посмотрел в глаза Семену и спокойно ответил:
— Ни я, ни Медведев ничего подобного никогда не подпишем, князь. И ты правильно предположил, что никакие пытки не заставят нас это сделать. За совершенные преступления тебя постигнет суровое возмездие. Но мы — мужчины, и наше дело жить и умирать, как подобает воинам. Что же касается моей дочери, то и этими угрозами тебе не сломить нашей воли. Ты плохо нас знаешь. Я принесу в жертву свое дитя, и пусть мое отцовское проклятие всегда будет тяготеть над твоей черной совестью.
— Прекрасно, — сказал князь Семен и, повернувшись на каблуках, пошел к выходу.
Осташ и Степан молча направились за ним.
На пороге князь обернулся и сказал:
— Вы сами решили свою судьбу. Готовьтесь.
Когда шаги стихли в гулких лабиринтах подземелья, Картымазов с прежним спокойствием обратился к татарину:
— Сафат, ты говорил, что тебе удалось выточить острое лезвие из обломка стального прута, который ты нашел под окном. Дай его мне.
— Зачем тебе лезвий?
— Я спрячу его под рубахой, и когда нас поведут на пытку, попрошу разрешения попрощаться с дочерью. Они не откажут, ибо будут надеяться, что, поцеловав родное дитя, я не выдержу и сделаю все, что они хотят. Я крепко обниму дочь в последний раз...
Воцарилась мертвая тишина.
Картымазов продолжал:
— А если мне что-нибудь помешает, — ты, Филипп, незаметно возьмешь у меня лезвие, шепнешь Настеньке, что такова была моя воля, и пусть она нас простит. Поклянись выполнить это.
— Клянусь! — едва слышно прошептал Филипп.
— Если же не удастся нам обоим — это сделаешь ты, Василий. Обещай, чтобы я был спокоен.
— Обещаю! — чуть помедлив, выдохнул Медведев.
Сафат поднялся со своего места, звеня цепями, подошел к Картымазову, присел на корточки и по татарскому обычаю поклонился ему до самой земли, прикоснувшись ладонями к полу. Потом он выпрямился, протянул Федору Лукичу острое тонкое лезвие и молча вернулся в свой угол. Там он уселся, скрестив ноги, и, подняв глаза к небу, прошептал на родном языке:
— О, Аллах! Благодарю тебя за то, что ты позволил мне встретить настоящих людей. Только, по-моему, это несправедливо, чтобы такие люди умирали в таком возрасте и такой смертью. Если ты можешь спасти их, сделай это, и я пожертвую для тебя самым дорогим, что у меня есть, тем, что для меня дороже самой жизни. О, Аллах! Спаси этих людей, и я принесу тебе в жертву свою месть. Ты ведь знаешь, что только одна мысль о ней и поддерживает во мне огонь жизни. Но если эти люди останутся живыми и невредимыми, я обещаю тебе не считать больше дни, а если сам я выйду отсюда живым, я не буду мстить князю. О, Аллах, ты велик и всемогущ! Погляди — я готов отдать тебе самое дорогое...
...В комнате пыток шли последние приготовления.
Багровый отсвет падал из широкой пасти печи. Рядом находился стол, на который ногами к огню клали пытаемых. По мере пытки стальная верхняя доска могла медленно подвигаться в глубь этой огнедышащей пасти — и ноги живого человека начинали гореть.
В идеальном порядке стояли вдоль стен орудия пыток — дыба, высокие кресла, ощетинившиеся шипами, и особый станок для дробления суставов. С потолка свисали цепи и кандалы. В небольшом тигле с углями розовым отсветом бледнели раскаленные концы щипцов и ухватов.
Обнаженный по пояс кузнец, тело которого, все покрытое шрамами, блестело от пота, раздувал большими мехами жар в печи.
Князь Семен Вельский, грея руки у огня, слушал Степана Ярого.
— Я все же не понимаю, князь, — говорил Степан, — зачем тебе нужны эти подписи. Ты в любое время можешь без особого труда за один день захватить их земли. Ты ведь послал к Сапеге своих людей. Пусть пересекут Угру, и дело с концом!
— Мой мальчик! — благодушно отвечал князь. — Сразу видно, что ты еще совсем новичок в политике. Во-первых, вооруженный захват земель будет стоить жизни трем-четырем десяткам людей. Во- вторых, Иван пошлет Казимиру грамоту с протестом, немедленно двинет большое войско, возьмет обратно эти земли и под шумок прихватит половину наших, за что король Казимир снимет с меня голову. Я могу пойти на этот риск только в самом крайнем случае, когда другого выхода уже не будет. Если же Медведев и Картымазов сами, добровольно присягнут Казимиру, мы законно введем войска на их земли. И если Иван попробует отвоевать их обратно, то это он, а не мы, будет выглядеть захватчиком, и тогда уже Казимир сможет открыто послать войска, чтобы защитить СВОЮ территорию. Понимаешь? Вот почему необходимо получить их подписи. Я думаю, нам это удастся. Какая жалость, что нет Кожуха — он, оказывается, большой мастер таких дел. Я-то сам, к сожалению, не владею искусством пытки — меня выводит из себя упорство допрашиваемых, я впадаю в ярость и приканчиваю их одним ударом... Потом, конечно, жалею об этом... Мне недостает выдержки. Я думаю, что у того, кто пытает, терпения должно быть гораздо больше, чем у того, кого пытают... Вот этот кузнец, бывший надсмотрщик на турецких галерах, — большой специалист... Но все равно — до Кожуха ему далеко.
— А если все же не удастся добиться их подписей?
— Тогда поступим иначе — грамоты подпишем сами и заявим, что этих людей убили московиты в отместку за то, что они перешли на нашу сторону... Пока дело дойдет до проверки подлинности подписей покойников, утечет много времени... Но это крайний случай. Он грозит неприятностями. Лучше всего собственноручные подписи.
— Князь, — сказал Степан, — я, конечно, не берусь тягаться с Яном в его искусстве, но ты ведь ничего не потеряешь, если позволишь мне заняться ими сейчас. Ручаюсь, что у меня терпения хватит. Было время, когда они меня пытали — все трое, а я стоял перед ними со связанными руками и выкручивался, как мог. Позволь мне свести с этими людьми маленькие счеты. Настала моя пора поглядеть, как они будут выкручиваться передо мной.
— Ну что же, это может оказаться интересным зрелищем, и я с удовольствием посмотрю его...
— Все готово, — угрюмо доложил кузнец.
— Осташ! — высунулся князь в коридор. — Пусть приведут сюда московитов!
— И девчонку! — добавил Степан.
— Да, и девчонку! — крикнул князь вслед Осташу.
Через несколько минут в комнату пыток ввели узников. Филиппа всего обмотали толстыми цепями, глубоко впившимися в мускулистое тело, а ноги сковали такой короткой цепью, что он едва мог передвигаться. Медведев, помимо скованных рук и ног, был еще крепко связан веревкой, и лишь маленького худощавого Картымазова оставили без цепей, хотя и со связанными за спиной руками.
