Однажды ранней весной, которая канула в вечность тридцать лет назад, молодой король Казимир прослышал о том, что в Горвальских лесах завелся дикий вепрь небывалой величины. До короля дошли поистине фантастические слухи о хитром и свирепом звере. Говорили, что он нападает на людей, подстерегая на лесных тропинках бобровников и бортников, говорили, что никому не удается остаться в живых, увидев его, и что десятки охотничьих засад не привели к успеху.

Король, пуще всего на свете любивший охоту, немедленно загорелся желанием сразиться с новоявленным чудовищем, о котором по всему Литовскому княжеству разнеслась такая зловещая слава. Собираясь на эту охоту со всей тщательностью, король пригласил на нее испытанных в подобных случаях дворян и придворных, в том числе, разумеется, и князя Ивана Владимировича Вельского, охотничьи таланты которого король весьма высоко ценил. А мнение короля о способностях его дворян к охоте ценилось очень высоко, ибо король любил говорить:

— У меня есть свой собственный способ узнавать преданных мне людей. Если человек хорошо показал себя на моей охоте — он верный слуга, и я могу смело на него положиться.

Это на первый взгляд легкомысленное заявление было тем не менее не лишено определенного смысла. Дело в том, что король, сам являясь прекрасным охотником, никому не уступал в смелости, отваге и ловкости. Во время охоты он предлагал всем ее участникам равные шансы, но редко кому удавалось опередить короля в погоне за зверем и в поединке с ним.

Было ли это то самое чудовище, о котором ходили легенды, или нет, осталось неизвестным, но, так или иначе, егеря отыскали в глухих лесах невиданно огромного кабана. Загонщики окружили его и начали гнать к крутому берегу Березины.

Король, как обычно, охваченный охотничьим азартом, вырвался на своем горячем коне вперед и помчался вслед за сворой псов, которая по пятам преследовала зверя.

Всего несколько всадников поспевали за королем, а в числе их были князья Вельский и Можайский.

Кабан вылетел на поляну и оказался отрезанным. Впереди крутой обрыв и Березина внизу, с боков — загонщики, сзади настигают охотники с королем во главе.

Добежав до берега и убедившись, что дальше пути нет, разъяренный зверь повернул и свирепо бросился на первого же всадника. Король верхом с длинной и прочной рогатиной в руке вскрикнул от радости и приготовился встретить зверя. Но конь его, хоть и привыкший к охоте, на этот раз дрогнул при виде действительно огромных размеров кабана и, дико заржав, поднялся на дыбы, помешав королю нанести точный удар. Король Казимир всегда был человеком храбрым и хладнокровным, а в те времена — еще и мужчиной в расцвете сил.

Нисколько не растерявшись, он понял, что, нанося удар из неловкого положения, рискует остаться безоружным наедине с раненым зверем. Тогда король крепко сжал рогатину и освободил ноги из стремян. Со свирепым ревом кабан вспорол королевской лошади живот, но Казимир ловко спрыгнул с падающего коня, не выпуская из рук оружия.

Подоспевший князь Можайский, увидев, что король подвергается опасности, оставаясь один на один с чудовищным вепрем, бросился было на помощь, но Казимир закричал:

— Нет! Нет! Не трогать! Я сам!

И смело двинулся на кабана.

Неизвестно, что руководило поступками необычного зверя: возможно, он понял, что ему не победить в этом поединке, а может, задумал какую-нибудь хитрость, но так или иначе кабан снова повернул и помчался к крутому берегу Березины.

— Отрежьте ему дорогу! — зычным голосом крикнул Казимир и огромными прыжками бросился вдогонку.

— Осторожнее, ваше величество! Должно быть, это бешеный зверь — он ведет себя необычно! — крикнул кто-то сзади.

Казалось, кабан собирается со всего разгона броситься с обрыва в реку.

— Черт побери! Он уйдет! — яростно кричал Казимир на бегу. — Задержите же его кто-нибудь! Остановите!

И тут отличился князь Иван Вельский.

