Нашествие

Большинство историков утверждают, что к войне с Россией Наполеон готовился долго и тщательно. Были разработаны два оперативных плана возможных боевых действий. Первым предусматривалось выманить русские войска на территорию подвластного Наполеону Варшавского герцогства и разгромить их. Кстати сказать, и у Александра I в 1811 году был аналогичный замысел сокрушения французской армии за пределами России, но его подвел прусский император Фридрих Вильгельм III. Второй оперативный план Наполеона предусматривал непосредственное вторжение в Россию и разгром русской армии на ее территории.

Иную точку зрения на вторжение в Россию высказал А. Манфред, который писал о Наполеоне следующее: «При всей тщательности подготовки в чисто военной области также оставались поразительные пробелы. Начиная подготовку кампании 1812 года, он не только не имел общего стратегического плана войны, но даже не был в состоянии решить основной вопрос: что будет театром войны, где будут происходить военные действия, куда и как далеко должна будет зайти французская армия, чтобы одержать победу над Россией?» Последующие события доказали справедливость этих слов.

Завоевание России было необходимо французскому императору для утверждения своего господства на континенте и, как мы помним, создания эффективной блокады против главного соперника – Англии. Россия, по его замыслу, должна была стать таким же безвольным сателлитом Франции, как Пруссия и Австрия. К тому же в Европе к 1812 году сложилась неустойчивая политическая обстановка: война в Испании затягивалась, возможный союзник французов – Турция – был разгромлен, а Швеция перешла на сторону России. В этой ситуации

Наполеону требовалась быстрая и сокрушительная победа над «русским медведем».

Так сложилось, что судьба самого Бонапарта несколько раз пересекалась с Россией. Еще в 20-летнем возрасте он хотел устроиться на службу к Екатерине Великой, но получил категорический отказ. Потом по самолюбию французского императора был нанесен еще один, весьма болезненный удар. Он попытался породниться с Романовыми, женившись на младшей сестре Александра I Анне. Но напрасно вернейший слуга Наполеона Арман де Коленкур прилагал все мыслимые и немыслимые усилия для достижения этого союза: против него категорически возразила как сама Анна, так и ее мать, вдовствующая императрица – и «корсиканскому выскочке» снова указали на дверь. Возможно, что после этого неудавшийся жених затаил и личную обиду на Александра I. Так или иначе, но амбициям Наполеона не было предела. Как-то графу Нарбонну он написал: «Этот далекий путь ведет нас в Индию… Вообразите, что Москва взята, Россия повержена, царь усмирен или пал жертвой дворцового заговора, тогда можно основать новый, зависимый от Франции трон… разве не достаточно одного туше французской школы, чтобы на всей территории Индии рухнула эта пирамида английского меркантилизма?» Похоже, что даже спустя десятилетие, минувшее со времени египетского похода, Индия оставалась мечтой Наполеона, Англия все так же не давала ему покоя, но теперь первым делом ему нужно было разобраться с Россией.

Бонапарту удалось собрать невиданную для того времени по численности армию – 1 млн 200 тысяч человек. Для вторжения в Россию готовилась «великая армия» в количестве около 600 тысяч человек при 1350 орудиях. Однако состояние ее боевого духа оставляло желать лучшего. Дело в том, что французы составляли менее половины армии, а среди остальных национальных формирований наиболее боеспособными были польские корпуса Понятовского и итальянские части 4-го корпуса Евгения Богарне, пасынка Наполеона. Остальные воинские формирования состояли из бельгийцев, немцев, австрийцев, пруссаков, португальцев, голландцев, испанцев и прочих «искателей счастья». Впоследствии именно они отличились как матерые дезертиры, мародеры и грабители.

Наполеон думал, что рок преследует Россию, но тот скорее преследовал его самого. Перед вторжением в ее пределы и форсированием Немана произошел занятный эпизод. Великого полководца напугал… простой заяц. Этот дикий польско-литовский перебежчик метнулся под его лошадь, та отпрыгнула, и Наполеон упал на землю. То был плохой знак…

Весной 1812 года Россия замерла в тревожном ожидании. Обыватели обсуждали недавнюю комету, прочертившую русское небо яркой вспышкой, и тоже сочли ее дурным предзнаменованием. В ночь на 24 июня 1812 года без объявления войны 448-тысячная армия Наполеона начала переправу через Неман по понтонным мостам близ города Ковно. Вот как описывал это событие А. Манфред: «Первой переправилась на правый берег дивизия генерала Морана. За ней шли дивизии корпуса маршала Даву, за ними кавалерия короля неаполитанского маршала Иоахима Мюрата, затем императорская гвардия – старая и молодая… Вторжение осуществлялось в величайшем порядке. Дивизии нескончаемым потоком следовали одна за другой, с развернутыми боевыми знаменами, сомкнутыми рядами… Весь день и ночь и снова день над Неманом стоял ровный дробный гул тысяч солдатских ног и конских копыт. Армия была так велика, что переправа продолжалась более двух суток. Последними, уже 26 июня, через Неман проехали драгуны и кирасиры дивизии Груши. Затем еще в течение недели пришедшие издалека полки догоняли “великую армию”». Бонапарт принял решение одним ударом разрубить узел проблем, завязанный континентальной блокадой Англии. Он решил принудить русского императора беспрекословно подчиниться его требованиям.

Французские войска переправились через Неман, не встретив никакого сопротивления. Хотя Россия и готовилась к войне, вторжение Наполеона стало неожиданностью для Александра I. Главный штаб русских располагался в Вильно, и государь находился при нем еще с мая. Оттуда к Бонапарту был послан генерал-адъютант Балашов с предложением начать мирные переговоры. С русской стороны непременным условием было выведение французами своих войск с территории Российской империи. Наполеон отверг это предложение и заявил, что готов обсуждать условия мира в оккупированном Вильно. Александр I, конечно, не согласился с таким унизительным требованием. Он издал манифест и заявил: «Я не положу оружие, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем!» Тем не менее дела на театре военных действий с первых же дней вторжения складывались не в пользу русской армии: 25 июня (7 июля) французы заняли Ковно, а 28 июня (10 июля) также без боя уже вступили в Вильно. Зато такой ход событий устраивал Наполеона, который рассчитывал закончить войну в короткий срок. Он надеялся достичь решительной победы уже в приграничных сражениях. Силы французской армии в три раза превосходили силы русских, поэтому предложение о начале мирных переговоров великий полководец воспринял как доказательство слабости Александра I. Лишь позже станет понятно, что это был не более чем маневр со стороны русского царя.

Наполеон рассчитывал сразу же – еще в пограничной зоне – навязать русским генеральное сражение, которое должно было уничтожить их армию и сломить сопротивление. Но маневры, проведенные русскими частями, полностью сорвали этот план. А. Манфред писал: «1-я армия Барклая де Толли, дислоцированная вначале в районе Ковно – Вильно, и 2-я армия Багратиона, расположенная между Неманом и Бугом, ввиду огромного численного превосходства противника начали отходить в глубь страны. Это была единственно правильная тактика, и выполнена она была обеими русскими армиями мастерски».

Барклай де Толли разработал план боевых действий, который утвердил Александр I. План предусматривал «продлить войну по возможности» и «при отступлении нашем всегда оставлять за собой опустошенный край».

Главным было не вступать с Наполеоном в генеральное сражение, поскольку на данный момент он был сильнее русских.

Наполеон, со своей стороны, стремился не допустить соединения 1-й и 2-й русских армий. Войска Багратиона отступали с тяжелыми арьергардными боями. Вскоре корпус Даву занял Минск, но Багратион сумел переправиться через Днепр и избежать окружения. Наконец-то 3 августа обе русские армии соединились в Смоленске. Но до сих пор не было организовано общее управление военными силами: каждая армия имела своего главнокомандующего и действовала самостоятельно. Номинально ими руководил сам император. Барклай де Толли был военным министром, он мог отдавать приказания только от имени царя.

Поскольку Наполеону не удалось разгромить русскую армию в пограничном генеральном сражении, он решил дать его в Смоленске. 16 августа французы двинулись на штурм города. Барклай де Толли доверил его оборону арьергардным корпусам Дохтурова и Раевского. Два дня русские мужественно отражали ожесточенные атаки противника. Именно в это время особенно обострились отношения между Барклаем и Багратионом. Все ждали сражения. Багратион писал в те дни Аракчееву: «Я клянусь вам моей честью, что Наполеон в таком мешке, как никогда, и он мог бы потерять половину армии, но не взять Смоленск. Войска наши так дрались и так дерутся, как никогда. Я удерживал их с 15 тысячами войск 35 часов и бил их; но он (Барклай де Толли) не хотел оставаться и 14 часов».

После первых дней наступления Наполеон убедился, что овладеть Смоленском штурмом не удастся. Тогда он отдал приказ о бомбардировке города из всех орудий. «Злодеи тотчас исполнили приказ изверга, – вспоминал участник Бородинского сражения Ф. Глинка. – Тучи бомб, гранат и ядер полетели на дома, башни, магазины, церкви. И дома, и церкви, и башни объялись пламенем – и все, что может гореть, заполыхало». В боях за Смоленск французы потеряли 19 тысяч человек, русские – 10 тысяч.

Александр I покинул армию еще 19 июля и из Москвы отбыл в Петербург. Тем временем разногласия между Барклаем и Багратионом относительно дальнейшего хода ведения боевых действий нарастали. Этого не могли не замечать их подчиненные, от этого страдала армия: подкреплений не было, крайне медленно формировались резервы и ополчение, в тылу не проводились необходимые оборонительные мероприятия. Положение осложнялось тем, что командующие армиями обладали равными правами. Формально Багратион признавал старшинство Барклая как военного министра, но на деле ему не подчинялся. Оставаться в Смоленске становилось опасно, и Барклай отдал приказ об отступлении по Московской дороге. Он не хотел рисковать армией и чувствовал, что промедление грозит ей гибелью – ведь Наполеон мог обойти русские войска и ударить им в тыл, а затем и окружить. Однако очередное отступление вызвало недовольство не только в войсках. В высших кругах русского общества Барклая стали называть чуть ли не предателем. Но не предателем, не лжепатриотом он, конечно же, не был. Ряд объективных и субъективных обстоятельств вынуждали этого талантливого русского полководца в труднейшем положении действовать именно так. В объяснительной записке он изложил свою стратегию следующим образом: «…открыть отступное действие к древним границам нашим, завлечь неприятеля в недра отечества нашего и заставить его ценой крови приобретать каждый шаг, каждое средство к подкреплению и даже к существованию своему и, наконец, истощив его силы, с меньшим, сколько можно, пролитием крови нанести ему удар решительный». Целесообразность такой стратегии понимал даже противник: «То отступление, которое совершила русская армия в 1812 году от Немана до Москвы на расстоянии в 240 лье, не допустив себя расстроить или частично разбить такому неприятелю, как Наполеон… должно быть поставлено выше всех прочих». Но даже стратегически обоснованное отступление не могло длиться вечно…

В стране сложилась крайне напряженная военная обстановка. Император Александр I самоустранился от командования армией и выглядел растерянным. Еще в начале июля он писал Ермолову: «Стыдно носить мундир, ей-богу, я болен… Министр Барклай сам бежит, а мне приказывает всю Россию защищать». Стало совершенно очевидно, что прежде всего нужен полководец, способный возглавить всю русскую армию и самостоятельно, смело и профессионально решать все важнейшие вопросы, связанные с ведением войны.

Тем временем под напором французов русские продолжали отступать к Москве. Барклай де Толли по настоянию Багратиона, который открыто обвинил военного министра в отсутствии патриотизма, решил дать генеральное сражение у Царева-Займища. Конфликт между двумя командующими армиями принял настолько опасный характер, что в ситуацию был вынужден вмешаться сам император. Всем было ясно, что основной причиной военных неудач является отсутствие единого главнокомандующего русской армией.

 

«Приехал Кутузов бить французов!»

Поиск кандидата на должность главнокомандующего был долгим и тщательным. Среди претендентов назывались такие известные военачальники, как П. И. Багратион, А. П. Тормасов, Д. С. Дохтуров, Л. А. Беннигсен. Все кандидатуры обсуждались 17 августа в Петербурге, на заседании особого комитета, где присутствовали председатель Государственного совета граф и генерал-фельдмаршал Н. И. Салтыков, тайные советники – князь П. В. Лопухин и граф В. П. Кочубей, министр полиции Балашев и петербургский главнокомандующий С. К. Вяземский. Но ни на одной из предложенной кандидатуры члены комитета свой выбор не остановили. Наиболее достойным, опытным и внушающим всеобщее доверие полководцем совет счел М. И. Кутузова. При этом высокие сановники прекрасно понимали, что после битвы под Аустерлицем при дворе о нем все, включая императора, и слышать не желали.

Александр I три дня провел в раздумьях, прежде чем скрепя сердце согласился с этим предложением. Он подписал соответствующий указ Сенату и принял нового главнокомандующего на Каменном острове. Аудиенция, правда, была непродолжительной. Позже в письме сестре Екатерине Павловне царь признался: «…Вообще Кутузов пользуется большой любовью у широких кругов населения здесь и в Москве… Я увидел, что решительно все были за назначение главнокомандующим старика Кутузова; это было общее желание. Зная этого человека, я в начале противился его назначению… В тех обстоятельствах, в которых мы находимся, я не мог поступить иначе. Я должен был остановить свой выбор на том, на кого указывал общий голос». «Старику Кутузову» тогда шел 68-й год, и он хорошо понимал, что принимает командование отступающей армией в тяжелейший период войны с Наполеоном и какая ответственность на нем лежит. Тем более, что, назначив его главнокомандующим, Александр I заявил: «Что же касается меня, то я умываю руки…»

Проведение, судьба или какие-то высшие силы поспособствовали тому, что именно Кутузов возглавил русские войска? Трудно не поверить в какое-то предопределение свыше, если учесть, что на протяжении всей жизни полководца с его именем было связано множество загадок и мистических историй. Взять хотя бы ранения фельдмаршала, которые все как один были смертельными… Кутузов начал службу 14-летним подростком в чине капрала артиллерии, а уже через два года командовал ротой в Астраханском пехотном полку. За время его боевой службы турецкая пуля два раза проделала невероятный путь из левого виска Кутузова в правый. В первый раз он должен был погибнуть 24 июля 1779 года в бою с турецким десантом, высадившимся в Крыму около Алушты, когда «пуля, ударивши его между глазу и виска, вышла напролет в том же месте на другой стороне лица». Врачи не надеялись на его спасение, но молодой офицер чудом выжил. 18 августа 1788 года все повторилось с поразительной точностью: при вылазке турецких войск из осажденного Очакова 43-летний Кутузов был смертельно ранен – и снова пуля прошла навылет «из виска в висок позади обоих глаз». Лечивший его хирург Массот уже тогда отметил «не случайность» такого совпадения: «Должно полагать, что судьба назначает Кутузова к чему-нибудь великому, ибо он остался жив после двух ран, смертельных по всем правилам науки медицинской».

Но самым загадочным в обоих случаях является не столько поразительная живучесть полководца, сколько другое. Здесь надо пояснить, что пули гладкоствольных ружей и пистолетов конца XVIII века обычно имели калибр 17–25 миллиметров. При попадании их в голову череп, как правило, разлетался вдребезги. В Кутузова попали две такие пули с интервалом в двенадцать лет, а череп пострадал минимально. Уже через три месяца после второго ранения полководец вернулся в строй. Более того, он даже не потерял зрение. Несмотря на то что некоторые современники называли его «кривым» и «одноглазым», на самом деле он таковым не был. Хотя его правый глаз стал видеть хуже, он оставался зрячим на оба глаза.

Возникает и второй вопрос: что должно произойти с умственными способностями человека, чудом выжившего после таких ранений? В лучшем случае он должен стать слабоумным. Но с Кутузовым и этого не произошло. Напротив, наивысший пик его служебной карьеры приходится на время после второго ранения. Более того, помимо воинского он успешно пробует себя на новом поприще – дипломатическом, блестяще предотвратив несколько кровопролитных войн и зарекомендовав себя дальновидным политиком. Для этого мало иметь только крепкий организм, нужны были хорошее образование, утонченные манеры и развитый интеллект. При этом не стоит забывать, что второе ранение Кутузов получил уже в немолодом возрасте, когда пик физического и интеллектуального развития человека обычно идет на спад. Видимо, за этим все же стояла какая-то высшая сила, которую хирург Массот назвал судьбой.

В жизни Кутузова были и другие загадочные моменты. Кроме внезапно открывшегося дипломатического таланта он явно обладал мистическим, а может, и магическим даром. Все, что он предсказывал, в том числе и крах наполеоновской «великой армии», сбылось! Но для этого ему пришлось принять немало трудных и судьбоносных для России решений.

Возвращаясь к лету 1812 года, необходимо подчеркнуть, что назначение М. И. Кутузова верховным главнокомандующим русской армии не только стало единственным выходом из создавшегося положения, но и вселило в войска веру в победу, подняло их боевой дух. Вот что писали очевидцы о проводах Кутузова в действующую армию: «Народ теснился вокруг почтенного старца, касался его платья, умолял его: “Отец наш! Останови лютого врага; низложи змия!”» Надежда на полководца, как на избавителя русской земли от вражеского нашествия, выразилась даже в известной народной поговорке: «Приехал Кутузов бить французов!»

29 августа 1812 года М. И. Кутузов прибыл в Царево-Займище. Обходя почетный караул, он обратился к солдатам и офицерам со словами: «Ну, как можно отступать с такими молодцами!» Однако отступать все-таки пришлось, теперь уже под его руководством. Когда до Москвы оставалось 150 километров, главнокомандующий принимает непростое решение о дальнейшем отходе армии. За прошедшие со времени вторжения два месяца русские отступили на 800 километров в глубь страны. Армия остро нуждалась в отдыхе и подкреплении. За ней неотступно следовали французы, готовые в любой момент к решительной схватке. Наполеон готовил наступление на Москву: «Если я возьму Киев – я возьму Россию за ноги; если я овладею Петербургом, я возьму ее за голову; заняв Москву, я поражу ее в сердце».

М. И. Кутузов понимал, что никакие стратегические соображения не оправдают в глазах русского общества дальнейшее отступление и генерального сражения ему не избежать. Но, по его мнению, позиция русской армии у Царева-Займища была слишком невыгодной, и потому он отвел войска к Можайску. Здесь у села Бородино и было решено встретить «великую армию» Наполеона.

 

Прелюдия генеральной битвы у Шевардино

Передовые полки русской армии подошли к Бородино около 10 часов утра 22 августа. Позади было почти два с половиной месяца отступления с боями, кровью и потерями от западных границ России. Впереди – схватка не на жизнь, а на смерть.