Князь уселся в темном углу на табурете. Степан стоял посреди комнаты.
— Приятно видеть знакомые лица! — добродушно сказал он и кивнул кузнецу. — Сейчас вас разместят поудобнее, и мы отлично развлечемся... Вспомним старое доброе время, когда сиживали с вами вот так же, друг против друга в доме на берегу Угры...
Шестеро людей подвели Филиппа к большому кольцу в плите пола, и кузнец двумя ловкими ударами приковал к этому кольцу цепь на ногах Филиппа. Зацепив крюком цепь за его спиной, он взялся за какой-то рычаг. Тяжело скрипнул блок под потолком, и Филипп медленно оторвался от пола. Цепи натянулись. Филипп повис, растянутый во всю длину могучего тела. Лицо его продолжало оставаться невозмутимо спокойным.
Цепь на руках Медведева разбили, и каждый обрывок приковали к стене так, что он оказался распятым на широко растянутых руках, а ноги его только кончиками пальцев касались пола.
Кузнец подошел к креслу с шипами и начал вращать небольшое колесо сбоку. Острые шипы в сиденье, подлокотниках и спинке медленно спрятались в отверстия, как жала ос. Картымазова усадили в кресло и привязали к нему. Теперь все трое находились перед Степаном.
— Не передумали? — сощурившись, спросил он.
Никто ему не ответил.
— Тем лучше. Сейчас посмотрим, так ли вы крепки в своих убеждениях.
Он подал знак, и в комнату ввели Настеньку. Она была в рваном платье и непричесанна. Бледное исхудавшее лицо, бескровные губы, руки, связанные за спиной...
— И не стыдно тебе, Настасья, показываться в таком виде перед отцом и женихом?! Ай-ай-ай! — сокрушенно вздохнул Степан. — Они ведь могут подумать, что это мы довели тебя до такого состояния. А ведь тебе предлагали переодеться и причесаться... Но ты, видно, больше привыкла к такому виду... Подумать только, — пояснил Степан, повернувшись к Картымазову, — твоя дочь так царапалась и кусалась, что пришлось ее связать... Боюсь, она лишилась рассудка. Но это мы сейчас проверим. Развяжите ее и разденьте! Федор Лукич! — обратился Степан к Картымазову с насмешливой почтительностью. — У меня появилась прекрасная мысль. Почему бы тебе не выдать Настеньку за меня замуж? Ты даешь ей в приданое свою землю, Медведев в качестве свадебного подарка подносит нам свою, и тогда все спасены, — вам не придется подписывать присягу королю и изменять своему великому князю, которого вы все так любите...
Картымазов уже хотел что-то ответить, как вдруг за его спиной неожиданно прозвучал звонкий и решительный голос Настеньки:
— Отец! Я прошу тебя согласиться!
Все повернули головы к Настеньке, и казалось, Степан с князем были поражены этими словами не меньше Картымазова, Бартенева и Медведева.
Настеньке уже развязали руки. Она стояла, прикрывая ими дыры в платье.
Когда Степан повернулся, она медленно двинулась к нему.
— Прости, отец, прости, Филипп, и ты прости, Василий, — тихо говорила она, проходя мимо них. — Я не могу иначе...
Настенька подошла к Степану и положила руки на его грудь.
— И даже у тебя я прошу прощения, хотя ты вынудил меня сделать это.
И, внезапно выхватив из-за пояса Степана нож, она нанесла ловкий и сильный удар прямо в его сердце.
Люди князя вскрикнули от неожиданности.
Степан Ярый расхохотался.
Настенька не успела понять, что случилось, но, поступая согласно своему первоначальному решению, вскинула нож вторично, чтобы поразить себя.
Степан схватил занесенную руку, ловко вывернул и толкнул девушку двум людям, которые крепко схватили ее.
Нож со звоном упал на каменный пол.
— Какое коварство! — воскликнул Степан, поднимая нож. — И кто бы мог подумать, что в такой хрупкой девушке столько силы и решительности...
Он расстегнул кафтан, снял его и швырнул в угол.
Под кафтаном была прочная кольчуга.
— А теперь — хватит шутить! — решительно сказал он. — Либо вы подписываете бумагу, либо эта смелая девушка на ваших глазах будет подвергнута всем самым унизительным пыткам, которые могут быть применены по отношению к женщине...
И тут Картымазов, игнорируя Степана, обратился в темный угол:
— Князь, позволь мне в последний раз обнять дочь.
Возникла короткая пауза.
— Подпиши бумагу и будешь свободен вместе с ней, — вкрадчиво ответил из темноты голос Семена.
Степан подумал немного и, подойдя к Вельскому, шепнул на ухо:
— Мне кажется, стоит позволить... Он заговорил - значит, первая брешь пробита. Он попросил - значит, дрогнул... Пусть коснется дочери — это прикосновение размягчит его сердце.
— Гм-м... — промычал князь и добавил: — Только пусть ее обыщут сначала.
— Может быть, ты прикажешь и меня обыскать, князь? — насмешливо спросил Картымазов.
Князь вспыхнул, но Степан шепнул ему:
— Умерь свой гнев, не надо его дразнить. Если бы у нее было оружие, она не пользовалась бы моим... По знаку Степана Картымазова развязали. Настеньку тоже отпустили. Они молча сошлись посреди комнаты. Федор Лукич крепко обнял дочь.
— Убей меня, отец! — прошептала Настенька.
— Сейчас, — едва слышно вымолвил он и, продолжая гладить ее волосы, осторожно опустил правую руку. Настенька почувствовала, как острая игла прикоснулась к ее телу.
— Прощай, милая! — шепнул Картымазов. — Прижмись ко мне крепче. Тебе не будет больно... и прости меня...
— Прощай, Филипп, — сказала Настенька, глядя через плечо отца, и закрыла глаза.
Дверь с шумом распахнулась, и на пороге появился Осташ.
— Князь! — крикнул он. — Князь! К замку приближается свита богемского принца. Его гонец требует немедленного свидания с тобой!
— О, черт! Совсем забыл! — воскликнул Вельский. — Как не вовремя!
Он быстро встал.
— Подождем, пока есть надежда, — шепнул Картымазов и отстранился от Настеньки.
— Отведите их обратно в подземелье... Степан, пойдем со мной. Вечером продолжим... — свирепо распорядился князь и стремительно вышел.
— Жаль, — сказал Степан. — Так не хочется прерывать милую беседу. Ну, ничего, — кивнул он Медведеву. — До вечера! Ждать недолго!
...Если князь Семен Вельский забыл о визите его высочества, то слуги, которым он еще позавчера отдал приказание приготовиться к приему гостя, не забыли об этом. В большом обеденном зале уже стоял накрытый стол.
Князь сообщил гонцу богемского принца, что замок Горваль ждет его высочество, и гонец поскакал передать это принцу, который был уже на расстоянии получаса пути от замка.
Князь отправился переодеваться, но его потревожил Осташ.