Он изо всех сил пришпорил коня, обогнал кабана и едва успел соскочить на землю на самом краю обрыва. Лошадь его, скользнув по глинистому откосу, покатилась вниз, а Вельский как вкопанный остановился и, повернувшись к обрыву спиной, слегка присев на крепких пружинистых ногах, занес рогатину, готовый встретить мчавшегося на него вепря.

Но кабан снова переменил намерения.

Он остановился на полпути, тяжело дыша, как будто раздумывая. Потом издал дикий хрипящий визг и, развернувшись, бросился обратно на короля.

— Молодец, Вельский! — радостно крикнул Казимир, сверкая возбужденными глазами, и точным взмахом вонзил сверкающее перо рогатины в грудь зверя. Тут же перехватив древко обеими руками, он удержал последний рывок смертельно раненного кабана, не отступив ни на шаг.

Когда подоспели запоздавшие охотники, король Казимир спокойно отряхнул руки и сказал своим чуть шепелявым голосом:

— Взгляните, господа! У него клыки длиннее рогов на шлемах тевтонских рыцарей. Такая голова послужит прекрасным украшением моего охотничьего кабинета. И этим я обязан князю Вельскому!

Вельский молча склонил голову.

Король положил руку на его плечо.

— Я хочу, князь, чтобы у тебя осталось что-нибудь на память о том удовольствии, которое ты сегодня доставил своему королю.

— Ваше величество, я достаточно награжден уже тем, что имел счастье обратить на себя внимание моего государя.

— Нет, нет, Вельский, это вздор! Внимание хорошо лишь тогда, когда подкрепляется чем-нибудь осязательным. Я дарю тебе эту землю с условием, что ты построишь себе небольшой замок на том самом месте, где так мужественно стоял две минуты назад. А дабы ты не скучал в этом замке, я жалую тебя пожизненным правом охотиться во всех прилегающих к этому месту лесах, на любую дичь, которую ты здесь встретишь!

Такова была королевская щедрость.

Для Вельского она чуть было не обернулась полным разорением.

Негоже было строить какой-нибудь невзрачный теремок на земле, которую король подарил таким широким жестом, и князь Иван Вельский, тяжело вздохнув, выполнил волю своего государя.

Вельское княжество, расположенное далеко отсюда, пришло в упадок, из которого так уже никогда больше и не выбралось, зато на крутом берегу Березины, на том самом месте, где князь Иван имел роковое счастье оказать королю маленькую охотничью услугу, вырос великолепный каменный замок, построенный итальянским архитектором в готическом стиле.

Замок не имел никакого оборонного значения в этом глухом месте вдали от границ.

Тем не менее он представлял собой точную, лишь уменьшенную в несколько раз, копию неприступных европейских сооружений этого типа, со всеми необходимыми деталями. Здесь были и высокие башни с зубчатыми верхушками, и петушки-флюгеры на тонких уносящихся в небо остриях, и подземелья с мрачной темницей, и подъемный мост на цепях через глубокий ров, и сложнейшая система дымоходов, соединяющая трубы от многочисленных каминов и печей...

Возвышаясь на высоком крутом берегу, овеваемый всеми ветрами, замок пожирал зимой множество топлива, поэтому князь приезжал туда только на лето, лишь изредка пользуясь привилегией поохотиться в окрестных королевских лесах. Одно время дела князя немного поправились, и он прожил в замке вместе со всей семьей целый год, однако скоро выяснилось, что это чересчур разорительное удовольствие. С тех пор князь держал в Горвальском замке лишь несколько слуг, которые с трудом поддерживали в порядке это сложное, бессмысленное и никому не нужное строение.

Перед смертью князь Иван избавился от замка, отдав его в приданое своей дочери Анне, которая вышла замуж за князя Тешинского. Князь Тешинский, человек довольно тщеславный, поначалу был в восторге от недвижимости своей жены и рьяно принялся за дальнейшее усовершенствование замка. Однако очень скоро он охладел к этой затее, убедившись, что деньги, которые поглощает это затерянное в глухих лесах строение, можно использовать с гораздо большей выгодой. Так, после года своего второго расцвета замок Горваль снова впал в печальное запустение.