Кутузов не только рассчитывал на усиление армий, действовавших на московском направлении. Задачей главных сил было с помощью активной обороны приостановить дальнейшее продвижение противника, не допустить его подхода к Москве. Стратегия отступления русских армий исчерпала себя.

Можно только догадываться, в каком трудном положении находился Кутузов перед генеральным сражением, всего только несколько дней назад принявший армию. Он еще не знал действительного положения на театре военных действий и состояния резервов. Самым большим ударом накануне Бородинской битвы явилось для него то, что резервов почти не было. Уверения Военного министерства и московского генерал-губернатора Растопчина в том, что армия готова пополниться почти 100 тысячами резервистов и ополченцев, оказались блефом. Рассчитывал главнокомандующий и на казачьи полки Я. И. Лобанова-Ростовского, которые очень медленно формировались в Украине. Еще шесть полков готовились в районе Новгорода и Твери. Однако Александр I недвусмысленно дал понять Кутузову, чтобы он на эти резервы не рассчитывал. Слабым утешением для фельдмаршала стал только подошедший накануне битвы корпус Милорадовича.

Бородинское поле, которому предстояло стать ареной сражения, представляло собой холмистую равнину, пересеченную ручьями и оврагами, покрытую кустарником и мелколесьем. С юга и востока его окаймляли березовые и ольховые леса, а с запада на восток пересекала Смоленская дорога, ведшая на Можайск и далее на Москву. Протекала по полю и небольшая речка Колоча, впадавшая в Москву-реку. Она хотя и была мелководной, но имела крутые и обрывистые берега. Там, где река пересекалась с дорогой, над ней был перекинут мост. Бородинское поле было открытым, что облегчало действия артиллерии и кавалерии, а в остальном, с тактической точки зрения – ничем непримечательным. Единственная немаловажная его особенность состояла в том, что с этой позиции можно было легко отступить. Возможно, именно поэтому Кутузов и решился здесь дать бой.

Первыми на Бородинском поле появились инженерные войска. Они стали копать рвы, делать насыпи и укрепления, рассчитанные на круговую оборону. Стремительно теряло мирный вид и село Бородино: местное население укладывало пожитки на телеги и покидало свои дома. Три дня с вечера до рассвета русские готовили свою позицию к бою. Сделано было многое, но не все, что задумал командующий. По вине графа Растопчина солдатам не хватило для земляных работ шанцевого инструмента – у многих ополченцев не было даже лопат.

Французы появились у Бородино 24 августа. С колокольни местного храма Рождества Богородицы, где у русских находился наблюдательный пункт, было хорошо видно, как «три стальные реки текли почти в равном между собой расстоянии. Наполеон – посередине, прямо на Бородино…» Впереди неприятельской конницы на статном коне в экстравагантном живописном наряде ехал лучший наездник французской армии, маршал Мюрат. Наполеону доложили, что русская армия занимает позиции для генерального сражения. Теперь все зависело от того, сможет ли великий французский полководец, стремившийся к этой битве как азартный и воинственный игрок, разыграть свою последнюю козырную карту. Заведомо перевес должен был быть на его стороне, ведь, как писал впоследствии В. А. Жуковский: «Две армии стали на этих полях, одна перед другой. В одной – Наполеон и все народы Европы, в другой – одна Россия». Но если быть точными, то по данным, приведенным в военно-исторической литературе, в Бородинском сражении с русской стороны участвовало 120 тысяч человек и 640 орудий, с французской – 130–135 тысяч человек и 587 орудий.

Французская армия подошла к Бородино по Смоленской дороге с запада и юго-запада, то есть прямо на левый фланг русских войск. Кутузов это учел и заранее позаботился о том, чтобы возле деревни Шевардино был сооружен пятиугольный редут на 12 орудий и полевое укрепление для кругового огня.

Справа по диспозиции стояла армия Барклая де Толли. Непосредственное командование правым флангом было поручено генералу от инфантерии сербу М. А. Милорадовичу, герою Итальянского похода Суворова. У правого фланга были большие проблемы. Дело в том, что армия Барклая де Толли находилась в неприступном месте на высоком берегу реки Кол очи, атаковать ее неприятелю было трудно, но и сами русские участвовать в наступательных действиях почти не могли. Видимо, с учетом возможного неблагоприятного исхода сражения, Кутузов тем самым предусмотрел возможность выведения из-под удара хотя бы большей части армии по новой Смоленской дороге. Поэтому в сражении правый фланг служил резервом, и главной его задачей было не дать себя разбить. Для этого также были сооружены укрепления – Масловские люнеты, защищенные с трех сторон рвом и валом. Их бастионы, оснащенные двумя артиллерийскими батареями, смотрели прямо на Москву-реку. Как выяснилось потом, эти укрепления оказались единственными, которые во время битвы не сделали ни одного выстрела по врагу. Основной задачей Кутузова было не допустить прорыва противника по Смоленской дороге на Москву.

Левый фланг занимали войска Багратиона, которыми командовал племянник Суворова, князь А. И. Горчаков. Его позиция сначала была не очень удобной: левое крыло фланга упиралось в пустоту у Шевардино, и его легко можно было обойти. Но эта оплошность была исправлена за счет новых редутов, построенных у села Семеновское. В самом селе и вдоль Семеновского оврага были расположены сильные батареи, создававшие зону перекрестного огня с Курганной высоты. Далее, на юг от Семеновского шли построенные наскоро флеши. Еще южнее, в лесу у Утицы, как раз на пути к старой Смоленской дороге, стоял корпус генерала Тучкова. Он должен был не дать врагу обойти русские позиции с фланга.

Центр русских войск возглавил генерал от инфантерии Д. С. Дохтуров. Общие директивы русским войскам, как можно предположить, были немногословны и сводились к установке драться до конца и не дать себя разбить. Кутузов довел до командующих три пункта диспозиции войск: первый – стоять в соответствии с планом, второй – отражать неприятеля и действовать по обстановке и, наконец, третий – отступать только в виду необходимости в соответствии с полученными на этот случай указаниями.

Первую линию русских войск составляли пехотные корпуса, за ними располагались кавалерийские. Спереди строй был прикрыт егерями и артиллерией, имелся также резерв. Об активных контратакующих действиях в диспозиции ничего не говорилось. Ход сражения должен был показать, как действовать дальше.

На рассвете 24 августа (5 сентября) Наполеон через подзорную трубу внимательно изучал расположение русских войск. Донесения разведчиков убедили его в том, что главный удар надо нанести по левому, плохо укрепленному флангу. Прорвать боевой порядок русских, разрезать его и, оттеснив войска, уничтожить их по частям. Больше всего Бонапарт боялся любым неосторожным движением спугнуть русских и подвигнуть их на продолжение отступления. Теперь же он понял – русские стали крепко. У него не оставалось другого выхода, как вступить в боевое столкновение с армией Кутузова. И он решил бросить пробный шар. Им стал ожесточенный бой у деревни Шевардино.

В полдень французы атаковали там открытый левый фланг русских. Наполеон бросил в бой 30 тысяч человек пехоты и 10 тысяч кавалеристов. Это были отборные войска, в числе которых наступали три великолепные дивизии из корпуса маршала Даву. Таким образом, Шевардинский редут из левофлангового превратился в передовое укрепление. Его защищал отряд русских войск в составе 8 тысяч пехоты и 4 тысяч кавалерии при 36 (по другим данным, 46) орудиях. Командовал отрядом генерал Горчаков-второй.

Разгорелись жаркие и упорные схватки. В разгар боя Наполеон послал своим атакующим войскам подкрепление из корпусов Даву, Нея и Мюрата. Общее число французских войск здесь составило 40 тысяч человек при 186 орудиях. Вскоре ожесточенный бой перешел в рукопашную. Русские артиллеристы стреляли во врагов до последней минуты, они не побежали, а были переколоты французами у своих орудий. Шевардинский редут был занят неприятелем лишь после упорного четырехчасового сопротивления. Но удержать его французы не смогли, так как сами понесли огромные потери. В результате гренадерская дивизия Багратиона выбила противника из укреплений. Бой, в ходе которого Шевардинский редут еще трижды переходил из рук в руки, продолжался до глубокой ночи. Когда на следующий день Наполеон поинтересовался у одного из своих генералов: «Сколько вчера взято в плен русских в бою за Шевардинский редут?» Ответ его обескуражил: «Они не сдаются в плен, государь!» – «Не сдаются? Хорошо, так мы будем их убивать!» – заключил Наполеон.

Наконец Кутузов отдал приказ своим войскам у Шевардино прекратить сопротивление и отойти. Оборонять сожженные и разрушенные укрепления стало нецелесообразно, тем более, что они находились в отдалении от основной линии обороны русских. Но этот бой позволил им выиграть время и завершить оборонительные работы на Бородинском поле. Кроме того, после него стало ясно, какую группировку своих войск Наполеон готовил для нанесения главного удара, и главное, на каком направлении.

 

Бородинское побоище

Обе армии в течение 26 августа (6 сентября) уточняли свои замыслы и вели подготовку к сражению. Наполеон в сопровождении своих маршалов на рассвете проехал вдоль линии русских аванпостов. Они изучали местность и расположение русских войск. А вечером Бонапарт разработал план сражения и отдал приказы своим маршалам. В них предусматривалось начать боевые действия утром 7 сентября. Для атаки центра и левого фланга французский император сосредоточил 86 тысяч человек и 467 орудий. Участвовать в ней должны были корпуса Мюрата, Нея, Даву и Жюно. В обход левого фланга русских предстояло действовать корпусу Понятовского, а в резерве оставались Старая и Молодая гвардия. Часть сил корпуса Богарне должна была нанести удар по Бородино.

В ночь на 26 августа по французской армии был зачитан приказ Наполеона. В нем говорилось: «Воины! Вот сражение, которого вы так желали. Победа в ваших руках: она нужна нам. Она доставит нам изобилие, хорошие зимние квартиры и скорое возвращение в отечество! Действуйте так, как действовали под Аустерлицем, при Фридланде, Витебске и под Смоленском, и позднее потомство вспомнит с гордостью о подвигах ваших в этот день и скажет о вас: и он был в великой битве под стенами Москвы! Наполеон».

Готовились к сражению и в русских войсках. Создавались укрепленные пункты на корпусных и армейских участках позиции. Масловские люнеты и редуты, сооруженные на правом фланге, были рассчитаны на 24 орудия. Полевые укрепления западнее, южнее и севернее на высотах у деревни Горки имели 48 орудий. В центре позиции на высоте Курганной был оборудован центральный редут, который занимала 18-орудийная батарея. Три земляных укрепления – Семеновские флеши – имели 36 орудий. В Утицком лесу были устроены засеки, завалы и «боевые поляны». К началу сражения русская армия имела в боевом строю 112 тысяч регулярных войск и 624 орудия. В резерве находилось около 11 тысяч казаков и 28 тысяч ополченцев.

Боевой порядок русских войск включал четыре группировки. На правом фланге от деревни Маслово до Горок расположились корпуса под общим командованием генерала Милорадовича со 120 орудиями. Этот фланг прикрывали четыре казачьих и три егерских полка. Центр позиции от высоты Курганная до деревни Горки занимали корпуса, возглавляемые Дохтуровым. При них было 84 орудия. Все эти войска находились в составе 1-й Западной армии Барклая де Толли и имели в резерве корпуса Уварова и казачий корпус Платова при 24 орудиях. 2-й Западной армией командовал Багратион. Ее войска были расположены на левом крыле боевого порядка между Утицким лесом и батареей Раевского и имели 64 орудия. За центром позиции у деревни Князьково находился общий резерв русской армии со 186 орудиями, а на старой Смоленской дороге в районе Утицы стоял в резерве корпус Тучкова.

Штаб Кутузова размещался в деревне Татариново, но в день сражения главнокомандующий находился в Горках. Разработанный штабом план сражения сводился к тому, чтобы упорным сопротивлением ограниченных сил нанести противнику возможно большие потери на направлении его главного удара и расстроить его. При этом требовалось сохранить полную свободу маневра своих резервов, расположив их во время сражения вне досягаемости противника. Как видно из боевого порядка русских войск, все эти требования были полностью учтены.

Накануне сражения Кутузов совершил объезд войск. Он ободрял их и призывал к доблестной защите «веры, царя и Отечества». Наполеон тоже весь день не слезал с коня, руководя размещением своих войск. Иногда он поглядывал в подзорную трубу на русский лагерь. В какой-то момент его внимание привлекло необычное оживление в стане противника и доносившийся из него протяжный долгий гул. Позднее стало известно, что в это время Кутузов объезжал войска и по русскому обычаю перед солдатами провозили вывезенную из Смоленска икону Смоленской Божьей Матери. В русском лагере в ночь накануне сражения многие не спали. Солдаты, которые еще с вечера осмотрели и почистили оружие, амуницию и лошадей, теперь укладывали свои узлы или сидели кучками у потухавших костров. Надев по традиции чистые рубахи, они молились, поглядывая на небо в ожидании рассвета.

Не ложился в эту ночь и Наполеон. Он спросил у дежурного генерала Рапа: «Верите ли в нашу победу?» Тот ответил: «Без сомнения, Ваше величество, но победа будет кровавая». Вскоре от маршала Нея явился ординарец, посланный узнать о времени начала боя. Было 5 часов утра 26 августа. Выглянуло солнце, и Наполеон воскликнул: «Наконец, мы их держим! Вперед! Откроем ворота Москвы!.. Это солнце Аустерлица!»

Уже около 6 часов утра с обеих сторон разгорелась артиллерийская канонада из более чем 100 орудий. Против правого фланга русских в направлении села Бородино началась атака корпуса Богарне. Первыми с ними в бой вступили солдаты русской лейб-гвардии егерского полка. Они упорно защищали свои позиции и схватки переходили в рукопашный бой. Впоследствии Кутузов особо отметит мужество этих солдат, которые на виду у всей армии сдерживали натиск превосходящих сил неприятеля. Тем не менее, русским пришлось отойти за реку Колоча. На помощь отступающим подоспел 1-й егерский полк. Произошла непродолжительная, но жаркая схватка, в результате которой русские пошли в контратаку, ворвались на французские позиции и прогнали противника обратно за реку. Но затем егеря все же вынуждены были отойти и сжечь за собой мост через Колочу. Так закончилась французская атака на село Бородино, которая носила скорее демонстративный и отвлекающий характер.

Одновременно с корпусом Богарне на левом фланге начали свою атаку и войска маршала Даву. Около ста орудий стали массированно бить по Багратионовым (Семеновским) флешам. Те оборонялись сводной гренадерской дивизией М. С. Воронцова и 27-й пехотной дивизией Д. Н. Неверовского. Французы в три раза превосходили по численности эти войска, но, несмотря на это, под натиском русских отступили, оставляя груды убитых и раненых. Но это была только первая атака на Семеновские флеши.

В это же время на крайнем левом фланге у деревни Утица русских атаковал польский корпус князя И. А. Понятовского. Только к 8 часам утра он смог выйти к деревне, но обойти позицию русских ему так и не удалось. Генерал Тучков вынужден был отойти за Утицкий курган и закрепиться там.

Но главные события вновь разворачивались у Семеновских флешей. В новой атаке ценой невероятных усилий французам удалось захватить левую часть укрепления, но несколько русских батальонов по приказу Багратиона контратаковали их и отбросили за его пределы. И следующая атака французов не увенчалась успехом. Обе стороны несли большие потери. Маршал Даву и два его командира были контужены в этом бою. Наполеону доложили о невероятном упорстве русских, и он усилил войска Даву корпусом Нея и кавалерией Мюрата. Но и русские предприняли меры по усилению обороны: Багратион выдвинул на передовые позиции войска из резерва, в частности 8 батальонов из 7-го корпуса Раевского. А у села Семеновское была поставлена 3-я пехотная дивизия Коновницына.

В 8 часов утра последовала третья по счету атака на Багратионовы флеши. Наступавших поддерживали 160 орудий. Но и русские артиллеристы вели постоянный картечный огонь по густым и плотным колоннам неприятеля. Противники ни в чем не уступали друг другу, но когда дело дошло до рукопашной и граф Воронцов со своими гренадерами пошел в штыки, французы в замешательстве отступили.

Кутузов внимательно следил за ходом сражения и, заметив опасность, угрожающую армии Багратиона, направил ей на помощь часть сил общего резерва. Вовремя подошедшие войска лейб-гвардии Измайловского, Литовского и Финляндского полков, ощетинившись штыками, отразили несколько атак французской кавалерии. Но так или иначе главную тяжесть удара приняла на себя дивизия Воронцова. Она просто исчезла, нет, не с поля сражения, а на поле сражения: и командир, и весь его штаб были либо перебиты, либо жестоко изранены в штыковом бою, не говоря уже о массовой гибели солдат.

Между тем войска Понятовского еще несколько раз пытались овладеть Ушицким курганом, но гренадеры генерал-лейтенанта Тучкова заставили их отступить и укрыться в ближайшем лесу. Сам командир дивизии был тяжело ранен пулей в грудь, и его заменил генерал-лейтенант Алсуфьев.

Так закончился первый этап этого сражения. У французов были незначительные успехи на направлениях вспомогательных ударов, но на главном они потерпели неудачу. В связи с этим Наполеон решает ввести в бой свежие силы из корпусов Даву, Нея, Мюрата и Жюно. Теперь атаки на флеши ведутся силами шести пехотных дивизий, а часть конницы Мюрата пытается зайти русским в тыл. На этот раз удар французов был настолько силен, что им удалось захватить все три укрепления. Вся местность вокруг них была завалена трупами. На последнем этапе этого боя против 18 тысяч солдат Багратиона и 300 орудий на фронте в 1,5 километра Наполеон двинул в атаку 45 тысяч солдат и около 400 орудий. Русские встретили французов сокрушительным штыковым ударом. Командир 8-го корпуса Бороздин повел в контратаку 2-ю гренадерскую дивизию и восемь батальонов корпуса Раевского. Удар оказался настолько стремительным, что французы были опрокинуты и обращены в бегство. Поспешившая им на помощь кавалерия Мюрата также была смята, а сам маршал едва не попал в плен.

Вот как описал впоследствии этот бой офицер Ф. И. Глинка: «…Ужасная была картина той части поля Бородинского около деревни Семеновское, где сражение кипело, как в котле. Густой дым и пар кровавый затмили полдневное солнце. Какие-то тусклые, неверные сумерки лежали над полем ужасов, над нивой смерти. В этих сумерках ничего не было видно, кроме грозных колонн, наступающих и разбитых, эскадронов бегущих… Даль представляет вид совершенного хаоса: разорванные, изломанные французские эскадроны крушатся, волнуются и исчезают в дыму, уступая место пехоте, выступающей стройно!.. Приказания отданы, и все левое крыло наше во всей длине своей двинулось с места и пошло скорым шагом в штыки. Сошлись!.. У нас нет языка, чтобы описать эту свалку, этот сшиб, этот протяжный треск, это последнее борение тысяч. Всякий хватался за чашу роковых весов, чтобы перетянуть их на свою сторону… И русские не уступили ни вершок места».