— Срочный гонец от Яна Кожуха Кроткого, — доложил он.
Семен вздрогнул.
— Проси быстро!
Запыленный человек Кожуха, один из четверых, отъехавших с ним, протянул князю Семену бумагу.
Князь развернул ее с таким волнением, что даже надорвал край, и пробежал глазами корявый неразборчивый почерк Кожуха:
Дело сделано. Передай с этим человеком то, что ты мне обещал, и завтра утром я буду в замке. Ян.
— Какое несчастье! — воскликнул князь, и глаза его радостно сверкнули. — Мой брат Федор умер!
На секунду он забыл обо всем.
— Федор умер... — прошептал Семен, и в этот миг далекое детство возникло в его памяти... На какое-то мгновение ему вдруг, почти искренне, стало жаль брата.
Бедный Федор...
И это был последний вздох давно утраченных родственных чувств.
Князь Семен Вельский взял перо и размашисто написал:
Ян Кожух Кроткий, повинный в смерти изменника Отчизны князя Федора Вельского, сделал это, исполняя мою волю.6 июня 1479 года.
На секунду перо повисло в воздухе, потом князь решительно подписался:
...Князь Семен Вельский, одетый в роскошный кафтан, сверкая дорогими перстнями, выехал за ворота в сопровождении наскоро сколоченной свиты.
Он сидел на белом коне, а слева и справа от него на черных конях восседали Осташ и Степан.
Позади, выстроившись парами на лошадях красной масти, неподвижно застыли воины князя, с ног до головы увешанные оружием.
Если бы не вчерашняя схватка с Филиппом и Картымазовым, свита князя была бы на девять человек больше. Но эти девять человек, тайно похороненные ночью, уже покоились на лесном кладбище.
В замке Горваль остались только слуги да пятеро часовых.
Наконец с башни крикнули, что уже виден кортеж из трех карет и двух десятков верховых. Князь последний раз требовательным взором оглянул своих подданных и взмахнул рукой.
Вся свита двинулась за ним навстречу именитому гостю.
В половине версты от замка на лесной дороге состоялась торжественная церемония встречи и приветствий.
Принц, ехавший в первой карете, не пожелал из нее выйти, а лишь выглянул в окно. Ему было не больше двадцати двух лет, на смуглом лице с длинной челюстью и черными закрученными вверх усами поблескивали холодные карие глаза.
Князь Семен спешился, снял шапку и произнес небольшую энергичную речь, которую принц выслушал совершенно бесстрастно, но в конце милостиво улыбнулся и сказал несколько слов по-чешски. Сбоку от князя стоял желтобородый человек средних лет в богатом, отороченном мехом кафтане с перевязанной рукой. Он обратился к Семену по-русски и, назвавшись паном Сурожским, сообщил, что он сопровождает принца от имени Литовского Сейма и служит его величеству толмачом. Пан Сурожский добавил, что принц ни слова не понял из речи князя, но просил поблагодарить и не переводить, потому что он хотел бы поскорее добраться до замка и выйти из кареты, от которой у его высочества затекли ноги.
Пан Сурожский представил князя Семена придворным дамам и кавалерам, чьих трудных имен князь не запомнил. Дамы улыбались Семену, не отвечая на его приветствия, но принц торопился и не дал князю как следует познакомиться с остальными придворными.
Резким, капризным голосом его высочество потребовал поскорее ехать. Кортеж тронулся, и вскоре маленький двор замка Горваль переполнился до отказа.
Огромный обеденный стол был накрыт на пятьдесят персон. Почетная стража из десяти воинов Семена стояла с алебардами вдоль стен, остальные несли караул у покоев, занимаемых принцем и наиболее видными придворными. Этого требовал парадный церемониал.
Князь Семен обратил внимание, что дворяне и вельможи, сопровождающие принца, отличаются мрачными и угрюмыми лицами. Они почти не разговаривали между собой и, по-видимому, испытывали огромный трепет перед принцем, потому что ни на минуту не спускали с него глаз, следя за каждым его движением. Принц тоже говорил мало, лишь изредка обращаясь на своем языке к своему шуту — ярко разодетому карлику в шапке с бубенцами, и посмеивался, когда тот что-то шептал ему на ухо с ужимками и гримасами.
Князь Семен очень боялся, чтобы не случилось какого конфуза, и не был уверен в том, как следует себя вести. Впервые приходилось ему принимать у себя особу королевской крови, но он тешил себя мыслью, что теперь такие случаи будут представляться гораздо чаще, и видел хорошее предзнаменование в том, что визит его высочества принца богемского совпал с днем, когда князь остался единственным представителем мужской ветви рода Вельских. Не отходившие от князя ни на шаг Осташ и Степан чем-то вызвали насмешливую улыбку принца, — он негромко произнес несколько слов своему шуту, тот что-то шепнул ему в ответ, и принц расхохотался. Придворные тоже заулыбались. Пан Сурожский не пожелал перевести Семену, в чем дело, но князь Семен и так догадался. Он шепнул Осташу и Степану, чтобы те не ходили за ним по пятам как тени и встали где-нибудь в сторонке, пока он не призовет их жестом.
Наконец подали еду, и князь Семен облегченно вздохнул, рассчитывая, что вино разрядит натянутую обстановку.
Принц поморщился и что-то брезгливо сказал пану Сурожскому.
Тот немедленно перевел Семену:
— Его высочество жалуется, что тряска в карете совершенно лишила его аппетита. Поэтому, прежде чем приступать к обеду, его высочество хотел бы побеседовать с князем в надежде, что тем временем появится аппетит.
Князь Семен удивился богемским обычаям, но не подал виду и вежливо предложил:
— Пусть его высочество отведает глоток старого вина из горвальских погребов. Я ручаюсь, что оно понравится его высочеству.
Пан Сурожский перевел, но принц снова поморщился и раздраженно произнес целую тираду.
— Князь, — сказал Сурожский, выслушав принца, — у них в Богемии не пьют вина перед едой. Ох, до чего же он мне надоел, этот чертов принц с его богемскими замашками, — неожиданно заявил Сурожский, продолжая изысканно улыбаться князю.
Лицо Семена вытянулось.
— Не бойся, — благодушно заверил представитель Сейма. — Никто из них ни черта не понимает по-русски. Но я скажу тебе заранее, чего он хочет. В каждом замке, где мы останавливаемся, он хочет одного и того же. Он, видишь ли, привык развлекаться перед обедом турнирами. Сейчас он начнет спрашивать, нет ли у тебя опытных воинов, которые могли бы сразиться перед ним до первой крови. Вид крови вызывает у него аппетит... Но ты не соглашайся.
Семен не успел ответить, как принц обратился к нему с вопросом, сопровождавшимся любезной улыбкой.
Пан Сурожский выслушал и сказал:
— Ну вот! Что я тебе говорил?! Так и есть — он спрашивает о воинах.
— Скажи ему, что мои лучшие люди находятся в отъезде, а двое дворян, которых он здесь видит, должны завтра ехать ко двору с важным представительством и я не могу рисковать их жизнями. Бой же простых воинов не доставит ему удовольствия...