И когда о нем вспомнил Семен, Анна, посоветовавшись с мужем, охотно продала брату замок, считая себя в большой выгоде от сделки, которая не только избавляла ее от ежегодных расходов, но и принесла несколько тысяч золотых чистой прибыли. Анна подписала грамоту, в которой навсегда отказывалась от всех прав на это владение в пользу брата Семена, и с этой минуты замок Горваль начал наконец свою настоящую жизнь. Он расцвел и ожил в руках очередного владельца. Семен не пожалел денег, чтобы превратить свое новое жилище в удобную для себя, скрытую от любопытных, неприступную для врагов крепость, в которой он мог бы заняться осуществлением своих замыслов.

А замыслы князя Семена Вельского были не менее обширными и далеко идущими, чем замыслы князя Федора.

Братья получили одинаковое образование, у них были сходные по устремлению таланты, но так уж повелось с самого детства, что все их дела были направлены в диаметрально противоположные стороны. Поэтому не было ничего удивительного, что как раз в то время, когда Федору пришла в голову мысль выступить против короля, Семена осенила великолепная идея оказать королю огромную услугу.

Но в столь противоположных намерениях и - планах братьев была одна поразительно схожая деталь. Даже не деталь — скорее ведущий мотив. Если князь Федор собирался низвергнуть короля для достижения своих личных целей, то князь Семен намеревался услужить королю по тем же соображениям.

Так бывает часто... При всей несхожести характеров и противоречивости стремлений братьев у них всегда находится что-то общее.

В Горвале, как и на берегах Ипути, стоял густой туман.

Солнце еще только показалось за лесом, и вязкая белая пелена сразу приобрела розоватый оттенок.

Замок еще спал.

Бодрствовали только стражники у ворот да наблюдатель на высокой боковой башне.

Но вот где-то скрипнула дверь, и в маленьком внутреннем дворике замка, сжатом с четырех сторон толстыми каменными стенами, глухо разнеслись чьи-то шаги. Потом послышался какой-то скрип, лязг и снова мерная шаркающая поступь.

Один из стражников глубоко зевнул и, взяв прислоненную к стене алебарду, лениво занял позу, приличествующую часовому, стоящему на посту у ворот замка. Он взглянул на своего товарища, который дремал, присев на корточки, и тихо окликнул его:

— Эй, Петрец! Слышь! Встань как положено! Гляди, уже утро — Савва проснулся...

— Ну и черт с ним, — вяло ответил второй, но на ноги все же поднялся.

— Слышь, — не унимался первый. — А че это он всегда раньше всех встает?

— Работа у него такая, — потягиваясь, отвечал второй. — Да и выслужиться хочет.

— Ну, да-да, правильно. — Стражник подумал немного и сочувственно рассудил: — А что ж ему делать? Глухой, немой да еще горбатый... Я так считаю — бедняге здорово повезло, что князь принял его в истопники. Где б он еще нашел себе кусок хлеба?

— Конечно... Вот и старается... А работенка у него, я тебе скажу, — не дай Бог! Тут же дымоходы — как кротовая нора — залезешь, назад не выберешься. Там все ходы перепутаны... И сажей битком забиты. Он когда взялся за работу — четыре дня лазил по трубам... А как вылез оттуда — весь черный, страшный, ну прямо нечистый из преисподней! Аж мороз по коже... Но все же, говорят, прочистил! Молодец! Ну, а потом подумай сам: дрова колоть надо, печи топить надо, золу вывозить надо... Вот он и встает вместе с солнышком. Попробуй, управься с таким хозяйством! А я так считаю — это князю повезло, что нашелся калека честный и работящий, который от уродства своего за такую работу взялся... Другой бы никогда так на его месте не трудился... Разве кабальный какой... О, слышь, уже толкает свою тележку... О Господи, опять этот подъемник крути...

Из дворика медленно приближалась неясная в тумане, странная фигура, толкающая перед собой большую, доверху наполненную золой тележку.