В этом бою был тяжело ранен Багратион. Ему в ногу попал осколок вражеской гранаты и раздробил берцовую кость. Солдаты заметили, как он тяжело падает с коня. Этот момент и оказался переломным, но не последним в борьбе за флеши. В русских войсках возникло замешательство, и ценой огромных потерь французам удалось занять эти укрепления. В образовавшийся прорыв тут же бросилась конница и корпус Нея. Русские были вынуждены отойти к Семеновским высотам. Рвущегося вперед неприятеля попытался задержать Коновницын, который принял на себя временное командование левым крылом русских войск. Ему удалось остановить беспорядочно отступающую пехоту и собрать остатки артиллерии. У Семеновского оврага французов задержали, но силы у русских были на исходе, и они отступили. Потеря Багратионовых флешей поставила русскую армию в тяжелейшее положение. Кутузову доносили о больших потерях в войсках. Русские солдаты погибали тысячами. Среди погибших были и генералы: братья Тучковы, Кутайсов, Горчаков и Буксгевден.

Наполеон тем временем решил нанести удар по Курганной высоте, где мужественно оборонялась батарея Раевского. Барклай де Толли попытался помочь ей и выделил из резерва подкрепление. Однако французы, наступая превосходящими силами, опрокинули 26-ю русскую дивизию. Вновь сложилась угрожающая ситуация. И в этот критический момент Кутузов послал в обходный рейд корпуса Платова и Уварова, которые должны были разгромить тылы французов. Наполеону доложили о неожиданном появлении русских на его левом фланге, и он был вынужден приостановить наступление в центре. На выяснение обстановки было потрачено около двух часов. Этого времени хватило на то, чтобы Кутузов сумел перегруппировать свои войска и усилить левый фланг и центр.

Около 14 часов французы вновь атаковали батарею Раевского. Позднее Ермолов вспоминал: «Телами неприятеля покрылась батарея и отлогость холма до вершины. Все сопротивлявшиеся заплатили жизнью, один только взят в плен бригадный генерал Бонами, получивший двенадцать ран штыками. Потерянные наши орудия все возвращены, но урон со стороны моей по части людей был ужасный». К 17 часам защитники батареи Раевского были полностью уничтожены, и французам удалось взять Курганную высоту.

Положение 2-й русской армии, буквально истекающей кровью, было очень тяжелым, но она продолжала сопротивляться, пока огромные потери не вынудили генерала Дохтурова оставить село Семеновское. Наполеон же берег резервы – свою гвардию и приказал действовать наличными силами. Как не просили подкреплений Даву и Ней, все было тщетно. В целом этот этап сражения все же закончился крупным успехом французов на главном направлении. Фронт русских был прорван, но не окончательно, так что тяжелым было положение обоих противников. Требовались резервы и подход свежих войск. Казалось ни у французов, ни у русских уже не было больше сил продолжать сражение.

К 18 часам русские войска прочно укрепились на позиции от Горок до старой Смоленской дороги, отойдя от главной позиции лишь на 1–1,5 километра. При этом русская армия не уходила с поля боя, а ее артиллерия, напротив, усилила свой огонь по противнику. Ядра начали падать даже возле Наполеона и подкатываться к его ногам. Очевидцы вспоминали: «Он их тихо отталкивал, как будто отбрасывал камень, который мешает во время прогулки». Император был угрюм, и ему плохо удавалось скрывать свое беспокойство и раздражение. Уже сильно стемнело, а с обеих сторон продолжала греметь артиллерийская канонада. Русские и не думали покидать свои позиции. Заморосил мелкий дождь. Когда Наполеон поинтересовался, не ушел ли противник с поля боя, ему ответили, что русские по-прежнему стоят на месте. «Усильте огонь, им, значит, еще хочется. Дайте им еще!» – раздраженно распорядился он и, сопровождаемый своей свитой, решил объехать поле сражения. Увиденное потрясло даже его, много повидавшего и закаленного воина. Кругом были горы трупов – французов и русских вперемешку. Императорской лошади без преувеличения было негде ступить, чтобы не наехать на тела людей или лошадей. Со всех сторон раздавались вопли и стоны раненых. Видя бесполезность продолжения битвы, Бонапарт приказал прекратить огонь батарей. Французская армия покинула поле сражения и отошла к реке Колоче на исходные позиции, где и стала на ночлег. Так закончилась Бородинская битва, самая кровопролитная из всех наполеоновских битв.

 

Ничья, победа или поражение?

Сегодня, когда со времени Бородинского сражения прошло два столетия, о нем известно практически все до мельчайших подробностей: кто и где стоял на исходных позициях, что захватил и что отбил у противника, каковы были потери с обеих сторон. Статистика содержит данные о 58 тысячах погибших в русской армии. Не ясно лишь одно: на чьей стороне была победа. Именно поэтому, по словам А. Манфреда, «эта историческая битва породила большую полемику, и споры, начатые еще сто пятьдесят лет назад ее главными участниками, не затихли…»

На первый взгляд исход сражения решен не был, поскольку по окончании его обе стороны практически вернулись на те позиции, которые занимали раньше. Правда, Наполеон впоследствии пытался скрыть тот факт, что приказал отвести войска в исходное положение, хотя это подтверждается многими историческими источниками, в том числе и зарубежными. В свою очередь, и русские войска в течение ночи вновь заняли деревни Семеновское и Утицу, а также батарею Раевского. В своем донесении императору Александру I Кутузов докладывал: «Сражение было общее и продолжалось до самой ночи. Потеря с обеих сторон велика: урон неприятельской, судя по упорным ею атакам на нашу укрепленную позицию, должен весьма наш превосходить». Фельдмаршал тогда еще не знал точное число потерь и потому был полон оптимизма. Он обещал утром продолжить битву, и это заявление было с радостью встречено русскими войсками. Но когда к утру общая картина прояснилась, все ужаснулись: действительность оказалась страшнее худших ожиданий. На Бородинском поле с русской стороны погибло около 58 тысяч человек. Некоторые корпуса были полностью уничтожены. В числе убитых и раненых оказалось 29 генералов. Быстро возместить такую утрату не представлялось возможным.

Не менее велики были и потери французской армии: более 50 тысяч убитыми и ранеными. Только одна прославленная французская конница потеряла 16 тысяч человек или 57 % своего состава. Недаром современники окрестили Бородино «могилой французской кавалерии». Особо ощутимый удар был нанесен и по командному составу наполеоновской армии: погибли и были ранены 47 (по другим данным, 49) генералов.

Так кто же оказался в результате Бородинского сражения победителем, а кто побежденным? Разобраться в этом не просто. Каждая воюющая сторона стремилась аргументировать исход битвы в свою пользу. В рядах русской армии, уцелевших в чудовищной мясорубке на Бородинском поле, никто из солдат и офицеров не считал ее проигранной. Сам главнокомандующий сказал о ней так: «Войска русские сражались с неимоверною храбростию: батареи переходили из рук в руки, и кончилось оно тем, что неприятель нигде не выиграл ни на шаг земли с превосходными своими силами». А в письме своей жене спустя несколько дней после сражения он написал: «Я, слава Богу, здоров, мой друг, и не побит, а выиграл баталию над Бонапартом». Именно за Бородинское сражение Кутузов был произведен в фельдмаршалы. Позднее западные историки упрекали русского главнокомандующего за то, что он якобы «…имел бесстыдство донести царю, будто была одержана победа. Ответом на это являлось вступление Наполеона в Москву».

Что же касается российского общества в целом, то многие не восприняли результат Бородинской битвы как победу. В одном из писем Винценгероде есть такие строки: «Чтобы ни говорили, но последствия достаточно доказывают, что сражение было проиграно. Армия, а особливо левый фланг, понесли чрезвычайную потерю». Да, если исходить из последствий сражения, а именно отхода русской армии и оставления Москвы, то с военной, тактической точки зрения победа была за Наполеоном. Но сам он высказывался о результатах битвы довольно половинчато: «Самое страшное из всех моих сражений – это то, которое я дал под Москвой. Французы в нем показали себя достойными одержать победу, а русские оказались достойными быть непобедимыми». Красиво сказано, но туманно. Или еще одно его признание: «…в битве под Москвою выказано наиболее доблести и одержан наименьший успех».

Да, не такой победы хотел великий полководец! По словам А. Манфреда, «генеральное сражение, к которому так стремился с первого дня войны Наполеон, не дало ожидаемых результатов. Солнце, поднявшееся над Бородинским полем, не стало “солнцем Аустерлица”, как приветствовал его Наполеон в ранний утренний час 7 сентября, – оно не принесло ему победы». Вернее сказать, принесло, но то, что принято называть пирровой победой, от которой он не почувствовал ни радости, ни удовлетворения. Наиболее точно и убедительно его состояние было описано Л. Н. Толстым: «Наполеон испытывал тяжелое чувство, подобное тому, которое испытывает всегда счастливый игрок, безумно кидавший свои деньги, всегда выигрывавший и вдруг, именно тогда, когда он рассчитал все случайности игры, чувствующий, что чем более обдуман его ход, тем вернее он проигрывает… Нравственная сила французской, атакующей армии была истощена. Не та победа, которая определяется подхваченными кусками материи на палках, называемых знаменами, и тем пространством, на котором стояли и стоят войска, – а победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в собственном бессилии, была одержана русскими под Бородино».

Тем не менее так же, как и Кутузов, Бонапарт объявил о своей победе. Правда, и во Франции, и в Европе многие быстро поняли, что эта «победа» явилась для «великой армии» началом катастрофы. Однако в Париже на Триумфальной арке до сих пор можно разглядеть венок в честь победы Наполеона в битве при Москве…

Французский император, несмотря на большие потери, готов был продолжать сражение. Великий полководец располагал 20-тысячной гвардией, а под Смоленском у него находились боеспособные резервы. При количественном превосходстве французских войск он мог считать исход похода предопределенным. Если бы не одно «но» – русские разбиты не были, а у Кутузова осталась хоть и обескровленная, но готовая сражаться до конца армия. В случае новой битвы, подобной той, что произошла 7 сентября, она велась бы до полного истребления одного из противников. Поэтому, трезво оценив свои потери, Кутузов принял твердое решение отступить, чтобы сохранить хотя бы вторую половину армии. Свое решение он объяснил так: «Когда дело идет не о славе выигранных только баталий, но вся цель, будучи устремлена на истребление французской армии, – я взял намерение отступить».

История, как известно, не признает сослагательного наклонения. И все-таки зададимся вопросом, что было бы, если бы сражение продолжилось на следующий день? Исчерпывающий ответ на это дает известный немецкий полководец Карл фон Клаузевиц, который, взвесив шансы обеих сторон, пришел к таким выводам: «Превосходство сил французов, заметное и до сражения, еще возросло в результате сражения, так как потери русских были, безусловно, больше потерь французов; за время десятичасового боя чаши весов далеко не оставались в состоянии полного равновесия, а заметно склонились в ущерб русским; нельзя было ожидать лучшего результата при возобновлении боя; позиция русских совершенно сдвинулась, и ставила под угрозу путь отступления. Следующим этапом неуспеха явилось бы полное поражение. Сейчас армия еще находилась в порядке и могла, не расстраиваясь, отойти. Кутузов решил отступить ночью, что, бесспорно, явилось единственным разумным выходом».

Итак, Кутузов отступил. Французская кавалерия шла за ним по пятам, и Наполеон ежеминутно ждал, что русские дадут ему бой под самыми стенами Москвы. Но и на этот раз его ожидания не оправдались…

 

Воздушный «сюрприз» для Наполеона

Но прежде чем говорить о дальнейших действиях русской армии, стоит упомянуть об одном загадочном и удивительном событии, непосредственно связанном с Отечественной войной 1812 года в целом и с Бородинским сражением в частности.

Начало этой истории было положено еще до вторжения Наполеона в Россию. В начале 1812 года к Наполеону пришел немецкий механик и изобретатель Франц Леппих и предложил ему построить управляемый аэростат. Этот воздушный аппарат «мог бы поднимать такое количество разрывных снарядов, что посредством их можно было бы истреблять целые неприятельские армии». У Наполеона, который негативно относился к техническим новшествам, еще свежи были в памяти неприятности с воздушным шаром, запущенным во время церемонии его коронации. Поэтому он просто… изгнал изобретателя из Франции. Леппих вынужден был вернуться в Германию. Там, в городе Тюбенгене, он начал строить свой новый воздушный шар. Узнав об этом, Наполеон велел схватить изобретателя и доставить во Францию.

Именно с этого момента начинается полная приключений и загадок история пребывания Леппиха в России. Самое примечательное в ней – хитроумная политическая интрига, в которую оказались втянутыми практически все основные западноевропейские королевские дворы. Кроме правительств Франции, Англии, Австрии и немецких княжеств в ней активно участвовал и некий неназванный министр двора, почему-то считавший изобретение немецкого механика своей собственностью. Таким образом, сразу после завершения постройки «летучей машины» в Европе могла развернуться «жесткая конкурентная борьба» за право обладания ею. Тем временем Леппих, узнавший о приказе Наполеона, весной 1812 года через русского посланника при штутгартском дворе Д. М. Длопеуса предложил свои услуги России. Одновременно он попросил у русских и защиты от французского императора.

Получив секретное донесение от Алопеуса, Александр I воспринял факт преследования изобретателя Наполеоном как свидетельство создания им изобретения чрезвычайной важности. Он хорошо знал, что во Франции проводились эксперименты с воздушными шарами, а из письма Алопеуса мог сделать выводы о «технической сути изобретения». Сам Леппих сообщал русскому посланнику, что за 13 часов может долететь из Тюбингена в Лондон и что, по его расчетам, «наиудобнейшие к действованиям воздушные корабли могут вмещать в себе 40 человек и поднимать 12 ООО фунтов (около 5 тонн)». Далее посланник писал, что «в числе артиллерийских предметов, коими он хочет снабдить себя, ожидает он особливо большого действия от ящиков, наполненных порохом, которые, брошены будучи сверху, могут разрывом своим, упав на твердые тела, опрокинуть целые эскадроны». Идея была фантастической и произвела на Александра I огромное впечатление. Ведь, по большому счету, речь шла об обладании могущественным оружием, которое могло сокрушить Бонапарта.

Алопеус предложил царю хитроумный план, как тайно вывезти Леппиха с его рабочими в Россию и засекретить постройку воздушного шара. Посланнику была передана от Александра I личная благодарность за «ревность к его службе», а также бланки паспортов и деньги для проезда изобретателя и его команды. В Мюнхене князь Барятинский тайно вручил Леппиху российский паспорт на имя курляндского уроженца, доктора медицины Генриха Шмита. Вместе со своим помощником Вильгельмом Мейером тот проехал через баварские и австрийские владения в Радзивиллов. Уже 1 мая 1812 года в городе Луцке «путешественники» встретились с посланником Алопеуса – Шредером. Дальше начала действовать уже другая «легенда прикрытия». Фельдъегерский прапорщик Иордан вместе с заданием сопровождать Леппиха получил документы на имя курляндца Фейхнера. 14 мая он привез Московскому гражданскому губернатору Н. В. Обрезкову собственноручное письмо императора Александра I, в котором тому повелевалось, чтобы он «тайно в окрестностях столицы поместил Леппиха и снабдил средствами для производства его работ, не сообщая об этом главнокомандующему графу Гудовичу» (такова была степень секретности этого мероприятия). Есть сведения о том, что перед этим изобретатель был принят в Вильно самим императором. Между ними состоялась приватная беседа, в ходе которой после ознакомления с чертежами и подробных пояснений Леппиха царь и предложил тому срочно выехать в Москву, где и приступить к постройке «летучего корабля».

Н. В. Обрезков и вновь назначенный главнокомандующим в Москве генерал от инфантерии Ф. В. Растопчин в условиях строгой секретности подыскали место для строительства аэростата. Им стало имение князя Н. Г. Репнина в селе Воронцово, в шести верстах от Калужской заставы. В то время этой усадьбой владела княгиня А. Н. Волконская, и по названию церкви ее называли Троицкое.

«Шмита» и «Фейхнера» поместили в имении и выдали им восемь тысяч рублей на заготовку материалов и поиск мастеровых, которые должны были помогать в работе до того, как приедут заграничные рабочие. Секретность постройки аэростата соблюдалась неукоснительно: само «предприятие» называли «фабрикой для приготовления новоизобретенных зарядов для пушек». Когда изобретателю срочно потребовалось пять тысяч аршин особой тафты, то над ее изготовлением работала вся фабрика Кирьякова, а чтобы не возбуждать излишнего любопытства, его взяли в «компаньоны» Леппиха «по торговле пластырями». Растопчин добился открытия в отделении Московского банка открытого счета для немца. Это было связано с тем, что на материалы, серную кислоту и железные опилки для получения водорода требовалось более 100 тысяч рублей – сумма по тому времени просто фантастическая. Но с расходами не считались. А еще Растопчин организовал прохождение переписки по данному вопросу в обход Московского почт-директора Ф. П. Ключарева, которому военный губернатор не доверял. Кузнецов и слесарей побоялись нанимать в Москве и послали за ними в Петербург Иордана.

Вскоре в тайной мастерской уже насчитывалось 60 рабочих, и постройка аэростата шла полным ходом. Но с каждым днем становилось все труднее скрывать производимые работы. Поэтому для этих целей потребовался дополнительный штат сотрудников и даже своя канцелярия. Начальником ее и «директором физических и химических принадлежностей» стал товарищ Леппиха – Шеффер, до этого служивший в Московской полиции лекарем. Чтобы скрыть от посторонних глаз, чем на самом деле занимаются в мастерской, Обрезков заключил с изобретателем фиктивный договор на поставку «к Новому году большого числа разных земледельческих машин». Но наилучшими хранителями секретности стали офицеры Фельдъегерского корпуса, из которых была создана специальная группа во главе с подполковником Николаем Касторским. Ему же было поручено контролировать перечисление всех денежных средств на строительство воздушного шара. Теперь над ним трудилось уже около 150 плотников, кузнецов и швей.