— Молодец! — обрадовался Сурожский. — Правильно! — И тут же вежливо, но не без нотки злорадства, перевел принцу ответ князя.
Принц нахмурился и капризно топнул под столом ногой. Потом осмотрел стены и опять что-то сказал.
Сурожский перевел:
— Он говорит, что твой замок напоминает его собственный в Богемии, только тот в три раза больше. Когда в этом замке у него пропадает аппетит и под рукой нет никого, кто бы мог сразиться, он велит привести из подземелья своих узников. Он говорит, что созерцание закованных в цепи голодных людей тоже иногда возвращает ему желание перекусить.
— О! — обрадовался Семен. — Такое удовольствие я могу доставить его высочеству. У меня как раз есть несколько разбойников, которые напали в лесу на моих людей, и я могу показать их.
Принц, выслушав Сурожского, заметно оживился. Придворные тоже зашевелились и стали перешептываться.
Семен сладко улыбнулся принцу и величественным жестом подозвал Осташа.
— Пусть приведут узников, — сказал он и многозначительно добавил: — Непременно в оковах!
— Татарина тоже вести? — взволнованным шепотом спросил Осташ.
— Давай и татарина! — махнул рукой Семен.
Когда Осташ вышел, Сурожский сказал:
— Два дня назад, когда мы приближались к этим местам, на нас напали какие-то лесные разбойники. К счастью, узнав, что принц — гость короля, они извинились и никого не тронули, но в первую минуту я бросился на защиту его высочества и получил рану, — Сурожский указал на свою перевязанную руку. — Принц спрашивает, не тех ли разбойников ты захватил?
— Вполне возможно! — решительно ответил Семен. — Даже наверняка!
Принц удовлетворенно закивал головой и снова задал вопрос.
— Что ты собираешься с ними делать? — перевел Сурожский.
Князь Семен улыбнулся.
— Спроси у принца, что он делает с разбойниками, которые попадают в его руки?
Услышав перевод, принц пришел в восторг, воскликнул «О-о!» и красноречиво сделал жест, недвусмысленно означавший петлю, затянутую на шее.
— Во-во! — закивал головой Семен.
Принц совсем развеселился, шут и придворные тоже, а князь Семен не мог надивиться странности богемских нравов, в особенности по части способов возбуждения аппетита.
За дверями послышался лязг цепей.
В большой зал вошел Осташ, за ним двое стражников и наконец четверо закованных узников.
Их вид привел принца в лихорадочное возбуждение. Он с громким радостным возгласом вскочил со своего места и бросился к ним, чтобы рассмотреть поближе.
Осташ шепнул что-то на ухо князю Семену.
— Ваше высочество, — обратился князь к принцу, — эти разбойники никуда не убегут, а пока позвольте показать вам уникальнейшую диковинку, которую сделали для моего развлечения талантливые мастера. Прошу ваше высочество взглянуть в окно!
Принц и его свита повернули головы.
— Видите ли вы, ваше высочество, флюгера в виде петушков на башенках? — любезно спросил Семен.
Сурожский перевел ответ:
— Принц говорит, что на башнях его замка — точно такие же, и он не находит в них ничего диковинного.
— О! — воскликнул князь Семен. — А у меня они особенные. Смотрите внимательно, вот сейчас, через несколько секунд... ровно в полдень...
Все застыли в молчании, глядя на мерно покачивающийся от ветра флюгер-петушок.
Вдруг этот петушок застыл неподвижно, его шея вытянулась вверх, клюв раскрылся, и все услышали громкое металлическое кукареканье, которому вторили три других с соседних, невидимых в окно шпилей.
Князь Семен Вельский поднял руку с указательным пальцем, направленным к небу.
— Вот! — восхищенно сказал он и констатировал: — Полдень!
— Вася, — завороженно прошептал Филипп, — вот она — железная птица, которая пропела над нашими головами!
— Полдень? — переспросил пан Сурожский и обратился к принцу и всей его свите с непонятными для князя Вельского словами: — Вы слышали? Уже полдень! Чего стоите? Пора начинать!
И тогда произошло нечто, совершенно поразившее князя.
Возникла суета, хаотическое, непонятное перемещение людей в зале, и никто не успел опомниться, как люди из свиты принца бросились на стоящих вдоль стен стражников, мгновенно обезоруживая их, так же как Степана, Осташа и двух сторожей, которые привели узников.
Все было проделано так быстро, ловко и неожиданно, что никто не крикнул, не успел обнажить оружия, не успел даже подумать о сопротивлении.
Князь Семен остолбенело сел, положив руки перед собой на стол. Двое богемских придворных принца мгновенно оказались за спиной кресла князя.
В секундной паузе отчетливо прозвучал громкий, веселый возглас Медведева:
— Леший меня раздери! Да ведь это же Антип — старый разбойник!
Князь Семен взревел как бык, рванулся с места, но стоящие за его спиной люди крепко схватили его за плечи и посадили обратно, причем один из них произнес на чистейшем русском языке несколько исключительно русских слов, которые лишили князя Семена всех сомнений относительно национальной принадлежности его гостей.
Пан Сурожский — Антип Русинов — уже распоряжался спокойным деловым тоном:
— Снять охрану Иуды Вельского во всем замке и выставить нашу! Никого не выпускать. При попытке к бегству любого убивать на месте. Всех людей князя связать и запереть в западной башне. Узников расковать, одеть в лучшее платье из княжеского гардероба и пригласить к столу!
Как прежде, в Татьем лесу, так и сейчас, приказания Антипа выполнялись быстро и четко. Через минуту зал опустел, и остались в нем только Антип, богемский принц Макс, его шут — маленький Илейка, двое крепких мужиков, которые придерживали князя Семена, положив руки ему на плечи. На полу лежали крепко связанные Степан и Осташ.
Антип неторопливо подошел к столу, сел на его край напротив Семена, вынул тонкий длинный нож, осмотрел стол, потянулся, достал кончиком ножа маленький соленый огурчик, рассмотрел его со всех сторон, положил в рот, разжевал, покивал головой в знак одобрения и сказал:
— Вот что, князь. Ты небось воображаешь, что все это я сделал ради освобождения твоих узников? Я хочу вывести тебя из этого прискорбного заблуждения. Тебе не удастся так дешево отделаться, а благотворительностью я занимаюсь лишь попутно. А так у меня несколько иное ремесло. Замок в моих руках. Окрестные жители ничего не заподозрят — все знают, что ты принимаешь сегодня богемского принца. Это я говорю к тому, чтобы ты не рассчитывал на помощь со стороны. Если к тебе кто-нибудь приедет, его, конечно, сюда впустят, но обратно — не-е-т. Ты видел три кареты, которые стоят во дворе? Ночью они выедут, тяжело нагруженные всем, что представляет в этом доме какую-то ценность. А к утру, когда и я покину эту отсыревшую развалину, они будут в надежном месте, где их никто не найдет. Как видишь, я говорю с тобой о своих планах совершенно откровенно и хочу, чтобы ты ответил мне взаимностью. Короче, мне нужны ключи от всех твоих тайников, где хранятся золото и драгоценные камешки. Сейчас ты пройдешься по своему замку с этими ребятами и откроешь им все такие места. Но если я заподозрю, что ты что-то укрыл — или, точнее, — украл у меня, что одно и то же, — впереди еще долгая ночь, а внизу у тебя, я слышал, есть комната, в которой люди охотно раскрывают свои тайны. Так что советую тебе поберечь здоровье и сказать все без утайки — взамен чего я обещаю сохранить тебе жизнь. Ну, как?