Колеса тяжело поскрипывали в утренней тишине, и казалось, что скрип исходит не только от тележки, но и от всего нелепого тела человека, идущего за ней. Он был совсем низкого роста, но очень широк и могуч в плечах, короткая шея, сутулая спина создавали впечатление горба, а тощие кривые ноги явно не подходили к могучему квадратному туловищу. Лицо Саввы до самых глаз заросло густой черной бородой, которая почти сливалась с огромными широкими бровями, а давно не стриженные, такие же черные волосы закрывали лоб и уши; от этого вся голова производила впечатление большого волосатого шара, из которого только узкие холмики скул торчали одинокими островками да поблескивали, как из глубоких пещер, сощуренные глаза. Возраст Саввы определить было невозможно, но по огромным мускулистым рукам легко было предположить, что он еще не стар и обладает огромной силой. В замке все его сторонились, потому что впечатление он производил жутковатое, особенно когда пытался что-то объяснить, глухо мыча и жестикулируя.

Савва подъехал к воротам, издал короткий гортанный звук и мотнул головой. Петрец вошел в маленькую дверцу в стене и, поплевав на руки, стал вертеть большой барабан с цепью.

Подъемный мост плавно лег через ров, и, прогрохотав по нему тележкой, Савва скрылся в тумане.

— Слышь, Петрец, — снова начал первый стражник с единственной целью отогнать утренний сон. — Слышь? А куда он возит эту золу?

— Да шут его знает! Куда-то в лес, подальше. А знаешь, какая потеха с поваром Кузьмой была?! В первый день, когда Савва стал работать и повез золу, Кузьма его пожалел, догнал и показывает на пальцах: чего, мол, далеко возить — кидай здесь!

Савва посмотрел да как замычит, руками как замахает, ну — показывает, что, дескать, рядом нельзя, мол, пыль будет, вонь... А в тот час, откуда ни возьмись, князь Семен проходил, да и увидел это. Подошел к повару и как врежет ему по морде: «Учись, говорит, дурак, у калеки, как служить надо! Он обо мне заботится! Хочет, чтобы под моими окнами воздух чистый был, а ты, болван, его с толку сбиваешь!» А Савва-то не слышит ничего — об чем разговор, но видал, что князь повара стукнул — испугался, аж присел и руками закрывается. Ну, тут князь погладил его по голове, как собаку, — молодец, дескать, и показывает на лес: правильно, мол, вези дальше! И деньгу ему дал золотую. Савва обрадовался, как дите малое, и со всех ног покатил. Слыхал я, он после того целый день копался и здоровенную яму далеко в лесу вырыл. Теперь золу туда возит и еще землей присыпает, чтобы ветер не разносил. Кузьма, конечно, обозлился на него страшно, а на другой день гляжу — уже отошел, улыбается. Оказалось, Савва вечером пришел к нему, виноватый такой и давай ластиться, как пес, ну Кузьма, конечно, прогнать его хотел. Но Савва вынимает монету золотую, что князь ему дал, и протягивает Кузьме: возьми, мол, это тебе, дескать, за то, что от князя попало... Кузьма, конечно, взял; ну и с тех пор полюбил он его. Во какие дела!

— Ишь ты! Занятно. — Стражник подумал и философски заключил: — Ему бы хорошо юродивым быть с такой мордой!

С башни донесся негромкий возглас:

— Эй вы, заткнитесь! Дайте послушать! Кажись, кто-то скачет!

Стражники вытянулись и стали прислушиваться.

— Ну что там? — тревожно спросил Петрец, задрав голову.

— Обожди, — донеслось сверху. — Мне тут кусок дороги видно, где туман сошел. Точно скачет кто-то. Сейчас поглядим.

Послышался стук копыт.

— Э-э-э! — раздался с башни удивленный голос. — Да это никак Кожух! А с ним пять человек и карета... А в ней баба, что ли... Надо будить князя. Сбегайте кто, ребята!

По мере того как солнце поднималось выше, туман рассеивался.

С башни подали команду, и, звеня цепями, мост через ров снова опустился, как раз когда на дороге показался идущий обратно из лесу горбун Савва, бодро толкавший перед собой пустую тележку. В это же время из-за поворота галопом вылетел небольшой отряд всадников, сопровождавших карету.