Растопчин уверял Александра I, что работы удается держать в тайне. На самом деле это было не так. Использование все новых и новых форм конспирации в виде «снарядов для пушек нового типа», «земледельческих машин» и «подводной лодки» не могло не вызывать вопросов и подозрений. Не способствовало сохранению тайны и расширение круга лиц, в нее посвященных. Но окончательно «демаскировал» постройку сам Александр I, посетивший усадьбу. Сохранились воспоминания профессора Московского университета И. Шнейдера, бывшего в 1812 году студентом, в которых говорилось: «…в доме великолепные залы… были превращены в мастерские, и по роскошным паркетам разбросаны были разные материалы и инструменты. Перед окнами на дворе висела раззолоченная гондола и какие-то большие крылья. Дача охранялась стражею, и пришлось проехать несколько караулов, прежде нежели попасть туда». Фактически постороннему человеку, простому студенту довелось увидеть в Воронцово 40-местную лодку-гондолу с «рессорами», на которой «солдаты-гребцы» проходили тренировку. Пропитанную лаком оболочку лодки для устрашения неприятеля и облегчения раскроя раскрасили под «осу». Из стоящих вдоль стен бочек с серной кислотой и железными опилками в нее протянули матерчатые рукава, по которым аэростат наполняли водородом. Однажды проливной дождь с грозой чуть не погубил всю затею: оболочка сильно намокла, в бочки попала вода, качество водорода ухудшилось. Шел уже июль 1812 года, но до полетов было еще далеко.

А между тем император Александр I с нетерпением ждал практических результатов. Ведь Леппих убеждал его, что в течение трех месяцев русскую армию можно будет снабдить полусотней воздушных кораблей, с которых экипажи смогут бросать на неприятеля взрывчатые вещества. Однако время шло, но даже один такой аппарат пока не смог подняться в воздух. А ведь на его создание было уже израсходовано свыше 100 тысяч рублей!

Между тем в ночь на 24 июня 1812 года «великая армия» Наполеона начала переправу через Неман и вторглась на территорию России. Необходимость в новом чудо-оружии стала особенно острой. Но, несмотря на фантастическую работоспособность Леппиха, трудившегося вместе с рабочими по 17 часов в сутки, завершение работ ожидалось не раньше конца августа. 4 июля

Растопчин писал Александру I: «Через 10 дней Леппих будет производить опыты с крыльями, и так как к тому времени будет готово помещение для сбора составных частей, то я пошлю туда двух офицеров и 50 солдат сторожить день и ночь во избежание несчастья. Я дам также Леппиху артиллерийского офицера, которому будет поручено наполнить два ящика с разрушительным веществом, которое он берет с собой. В конце месяца нужно ему дать экипаж из 50 человек, лучше всего взять солдат и хорошего офицера». Леппих действительно готовился к испытанию своего «летучего корабля».

Тем временем враг наступал. 10 августа русские войска оставили Смоленск. В Москве стали готовиться к эвакуации. На постройку аэростата было уже израсходовано 130 тысяч рублей. Растопчин писал: «…если бы удалось его предприятие, то можно было бы не пожалеть и миллионы. Если придется вывозить его отсюда, то я отправлю его в Нижний, до Коломны на подводах, а потом водою».

Время текло неумолимо, русские отступали, а Александр I все еще верил Леппиху. 22 августа Растопчин даже расклеил по Москве афиши, в которых москвичам официально объявлялось о том, что строится большой воздушный шар и чтобы жители столицы были готовы к его полету. «Я вам заявляю, чтобы вы, увидя его, не подумали, что это от злодея, а он сделан к его вреду и погибели», – писал генерал. Одновременно он уведомил государя, что Леппих намерен провести испытание малого шара с экипажем в пять человек. На это Александр I ответил: «Только что Леппих будет готов, составьте экипаж для его лодки из верных и умных людей и пошлите курьера к генералу Кутузову, чтобы предупредить его. Я сообщу ему об этом. Внушите, пожалуйста, Леппиху, чтобы он обратил хорошенько внимание на то место, где он спустится в первый раз, чтобы не ошибиться и не попасть в руки врага. Необходимо, чтобы он соображал свои движения с движениями главнокомандующего».

Некоторые надежды на применение боевого аэростата в Бородинском сражении питал и М. И. Кутузов. Ведь Леппих в середине августа обещал прилететь на своем аппарате прямо в штаб русской армии. Он даже сумел запустить «малый шар», не поднявший, правда, и двух человек. В канун Бородинской битвы, 22 августа Кутузов писал генерал-губернатору Растопчину: «Государь император говорил мне об аэростате, который тайно готовится близ Москвы. Можно ли им будет пользоваться, прошу мне сказать и как употребить его удобнее». Однако Леппих всех подвел…

Отгремела Бородинская битва, русская армия отходила к Москве. А возбудивший столько толков и надежд воздушный шар в воздух так и не поднялся. 29 августа Растопчин «с прискорбием» известил Александра I об очередной неудаче Леппиха. Что же помешало талантливому изобретателю осуществить свой фантастический проект?

На строительство аэростата уходило все больше и больше материалов, а значит, и казенных средств. Но новые технологические сложности отодвигали сроки его полета. Самым сложным и опасным процессом было наполнение оболочки водородом. Этот взрывоопасный газ двигался по матерчатым рукавам из множества бочек одновременно. В них бесконечно шла химическая реакция (серная кислота разъедала железо). На одном из этапов работы Леппиху потребовались квалифицированные рабочие из Германии или Австрии. Рискуя жизнью – ведь шла война и Австрия была союзницей Наполеона – фельдъегерь Винберг сумел отыскать в Австрии и привезти в Москву нужных специалистов. Но и они не смогли переломить ход событий. Наполненный водородом аэростат так и не оторвался от земли: тафтяная оболочка плохо держала газ.

Затем в ходе испытаний стали лопаться металлические рессоры (пружины), с помощью которых экипаж мог управлять аппаратом. Понадобилась высококачественная инструментальная сталь, которую в России не производили. Подполковник Касторский отдал приказ фельдъегерям срочно найти и доставить Леппиху все необходимые материалы. Они разыскали и привезли высокопрочную английскую сталь, но даже после этого дело не сдвинулось с мертвой точки. Потом пошли проливные дожди, и опять нарушился процесс получения водорода.

После радужных надежд наступило жестокое разочарование. Растопчин, ранее свято веривший в успех, вынужден был сообщить царю неутешительные известия: «Большая машина не готова, и, кажется, надо отказаться от надежды на успех, которого ожидали от этого предприятия. Менее всего, конечно, можно пожалеть об истраченных на него деньгах. Леппих – сумасшедший шарлатан, а Алопеус слишком был увлечен своим финским воображением».

Александр I воспринял эту неудачу по-философски. Ведь именно он с самого начала лично руководил и контролировал это секретное предприятие. Государь ни минуты не сомневался в успехе работ и на возражение шефа артиллерии графа Аракчеева о нелепости этой затеи даже в сердцах сказал ему: «Ты глуп!» Теперь же в беседе с Аракчеевым он положительно оценил идеологическую ценность проекта: «Для народа подобные меры в известных случаях нужны; такие выдумки успокаивают легковерную толпу хотя бы на малое время, когда нет иных средств отвратить беду».

Тем временем французы подходили к Москве. По приказу Растопчина Леппих свернул работы и погрузил аэростатное имущество на 150 подвод. Караван двинулся в сторону Нижнего Новгорода. В спешке эвакуации многое увезти не успели. Пришлось часть оборудования, оставшихся деталей, в том числе и лодку аэростата сжечь.

Эвакуацию обеспечивала фельдъегерская служба, которой вменялось в обязанность оплачивать казенными деньгами почтовые прогоны. Фельдъегерь поручик Штос привез Леппиху распоряжение Аракчеева (он тогда ведал делами снабжения и резервов при императоре), в котором говорилось: «Отправить… г. Леппиха, всех потребных людей и вещи в Санкт-Петербург». Так и поступили.

Несмотря на беспрецедентную секретность, французы имели «много сведений о зажигательном воздушном шаре или адской машине». Об этом свидетельствуют выдержки из мемуаров адъютантов Наполеона. Знал о секретном проекте и он сам. Сначала, по словам Коленкура, «императору сообщили… о зажигательном воздушном шаре, над которым долго работал под покровом тайны некий англичанин или голландец по фамилии Шмидт. Этот шар, как уверяли, должен был погубить французскую армию, внеся в ее ряды беспорядок и разрушение». По всей видимости, русские хорошо засекретили Леппиха, ибо французы не знали, что именно он создает аэростат.

Потом последовали уточнения, о которых рассказал в своих мемуарах граф де Сегюр: дескать, по приказанию самого Александра I недалеко от Москвы под наблюдением немецкого пиротехника строится чудовищных размеров шар. Главное назначение его состоит в том, чтобы парить над французской армией, отыскать ее начальника и уничтожить его, обрушив сверху целый дождь огня и металла.

Забегая вперед, скажем, что после вступления в Москву Наполеон отдал приказ разыскать мастерскую «доктора Шмидта». В Воронцово был послан отряд верховного судьи французской армии генерала Лауэра. Французы нашли место постройки шара, но это уже было пепелище. Все увиденное подробно запротоколировали, и на этой основе генерал составил докладную записку под длинным названием «Подробное описание разных вещей, найденных у села Воронцово близ Москвы, принадлежащих к воздушному шару или адской машине…, имевшей

служить будто бы для истребления французской армии». Вот что говорилось в этом документе: «…здесь была обнаружена лодка, которая должна была быть подвешена к шару, но которая была сожжена днем прежде вступления французских войск в Москву. Эта лодка находилась в 100 шагах от дворца, имела 60 футов длины и 30 ширины, в ней находилось много остатков винтов, гаек, гвоздей, крючьев и пружин и множество прочих железных снарядов всякого рода. Рядом лежит большой щит из дерева в форме шара, который, верно, имел служить для образца. В помещениях упомянутого строения найдено 180 бутылей купоросу, сверх оного, сзади и спереди дому стоит 70 бочек и 6 особых новых чанов необыкновенного сложения. В самом доме найдены столярные и слесарные мастерские и множество всевозможных инструментов и приспособлений. Примечены в маленьком белом домике, стоящем недалече и впереди большого, следы разбросанного и растоптанного пороху…» По одному из множества слухов, в подвалах мастерской «немецкого пиротехника» были найдены факелы или даже «ракеты» для поджога Москвы.

Организовав в окрестностях Воронцово облаву, французы поймали 26 человек, главным образом мастеровых. Среди них оказались также офицер и 10 ополченцев, охранявших имение. По приговору военного полевого суда 16 из них объявили «поджигателями» и расстреляли. Усадьба в Воронцово была разграблена и сожжена французами. В ней сгорела картинная галерея, библиотека и редкие архивные документы.

После московского пожара по распоряжению Наполеона была учреждена специальная комиссия для расследования и суда над пойманными поджигателями города. В сентябре 1812 года на ее заседании сооружение воздушного шара в Воронцово было увязано с поджогами и пожарами в Москве. Комиссия констатировала, что русское правительство использовало для защиты недозволенные методы – пожары и разрушения. По мнению французов, «план постройки большого шара был придуман лишь для того, чтобы произвести впечатление, и в Воронцовском дворце не занимались ничем, кроме приготовления горючих и зажигательных снарядов». Также было известно, что все расходы на постройку шара и машин покрыты русским правительством. По результатам расследования десять человек были осуждены на смертную казнь.

А вот в бюллетенях «великой армии» сообщалось, что у 300 поджигателей «были ракеты, каждая в шесть дюймов и укрепленная между двумя кусками дерева. У них были также снаряды, которые они бросали на кровли домов…» Как известно, именно такими пороховыми ракетами, помимо бомб, собирались вооружить аэростат Леппиха. Но Наполеон был уверен, что Москву подожгли по приказу губернатора, и «…этот презренный Растопчин велел приготовить эти зажигательные средства, распустив слух, что строится воздушный шар, с которого польется огненный дождь на французские войска и истребит их…» Видимо, французский император так и не узнал, что на самом деле строил в Воронцово немецкий изобретатель. Уж больно фантастической и неправдоподобной была эта затея!

Правда, эпопея «военного воздухоплавания» на этом не закончилась. В 1813 году Леппих продолжил строительство своего воздушного «бомбардировщика» уже в Нижнем Новгороде. Но и там его опять преследовали неудачи. Затем изобретатель перебрался в Санкт-Петербург. Здесь ему обустроили мастерскую в Ораниенбауме в помещении госпиталя. Леппих все еще пытался поднять свое детище в воздух. Однако все попытки наполнить слежавшуюся за зиму и потрескавшуюся от морозов оболочку водородом оказались безрезультатными. Рабочие бесконечно ее ремонтировали и штопали. Сам изобретатель сосредоточился на строительстве новой лодки-гондолы. Он облегчил ее конструкцию и заменил деревянные стойки пеньковыми канатами, усовершенствовал «рессоры». Вот как сам он описывал испытания нового аппарата: «Машина хорошо двигалась вперед, сделав несколько движений крыльями, но наконец рессоры лопнули, и я был вынужден прекратить опыты».

Несмотря на неудачи, Леппих продолжал упорно работать. В сентябре 1813 года генерал Ванд омский докладывал Аракчееву о его деятельности: «…делал несколько раз опыты и поднимался в шару на привязке не свыше 5 или 6 сажен от земли, но направления лететь в шару против ветра произвести не мог».

Терпение Александра I иссякло. Он отдал распоряжение Артиллерийскому комитету составить заключение об опытах Леппиха. Ведь на них было уже потрачено от 180 до 320 тысяч рублей! Изобретатель хорошо понимал, что это конец его мечты. Он, как мог, уклонялся от рассмотрения своих экспериментов и испытаний аэростата на комитете. А когда это стало невозможно, бросил все и уехал в Германию. Потом в Россию стали доходить слухи о том, что Леппих принялся рекламировать свой проект среди купцов, предлагая им с помощью аэростата перевозить свои товары по воздуху. Таким образом, неудавшийся воздушный «бомбардировщик» должен был стать мирным коммерческим перевозчиком грузов…

Несмотря на неудачу с созданием «летучего корабля», Александр I, надо отдать ему должное, оценил службу русских фельдъегерей, которые обеспечивали работу над этим проектом. Все офицеры Н. Е. Касторского были поощрены от имени самого императора, а многие из них повышены в звании. И это справедливо, ибо свою нелегкую, подчас связанную с риском для жизни, секретную миссию они выполнили достойно. Так что в истории Отечественной войны 1812 года были и свои бойцы «невидимого фронта»…

 

Трудное решение Кутузова

Но вернемся к сентябрю 1812 года. Не дождавшись нового сражения под стенами Москвы, французская армия 9 сентября вошла в Можайск, а на следующий день заняла Рузу. До Москвы было рукой подать.

Между тем, отступающая русская армия, вернее ее половина, уцелевшая после Бородинской битвы, конечно, не была готова к тому, чтобы сменить оборонительную тактику наступательной. Несмотря на настойчивые требования М. И. Кутузова поддержать армию, усилить ее, ни царь, ни военное министерство, ни московский генерал-губернатор Растопчин, с которым у Михаила Илларионовича были особенно сложные отношения, не приняли сколько-нибудь эффективных мер для этого. Русские войска не получили ни свежих сил, ни боеприпасов, ни продовольствия. При таком положении реализовать до конца успех этой битвы и перейти к активным наступательным действиям Кутузов не мог. Поэтому принять решение о том, чтобы дать французам новое сражение под Москвой, было очень не просто. Главнокомандующий постоянно размышлял над этим вопросом. Перед ним стояла дилемма: сражаться ли у стен столицы и защищать ее до последнего солдата или оставить ее без боя и сохранить армию. Очевидцы, имевшие в это время возможность часто видеть Кутузова, рассказывают, с каким напряжением он обдумывал свои дальнейшие действия. Этот ужасный выбор был личной драмой для полководца. «Он ужасался мысли о том приказании, которое должен был отдать», – писал в «Войне и мире» Л. Н. Толстой.

Наконец в сложной обстановке на военном совете в Филях главнокомандующий 13 сентября принял решение оставить Москву. В своей, ставшей исторической, речи он сказал: «С потерею Москвы не потеряна Россия. Первою обязанностью поставляю сохранить армию и сблизиться с теми войсками, которые идут к нам на подкрепление. Самим уступлением Москвы приготовим мы гибель неприятелю… Доколе будет существовать армия и находиться в состоянии противиться неприятелю, до тех пор остается надежда счастливо завершить войну, но по уничтожении армии и Москва, и Россия потеряны. Властью, данной мне, призываю отступать!» Затем Кутузов добавил по-французски: «Знаю, что ответственность падет на меня, но жертвую собой для блага Отечества…» О своем решении он не проинформировал императора Александра I, тому сообщил об этом в Петербург Растопчин.

А тем временем в столице еще праздновали победу в Бородинском сражении. Поэтому весть о сдаче Москвы французам повергала всех в шок. Поскольку Кутузов не пожелал пригласить на военный совет в Филях Растопчина, а в переписке с ним не давал четкого ответа на вопрос о том, готовить ли город к обороне или к эвакуации, генерал-губернатор тоже был в растерянности. Правда, на свой страх и риск он уже до этого начал эвакуацию государственных учреждений – Сената, Оружейной палаты, архивов. Видя это, Москва запаниковала, народ стал уходить из города. Люди судачили: «Ох, наделают наши того, что нагрянет тот изверг и накроет нас здесь, как сеткою воробьев». В городе начались аресты и высылка начальством подозрительных лиц, в особенности иностранцев. Москвичи видели, как вывозились церковные святыни, учреждения и даже питомицы женских институтов. Город стал напоминать растревоженный улей. Все уезжали, и это напоминало бегство. Ежесуточно Москву покидало до полутора тысяч переполненных карет, колясок и подвод. Наемные транспортные средства сразу же сильно подорожали: извозчики заламывали по 300 рублей за 50 верст. Стало опасно разговаривать на улицах по – французски: могли и избить. Только одни трактиры были по-прежнему полны народа. Из Москвы не успело уйти около 10 тысяч горожан. В этом хаосе неожиданно в городе объявилась мадам де Сталь.

Александр I, как и все члены правительства, был до крайности возмущен, но не столько самим решением Кутузова, сколько тем, что тот принял его самостоятельно. Было созвано специальное заседание Комитета министров, на котором высказано общее мнение: «Комитет полагает предписывать главнокомандующему армиями, дабы, во-первых, доставил сюда он протокол того совета, в коем положено было оставить Москву неприятелю без всякой защиты, и, во-вторых, чтобы на будущее время всегда присыпал он полные о всех мерах и действиях своих сведения». Теперь Александр I сильно обеспокоился судьбой Петербурга. Он с раздражением написал Кутузову: «…вы имеете все средства отвратить сие новое несчастие, вспомните, что вы обязаны ответом оскорбленному отечеству в потере Москвы». Для Наполеона же Москва оставалась заветной целью. Именно там он мечтал заставить русских подписать выгодный ему мир. Кстати, мысль о мире со взятием Москвы овладела во французской армии всеми – от рядовых солдат до маршалов. Вообще в истории русской кампании Наполеона оставление русскими войсками Москвы воспринималось французами как свидетельство их победы, а россиянами – как историческая трагедия. А в правящих кругах и в самой императорской семье это событие вызвало шок. Вот что писала 15 сентября Александру I его сестра, великая княгиня Екатерина Павловна: «Москва взята. Это необъяснимо. Не забывайте Вашего решения: никакого мира, и тогда у Вас остается надежда восстановить Вашу честь…»

В три часа пополуночи 13 сентября 1812 года русская армия снялась с лагеря в Филях и начала свое отступление через Москву. Она отходила по Рязанской дороге. Следом за ней шла армия Наполеона. После того как она вышла к Дорогомиловской заставе, под стенами столицы послышалась перестрелка передовой французской цепи с казаками и уланами русского арьергарда, начальник которого, «крылатый» Милорадович, решил облегчить отступление последних русских отрядов и обозов

с жителями. Он объявил Мюрату, что если французы не приостановятся на время, то их встретит бой на штыках и ножах на каждой московской улице и в каждом доме. Мюрат согласился на перемирие до ночи, замедлил преследование русских, и перестрелка стихла. Последнюю русскую бригаду генерала Сикорского французы задержали на мосту при переправе через Яузу, но после непродолжительных переговоров начальник французских аванпостов генерал Себастьян открыл дорогу.