Антип посмотрел князю в глаза, и нож, который он вращал в пальцах, когда говорил, повис неподвижно.
Князь Семен дрожащей рукой вынул из-за пазухи связку маленьких ключей и, почти не разжимая губ, с трудом произнес:
— Я все покажу.
— Это разумно, князь.
Двое людей повели князя Семена к выходу, крепко поддерживая под руки.
Антип сказал принцу:
— Макс, когда князь покажет все, о чем мы его просили, прикажи отвести его вместе с двумя достойными дворянами, которые валяются на полу, в темницу и приковать их всех к стене, да так крепко, чтобы люди, которые через пару дней обнаружат их там, потрудились как следует, разбивая цепи.
В коридоре Семен повстречал Медведева.
Медведев насмешливо поклонился:
— Полдень, князь!
...И в то самое время, когда князя Семена Вельского, как последнего холопа, приковывали к стене в темнице его собственного замка, в большом зале пир стоял горой.
По одну сторону стола, предназначенного для чествования особы королевской крови, сидели Картымазов, Филипп, Настенька, Медведев, Алеша и Сафат, а по другую — Антип, принц Макс, Илейка, Серапион и еще двое старых знакомых по Татьему лесу, и за всю историю замка Горваль не было еще в этом зале пиршества более веселого и радостного.
— А теперь давайте выпьем за Алешу, — поднял чашу Картымазов, — ибо ему мы в первую очередь обязаны нашим спасением!
Алеша опустил голову, потом встал и твердо произнес:
— Антип пожалел меня и сказал неправду. Это не я нашел его, а он меня. В самую важную минуту я, как последний дурак, разинул рот на луну и не успел ахнуть, как меня схватили. Я заслужил наказания, потому что слишком самодовольно решил: все уже сделано, и опасаться больше нечего. Мне стыдно сейчас сидеть с вами за этим столом. Прости, Антип.
Воцарилась глубокая тишина, и в ней прозвучал огорченный бас Антипа:
— Ну вот... Я же тебя просил, Алеша... Зачем ты так..
— Не могу я такого укрыть, — с досадой сказал Алеша Антипу и повернулся к Медведеву. — Я не хочу врать тебе, Василий Иваныч, даже ради Антипа. Это он всех нас спас и меня тоже, потому что не успели его люди отступить со мной, как весь лес вокруг обшарили люди князя. Если бы не Антип, они бы меня схватили...
— Раз уж пошел такой разговор, — сказал Антип, — то никакой заслуги в этом деле у меня нет. Сама мысль освобождения замка Горваль от лишних ценностей возникла значительно раньше, еще задолго до того, как вы здесь появились. И узнав, что вы в плену, я всего лишь на час ускорил начало действия — по нашему плану мы должны были прибыть в замок ровно в полдень. Это во-первых. А во-вторых, я всего лишь вернул Медведеву и его друзьям старый долг. Перед вами, Федор и Филипп, я виноват в том, что малость опустошал ваши запасы в бытность на Угре, а ты, Василий, поступил благородно: как слуга великого князя, ты обязан был сдать меня властям, но ты этого не сделал, и если об этом узнает Иван Васильевич, тебе еще как следует попадет, так что о знакомстве со мной лучше помалкивай; ты еще не знаешь, что такое великокняжеская милость, но с годами поймешь. Так что благодарить меня не за что. Вот и все.
— Антип, — сказал Медведев, — я действительно служу великому князю, но кроме службы у меня есть собственное представление о чести и дружбе. И самому великому князю я не побоюсь сказать в глаза, что ты мне друг и хороший человек, несмотря на твое ремесло. Я хорошо помню все, что ты сказал мне когда-то, и хоть с некоторыми мыслями я не согласен, — считаю твою дружбу честью и не вижу для себя ничего зазорного в том, чтобы поклониться тебе и сказать: спасибо, Антип!
Василий встал и поклонился Антипу.
Его друзья последовали этому примеру, а Настенька, подбежав к нему, поцеловала его в бородатую щеку.
— Да что ж это делается, — пробормотал Антип. — Да вы что, рехнулись все, что ли?! — насмешливо воскликнул он. — Вы только подумайте, что будет с миром, если честные люди начнут кланяться разбойникам! Нет, так не должно быть! У каждою на земле свое место, и каждый должен жить согласно этому месту. Так было и так всегда будет! Но за дружбу — спасибо. Принимаю. А благодарности — нет. Я ни при чем. Все произошло случайно.
— Плохо говоришь! — раздался сердитый голос Сафата. — Ай как плохо! Хороший человек, а говоришь такие слова! Случайно — не бывает. На все — воля Аллаха. Я хотел делать месть князю Семену. Я считал дни. Увидел хороших людей — говорю Аллаху: сделай так, чтобы они освободились, — не буду мстить Семену! Аллах послушал — сразу сделал. Аллах велик! Не хотел моей мести Семену! На все его воля!
— А когда это ты просил Аллаха об этом? — покосился Антип.
— Утром просил. Аллах добрый — сразу сделал.
Антип почесал бороду.
— Жаль тебя разочаровывать, Сафат, но план вашего освобождения был разработан во всех деталях еще вчера ночью...
Сафат, казалось, растерялся и глубоко задумался.
— Послушай, Антип, — сказал Филипп, — я много слыхал о твоих подвигах... Разное говорят про тебя... Но особенно всех удивляет, что ты нападаешь как молния, почти никогда не теряешь людей, даже когда противников в десять раз больше, и что сам никогда не получаешь ни одной царапины. Говорят даже, что тебя заколдовала какая-то старуха и потому не страшен тебе ни лук, ни меч... Да и правда, если бы мне сказали, что ты без единой потери взял почти неприступный замок вроде этого, я бы тоже подумал, что без колдовства здесь не обошлось. Сколько в этих рассказах правды, и как ты все это делаешь?
Антип улыбнулся.