Савва, громыхая тележкой, неторопливо двигался по середине узкого перекидного моста, висящего на цепях.

— Эй, посторонись! — свирепо крикнул Кожух, на всем скаку влетая на мост.

Савва продолжал идти дальше, как ни в чем не бывало.

Стражник замахал руками. Глухонемой понял слишком поздно. Лошадь Кожуха была уже за его плечами. Савва обернулся и шарахнулся в сторону, едва успев убрать с дороги тележку.

— Глухая скотина! — рявкнул Кожух и, проскакивая мимо, со всего размаху ударил Савву нагайкой.

Савва закрыл лицо руками, прижался к цепи на самом краю моста и чудом удержал равновесие, пока пятеро всадников и карета проехали мимо.

Замок проснулся.

Захлопали двери, застучали сапоги, и детинец быстро наполнялся полуодетыми заспанными людьми. Конюхи приняли лошадей. Петрец бросился к Кожуху:

— Князь ждет в бронном зале!

Кожух подошел к девушке, которую вывели из кареты. Худенькая и бледная Настя почти теряла сознание от усталости.

Кожух грубо взял ее за руку и потащил за собой.

Они поднимались по крутым каменным лестницам, шли темными длинными галереями и наконец оказались в большом зале, мрачном и холодном. Стены тускло поблескивали оружием, а из углов жуткими призраками выступали закованные в железо фигуры — черная пустота вместо лиц под откинутыми забралами.

В глубине зала у массивного стола, заваленного бумагами и картами, стоял высокий человек в длинном восточном халате. Голова его, как у татар, была обрита наголо, бороды он не носил, а длинные усы, на манер польских шляхтичей, свисали до самого подбородка. Лицо его было холодным и неподвижным.

Кожух, проведя Настю за руку, дошел до середины зала, оставил девушку, сделал вперед еще два шага и упал на колени.

— Князь, — произнес он глухим, надтреснутым голосом. — Я потерял землю, я потерял почти всех своих воинов, я потерял жену и детей, но я выполнил твою волю и, минуя тысячи опасностей, сохранил ту, которая вернет тебе все, что я потерял.

Князь Семен, казалось, не слышал. Он стоял не шевелясь и смотрел на девушку. Настенька из последних сил старалась держаться прямо, гордо глядя перед собой.

Князь бесшумными шагами медленно двинулся к ней, молча обошел вокруг, рассмотрев со всех сторон, и так же не торопясь вернулся обратно.

Кожух по-прежнему стоял на коленях с низко опущенной головой. Князь остановился подле него, повернул голову и еще раз пристально посмотрел на девушку через плечо. Уголки его губ чуть заметно дрогнули.

И вдруг внезапным резким и сильным движением он ударил Кожуха ногой.

Кожух тихо застонал и упал ничком на пол, подогнув голову.

Князь Семен Вельский повернулся и спросил неожиданно звучным чистым и красивым голосом:

— Настенька Картымазова?

Эхо отразилось от стен и рванулось под высокие своды. Настя машинально кивнула головой.

— Я так и думал.

Князь помолчал и кивнул на Кожуха.

— Завтра же я вздерну этого человека на виселицу! Князь Вельский — похититель девушек? — Он покачал головой. — Никто не посмеет сказать этого!

Он помолчал и подошел к Настеньке ближе.

— Как только ты сможешь отправиться в обратную дорогу, я сам сяду на коня и провожу тебя к родным. Я буду просить у них прощения за подлый поступок этого негодяя. Мне стыдно за моих бездарных и ничтожных холопов!

Князь резко повернулся, широким шагом направился к двери и позвал слугу.

— Эта девушка — моя гостья, — сурово сказал он. — Проводи ее в лучшие покои и дай лучших служанок. Она должна чувствовать себя как дома и ни в чем не нуждаться.

Князь почтительно поклонился Настеньке.

— Еще раз прости Христа ради.

Настенька широко открытыми глазами недоверчиво посмотрела на князя и, сдержанно ответив на поклон, вышла.

Слуга шел впереди, указывая дорогу.