Печальную картину представляла собой древняя столица государства Российского, покидаемая армией и горожанами. Вот как описывал ее в своем романе «Сожженная Москва» Г. П. Данилевский: «Из опустелых переулков доносились дикие крики пьяной черни, разбивавшей брошенные лавки с красными и бакалейными товарами и кабаки. Испуганные, не успевшие уйти горожане прятались в подвалы и погреба, либо, выходя из ворот с иконами, кланялись, спрашивая встречных, наши ли победили или мы отступаем. Целые ряды домов по бульварам и вдоль болотистой речки Неглинной, у Кремля, стояли мрачно-безмолвные, с заколоченными ставнями и дверями». Когда фельдмаршал Кутузов въехал верхом в столицу, он сказал жителям, стоявшим у заставы: «Головой ручаюсь, что неприятель погибнет в Москве». Его слова стали пророческими.

Несмотря на то что эвакуация из города началась еще до принятия Кутузовым решения об отступлении, Растопчин не сумел вывезти из него многие ценности: золото и серебро в слитках с Монетного двора, святыни древнего Кремля и огромный оружейный арсенал из 75 тысяч ружей и 150 пушек, которые достались французам. Но самое интересное состоит в том, что по распоряжению генерал-губернатора был вывезен весь городской пожарный инвентарь. Для этого груза нашлись и лошади, и повозки. Что это: случайность или чей-то умысел?

Не оказалось транспортных средств и для эвакуации раненых солдат. В результате в опустошенной столице осталось до 22 тысяч человек, раненных при Бородино. Кутузов неоднократно молил градоначальника о выделении повозок, но тщетно – транспорта не было либо он прибывал слишком поздно. На самом Бородинском поле остались лежать тысячи искалеченных солдат, а при отступлении к Можайску их было около 10 тысяч. Жуткий факт приводит в своих воспоминаниях французский врач Де ла Флиз: в поле, примыкавшем к городским садам Можайска, возвышалась пирамида трупов – до 800 тел, – собранная по распоряжению коменданта города для сожжения. «Тут были русские и французы», – пишет он.

На Бородинском поле стоны вскоре утихли. Участник сражения Ф. Глинка писал: «В этом могильном запустении лежали трупы, валялись трупы, страшными холмами громоздились трупы». Когда по весне крестьяне из окрестных сел приступили к расчистке поля и попытались захоронить погибших, сделать это оказалось почти невозможно: тела солдат были закоченевшие, сцепленные друг с другом. Лишь небольшую часть погибших засыпали во рвах укреплений. В основном же рыли котлованы, разводили в них костры и, сгребая мертвых крюками, сжигали в братских могилах. По свидетельству А. И. Михайловского – Данилевского, адъютанта М. И. Кутузова, земля Бородинского поля приняла таким образом тела и пепел 58 521 человека! Да и лошадиных трупов насчитывалось 34 472. Такова обратная сторона Бородинского сражения… Не менее трагично сложилась и судьба 22 тысяч раненых, оставленных в Москве. Большинство из них умерло от отсутствия медицинской помощи, голода и холода или сгорело во время пожаров. А между тем, оставляя Москву, 2 сентября Кутузов приказал генералу Милорадовичу доставить французским войскам записку, подписанную дежурным генералом П. С. Кайсаровым. Она была адресована начальнику Главного штаба «великой армии» маршалу Л. Бертье. В ней помимо просьбы дать возможность русскому арьергарду беспрепятственно отступить из Москвы, говорилось о том, что «раненые – русские солдаты, остающиеся в Москве, поручаются человеколюбию французских войск». Но захватчикам, как оказалось, было не до этого…

 

Приход в Москву новых «хозяев»

В то время как «великая армия» во главе с Наполеоном стояла у стен русской столицы, среди простого люда распространялись самые невероятные слухи. Одни твердили, что Бонапарт «приходится потайным сыном покойной царицы Екатерины», которая отдала ему полцарства. Якобы его до поры до времени прятали, держали в чужих землях, а теперь выпустили. И пришел он ныне судить за своего брата Павла, царева отца. Другие утверждали, что пришел он освободить мужиков и отдать им землю, взять русский люд под свое крыло. В светских кругах Наполеона считали низменным и завистливым человеком, без тени величия, считали, что этот необразованный капрал лишь ругается как площадная торговка, любит рисоваться и притворяться. Ему чужды высокие движения сердца и узы крови, мораль и всякие приличия не для него. А другие видели в нем гения и баловня судьбы. Но все, без исключения, быстро поняли, что это «корсиканское чудовище» является олицетворением насилия, жестокости и потоков пролитой крови.

Среди французов также велись разговоры, но совсем другого толка. Они были горды Наполеоном и уже представляли себе, как он явится в ореоле небывалой славы в одеянии древних русских царей. Россия представлялась им страной рабов, над которой довлел рок. И вот пришел великий человек, который освободит рабов, устроит Петербургское, Смоленское и Виленское герцогства, возродит Польшу. В России появятся новые вице-короли и герцоги, он раздаст губернии своим маршалам и генералам, а Польшу отдаст своему брату Жерому. Многие заблуждались насчет величия Наполеона, представляя его рыцарем. Ходили упорные слухи о том, что взята Рига, а войска Макдональда уже в Петербурге. При этом знающие люди намекали: уже выпущено на миллионы фальшивых ассигнаций, найдут нового самозванца – и конец России…

В два часа дня 13 сентября 1812 года французская армия взошла на последнюю возвышенность – Поклонную гору, прилегающую к Москве и господствующую над ней. На этом месте русские люди испокон веков при виде столицы крестились и клали земные поклоны. Теперь здесь стояли французы, и вид огромного города, сверкавшего золотыми куполами в солнечных лучах и расцвеченного разноцветными красками, поразил их воображение. Сам Наполеон на подходе к Москве, стоя на Поклонной горе с надменным видом победителя, как всегда произнес с присущей ему напыщенностью слова, ставшие крылатыми: «Бутылка откупорена, вино должно быть выпито!» Но императору было над чем задуматься: перед ним была его заветная цель – Москва, но большой радости он почему-то не испытывал. Как полководца его тревожило то, что он не смог разгромить и уничтожить русскую армию, она лишь отошла в глубь страны и нависла над французами, как домоклов меч. С другой стороны, в стенах русской столицы он видел все свои надежды на уплату военных издержек, на выгодный мир и, конечно же, на бессмертную славу. Пристально вглядываясь в ворота Москвы, он с нетерпением ожидал, когда они откроются и появится депутация, которая повергнет к его стопам город со всеми его богатствами, знатным дворянством и всем населением. Только тогда его неполная победа на Москве-реке (так французы называли Бородинскую битву) станет его величием и превратится в самое главное из всех воинских достижений.

Ожидание русской депутации оказалось напрасным.

Наполеона начало одолевать беспокойство. Он видел, как передовые части Понятовского и принца Евгения Богарне подступили к городу. Затем Наполеону донесли, что от генерала Милорадовича явился русский офицер, тот самый, который предупредил французов, чтобы они дали возможность отступить русскому арьергарду, иначе Москва будет подожжена. Император дал свое согласие и продолжал еще в течение двух часов ждать депутацию с ключами от города. Однако Москва, несмотря на блеск куполов, выглядела угрюмой, безмолвной и словно вымершей. Именно такой она и оказалась на самом деле – вскоре Наполеону поступило донесение, что Москва пуста. Поначалу он не поверил ему и с негодованием приказал Дарю: «Москва пуста!? Что за невероятное известие! Надо туда проникнуть. Идите и приведите ко мне бояр!» Но посланец вернулся ни с чем – ни один московский житель не вышел встречать французского императора. Огромный многолюдный город был безмолвнее пустыни. Но Бонапарт продолжал упорствовать и ждать. А потом, поняв, что это бесполезно, пожал плечами и с презрением воскликнул: «Ага! Русские еще не сознают, какое впечатление должно произвести на них взятие их столицы!» Он, как всегда, умел вывернуться из любой негативной ситуации так, чтобы ее позорность представить как успех. Позже, уже хорошо понимая, что Москва для него потеряна, император, желая оповестить «цивилизованную» Европу о своих победах, как ни в чем ни бывало напишет герцогу Бассано: «Мы преследуем противника, который отступает к пределам Волги. Мы нашли огромные богатства в Москве – городе исключительной красоты! В течение двухсот лет Россия не оправится от понесенных ею потерь». Как пишет А. Манфред, «в этом послании все было преувеличением, все было вымыслом от начала до конца». В общем, по принципу: сам себя не похвалишь… «Наполеон не мог уже обманывать самого себя; ему оставалось обманывать других».

Наконец три длинные сомкнутые колонны войск, состоявших из французов, поляков и итальянцев, стали втягиваться в пустой город. Мюрат вошел через Дорогомиловский мост, Понятовский – через Калужскую заставу, принц Евгений – через Тверскую. Марш солдат в парадной форме сопровождала музыка походных оркестров и бой барабанов. Одна из колонн подошла к Кремлю. Ворота оказались запертыми, но в крепости слышалось какое-то свирепое движение, и вскоре на кремлевских стенах появилось несколько мужчин и женщин, которые извергали на французов ужасные ругательства. Те выстрелили из пушки картечью в Боровицкие ворота и вошли в Кремль. Один из его защитников бросился сначала на Мюрата, а потом попытался убить его офицера. Но солдаты быстро рассеяли эту немногочисленную группу русских патриотов.

Наполеон вступил в Москву лишь ночью. Он остановился в одном из домов Дорогомиловского предместья. Губернатором русской столицы был назначен маршал Мортье. Император дал ему такие рекомендации: «В особенности соблюдайте, чтобы не было грабежей. Вы отвечаете мне за это своей головой. Защищайте Москву против всего и всех!» Его первая ночь в столице была очень тревожной и печальной. Великого полководца и императора кусали клопы, и слуге пришлось постоянно жечь уксус. Кроме того, он получил множество донесений, среди которых были и те, что предупреждали его о грядущем сожжении города. Но он не поверил им. А напрасно! Уже в два часа ночи Наполеону доложили о том, что в Москве начался пожар. Подобные донесения стали поступать одно за другим. Вот тогда-то он забеспокоился. А на следующий день император вместе со своим главным штабом отбыл в Кремль.

Наполеону явно льстило, что он наконец-то находится во дворце Рюриковичей и Романовых. Он с удовольствием рассматривал резиденцию русских царей, царский трон и многочисленные кресты на златоглавых куполах церквей. Из Кремля ему видна была вся Москва.

Но долго любоваться красочной картиной Наполеону не пришлось. Еще не успели опуститься на пустынную столицу сумерки, как в разных ее частях вспыхнули пожары. Вскоре она уже представляла собой сплошной огненный смерч, который поднимался до самого неба. Наблюдая из окна эту зловещую панораму города, император воскликнул: «Это предвещает нам большие несчастья!» От былой его решительности не осталось и следа.

Москва горела целую неделю, а самые сильные пожары были с 15-го по 18 сентября. Почти полностью выгорели улицы по линии движения французской армии – от Дорогомиловской заставы к Рязанской дороге. Сперва полыхнуло на Покровке, а затем занялось Замоскворечье, горели Тверская, Никитская, Арбат, Таганка и Пречистенка – весь центр Москвы. Невозможно было узнать и Патриаршие пруды, где сгорели все дома. Город был занесен дымом и пеплом.

В этих чрезвычайных условиях французская армия понемногу обживала русскую столицу. Штаб-квартира Мюрата расположилась на Вшивой горке у Новых рядов в двухъярусном доме золотопромышленника и заводчика Баташова. На Девичьем поле, у монастыря, в доме фабриканта и купца Милюкова разместились квартиры герцога Экмюльского и маршала Даву. Все высшие чины французской армии были глубоко возмущены пожарами в Москве и считали их делом рук русских. Особенно негодовал маршал Даву по поводу того, что город оставили без помощи и пожарного инвентаря. А еще он не мог понять, почему даже за хорошую плату русские крестьяне не подвозят французам продовольствие? Маршал ежедневно накладывал смертельные резолюции на списках осужденных к расстрелу. Их казнили у берегов Москвы-реки, прямо на огородах, посреди грядок с капустой или морковью. Усилиями Мортье огонь в столице все-таки удалось остановить, но то там то здесь постоянно вспыхивали все новые и новые очаги.

Между тем Наполеон все еще не терял надежды на выгодное для него перемирие с русскими. Он написал письмо Александру I с предложением мира и поручил доставить его царю русскому офицеру, найденному в военном госпитале в Лефортово. В нем же он не забыл упомянуть и о таком несчастье, как пожары. Порученец выехал, а Наполеону ничего не оставалось, как ждать ответа.

Тем временем неведомые поджигатели добрались и до Кремля, где находилась главная ставка Наполеона. Огонь уже нагрел оконные рамы кремлевских построек, крыши дворцов были усеяны огненными искрами. А ведь на территории Кремля находился склад пороха и был расквартирован целый артиллерийский парк французов. А тут еще неизвестно откуда появился слух, что кремлевский ансамбль заминирован. Паники это у французов не вызвало, но всем было понятно, что если бы хоть одна из искр попала на пороховой ящик, последствия могли бы быть непредсказуемыми. Однако, к счастью французов, этого не случилось. Все время, пока солдаты боролись с огнем, Наполеон не отходил от окна. Наблюдая за этой неукротимой стихией, он не переставал возмущенно восклицать: «…Какое ужасное зрелище! Это они сами. Сколько дворцов! Какое необыкновенное решение! Что за люди! Это скифы!» И хотя император старался не показывать свое волнение, по всему было видно, что чувствовал он себя в кремлевских палатах, словно в осаде. Казалось, что еще немного, и огненная стихия отрежет все пути выхода отсюда. Прибывшие в Кремль Мюрат, Бертье и принц Евгений чуть ли не на коленях просили Наполеона покинуть его, но тот был угрюм и долго упрямился.

Вскоре французам удалось задержать русского солдата-поджигателя. Император пожелал допросить его лично. На все его вопросы тот отвечал только одно: «Я исполнил приказание по сигналу, данному моим начальником». Солдата после допроса выволокли во двор и тут же закололи штыками, а Наполеон понял, что русские готовы даже сжечь свою святыню, но не покориться врагу. Опасаясь оказаться в огненной ловушке, он все же решился покинуть Кремль. Через подземный ход император со свитой выбрался за его пределы, а к ночи уже был в Петровском замке.

Теперь у Наполеона не было охоты любоваться его красотами. Он словно забыл, что «несет мир на своих плечах». Он перестал давать распоряжения. Изредка он выезжал осматривать город, но эти поездки не радовали его. На белой арабской лошади император проехался прямо по помещениям Новодевичьего монастыря, а затем приказал установить в нем батарею и укрепить стены, а также взорвать храм Иоанна Предтечи, который напоминал ему о вражде с орденом мальтийских рыцарей Иоанна Иерусалимского во время его египетского похода. В одном из писем из Москвы в Париж он писал: «Здесь тысяча шестьсот церквей». Однако, до недавнего времени мечтавший короноваться императором Запада и Востока, он отнесся к православной вере и ее святыням как варвар. По его распоряжению в уцелевших от пожаров монастырях и церквях были оборудованы казармы, артиллерийские склады, штабы, хлебопекарни, а некоторые из них и вовсе превращены в конюшни и скотобойни. К примеру, в храме Варвары-великомученицы находилась конюшня генерала Гильемино. Не менее драматичной была и судьба знаменитого Архангельского собора: в нем было полностью расхищено церковное имущество, а в помещении устроен склад провизии, кухня и мясная лавка. Стульями и скамейками в них служили снятые со стен и положенные на ящики с продуктами… древнерусские иконы. Спали солдаты прямо в алтаре, на снятых с петель дверях храмовых помещений, а престол и жертвенник были превращены в кухонный стол. На паникадиле и в разграбленном иконостасе висели тушки битой дичи и куски говядины. В русских церквях подвыпившие солдаты курили трубки и играли в карты. В Чудовом монастыре над святой гробницей поставили столярный верстак. Чудом не пострадала только Троице-Сергиева лавра, куда французы наведывались трижды. Но то ли Бог, то ли густой туман уберегли эту святыню от поругания.

Александр I продолжал хранить молчание. И Наполеону ничего не оставалось, как упорно искать выход из создавшегося положения. Своих планов он не доверял даже самым близким людям. Маршалы и министры узнавали о них только из его приказов и распоряжений, которые обязаны были неукоснительно выполнять. Точно так же неожиданно он объявил, что пойдет на Петербург, и отдал нескольким корпусам приказ быть наготове. Однако Бертье и Бессьер сумели отговорить императора от этого шага. Неподходящие погодные условия, отсутствие продовольствия и других припасов, плохое состояние дорог убедили его остаться в Москве. Кто-то предложил двинуть армию на Витебск, но Наполеон отверг это предложение: если Москва для него потеряна, то надо покорить северную столицу России! Он еще до конца не осознавал, что после длительного пребывания в полуразрушенном, голодном и холодном городе любой поход для его армии вряд ли мог сулить успех. А вот для грабежей и мародерства эта ситуация была самой благодатной.

 

Так кто же и зачем сжег Москву?

Как-то в разговоре с Ермоловым Кутузов сказал: «Я предсказывал, что они будут есть конину, – едят…говорил, что Москва для их идола и их армий станет могилой, – стала… их силы с каждым днем тают… Опять огонь… догорает, страдалица! Вспомнят они этот пожар, поплатятся за эту сожженную Москву!»

Сейчас уже мало у кого возникает сомнение по поводу того, кто же поджег Москву. Французская армия столкнулась с пожарами еще тогда, когда входила в Можайск.

Уже там она не нашла ни жителей, ни припасов, а только мертвых и раненых русских солдат. А шеренги первых французов, входящих в город, расстреливали гранатами, которые предназначались для поджога.