— Я сам и распространяю такие слухи. Именно они и делают меня неуязвимым. Когда я нападаю, противник парализован уже одним моим именем и не может сопротивляться. Но вам, так и быть, я раскрою некоторые секреты нашего ремесла... Дело в том, что у меня, в отличие от многих моих бедных товарищей, которые давно повисли на разных крепостных стенах, башнях и виселицах, есть твердые правила, которым я неуклонно следую. Первое из них — никогда не проливать зря человеческой крови. Что не мешает мне быть иногда свирепым и беспощадным к собственным людям, если они нарушают мои заповеди. Вот, например, незадолго до приезда к нам Медведева один новичок подстрелил в лесу возле «Березок» тяглого мужичка, у которого ничего не было, кроме телеги и топора. В тот же день, в назидание своим татям, я повесил его на том самом дубу, который Медведев, наверно, помнит. Я стремлюсь, чтобы мои люди не трогали бедняков. Конечно, ко мне в отряд приходят всякие... Я пытаюсь обучить их нашему делу, но если они не поддаются, я с ними не церемонюсь. Правда, чаще всего они гибнут сами по собственной глупости, жестокости или ничтожности. Вот были у меня Захарка и Софрон, которых сидящий здесь Медведев отправил на тот свет. Но не появись Медведев, им все равно не протянуть бы дольше двух недель. Я уже это понял. Так вот — мое второе правило — хорошо подготовленные и послушные люди... И, наконец, я никогда ничего не делаю, тщательно не обдумав все детали, и в день какого-нибудь дела никто не притрагивается к выпивке. Это тоже очень важно. Ну и, само собой, справедливый дележ добычи — всем поровну. Вот на этих правилах и строится вся моя работа. Для примера я расскажу вам, как было дело с этим замком, в котором мы сейчас спокойно обедаем. И заметьте — никуда не торопимся, никого и ничего не боимся, хотя в двадцати верстах, в Речице, находятся королевские войска, которые могли бы в полчаса разбить меня наголову. Но когда они узнают о том, что здесь произошло, я буду так далеко отсюда, что им ни за что не угнаться за мной и не найти меня. Когда я появляюсь в новом месте, я не тороплюсь сразу давать о себе знать в окрестностях. Я наблюдаю, выбираю добычу, потом наношу один, но верный удар и ухожу. Меня как будто и не было. Так рождается слава о моей неуловимости. Правда, на Угре я сидел долго — но там мне нечего было бояться. Я нападал на литовскую сторону и понимал, что, пока буду это делать, власти, даже хорошо обо мне зная, закроют на это глаза. Вот, Федор Лукич однажды ездил к великокняжескому наместнику Образцу в Боровск с требованием прислать против меня войска... Так?
Картымазов смущенно пробормотал:
— Да, было такое дело...
Антип благодушно рассмеялся.
— Я знал об этом. И даже нарочно спрятался на твоем пути, чтобы поглядеть, с каким лицом ты вернешься. Мне очень понравилось, как ты ехал, громко ругаясь.
— Ну, конечно, эти бездельники сказали мне, что я все выдумываю и что знаменитый разбойник Антип, который каждый год берет с меня дань коровами, хлебом и прочим, является выдумкой и что у страха глаза велики!
Все рассмеялись.
— Вот видишь... Так что, пока я действовал там, мне нечего было бояться. Я был, если можно так выразиться, Государственный Разбойник, хотя за мою голову сам государь назначил большую награду. Ну, а потом великий князь Иван Васильевич, наверно, решил, что я плохо справляюсь со своими обязанностями, и прислал Медведева...
Василий хотел что-то сказать.
— Нет, нет, — остановил его Антип. — Василий — человек совсем другого склада, и у него, я уверен, есть дела поважнее...
Антип подмигнул Медведеву, который забеспокоился, как бы он не сказал еще чего-нибудь, но Антип вернулся к прерванной теме:
— Однако я хотел рассказать, как дошло до захвата замка Горваль. Я прибыл сюда, обосновался в лесу и стал наблюдать. Во-первых, я укрепил отряд, сильно потрепанный Медведевым, и надо сказать, тут мне сильно повезло. На редкость хорошие люди попались. А особенно я рад, что ко мне примкнул принц! — Антип слегка поклонился Максу и объяснил удивленным собеседникам: — Да-да, вы не думайте — Максимилиан Карлофф действительно богемский принц!
Все вытаращили глаза на смуглого Макса, который расхохотался и сказал с легким акцентом:
— Раз уж Антип раскрывает его секреты, я, полагаясь на вашу честь, могу раскрыть и свой. Мой отец и правда — король Богемии, но вся беда в том, что матушка была не королевой, а всего лишь маркитанткой в королевском войске. Однажды в походе она приглянулась королю — и вот я появился на свет. Матушка очень гордилась мной и постоянно твердила, что в моих жилах течет королевская кровь, хотя, мне кажется, она в глубине души не была абсолютно в этом уверена. Бедная матушка погибла в одном из сражений, когда мне было пятнадцать лет, и в минуту смерти, прощаясь со мной, окончательно решила, что это все-таки был король Карл. К слову говоря, она пала жертвой слишком хорошо задуманной торговой операции. На ее печальном примере я понял, что не всегда гениально задуманные планы приводят к желаемым результатам. Матушке пришло в голову, что если прямо во время боя она начнет подносить сражающимся воинам по стаканчику вина, то этим она не только выполнит свой патриотический долг, поддерживая моральный дух войска, но еще извлечет неплохую прибыль, поскольку воин в промежутке между схватками готов заплатить любую цену за стаканчик выпивки. В первом же бою дело пошло так хорошо, что матушка, оказавшись на передовой линии, не заметила, что она подносит свои стаканчики неприятелю. Наши доблестные воины, увидев матушку в рядах противника, неправильно оценили ее положение и, решив, что она попала в плен, с боевым кличем бросились на выручку. Бедная матушка оказалась в самой гуще схватки и была просто-напросто задавлена лошадьми. Но благодаря этому порыву богемские воины смяли неприятеля и одержали блистательную победу. Матушка, промучившись ночь, умерла на моих руках, назвав меня принцем. Ее хоронили с воинскими почестями, как героиню, и я сам видел, что король Карл уронил слезу над ее телом. Это меня воодушевило, и на следующий день я, попавшись ему на глаза перед очередной битвой, намекнул о своем происхождении. Король настолько возмутился, что велел немедленно высечь меня. Чтобы избежать подобного позора, я вынужден был дезертировать. Но военная жизнь по-прежнему манила меня, и я решил, что сам в состоянии командовать войском. Собрав небольшой отряд, я опустошал Богемию, пока король не велел меня повесить и послал с этой целью кучу людей. Тогда я перешел в Моравию, а оттуда, спасаясь после очередного разгрома, бежал в Польшу. Здесь меня сильно потрепали войска короля Казимира, и я отправился в Литву, где в самое время встретил Антипа, который растолковал мне причину моих прежних поражений. Я понял, что мне еще многому следует учиться, и Антип любезно согласился помочь в этом.