В роскошно убранной комнате Настенька первым делом бросилась к распахнутому окну. На нем не было никаких решеток, но оно выходило на реку. В пятидесяти саженях внизу плескались волны Березины.

Огромная усталость перенесенного путешествия разом обрушилась на девушку. Она глубоко вздохнула и потеряла сознание.

Князь Семен, проводив гостью за порог, вернулся в бронный зал.

Кожух неподвижно лежал на полу.

— Вставай! — сказал князь.

Кожух не шевелился.

— Ян! — снова сказал Семен и склонился над телом своего дворянина.

Кожух спал, тихонько посапывая.

Князь Семен Вельский вел строгий и умеренный образ жизни. Он вставал в семь часов утра и до восьми занимался приведением в порядок своей внешности. Затем он час фехтовал, потом ездил верхом, и наконец садился завтракать, а после этого приступал к делам.

Приезд Кожуха заставил князя изменить свой обычный распорядок. Он решил до завтрака уладить все внутренние дела, чтобы уделить остальное время подробному разговору с Кожухом, которого велел разбудить в полдень.

Князь вызвал слугу:

— Пусть ко мне явятся Воронец, Мокей и Осташ. По очереди.

Через пять минут Пахом Воронец, сотник дружины, стоял перед князем.

— Пахом, — спросил Семен сурово, — сколько у тебя сейчас людей?

— Сто пятьдесят, князь.

— Сегодня вечером отправишься на Угру. Сколько нужно времени, чтобы добраться до Опакова?

— Три недели.

— Много.

— Князь, люди в полном вооружении, лошади быстро устают. Ты же не позволишь ехать большими дорогами по землям Можайского, чтобы не привлекать внимание?

— Конечно. Тем не менее я хочу, чтобы через две недели вы были у старого Сапеги, на его землях к юго-западу от Синего Лога.

Пахом склонил голову и сухо ответил:

— Постараемся.

— После нескольких дней отдыха вас будет ждать серьезная работа.

— Работа... на той стороне?

— Да. Пусть люди готовятся. В половине шестого получишь подробные указания.

Пахом вышел, и тут же в зал проскользнул гибкий женственный юноша в простом платье.

— Садись, Мокей. Рассказывай.

Юноша уселся с непринужденным видом, говорящим, что положение его при князе куда лучше, чем об этом можно было бы судить по внешним отношениям. Мокей говорил, манерничая, и время от времени небрежно разглядывал свои ногти.

— Задача оказалась весьма трудной, князь. Сам понимаешь — разузнать все подробности о человеке, который от рождения глух и нем, — не всякий сумеет. Но, взявшись за дело, я всегда довожу его до конца.

Мокей вздохнул и, полюбовавшись своим отражением в зеркале на стене, продолжал:

— Савва Горбун — тридцати пяти лет, православный, холостой, родители неизвестны. Подкидыш. Найден младенцем у монастыря кающихся грешниц в Гомеле в день Святого Саввы, в честь которого и наречен этим именем. Воспитывался у привратницы монастырского кладбища, где хоронят женщин-бродяжек, умерших на улице. С восьми до восемнадцати лет убирал территорию монастыря и кладбища. Потом поступает на службу к одному гомельскому купцу. Служит у него истопником и дворником семь лет. Поначалу' он еще говорил, но уже невнятно, а потом и вовсе разучился. В прошлом году осенью дом купца сгорел, но Саввы в этот день там не было. Купец разорился, и Савва, побираясь, кое-как перебивается зиму подаянием, потом с сумой за плечами отправляется куда глаза глядят. В Гомеле никто не хочет принять его к себе из-за мрачного и угрюмого вида. Остальное тебе известно. Два месяца назад он появился у наших ворот. Просил милостыню. Повар предложил ему порубить дрова, и он так хорошо справился с этим, что Кузьма тотчас испросил твоего позволения взять его в помощь, потому что замок очень плохо отапливается — засорились дымоходы, и нужен человек, который занялся бы этим. Савва прочистил все эти трубы, постоянно следит за их исправностью и вообще работает за троих. Бедняга счастлив, что ему удалось где-то зацепиться, и старается изо всех сил, не зная, как лучше всем угодить. Ничего дурного за ним не замечено.