Из воспоминаний графа де Сегюра следует, что уже в первую ночь пребывания Наполеона в Москве к нему явился русский полицейский офицер и сообщил все подробности о готовящемся пожаре. Но даже когда в два часа ночи город начал гореть, император все еще не верил в умышленные поджоги. На рассвете он отправился в центр города, думая, что пожары могли устроить солдаты его Молодой гвардии, и готов был наказать за это Мортье. Тогда же ему показали дома, крытые железом. Все они были заперты и не имели следов взлома. Тем не менее, то тут то там эти дома загорались.

Если поначалу французы были убеждены в том, что причиной пожаров было пьянство и неповиновение своих же солдат, то когда из различных мест города от офицеров стали поступать похожие друг на друга донесения, все прояснилось. В них писалось о том, что были замечены русские полицейские, разводящие огонь посредством пик, вымазанных смолой. А в некоторых местах дома взрывались посредством коварно спрятанных на печах и в печах гранат. При этом немало французских солдат погибло или получило ранения. Были среди поджигателей и гражданские лица, как мужчины, так и женщины, которые устраивали пожары с помощью горящих факелов. Таких французы расстреливали прямо на месте.

Стало ясно, что этот огненный сюрприз был приготовлен русскими. Срочно была назначена специальная комиссия о поджигательстве. И началась настоящая охота на тех, кто этим занимался. Наполеон сказал своему начальнику штаба Бертье: «Русские нас жгут, это доказано! Утверждаю! Расстреливать десятками, сотнями!..»

Для поимки поджигателей была организована специальная розыскная полиция. Она задерживала всех подозрительных лиц, заносила их в списки, на которых маршал Даву ставил резолюцию: к повешению или к расстрелянию. В списках арестованных стояли пометки «поджигатель», «грабитель» или «шпион». По законам военного времени ежедневно без суда и следствия французы казнили десятки людей. Среди них было немало ни в чем не повинных.

Наполеон негодовал – пожар в Москве спутал все его карты. Не менее возмущено было и высшее командование французской армии. В частности, Мюрат недоумевал: «…нам отдали Москву без боя. Подобно морякам, завидевшим землю, наши войска, при виде этого величественного древнего города, восклицали “Москва – это мир, конец долгого, честного боя!”… Мы вчера согласились на предложенное перемирие, дали спокойно пройти вашим отрядам и их обозам через город, и… вдруг…»

Среди западных историков распространена версия о том, что приказ о сожжении Москвы был дан лично Александром I. Но ни одного документального подтверждения этому нет. Хотя роль российского императора в этом трагическом событии до сих пор остается загадкой. Чего стоит только эта фраза, сказанная им: «Пожар Москвы просветил мою душу, и суд Божий на ледяных полях наполнил мое сердце теплотою веры, какой я до сих пор не чувствовал. Тогда я познал Бога, как открывает Его Священное Писание». Все последующие события русский император воспринимает как чисто мистическое и магическое действо: возможно, именно Москва, принесенная в жертву врагу, затем окрылила русские войска и они изгнали захватчиков из страны? С этого времени он поверил в силу и непобедимость русского солдата и оружия и в то, что жертва не была напрасной.

Отечественные историки особую роль в московских пожарах отводят генерал-губернатору Москвы графу Ф. В. Растопчину. И для этого у них есть немало оснований. Во-первых, именно он занимался эвакуацией учреждений и населения из города, и именно по его приказу из него был увезен весь противопожарный инвентарь. Губернатор пользовался большим авторитетом у москвичей, и его распоряжения исполнялись неукоснительно. «Жители Москвы, напуганные приближением армии Наполеона, уповали больше всего на московских чудотворцев и графа Растопчина, – писал Г. П. Данилевский. – Если учесть, что решение об оставлении Москвы русскими войсками было принято М. И. Кутузовым быстро и неожиданно, то можно себе представить, какая ответственность пала на графа Растопчина. Ему предстояло эвакуировать огромный город в считаные дни. Трудно даже представить, сколько важнейших вопросов и труднейших решений предстояло принять этому человеку. Фактически Растопчин отвечал один за то, какой он оставит врагу древнейшую столицу».

Когда французы с удивлением обнаружили, что пожары нечем тушить, Мюрат сразу же обвинил в этом губернатора: «Это предательство! Удалена полиция, вывезены все пожарные трубы; очевидно Растопчин дал сигнал оставленным сообщникам к общему сожжению Москвы. Но мы ему отплатим! Уже опубликованы его приметы, назначен выкуп за его голову. Живой или мертвый, он будет в наших руках». А когда чуть было не сгорел Кремль, взбешенный Наполеон приказал: «Удвоить, утроить премию за голову Растопчина, а поджигателей – расстреливать без жалости, без суда!» В письме к Александру I 20 сентября он написал: «Прекрасный, величественный город Москва больше не существует. Растопчин его сжег. Четыреста поджигателей были застигнуты на месте преступления; они все заявили, что поджигали дома по приказу губернатора и начальника полиции».

Можно с уверенностью сказать, что граф Растопчин личным примером доказал, что ничего не намерен оставлять захватчикам. Когда заполыхал его собственный дом на Лубянке, у дворецкого спросили: кто отдал распоряжение о поджоге? Тот указал пальцем на небо и ответил: «Вот кто, да граф Федор Васильевич Растопчин; он призывал кое-кого из нас и по тайности сказал: как войдут злодеи, понимаете, ребята? Начинайте с моего собственного дома на Лубянке. Мы и жгли…»

Многие русские осознавали, что приносят в жертву самое дорогое – древнюю Москву, свой дом и домашний очаг. Для них это был искупительный подвиг. Граф Растопчин лично поджег в Воронцово свой дом и на его воротах прибил бумагу: «Жгу, чтоб ни единый француз не переступил моего порога». А в церкви он оставил послание: «Я украшал эту деревню в течение восьми лет и прожил в ней счастливо со своей семьей. Жители этой местности числом 1700 человек покидают ее при вашем приближении, а я поджигаю свой дом, чтобы вы не осквернили его своим присутствием. Французы! Я оставил вам свои дома в Москве с обстановкой в два миллиона рублей; здесь же вы найдете только пепел!»

Правда, после ухода французов из Москвы, увидев собственными глазами, что осталось от сожженного города, генерал-губернатор в статье «Правда о московском пожаре» попытался отречься от своего участия в принятии рокового решения. Московские остряки тут же окрестили эту статью «Неправдою о московском пожаре». Уверенности москвичей в причастности губернатора к поджогам никакая публикация поколебать не смогла.

Между тем несомненно, что и М. И. Кутузов также был инициатором уничтожения всего ценного, что могло достаться неприятелю в Москве. Утром 2 сентября, оставляя город, он приказал сжечь склады с фуражом и боеприпасами, продовольственные магазины. Интересно, что независимо друг от друга Кутузов и Растопчин распорядились вывезти весь противопожарный инвентарь. Последний признавался, что лично приказал выехать из Москвы 2100 пожарным с 96 насосами. Кутузов же предписал московскому обер-полицмейстеру П. А. Ивашкину вывезти весь «огнеспасительный снаряд». Все это наталкивает на мысль, что между губернатором и фельдмаршалом все-таки велись какие-то переговоры и обсуждались действия на случай оставления войсками Москвы.

Некоторые современные историки, говоря о роли Кутузова в организации пожаров, приводят немало весьма оригинальных и замысловатых аргументов. Оказывается, что семья Голенищевых-Кутузовых была тесно связана с масонско-розенкрейцеровскими кругами. Масоном был и сам фельдмаршал. При посвящении в 7-ю степень шведского масонства он получил орденское имя Зеленеющий Лавр. По мнению некоторых рьяных сторонников этой версии, именно от своих тайных начальников он получил приказ оставить Москву без боя. Следующий и самый главный пункт этого приказа – провести магический ритуал, превратив в магический алтарь огня всю российскую столицу, принеся в жертву не только огромное количество имущества, но и ее православные святыни, и часть населения. Якобы для того, чтобы французы не смогли помешать этому магическому действу, и был вывезен из Москвы весь противопожарный инвентарь. Для максимального эффекта завоеватели во время проведения ритуала должны были находиться как можно ближе к жертвенному огню. С этой целью для них оставили в качестве дополнительной приманки ценности Монетного двора и оружие в Арсенале. И хотя сам по себе гигантский пожар, уничтоживший до 2/3 города, ощутимого ущерба французской армии не нанес, его карающая магическая сила уничтожила ее боевой дух. В качестве еще одного аргумента в пользу этой версии указывают на герб Голенищевых-Кутузовых, на котором изображен орел – один из символов огня в магии и мистике.

Что ж, «магическая версия», как и многие другие, имеет право на существование. Однако, некоторые ее сторонники идут дальше, утверждая, что Россия в Отечественной войне 1812 года одержала победу именно с помощью магии и мистики. Такие заявления не что иное, как очередная попытка конъюнктурщиков от науки принизить и патриотический дух русского народа, и полководческий гений фельдмаршала Кутузова. Здесь стоит вспомнить слова, сказанные им самим во время переговоров с французским посланником Лористоном:

«Я хорошо знаю, что это сделали русские, проникнутые любовью к родине и готовые ради нее на самопожертвования, они гибли в горящем городе».

Безусловно, и М. И. Кутузов, и граф Растопчин были незаурядными личностями, которые не боялись принимать тяжелейшие решения и брать на себя всю ответственность за их последствия. Каждый из них на своем месте делал свое дело. Кстати, именно московский губернатор одним из первых ратовал за назначение Кутузова главнокомандующим. Но затем произошло охлаждение в их отношениях. Дело в том, что перед Бородинским сражением Растопчин пообещал фельдмаршалу выслать к нему 30 тысяч ополченцев и еще около 80 тысяч вольной московской дружины, но слово свое не сдержал, чем очень его подвел. Вот почему Кутузов категорически не пожелал видеть губернатора на военном совете в Филях. Когда русская армия, отступая, подошла к Москве, то обнаружилось, что этих войск не существует. Узнав об этом, обиженный фельдмаршал даже разговаривать с Растопчиным не стал и настоял на его удалении от штаба. Тот, в свою очередь, возмутился тем, что его не пригласили на совет, да еще и приняли на нем решение, прямо противоположное тому, в чем он до этого убеждал москвичей. И губернатор перешел в оппозицию к Кутузову. Он даже писал письма царю, полные клеветы на действия фельдмаршала. Положение графа при армии стало просто нелепым. Дойдя до своего имения Воронцово, он сжег его и уехал во Владимир.

 

«Цивилизованные» грабители

Еще не успели утихнуть пожары, как наряду с огненной стихией Москву охватила стихия воровская. Но если поджогами занимались русские, то разграбление города целиком на совести французов. Надо сказать, что Наполеон пытался упредить такое развитие событий. Уже через неделю после вторжения в Россию он подписал приказ по армии: арестовывать всех солдат, уличенных в грабежах и мародерстве, предавать их военно-полевому суду и в случае обвинительного приговора расстреливать немедленно. «Железный маршал» Даву неукоснительно исполнял этот приказ. Но даже частые казни не помешали разграблению городов. О других корпусах армии и говорить не приходится. Восхищавшая всех прежде дисциплина наполеоновских войск куда-то исчезла.

Характерно, что когда наполеоновская армия занимала столицы европейских государств – Берлин, Вену, Мадрид и Варшаву, случаев грабежей, мародерства и насилия над местными жителями не наблюдалось. Командование делало все возможное, чтобы сохранять в занятых городах спокойствие и порядок. Для этого оно весьма активно сотрудничало с местными властями. В России же такого сотрудничества не было, как и регулярного обеспечения войск всем необходимым.

Еще одной причиной можно считать то, что привыкшие к строгой дисциплине французы теперь составляли в армии меньшинство, а преобладали итальянцы, поляки, немцы, голландцы, португальцы, испанцы и швейцарцы с хорватами – понемногу от всех государств, где доселе воевал Бонапарт. Все чаще ему поступали и доклады о дезертирстве, беспорядках в некоторых частях. Были случаи, когда солдаты даже организовывали целые шайки, которые мародерствовали по всему пути следования армии. Эти «солдаты удачи» разграбили Минскую губернию, Смоленск и другие российские города. Что касается Смоленска, то Наполеон объяснял это так: «Трудно было избавить от грабежа город, взятый, можно сказать, на копье и брошенный жителями; все, что в нем оставалось, сделалось добычею моих воинов, ожесточенных долговременными лишениями первейших потребностей жизни». И вот теперь настал черед Москвы. Как только «великая армия» заняла город, он немедленно был объявлен трофеем. Французы даже внесли известный порядок в его разграбление: частям назначались свои дни и часы, даже районы, где они могли заниматься таким промыслом. Сохранились воспоминания очевидцев тех событий: «В первый день грабила Старая гвардия; в следующий – Новая, а в третий – корпус маршала Даву и так далее». И здесь у Наполеона нашлось оправдание: его армия считала Москву огромным лагерем, брошенным неприятелем.

Прошло пять дней, но вакханалия разграбления пылающего города продолжалась. Император сделал попытку прекратить этот беспредел, издав приказ о прекращении мародерства, но это не помогло. Солдаты продолжали бесчинствовать. Гвардейцы Лефевра и Мортье, солдаты корпусов Мюрата и Даву врывались в пустующие дома, магазины, кладовые и погреба, забирая из них ценные вещи, одежду, картины, продукты и прочее. По улицам русской столицы беспорядочно шлялись расхлябанные и хмельные вояки. Свои ноши они тащили под мышками и на плечах, и просто волоком. Г. П. Данилевский так описывает эти события: «Грабеж продолжался в безобразных размерах. Солдаты сквозь дым и пламя тащили на себе ящики с винами и разной бакалеей, церковную утварь и тюки с красными товарами. У ворот и входов немногих еще не загоревшихся домов толпились испачканные пеплом и сажей, голодные и оборванные чины разных оружий, вырывая друг у друга награбленные вещи. На площадях в то же время, вследствие наступившего сильного холода, горели костры из выломанных оконных рам, дверей и разного хлама. Здесь толпился всякий сброд».

Подвергся разграблению и Кремль. На его территории французы наскоро соорудили несколько горнов и печей. В их котлы они бросали взятую в кремлевских соборах и окрестных церквях серебряную и золотую утварь и посуду, оклады с икон и образов, кресты из драгоценных металлов. Так вандалы переплавляли русские святыни в слитки из золота и серебра. Были выкинуты на пол мощи святителей Алексея и Филиппа. Наполеон посчитал необходимым вмешаться в сбор трофеев, сделав его организованным. Он велел изъять из церквей и соборов Московского Кремля все самое ценное и снять с колокольни Ивана Великого гигантский крест, который русские считали главным символом православия и связывали с ним благополучие своей страны. Он планировал водрузить его в Париже над Домом инвалидов. Когда французы попытались снять крест, произошел загадочный случай. Вдруг колокольню окружили стаи ворон. Они неистово каркали и беспрестанно кружили над ней. Это привело Наполеона в раздражение: он предположил, что стаи этих зловещих птиц пытаются защитить крест, и приказал рассеять их ружейными залпами. Снять эту священную реликвию с колокольни французам все-таки удалось.

Забегая вперед, скажем, что в целом французская армия пробыла в Москве 34 дня. Но за это время она не отдохнула и не оправилась от долгих переходов, как того хотел Наполеон. Напротив, она разложилась, становясь день ото дня все менее боеспособной. В подтверждение этого А. Манфред приводит выдержки из письма от 4 октября военного интенданта Анри Бейля, более известного миру как Стендаль: «Я пошел с Луи посмотреть на пожар. Мы увидели, как некий Совуа, конный артиллерист, пьяный, бьет саблей плашмя гвардейского офицера и ругает его ни за что ни про что… Маленький г. Ж., служащий у главного интенданта, который пришел, чтобы маленько пограбить вместе с нами, начал предлагать нам в подарок все, что мы брали и без него… Мой слуга был совершенно пьян; он свалил в коляску скатерти, вино, скрипку, которую взял для себя, и еще всякую всячину. Мы выпили немного вина с двумя-тремя сослуживцами». «Эти темы – грабеж и пьянство – проходят через все письмо Стендаля из Москвы», – заключает А. Манфред.

 

Наполеон хочет мира

Оценив ход последних событий и их вероятные последствия, Наполеон пришел к выводу, что оставление русскими Москвы никак не повлияло на их решимость продолжать борьбу с захватчиками. А ведь именно в этой древней столице он хотел заставить их подписать мир. Не меньше императора этого желала и вся его армия – от маршалов до солдат.

Не дождавшись от русской стороны предложений о перемирии и не в силах вынести тягостное ожидание, Наполеон сам стал писать об этом Александру I и Кутузову, по сути, выступая в роли не победителя, а просителя. Трижды он пытался вступить в переговоры с русским монархом, но безрезультатно.

Между тем шанс на заключение мирного договора у него был. Ведь, как отмечали современники, после Бородинского сражения и оставления Москвы «в русской армии господствовало настроение печали и подавленности, причем на мир в ближайшем же будущем смотрели как на единственно возможный исход». Однако среди военного командования было немало и тех, кто считал, что с Наполеоном нельзя подписывать постыдного мира и что Москва должна стать для его славы последней могилой. Именно такую позицию занял и российский император. После гибели столицы Александр I решил «продолжать войну с Наполеоном до последних пределов возможного».

А тем временем пребывание в разграбленном и сожженном городе становилось для французов все более опасным. Наполеоновская армия не располагала ни продовольственными складами, ни запасами фуража, ни достаточным количеством снарядов и патронов. Она уже начала испытывать даже недостаток в продовольствии и теплой одежде, а ведь надвигались холода. Из-за нехватки фуража началась массовая гибель лошадей. Знаменитая французская кавалерия теряла их тысячами. Единственный путь, соединяющий армию со своими тылами, проходил по совершенно опустошенной войной местности. Москва постепенно превращалась для нее из победного трофея в мышеловку, которая вот-вот могла захлопнуться. Вскоре выяснилось, что пока французы занимались грабежами и мародерством, город оказался в полукольце русских регулярных войск и ополчения. Все чаще нападали на захватчиков и партизанские отряды. Все это могло привести французов к капитуляции.

Все, кто находился в это время рядом с Наполеоном, отмечали его особенную мрачность. Он словно был охвачен предчувствием надвигающейся гибели. «Наполеон находился в Кремле, – писал его адъютант, граф де Сегюр. – К унылому безмолвию мертвой Москвы присоединялось и безмолвие окружающей ее пустыни и еще более грозное молчание Александра. И слабый звук шагов наших солдат, бродивших в этой обширной могиле, не могут уже вывести Наполеона из задумчивости, оторвать его от ужасных воспоминаний и от еще более ужасного предвидения будущего». Большую часть времени он проводил с графом Дарю, которому сознавался, что хорошо понимает, в какое опасное положение попал в Москве. Под угрозой оказалась его репутация и престиж, как человека, не знавшего ошибок, главными качествами которого были упорство и настойчивость. Теперь он чувствовал, что русские его дурачат, но зашел уже так далеко, что не мог больше ни идти вперед, ни отступать, ни оставаться, ни сражаться с честью и успехом.