— Среди многих достоинств принца, — подхватил Антип, — я хочу отметить его большую скромность, не говоря уже о том, что за ним числятся в прошлом не только поражения, о которых он так много говорил, но и блестящие победы, о которых он ни словом не упомянул. Идея захватить замок Горваль принадлежит именно ему. Дело было так. Мы устроились поглубже в лесу и стали осматриваться. Скоро выяснилось, что князь Семен — самый подходящий человек в этих местах. До сих пор мне удавалось почти бескровно захватывать небольшие дворы и крепости. Но каменный укрепленный замок, окруженный рвом, с железными воротами и подъемным мостом — это было очень заманчиво! И вот тут принц Макс предложил план, который мы, как видите, привели в исполнение. Мы начали с того, что захватили королевского сборщика податей, который вез в казну дань. Дань тоже, конечно, пригодилась, но главным для нас было получить образец королевской печати. Илейка — незаменимый специалист по этой части, и через несколько дней была готова грамота от имени короля, адресованная князю Семену с просьбой принять богемского принца. Сам король не распознал бы подделку. А пока Илейка выполнял эту работу, мы захватили казначея князя Семена, который, к сожалению, ехал без денег, но нам от него нужно было другое. С его помощью мы составили чертеж всех помещений замка, узнали распорядок жизни в нем и привычки владельца. Две недели мы не давали в округе никаких вестей о себе, чтобы улеглось волнение, вызванное ограблением сборщика налогов и нападением на казначея князя. А три дня назад мы послали в замок гонца с известием, что сегодня намерены нанести визит. Я не знал, что здесь находится Настенька, но вчера, в рамках подготовки к операции, установил наблюдение за всеми, кто входит и выходит из замка. И тут мне донесли о вашем прибытии. К сожалению, никто из моих старых людей не нес тогда караула, иначе узнали бы Василия, но я сразу догадался, что дело тут нечисто. Ночью мои люди видели, как какой-то мальчишка выбрался из окна и вернулся с лошадьми. Тогда я отдал распоряжение немедленно схватить его и доставить ко мне, чтобы узнать, что там происходит и не нарушает ли это наших планов. Алешу привезли в мешке и, узнав меня, он заплакал, как ребенок. А уж как обрадовалась моя Варежка, увидев старого знакомого, и говорить нечего — ведь они все детство провели вместе! Одним словом, уже через час в наш план были внесены поправки — и вот результат. Мы в этом деле не получили ни одной царапины и ни один из людей князя не погиб. Таким образом, согласно всем моим правилам, дело сделано чисто, и я вижу, как идет мой казначей, чтобы доложить о результатах. Ну, как дела, Федец? — обратился он к подошедшему. — Не стесняйся, это мои друзья.
Федец робким голосом сказал:
— Одна карета уже готова в дорогу, остальные загружаются. Мы берем только золотую и серебряную утварь, а женщины выбирают самые дорогие ткани.
— Хорошо. Как только совсем стемнеет, отправляйте первую карету в сопровождении пятерых людей Ивана. Стоимость вещей, которые вы уже отобрали?
— Приблизительно шесть сотен золотых...
— Не густо... — покачал головой Антип. — А как с главным — золото, камни?
— Я думаю, наберется тысяч на пять... — поколебавшись, сказал Федец.
— Гм, гм... Ну, это уже лучше. А то я уж начал думать, что все это дело не окупится.
Федец робко направился обратно к двери.
— Постой! — остановил его Антип. — Оставьте в третьей карете место для нескольких бочонков. После обеда я сам спущусь в княжеские погреба и выберу, что нам подойдет...
Антип снова обратился к сидящим за столом и развел руками:
— Ну вот, теперь вы знаете, как все это делается — очень просто! Кареты с добычей уедут вечером, я останусь до утра покараулить князя и на рассвете догоню свое добро. А к тому времени, когда князя найдут и освободят, поскольку я оставлю всех обитателей замка запертыми на ключ, — мы уже будем в другом конце края...
— Интересная жизнь, — тихо произнесла Настенька. Ее голова покоилась на плече Филиппа. — Еще несколько лет назад я обижалась на батюшку, что он не пускает меня подальше от дома за ягодами, говоря, что там опасно, и сгоряча думала про себя: «Вот возьму да и убегу в лес, поступлю в отряд Антипа, стану разбойницей — вот тогда все увидите, какая Настя смелая и ничего не боится!» Но после всего, что я пережила в последние два месяца, мне хочется одного: скорее в родную Картымазовку и ни на шаг за порог родного дома.
— В родную Бартеневку, — поправил Филипп.
— Но все равно ни шагу за порог!
— А как поживает Варежка? — вспомнил Медведев.
— Хорошо. Ждет меня завтра с подарками. Часто вспоминает Медведева, но особенно ей пришелся по сердцу князь Андрей. Она все упрашивает меня, чтоб мы передвинулись жить поближе к Вильно, где и он живет, и мечтает еще хоть раз его увидеть! Не знаю, что и думать; ей всего десять лет — и такая привязанность.
— Ничего удивительного, — сказал Филипп, — он был ее учителем. Он умен, красив и настоящий мужчина.
— Макс тоже учит ее чешскому и немецкому языкам, но к нему она так не привязывается.
— Что бы вы тут ни говорили, я знаю точно только одно, — неожиданно заявил Сафат, все время сосредоточенно размышлявший. — Аллах велик! И на все его воля!
Когда стемнело, Медведев и его друзья стали собираться в дорогу. Василий послал Алешу к Никифору Любичу с просьбой передать благодарность за помощь Бориски и рассказать, как все получилось, а сам выбрал минуту, чтобы остаться наедине с Антипом.
Антип, казалось, ждал этого.
— Ну что, разве не говорил я тебе, что пойду в глубь литовской земли, а ты — следом? — добродушно-насмешливо спросил он. — Как успехи на службе великому князю? Филипп еще не перешел на московскую сторону?
— Это дело Филиппа, — ответил Медведев со своей простодушно-хитроватой улыбкой, — но если он примет такое решение, я его отговаривать не буду.
— Еще бы! Но ты, кажется, хотел о чем-то со мной поговорить?
— Вернее, попросить. Мне нет никакого дела до князя Семена Вельского, но у него есть человек по имени Степан Ярый, которого ты велел приковать вместе с князем цепями в темнице. Это тот самый человек, о котором я тебя когда-то спрашивал. Это он вместе с Кожухом похитил Настеньку, это он убил незнакомца, которого я похоронил возле своего дома. Это он помешал вчера освободить Настеньку и чуть не погубил всех нас. Я начинаю думать, что этот человек — моя злая судьба! Одним словом, прошу тебя — отдай его мне. Я отвезу его на Угру, и там он ответит за все свои преступления.
Антип нахмурился.
— Не в моем обычае, Василий, выдавать кому-либо моих пленников, тем более — на верную смерть. Прости, но я не могу этого сделать даже для тебя. Если бы он сейчас угрожал твоей жизни, я, не колеблясь, убил бы его, потому что ты мне друг. Но выдать его на казнь — нет! Это против правил. Ты ведь сам не поступил со мной так?!
Василий на секунду опустил голову, потом поднял ее:
— Хорошо. Давай по-другому. Освободи его от цепей, дай ему в руки его оружие, и я буду драться с ним в честном бою при тебе и наших друзьях. Я думаю, он не будет возражать. Это смелый парень, хотя и отъявленный негодяй.