— Хорошо, Мокей. Он часто выходит из замка?

— Только раз в день, рано утром, когда вывозит золу.

— За ним следили все это время?

— Да, вплоть до сегодняшнего дня, когда его чуть не прибил на мосту Кожух. Яма, которую Савва выкопал на опушке, просматривается с башни, и каждое утро я сам наблюдаю, как он вывозит свою тележку. За все два месяца он ни разу ни с кем не встретился. Живет в каморке без окон за кухней, вдали от остальной прислуги и рад своей норе. Я осмотрел все его вещи. Ничего подозрительного: жалкая одежда, инструменты для чистки труб и старая потрепанная Библия.

— В Горвале его кто-нибудь знает?

— Нет. Там никто никогда его не видел.

— Сам он ни разу не просился в деревню?

— Нет. Наоборот, один раз его хотели послать за чем-то, но он отказался.

— Как зовут купца, у которого он служил раньше, и что об этом купце известно?

Мокей самодовольно улыбнулся.

— Я знал, князь, что это тебя заинтересует, и навел все справки. Исидор Штокман, торговец кожами, был поставщиком придворных сапожников. Никаких связей ни с кем из твоих друзей, врагов или знакомых никогда не имел.

— Хорошо, Мокей, я очень доволен тобой.

Мокей изящно склонил голову, не вставая с места.

— Наблюдение за Саввой можно прекратить, — сказал Семен, — будем считать, что это проверенный человек. Я, честно говоря, рад, что за ним нет ничего подозрительного. Парень мне нравится. И лицо у него приятное. Я люблю молчаливых людей.

— Князь, если к Савве хорошо отнестись, он может быть очень преданным. Обычно такие люди служат верно, как псы.

— Ты прав, Мокей. Пусть пока занимается дымоходами, а со временем мы подыщем ему другое занятие... Ты заслужил награду. Если бы все мои поручения выполнялись так же хорошо, как это...

— Князь, — с притворным смущением сказал Мокей, — я попал в тяжелое положение и хочу просить у тебя защиты.

— Защиты? — изумился Семен. — От кого?

— Видишь ли, в Горвале есть одна девчонка... Я имел неосторожность завести с ней слишком близкое знакомство... А теперь полдюжины ее братцев-боброловов поклялись прикончить меня, как только я покажусь в деревне. И каждый день подстерегают...

— Ах, вот оно что! И как же я должен тебя защитить?

— Они, возможно, придут к тебе жаловаться. Если ты оставишь это без внимания, они пойдут к Любичу, а тот, конечно, только и ждет, чтобы сделать нам пакость... Так ты бы, князь, прикрыл как-нибудь это дело... А? Я ведь за тебя в огонь и воду — ты знаешь...

Семен нахмурился.

— Ну что ж, Мокей, я выручу тебя на этот раз. Но запомни — делаю это лишь в награду за безупречную службу. Еще раз случится подобное — не пожалею... Сам понимаешь — я не могу ронять чести, оставляя безнаказанными подобные проступки холопов. Мое имя должно быть кристально чистым.

— Хорошо, князь, — сокрушенно вздохнул Мокей.

— После обеда поедешь гонцом к старику Семену Сапеге на Угру. Останешься там до моих особых распоряжений. Через неделю ты должен быть у него с моим секретным письмом.

Мокей вскочил как ужаленный.

— Помилуй, князь! Неделю верхом без передышки?! Да я же себе на заднице мозоли натру.

— Ну, любезный, боюсь, братья-боброловы набьют тебе больше мозолей и не только на заднице... Ну разве, может, свадьбу сыграем.

— Ради Бога, князь, только не это! Я еду немедленно!

— Ну вот, видишь, как хорошо. Там, у Сапеги тебе не будет скучно. А если ко мне придут с жалобой, я заявлю, что какие-то разбойники с большой дороги вчера отрезали тебе голову.

Мокей вздрогнул.