Наполеон словно хотел забыться. Часто он целыми часами в оцепенении полулежал на кушетке, а иногда проявлял интерес к совсем неожиданным вещам. Так, он посетил Преображенский скит с целью, чтобы поддержать раскольников. В его сознании возникали новые «идеи во спасение»: отменить крепостное право в России и вызвать народное возмущение. Наполеон даже поручил своему близкому окружению собрать сведения о пугачевском бунте и разыскать одно из последних воззваний самозванца, где якобы были указаны фамилии знатных особ, имевших права на российский престол. Розыски ни к чему не привели.

Однажды в промежутке между чтением светской поэзии и романов Наполеон пригласил в Кремль продавщицу дамских нарядов с Дмитровки и стал обсуждать с ней вопрос об объявлении воли крестьянам. В другой раз он велел драматургу Боссе составить список тех артистов «Комеди Франсез», которых без большого ущерба для этого театра можно было бы вызвать из Парижа для концертов в театре на Большой Никитской. Впоследствии драматург с горечью заметил: «Разумеется, если бы он решился остаться в Москве, не случилось бы ничего хуже того, что случилось!»

Пытаясь остановить разложение в армии, Наполеон начал проводить в Кремле военные смотры. Он сформировал батальоны из кавалеристов, которые лишились лошадей, ежедневно издавал приказы с объявлением наград отличившимся на плацу. Но вскоре и смотрам пришел конец: вдруг выпал первый снег, который не только засыпал кремлевский двор, но и развеял последние иллюзии на спасение, которыми французский император старательно отгораживался от реальности. С той поры он уже думал только об отступлении из Москвы, хотя упорно не говорил ни с кем на эту тему.

И все-таки 4 октября (20 сентября) Наполеон предпринял еще одну, последнюю попытку договориться с русскими о перемирии. В письме Александру I он описал гибель столицы от пожаров, учиненных русскими, изложил предложения компромиссного мира, а в случае их неприятия пригрозил, что «Петербург испытает ужасы Москвы». В своих мемуарах де Сегюр писал, что эта угроза Наполеона была лишь вспышкой гнева и отчаяния, попыткой запугать русских. В начале он хотел отправить на переговоры своего высшего офицера Армана де Коленкура, который нравился Александру I и пользовался некоторым влиянием на него. Между Наполеоном и Коленкуром состоялась длительная и напряженная беседа. Император заявил ему, что будет просить русских о том, чтобы у него потребовали мира так, словно он сам соблаговолил даровать его. Он напомнил ему, что готов идти на Петербург. При этом не преминул лестно отозваться об Александре I: «Его характер отвечает нашим интересам. Никакой другой государь не мог бы заменить его с пользой для Франции».

Но прямой и упрямый по характеру Коленкур был не способен на лесть. Он открыто заявил Бонапарту, что к русским с такими предложениями обращаться бесполезно, пока французские войска окончательно не покинут Россию. Они уже осознали свое преимущество и видят, что мир нужен именно Наполеону. Поэтому офицер отказался вести переговоры. Тогда император решил послать Лористона. Тот также попытался возразить ему и высказал свое мнение: предложил начать отступление на Калугу. Но Наполеон не терпел возражений и сказал, что пойдет по этой дороге лишь в случае заключения мира с русскими. Он показал Лористону письмо к Александру I и приказал срочно отправиться к Кутузову и получить от него пропуск в Петербург. На прощание император сказал ему: «Я хочу мира! Мне нужен только мир, и я непременно хочу его получить! Спасите только честь!»

На переговоры с Лористоном явились адъютант Александра I князь Волконский и начальник штаба русской армии Беннигсен, а Кутузова там не было. Между тем по инструкции, данной Лористону Наполеоном, переговоры должны были вестись лично с фельдмаршалом. Поэтому французский посланник с высокомерием отклонил всякое посредничество и хотел уже прервать переговоры и вернуться в Москву. А тем временем Беннигсен встретился с Мюратом и договорился о прекращении военных действий.

Только в полночь начались переговоры с Кутузовым. Начало было плохим. Лористону не понравилось, что кроме фельдмаршала на встрече присутствовали Волконский и Коновницын, и он потребовал их удалить. Просьбу его удовлетворили. Лористон вручил фельдмаршалу личное послание Наполеона, написанное в льстивой и ласковой манере: «Князь Кутузов! Посылаю к Вам одного из моих генерал-адъютантов для переговоров о многих важных делах. Хочу, чтобы Ваша светлость поверили тому, что он Вам скажет, особенно, когда он выразит Вам чувства уважения и особого внимания, которые я с давних пор питаю к Вам. Не имея сказать ничего другого этим письмом, молю Всевышнего, чтобы он хранил Вас, князь Кутузов, под своим священным и благим покровом. Наполеон». Затем посланник изложил главнокомандующему русской армии цель и мотивы переговоров и попросил пропуск в Петербург. Их беседа, во время которой фельдмаршалу было интересно узнать настроения, царившие в армии противника, и усыпить его бдительность, длилась около часа. Возможно, что в ходе ее обсуждался и «вариант Клебера», который предусматривал эвакуацию французов. Поняв, что Наполеон требует мира любой ценой, Кутузов дал понять Лористону, что теперь цену будут назначать русские. Зная, что французский император – мастер на хитроумные комбинации, он постарался смешать планы противника: что касается выдачи пропуска, то это, дескать, превышает его полномочия, поэтому лучше поручить Волконскому отвезти письмо Александру I, а до его возвращения от государя заключить перемирие. Игра в кошки-мышки продолжалась… Посланника такой вариант, конечно же, не устраивал, но он ничего не мог поделать. Было ясно, что его миссия провалилась.

Фельдмаршал задержал Лористона в своей ставке, а сам с курьером отправил письмо царю, в котором настойчиво советовал ему не идти ни на какие переговоры с Наполеоном. И Александр I этот совет принял. Да и как было его не принять, если после сдачи и сожжения Москвы армия и дворянство в большинстве своем не поддерживали идею мира с Наполеоном. И не считаться с этим царь, потерявший уважение и популярность после многих военных неудач, не мог. Наполеон, рассчитывавший на его слабость и безвольность, ошибался. Теперь Александр I хорошо знал о его безвыходной ситуации и потому был настроен непримиримо: «Не надо малодушного уныния! Поклянемся удвоить мужество и настойчивость! Враг находится в пустынной Москве, точно в могиле… Половина этой армии уже уничтожена железом, голодом и дезертирством, и в Москве у него только ее остатки. Он находится в самом центре России, но еще ни один русский не повергнут к его стопам!.. Благословим руку, избравшую нас как первую нацию для защиты дела добродетели и свободы!»

Лористону пришлось возвращаться в Москву без всякой надежды на заключение мирного договора. Такой исход его миссии стал для Наполеона неожиданным и очень болезненным ударом. Несколько дней он провел в одиночестве в своих апартаментах. События принимали угрожающий оборот. Необходимо было спасать армию и свой престиж. Словно оправдываясь перед своими военачальниками, Бонапарт пытался принизить значение русской столицы: «Ах, разве я не знаю, что Москва в военном отношении ничего не стоит! Но Москва и не является военной позицией, это позиция политическая. Меня считают там генералом, а между тем я остаюсь там только императором! В политике никогда не надо отступать, никогда не надо возвращаться назад, нельзя сознаваться в своей ошибке, потому что от этого теряется уважение, и если уж ошибся, то надо настаивать на своем, потому что это придает правоту!» Как тут не вспомнить высказывание современника и соотечественника Наполеона Луи

Николя Бешереля, который сказал, что «одно из самых главных достоинств в политике – это умение притворяться». Французский император, несомненно, обладал им в полной мере и потому всегда умело манипулировал общественным мнением, переодевая по мере необходимости ложь в истину, а истину в ложь. Но это уже не могло ему помочь – его изощренная корсиканская хитрость была бита простоватой русской хитрецой, и психологический поединок с Кутузовым и Александром I он проиграл.

Между тем Коленкур, постоянно сопровождавший Наполеона в поездках по городу, попросил у него аудиенции. Он напомнил императору об опасностях дальнейшего пребывания в Москве и трудностях, связанных с передвижением по российским дорогам в зимнее время. Тот благосклонно выслушал Коленкура, но тут же язвительно заметил Бертье и Дюроку: «Коленкуру кажется, что он уже замерз». Он также высмеял его предложение изготовить подковы для лошадей.

Тем временем и маршал Дюрок, особа наиболее приближенная к императору, стал энергично предлагать ему покинуть Москву как можно скорее. К нему присоединились и другие военачальники. Среди тех, кто мог возразить Наполеону или дать ему совет, были и безукоризненный Даву, и изумительно точный Дарю, и «король храбрецов» Мюрат, и идеалист Понятовский. Все упорно предлагали быстро покинуть Москву, но император считал это бегством и бесславным позором. Он колебался: идти ли на Кутузова, двинуться на Петербург или отступить?

Вечером 6 октября Наполеон получил ошеломляющее донесение. Пять русских корпусов под командованием Милорадовича и Беннигсена ударили по авангарду Мюрата. Русские нанесли ему сокрушительное поражение и заставили отступить. Знаменитая и неустрашимая кавалерия Мюрата позорно бежала с поля боя, утратив половину своего состава. Французы потеряли убитыми 4,5 тысячи человек, 36 орудий и почти весь обоз, тысяча человек попали в плен. Потери русских составили около 300 убитыми и 300 ранеными.

Это трагическое известие словно встряхнуло Наполеона. К нему вернулась решительность. Сразу же посыпались приказы. Еще не наступила ночь 19 октября, а уже вся французская армия была приведена в движение. После 33 дней бесплодного сидения в русской столице Наполеон наконец-то понял, что у него остался только один выход – поскорее уйти из Москвы. А еще он хорошо помнил, что ответил фельдмаршал Кутузов на его лицемерное послание: он дал понять, что московскому погорельцу есть смысл просить Всевышнего о чем-либо более насущном… для себя. Перемирия не будет. Будет война.

 

Тарутинский марш, или тайный маневр Кутузова

Стратегический замысел Кутузова после Бородинского сражения был ясен. Он решил отойти на очень небольшое расстояние и на очень короткое время. Ему было необходимо пополнить и сформировать новую армию из оставшихся частей той, которая уцелела после Бородинской битвы, получить подкрепление, чтобы двинуться в наступление на врага. А Наполеону, исходя из его полководческой манеры и интересов, надлежало (как и ждали многие) напасть на Кутузова либо вторично под Бородино, либо под Москвой, либо под Можайском или Перхушковым. Тем самым он должен был исправить бородинскую неудачу. Но Бонапарт сделать это не решился – ведь его армия тоже потеряла почти половину своего состава, а пополнения не было. К тому же французы уже не верили себе и своему главнокомандующему так, как верили до Бородино.

Кутузов же не чувствовал себя побежденным. Поначалу прямо на глазах у Наполеона, который уже и думать не мог об атаке, он совершенно спокойно, не боясь ни обходов, ни прямых нападений, отошел от Москвы. А затем скрытно от врага совершил свой знаменитый фланговый марш. Русская армия увела свою боеспособную конницу и увезла вполне исправную артиллерию. Маршал Даву, с большим беспокойством наблюдавший отход русских войск, не преминул отметить это факт. Фланговый марш Кутузова стал первым по времени стратегическим военным успехом русских после Бородинской битвы и, как оказалось, не последним.

Задержка французской армии в Москве, давала возможность фельдмаршалу оторваться от основных сил противника. Уже на второй день после оставления столицы русские войска прошли 30 километров по Рязанской дороге и переправились у Боровского перевоза через Москву-реку. Затем Кутузов неожиданно повернул их на запад. Пройдя форсированным маршем, 19 сентября русская армия перешла Тульскую дорогу и сосредоточилась в районе Подольска. Прошло всего лишь три дня, а русские были уже на Калужской дороге, где остановились лагерем у Красной Пахры на пятидневный отдых. Затем они совершили еще два перехода по Калужской дороге, форсировали реку Нару и остановились в Тарутино.

Маневр русской армии был проделан столь неожиданно и скрытно, что наблюдавшие за ее движением французские отряды пошли вслед за казачьими полками из арьергарда, которые для дезориентации противника отступали по Владимирской дороге. Хитрая уловка Кутузова удалась: трудно себе представить, но в течение двух недель Наполеон не знал, где находится русская армия. Французские разведывательные разъезды рыскали по всем дорогам вокруг Москвы, но найти ее не могли. Наполеон нервничал. Ему необходимо было установить направление движения главных сил противника. Поступавшие донесения – от Понятовского с Тульской дороги, от Мюрата – с Рязанской, от Бессьера – с Калужской – не смогли пролить на это свет. Русская армия словно растворилась в воздухе средь бела дня. Другого такого уникального примера, когда на глазах у противника почти 100-тысячное войско «исчезло бы» в неизвестном направлении, в военной истории, пожалуй, нет.

Тарутинский фланговый марш-маневр – гениальная операция, которая была разработана лично Кутузовым и его штабом. Он же лично руководил ею и следил за претворением в действие. Кутузов делал все, чтобы противник оставался в неведении относительно дальнейших намерений русских. Большое внимание уделялось скрытности проведения марш-маневра. К примеру, прусский офицер Вольцоген, находившийся на службе при русской армии, так писал о действиях фельдмаршала: «Окружавшие его лица решительно ничего не знали о дальнейших его планах; он оставлял их в совершенном неведении, как можно предполагать по тому, что сам он не имел никаких планов». Отдача приказов и служебная переписка строго охранялись и касались лишь общих сторон дела. К примеру, 15 сентября Кутузов отдал распоряжение генералу Винценгероде прикрыть Тверскую и Клинскую дороги: «Намерение мое есть сделать завтра переход по Рязанской дороге; потом другим переходом выйду я на Тульскую, а оттуда – на Калужскую дорогу в Подольск». Конечно, о своих намерениях и действиях он ставил в известность императора Александра I. В одном из донесений Кутузова указывалось: «С армиею делаю я движение на Тульской дороге. Сие приведет меня в состояние… прикрывать пособия, в обильнейших наших губерниях заготовленные. Всякое другое направление пресекло бы мне оные, ровно и связь с армиями Тормасова и Чичагова…»

Большую часть марш-маневра русская армия совершала в ночное время. В поход она выступала, как правило, в 2 или 3 часа ночи при соблюдении строжайшей дисциплины. Отлучиться из воинских частей не мог ни один человек – ни простой солдат, ни офицер, ни даже генерал.

Кутузов настрого приказал всем генералам и командирам постоянно находиться в своих корпусах. По проселочным дорогам войска двигались двумя колоннами.

Для прикрытия марш-маневра главных сил был выделен сильный арьергард. Главными его задачами были: обеспечение планомерного и безопасного движения войск и дезориентация противника. Для этого часть арьергарда, как было сказано выше, должна была совершать движение в ложном направлении, увлекая за собой неприятельские отряды. С этой целью его командующему генералу Милорадовичу Кутузов и велел направить казачьи отряды по Рязанской дороге, как он сказал, для «фальшиводвижения». Они успешно справлялись с этим заданием, попутно устанавливая направление движения и численность наполеоновских войск.

Этим марш-маневром Кутузов прикрыл южные, еще не разоренные войной районы страны, теперь с ними было налажено прямое сообщение. Именно эти районы России могли пополнить армию людскими ресурсами, лошадьми и фуражом. За счет них русская армия смогла получать продовольствие и пополнять другие виды запасов и снабжения. Кроме того, она надежно прикрыла Калугу и Тулу с ее оружейным заводом. По отношению к находящимся в Москве французским войскам армия Кутузова теперь заняла угрожающее фланговое положение. Этот маневр отрыл возможность главным силам русских поддерживать постоянную связь с армиями Тормасова и Чичагова.

Фельдмаршал Кутузов в полной мере воспользовался передышкой. В Тарутинском лагере развернулась активная работа. В кратчайшие сроки были осуществлены важные подготовительные и организационные мероприятия, обеспечивающие успешный переход русской армии к активным боевым действиям. Именно в Тарутино Кутузов завершил разработку плана окружения и разгрома французской армии в междуречье Западной Двины и Днепра силами армии адмирала Чичагова и корпуса генерала Витгенштейна во взаимодействии с главными силами.

Таким образом, под активное воздействие попадала не только главная группировка наполеоновских войск, находившаяся в Москве, но и вся коммуникационная линия от Москвы до Смоленска. Это была важнейшая артерия, связывающая Наполеона с его войсками, дислоцированными в глубоком тылу, и с Парижем.

Наполеон всегда придерживался стратегии генерального сражения. Кутузов же противопоставил ему другую стратегию, которая сочетала в себе систему отдельных боев, растянутых в глубину маневров, активную оборону, с последующим переходом в контрнаступление. Это был наиболее адекватный ответ в противоборстве с остававшимся еще очень сильным противником.

В Тарутинском лагере была решена одна из крупнейших стратегических задач – достигнуто численное превосходство над наполеоновской армией. В кратчайшие сроки она была доведена до 120 тысяч человек. Было у Кутузова теперь и превосходство почти в 2 раза в артиллерии и коннице – в 3,5 раза. По линии Клин^Коломна^Алексин Москву полукругом охватывало почти 100-тысячное русское ополчение. Открылись широкие возможности для действий партизанских отрядов. Были созданы крупные соединения для рейдов по тылам наполеоновской армии. Только в Красной Пахре был организован отряд в составе трех казачьих, одного гусарского и одного драгунского полков под командованием генерал-майора Дорохова. Он был направлен на Смоленскую дорогу в район Перхушкова. Только за одну неделю этот отряд в тылу французов уничтожил до 4 кавалерийских полков неприятеля и захватил большие обозы. В плен были взяты 1500 солдат и офицеров, а всего партизаны еще до Тарутинского маневра пленили более 5 тысяч неприятельских вояк.

Марш-маневр русской армии поставил Наполеона в тяжелейшее положение. Мышеловка по имени Москва могла захлопнуться. Для вражеской армии были закрыты пути в южные, не разоренные войной районы. Французы страдали от нехватки продовольствия и фуража. «Великая армия» фактически очутилась в кольце, которое организовали главные силы русской армии и партизанские отряды. План Наполеона двинуться на Петербург был сорван, его войска лишились свободы маневра и активности. Император слишком поздно разгадал гениальный замысел Кутузова. Впоследствии он вынужден был признать: «…Хитрая лиса Кутузов меня сильно подвел своим фланговым маршем».