Лицо Антипа прояснилось.
— Это по мне. Пусть так будет.
Медведев вспыхнул:
— Я и так сделал бы то же самое. Только на Угре у той могилы.
— Прости, Василий. Не хотел тебя обидеть. Возьми его. Я тебе верю.
— Нет, Антип, спасибо. Я буду драться с ним здесь и сейчас.
— Макс! — окликнул Антип принца. — Пойдем, освободим одного узника.
Когда они спустились в подземелье и подошли к двери темницы, Антип сурово спросил у Макса:
— Почему у входа не стоит охрана?
— Помилуй, Антип, — изумился Макс, — зачем охранять узников, прочно прикованных цепями к стене?! У нас не хватает людей на переноске и погрузке добычи — дорога каждая пара рук!
Антип открыл замок, распахнул крепкую окованную железом дверь, и при свете факелов, которые несли Макс и двое людей Антипа, все сразу увидели, что темница пуста.
Сверху из открытого люка, через который проваливались узники из бронного зала, до самого пола темницы свисала добротная веревочная лестница, сплетенная крепкими руками Бартенева, та самая, по которой, согласно плану Медведева, все они собирались спуститься из комнаты Настеньки в башне. Огромная тяжелая кувалда валялась на полу рядом с обрывками цепей.
Антип повернулся к Максу.
— Ты понял, принц?! Наши люди плохо обыскали замок — кто-то спрятался и, пока мы пировали, освободил узников. Но если бы у дверей стояла стража, этого бы не случилось — она услышала бы грохот разбиваемых цепей! Нет мелочей в нашем ремесле!
Макс побледнел.
— Но они не вышли, Антип! Они все где-то здесь! Замок охраняется нами изнутри и снаружи!
— Нет такой охраны, которую нельзя обойти, и перед тобой стоит человек, который может засвидетельствовать это. — Антип кивнул на Медведева и тут же отдал распоряжение одному из людей с факелами: — Обыскать замок снизу доверху!
— Не надо, Антип, — остановил его Медведев. — Не теряй зря времени. Их давно здесь нет. — Он с силой ударил себя по перевязанной голове и поморщился от боли. — Как же я не сообразил?! Ведь если из бронного зала сделан люк прямо в темницу, оттуда же наверняка есть потайной ход, ведущий далеко за пределы замка.
Они быстро поднялись по веревочной лестнице в бронный зал. Медведев, который хорошо помнил, как князь Семен повернул шар в подлокотнике, сразу повернул шар в другом. Часть стены слева, едва скрипнув, повернулась, открывая темный проход, из которого потянуло холодом. Они долго спускались вниз по каменным ступеням, затем пробирались по узкому мокрому коридору, где повсюду из щелей между камнями капала вода и стекала, должно быть, в реку через решетки в полу. Коридор заканчивался тупиком. Медведев поднял голову и увидел над головой квадрат камня с кольцом посредине. Они приподняли плиту и выбрались наверх, оказавшись на опушке леса довольно далеко от замка, окна которого просвечивали сквозь деревья. Медведев взял факел и поднес к земле.
— Пожалуй, нам надо торопиться. Прошло уже около часа, как они ускакали отсюда на лошадях, которые были кем-то предусмотрительно подготовлены заранее вот здесь в кустах.
Антип молча повернулся и быстрым шагом направился к замку. Часовые у ворот были поражены, увидев его. Один рухнул на колени.
— Не вели казнить, хозяин! Не знаю, как ты здесь очутился, но головой ручаюсь — никто из замка не выходил и не входил в него!
Антип озабоченно шел через мост, отдавая Максу распоряжения:
— Немедленно отправляй все загруженные повозки и кареты! Собрать всех в бронном зале!
Вместе с Медведевым он поднялся в башенную комнату, где когда-то находилась Настенька, а теперь лежали на полу связанные слуги князя Семена.
Антип резко выдернул саблю
— Отвечать правду, иначе рублю головы всем подряд! Все ли слуги замка здесь?
Повар Кузьма, дрожа и заикаясь, поспешил ответить:
— Нет, ваша светлость! Саввы нету! Это истопник наш и трубочист. Глухой, немой, горбатый... Ну, словом, калека... Зашибли, видать, беднягу где-нибудь...
Антип, хлопнув дверью, вышел, яростно ворча:
— Глухой, немой, горбатый... Калека! Знаем мы таких!
Макс собрал всех людей Антипа в бронном зале.
Антип снова был волевым, сосредоточенным предводителем.
— Князь бежал, — объявил он. — Через полчаса он будет в Речице. Спустя еще два часа сюда прибудет большой отряд королевских войск. Мы должны покинуть замок в течение десяти минут. Два человека на быстрых конях отстанут на три версты и, если нас будут преследовать, догонят обоз и сообщат об этом. Я поеду в последней карете с золотом и драгоценностями. Всем собираться в путь!
Через четверть часа замок снова стоял тихий и темный — казалось, в нем все давно спят. На самом деле он был пуст, и только в одной комнате Западной башни лежали в темноте на полу крепко связанные все его обитатели и мечтали как никогда, чтобы хоть кто-нибудь приехал в гости...
На развилке дорог Антип прощался с Медведевым.
— Не удалось тебе пока рассчитаться с твоим Степаном. Но я уверен — случай еще представится. Прощайте, друзья! Счастливо добраться домой! Мой парень проводит вас лесами почти до самой границы — дорога дальше обычной и продлится недели две, но на ней вас никто не найдет и можете не опасаться никаких погонь! Передай, Василий, привет всем людям, что были у меня раньше и... Да, кстати, может, это тебе пригодится зачем-нибудь... У тебя остался Ефим Селиванов с семьей. Так вот, помнишь, я тебе писал, что у них двое младших детей в болоте пропали, и они к нам пришли, чтобы их искать?.. Представь себе, я случайно встретил здесь одного его дальнего родича, и он заверил меня, что у Ефима и Ульяны никаких детей, кроме Еремки, никогда не было — она после первых родов уже не могла больше рожать. Так что я не знаю, зачем они каждый день по болотам у меня там шатались, но поварихой Ульяна была отменной, и все трое они никогда ни в чем меня не подвели.
— Странно, — сказал Медведев.
— Мало ли что — мы никогда не знаем, что на самом деле скрыто в каждом человеке. Во мне — только дружба к вам ко всем! Уверен, мы еще встретимся! Прощайте!
Они разъехались по разным лесным дорогам, и отряд, в котором был Медведев, двинулся, все ускоряя ход. Впереди скакал юноша Антипа, за ним — Картымазов и Алеша, потом Филипп рядом с Настенькой и, наконец, — Медведев с Сафатом.
— Нет, Вася, ты мне скажи, — на всем скаку крикнул Филипп, — ну теперь-то ты веришь своей Надежде?
— Конечно! — крикнул в ответ Медведев. — А еще Вере и Любви!
Филипп не совсем понял, что имел в виду Медведев, но слова ему понравились.