— Если ровно через неделю ты не появишься у Сапеги, то еще через неделю я лично покажу братьям-боброловам эту голову. Думаю, они утешатся.

Мокей побледнел.

— Князь, я готов выехать и через неделю буду на месте.

— Спасибо за службу, — сказал князь, — жду тебя в четыре часа, готового в путь.

Мокей вышел, и тут же вошел слуга.

— В чем дело?! — нахмурился Вельский. — Где Осташ?

— Он ждет, ваша светлость. Но прибыл срочный королевский гонец из Вильно.

— Проси!

Запыленный гонец четким шагом подошел к столу князя.

— По приглашению его величества короля Казимира, — объявил он, — по землям Литовского княжества совершает путешествие Макс фон Карлофф, принц Богемский, герцог Баденский, маркграф Бранденбургский и прочая и прочая, со своей свитой в составе двадцати человек. Король просит всех дворян, имеющих замки на пути следования принца, оказывать его высочеству подобающее гостеприимство.

Гонец протянул Семену грамоту с большой печатью.

Семен прочел грамоту и спросил:

— Когда принц должен прибыть в наши края?

— Его высочество прибудет в замок Горваль послезавтра ровно в полдень и через день отправится дальше.

— Хорошо. Его высочеству будет оказан достойный прием.

Гонец поклонился и, громко звеня шпорами, вышел.

Семен еще раз прочел грамоту и, разглядывая большую красивую королевскую печать, пробормотал:

— Черт бы побрал этого принца! Впрочем... может, это и к лучшему... Лишняя услуга королю никогда не помешает.

В дверях появилась плотная приземистая фигура Осташа.

— Входи, входи! — сказал князь, видя, что тот нерешительно стоит у двери. — Садись, рассказывай!

Осташ скромно сел, сложив руки на коленях, немного помолчал, потом поднял глаза и тихо сказал:

— Яков кем-то подослан к нам.

— Мне так и показалось, — спокойно ответил Семен, — рассказывай подробности.

— Человек, за которого он себя выдает, давно умер. Один тяглый мужичок знал того Якова в лицо и, когда я показал ему этого, сказал, что покойник был другого роста и лицом вовсе не похож на вашего нового слугу.

— Дальше!

— Вчера вечером Яков вышел из замка. Он сказал, что хочет навестить своего двоюродного брата. Ну — того, который порекомендовал нам его на службу. Я вышел из замка заранее и спрятался в лесу. Яков покинул замок и только оказался за деревьями, как тотчас начал оглядываться, не идет ли кто за ним следом. Никого не увидев, он пошел прямо к дому Никифора Любича. Пробыл он у королевского бобровника минут десять, потом зашел к своему мнимому брату, посидел у него, видно, для отвода глаз, пару минут и вернулся в замок.

— Очень интересно... Значит, это человек Любича. Так, так... Осташ, спустись вниз и скажи кузнецу, чтобы разжег хороший огонь в комнате пыток. После обеда мы поговорим там с этим Яковом. Но во время обеда — пусть он лично прислуживает мне! Ступай, ты хорошо поработал!

Проводив Осташа взглядом, Семен удовлетворенно потер руки.

Кажется, удалось поладить неплохую службу. Все, кто мне служит, проверены досконально. Теперь я уверен в том, что у меня нет ни одного изменника. Никто не проникнет в мои тайны! Только Семену Вельскому могла прийти в голову эта великолепная мысль проверять каждого до седьмого колена! Заморошу Федору до такого не додуматься! А ведь именно все эти мелкие людишки: слуги, повара, конюхи, трубочисты, мусорщики, на которых никто не обращает внимания, именно они-то выведывают наши тайны, а потом продают их врагам... Но у меня этого не будет!

Никогда!

Семен хлопнул по плечу латы, стоящие в углу, и снова потер руки.

В дверь постучали, и на пороге появился Яков.

— Завтрак подан, ваша светлость! — объявил он.

Семен взглянул на своего нового слугу и улыбался ему особенно приветливо.

И тут Яков обнаружил, что улыбка князя Семена Вельского чем-то удивительно напоминает улыбку его брата Федора...