Позже, когда Кутузова уже не было в живых, нашлись в русской армии те, кто хотел приписать себе заслугу проведения Тарутинского марш-маневра. Так Беннигсен громко заявил, что чуть ли не сам разработал этот гениальный план. Затем к нему попытался примазаться и полковник Толь. Некоторые военные, вопреки очевидным фактам, стали утверждать, что фланговый марш-маневр – это дело случая. Клаузевиц вспоминал, что, выйдя из Москвы, русский штаб еще не принял решения о направлении дальнейшего отступления и только 17 сентября определился относительно флангового марша. В действительности же эта операция проходила с 3-го по 20 сентября и шла по определенному плану. Кстати, великий русский писатель Л. Н. Толстой тоже не видел в этих событиях особой роли Кутузова. В своем романе «Война и мир» он пишет: «Знаменитый фланговый марш состоял только в том, что русское войско, отступая все назад по обратному направлению отступления, после того как наступление французов прекратилось, отклонилось от принятого сначала прямого направления и, не видя за собой преследования, естественно подалось в ту сторону, куда его влекло обилие продовольствия. Если бы представить себе не гениальных полководцев, но просто одну армию без начальников, то и эта армия не могла бы сделать ничего другого, кроме обратного движения,, описывая дугу с той стороны, с которой было больше продовольствия и край был обильнее».

Упрощенный взгляд Л. Н. Толстого можно понять.

Кутузов с ним своими секретами не делился. Историческое значение и смысл Тарутинского флангового марш-маневра вообще не сразу получили должную оценку. Многим современникам тогда казалось, что происходило обычное движение войск с целью оторваться от противника. Только со временем стало ясно, что по замыслу и осуществлению эта операция явилась выдающимся достижением военного искусства. Никому из полководцев до Кутузова не приходилось в такой сложной обстановке совершать подобные маневры. Тарутинский марш русской армии коренным образом изменил всю стратегическую обстановку и характер боевых действий. Для русских вместо оборонительных они становились наступательными. Заслуга Кутузова состояла в том, что он понял, какие возможности для русской армии открывал от маневра. Недаром позднее Кутузов в письме к А. Н. Нарышкиной напишет о Тарутино: «Отныне имя его должно сиять в наших летописях наряду с Полтавою, и река Нара будет для нас также знаменита, как и Непрядва, на берегах которой погибли бесчисленные ополчения Мамая. Покорнейше прошу Вас… чтоб укрепления, сделанные близ села Тарутино, укрепления, которые устрашали полки неприятельские и были твердою преградою, близ коей остановился быстрый поток разорителей, грозивший наводнить всю Россию, – чтоб они, укрепления, остались неприкосновенными. Пускай время, а не рука человеческая их уничтожит; пускай земледелец, обрабатывая вокруг их мирное свое поле, не трогает их своим плугом; пускай и в позднее время будут они для россиян священными памятниками их мужества, пускай наши потомки, смотря на них, будут воспламеняться огнем соревнования и с восхищением говорить: “Вот место, на котором гордость хищников пала перед неустрашимостью сынов Отечества”».

В 1834 году на средства, собранные крестьянами села Тарутино, здесь по проекту архитектора Д. А. Антонелли был воздвигнут величественный памятник. На нем высечены знаменательные слова: «На сем месте российское воинство под предводительством фельдмаршала Кутузова, укрепясь, спасло Россию и Европу». И действительно, став лагерем у села Тарутино, армия Кутузова заняла те исходные позиции, с которых вскоре начала свое победоносное контрнаступление, завершившееся полным изгнанием наполеоновских войск из страны.

 

Бесславный конец русского похода

Наполеон сделал свой вывод из Тарутинского марш-маневра: русская армия почувствовала себя достаточно сильной и способна загородить ему дорогу на юг страны. Чтобы этого не произошло, надо было как можно быстрее выбираться из Москвы. 19 октября французы начали покидать негостеприимную русскую столицу. Уходя из нее, Наполеон бросил армии клич: «Вперед. Идем в Калугу! И горе тем, кто станет на моем пути!» Оставляя в городе Молодую гвардию и особые отряды, он подчеркивал, что собирается вернуться в него. Император действительно вынашивал такой план, но никто в его армии в это не верил и потому старался взять с собою все награбленное. Позднее, уже будучи в изгнании на острове Святой Елены, Наполеон с сожалением скажет: «Я должен был умереть в Москве! Тогда я имел бы величайшую славу, высочайшую репутацию, какая только возможна».

Готовясь в дорогу, Наполеон попросил собрать для него информацию о русском климате. Ему доложили, что в течение последних сорока лет сильные морозы начинались не раньше первых чисел декабря. Он не захотел услышать слов Армана де Колен кура, который предупреждал его о том, что в России может случиться так, что «зима взорвется внезапно, как бомба», и проявил в приготовлениях к походу странную небрежность.

Четыре дня, отягощенная обозами 110-тысячная наполеоновская армия выходила из города. «Можно было подумать, – писал в своих воспоминаниях граф де Сегюр, – что двигается какой-то караван кочевников или одна из армий древних времен, возвращающаяся после великого нашествия с рабами и добычей». Двигаясь в калужском направлении, Наполеон предполагал в дальнейшем пойти на Смоленск. Чтобы нанести удар по русской армии, он старался делать свои приготовления скрытно, но ничто не ускользнуло от внимания разведывательных отрядов Кутузова. Они ежедневно докладывали ему обо всех передвижениях французов. Поскольку у Наполеона уже не было необходимых средств для маневра, он решил ввести Кутузова в заблуждение хитростью. Из села Троицкое он послал к нему полковника Бертеми с письмом, в котором предлагал «дать войне ход, сообразный с установленными правилами». В послании было указано, что оно якобы из Москвы: именно этой хитростью Наполеон думал ввести Кутузова в заблуждение. А еще главной задачей Бертеми было установить, где находится русская армия и стоит ли она на месте. Удостоверившись, что противник по-прежнему пребывает в Тарутинском лагере, Наполеон в спешном порядке отдал несколько распоряжений. Вот что пишет о них В. В. Бешанов: «Главные силы были направлены в Боровск, корпус Понятовского – на Верею. Мортье получил приказ взорвать Московский Кремль и общегосударственные здания и присоединиться к главным силам. Жюно следовало подготовиться в Можайске для выступления на Вязьму».

Узнавший об этом Кутузов тотчас же дал указание 6-му корпусу Дохтурова двигаться к Малоярославцу. Для прикрытия марша с севера было выделено 20 эскадронов конницы Голицына. Туда же был направлен корпус Платова. Переход войск Дохтурова был крайне тяжелым: осенние дожди размыли дороги и испортили переправы. Поэтому русские подошли к городу, когда он был уже занят французами. Шесть раз (по другим данным, восемь раз) Малоярославец, обращенный в руины, переходил из рук в руки. За это время подошедший с основными силами Кутузов обошел город с юга и перекрыл Калужскую дорогу. Фельдмаршал сам непосредственно участвовал в боевых действиях. Его адъютант Михайловский-Данилевский вспоминал: «Он был под неприятельскими ядрами. Вокруг него свистели даже пули. Тщетно упрашивали его удалиться из-под выстрелов. Он не внимал просьбам окружавших его, желая удостовериться собственными глазами в намерениях Наполеона, ибо дело шло об обороте всего похода, а потому ни в одном из сражений Отечественной войны князь Кутузов не оставался так долго под выстрелами неприятельскими, как в Малоярославце».

Русским удалось закрепиться на южных подступах к городу. Теперь Кутузов был готов продолжать сражение, а Наполеон колебался: ведь теперь он располагал всего лишь 70 тысячами солдат против 90 тысяч русских. Он хорошо понимал, что в случае поражения катастрофа будет неминуемой. Наполеон долго совещался со своими маршалами. Все они настоятельно советовали прекратить борьбу за город. Один из них, Бессьер, так аргументировал общее мнение: «Разве не видели мы поля последней битвы, не заметили того неистовства, с которым русские ополченцы, едва вооруженные и обмундированные, шли на верную смерть». Но этими доводами убедить Наполеона было трудно. Он захотел сам осмотреть место сражения и на рассвете 25 октября отправился со свитой верхом к Малоярославцу. Внезапно навстречу ему вылетел один из казачьих отрядов Платова с копьями наперевес. С криками «ура!» казаки напали на них. Офицеры свиты сгрудились вокруг императора и вместе с подоспевшими эскадронами французской кавалерии вступили в бой. Казаки вынуждены были повернуть обратно. А Наполеон после инцидента как ни в чем не бывало спокойно продолжил осмотр. Правда вечером того же дня он вызвал к себе доктора Ювана и попросил его изготовить флакон с ядом. Видимо, утренняя атака казаков все же заставила его задуматься – попадать в плен живым он не собирался. С тех пор он не расставался с этим флаконом.

Увиденное императором на поле сражения, тоже не на шутку его обеспокоило. Французы потеряли убитыми около пяти тысяч солдат, тогда как русские – только около трех. Вернувшись после рекогносцировки, Бонапарт отдал приказ повернуть войска обратно на старую Калужскую дорогу, сказав при этом: «Этот дьявол Кутузов не получит от меня новой битвы», что означало отступление на Смоленск по разоренному и опустошенному пути. Впервые в своей жизни великий полководец отказался от генерального сражения, а его «великая армия» повернулась к русским спиной. Так в результате битвы у Малоярославца, ставшей переломным моментом в кампании 1812 года, стратегическая инициатива перешла к русской армии.

27 октября французские войска вышли на Смоленскую дорогу. Отступая, они по приказу Наполеона сжигали все деревни, села и усадьбы. До основания были уничтожены Верея и Боровск, а Можайск превращен в выжженную пустыню. Французам снова пришлось идти через Бородинское поле, где все еще хранило следы недавней ожесточенной борьбы. Тысячи гниющих на месте сражения трупов произвели на солдат Наполеона гнетущее впечатление. Сам он так же постарался как можно быстрее покинуть поле своей «победы».

А для главнокомандующего русской армией теперь самым главным было не дать Наполеону возможности собрать свои силы и создавать для его войск постоянную угрозу быть обойденными или отрезанными. Четкую задачу поставил Кутузов и перед руководителями партизанских отрядов – Давыдовым, Сеславиным, Фигнером, Ефремовым, Ожаровским, Кайсаровым, Кудашевым и другими: «Всемерное истребление противника!» Время от времени между отступавшими французами и двигавшимися параллельно им русскими частями происходили крупные столкновения. Первое из них состоялось 31 октября между Можайском и Гжатском у Колоцкого монастыря. Тогда казаки Платова уничтожили два батальона противника, захватили 20 орудий и большой обоз. Следующий удар русские нанесли 3 ноября у Вязьмы. Почти десять часов они вели упорный бой за город. Потеряв более 6 тысяч убитыми и ранеными, 2,5 тысячи пленными, французы вынуждены были поспешно отступить. А всего в подобных столкновениях наполеоновская армия потеряла около 30 тысяч человек.

2 ноября, на подходе наполеоновской армии к Смоленску выпал первый снег, а морозы достигли 12 градусов. Это усугубило панические настроения во французской армии, возникшие после поражения под Вязьмой. Кроме того, было заметно, что солдаты очень устали. Но Наполеон не дал им собраться с силами и через четыре дня приказал отступать на Оршу, к Красному. Это уже было больше похоже на бегство. Отступавшие падали от изнеможения, замерзали. Вся Смоленская дорога была завалена трупами. Наполеон приказал бросить большую часть обоза, артиллерии и снаряжения. Начался падеж лошадей, и целые эскадроны кавалерии вынуждены были идти пешком. Один из участников отступления писал: «Сегодня я видел сцену ужаса, которую редко можно встретить в новейших войнах. 2 тысячи человек, нагих, мертвых или умирающих, и несколько тысяч мертвых лошадей, которые по большей части пали от голода… 200 фур, взорванных на воздух, каждое жилище по дороге – в пламени…» Теперь в «великой армии» оставалось всего около 40 тысяч человек.

Вечером 15 ноября кавалерия Мюрата и корпус Жюно подошли к Красному. Но оказалось, что полуторатысячный французский гарнизон взят в плен и город занят русскими. На следующий день здесь началось одно из самых крупных сражений 1812 года, которое продлилось три дня. Кутузов тщательно продумал и разработал план этой операции, согласно которому удары на французов обрушились с трех сторон. Части Милорадовича теснили их с тыла и разбили корпус Богарне; войска генерала

Тормасова отрезали им дорогу отступления из Красного, а корпус Голицына в деревне Уварово вступил в бой с французской гвардией. Опасаясь окружения, Наполеон решил пожертвовать корпусом Нея и отойти по проселочным дорогам в Дубровино. При этом брошенные им остатки корпуса, побросав пушки, транспорт и даже знамена, частью разбежались, а 12 тысяч солдат и офицеров сдались в плен. Сам маршал Ней с небольшой группой солдат бежал к Днепру, а затем с большим трудом добрался до Орши. В целом наполеоновская армия потеряла в сражении у Красного 26 тысяч убитыми и пленными и лишилась практически всей своей артиллерии, в то время как потери русских составили чуть более двух тысяч человек.

Среди военных трофеев в обозе маршала Даву казаки захватили его маршальский жезл и карты Малой Азии и Индии, куда Наполеон, так и не оставивший свою давнюю мечту покорения Востока, собирался повести свою «непобедимую» армию после Русского похода. А Кутузов, рассматривая захваченные французские знамена, задумчиво произнес: «Что там? Написано Австерлиц? Да, правда, жарко было под Австерлицем; но теперь мы отомщены. Укоряют, что и за Бородино выпросил гвардейским капитанам бриллиантовые кресты… Какие же навесить теперь за Красное? Да осыпь я не только офицеров – каждого солдата алмазами, все будет мало. Не мне, русскому солдату – честь! Он, он сломил и гонит теперь подстреленного насмерть, голодного зверя…» Однако и своих заслуг Кутузов ни принижал. Уже в конце октября он имел все основания писать своей дочери: «Я бы мог гордиться тем, что я первый генерал, перед которым надменный Наполеон бежит».

В своем романе «Сожженная Москва» Г. П. Данилевский образно и точно описал завершающий этап похода наполеоновской армии в Россию: «Голодный, раненый зверь, роняя клочками вырываемую шерсть, истекая кровью, скакал между тем по снова замерзшей грязи, по сугробам и занесенным вьюгою пустынным равнинам и лесам. Он добежал до Березины, замер в виду настигавших его озлобленных гонцов, готовых добить его и растерзать, отчаянным взмахом ослабевших ног бросил по снегу, для отвода глаз, две-три хитрых, следовых петли, сбил гонцов с пути и, напрягая последние усилия, переплыл Березину. Что ему было до его сподвижников, которых, догоняя, враги рубили и топили в обледенелой реке? Он убежал сам; ему было довольно и этого».

Император Александр I и Кутузов собирались полностью окружить остатки наполеоновской армии, а потом и разбить их на реке Березине. Теперь по численности русская армия вдвое превышала французскую. 22 ноября войска под командой Чичагова подошла к Борисову и в тот же день заняла его. Теперь под их контролем оказался правый берег Березины и переправа, что закрывало французам путь к отступлению на запад и юго-запад. Наполеон впервые попал в столь затруднительное положение. Он срочно собрал военный совет, на котором Жомини предложил выйти к Борисову и переправиться там через Березину, тем более, что от Удино пришло донесение о том, что неподалеку, у деревни Студянка, обнаружен брод. Предложение было принято. Пока армия Наполеона подтягивалась к Борисову, Удино разбил авангард Чичагова и вновь захватил город. Вслед за ним туда вошла французская гвардия.

Чтобы обеспечить безопасную переправу войск через Березину, Наполеон решил пойти на хитрость. Французские саперы имитировали наведение ложной переправы у села Ухолоды. Чичагов клюнул на приманку и перебросил туда свои основные силы. А тем временем маршал Удино начал постройку переправ у Студянки. Вскоре там были готовы два моста. 27 ноября первыми через них переправились польская кавалерия Домбровского, кавалерийская дивизия Думерка и 2-й корпус Удино. В тот же день через Березину перешли войска Даву, корпус Богарне и гвардия. Когда прошедшие более 30 верст войска Чичагова и Витгенштейна вернулись к Борисову, они не решились атаковать Наполеона, так как главные силы русской армии были еще в пути.

На левом берегу мосты прикрывал корпус Виктора. Витгенштейн атаковал его. Упорный бой продолжался до позднего вечера, а ночью французы все же успели переправиться через Березину. К тому времени Наполеон уже был на правом берегу и руководил действиями своих войск. 29 ноября один из мостов, не выдержав нагрузки, рухнул, и Наполеон понял, что спасти остатки артиллерии и обозы не удастся. Одним из последних переправился маршал Ней. У переправы оставалось еще около 10 тысяч человек, которые бросались в ледяную воду за уходящими частями. В это время из леса показались казаки. Наполеон отдал приказ генералу Эбле поджечь мост и остатки второго, бросив оставшихся солдат на произвол судьбы. Их судьба его уже не интересовала, так как он не считал отставших от регулярных частей бойцами. Кроме того, он боялся, что вслед за отступавшими французами их начнет преследовать русская армия. В тот же день Бонапарт, сопровождаемый сильно поредевшей гвардией, помчался к Зембину.

Потери французской армии в боях на Березине были огромными. Назвать их точную цифру невозможно. Специалисты сходятся во мнении, что они составили около 30 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными. Была утрачена вся артиллерия и обозы. До Зембина Наполеон добрался в сопровождении 9 тысяч человек, из которых две тысячи были офицерами. Таким образом, «великая армия» как военная сила перестала существовать. До сих пор во французском языке слово «Березина» – такой же синоним катастрофы, как «Сталинград» в немецком.

Сразу же после переправы через Березину ударили сильные морозы. Они довершили уничтожение французских войск. От холода и голода гибли тысячи, дороги были усеяны замерзшими трупами. Кое-где солдаты, чтобы укрыться от холода, даже делали себе берлоги из трупов товарищей, складывая их накрест, как бревна при постройке избы. Их одежда и сапоги превратились в лохмотья и теперь по зимним дорогам брели не остатки армии, а толпа оборванцев. Порядок и дисциплина исчезли. В одном из докладов Бертье значилось: «Вся армия представляет собой одну колонну, растянувшуюся на несколько лье, которая выходит в путь утром и останавливается вечером без всякого приказания; маршалы идут тут же, король не считает возможным остановиться в Ковно, так как нет более армии».

9 декабря первые толпы изголодавшихся и замерзших солдат вошли в Вильно. Теперь самым желанным трофеем для них были продовольственные склады. Но их разграбление длилось не долго – уже на следующий день войска Чичагова и Платова выбили французов из города. После этого русским оставалось лишь довершить уничтожение наполеоновской армии по частям. Вскоре из Вильно Кутузов доложил царю: «Война закончилась за полным истреблением неприятеля». По данным, приведенным В. В. Бешановым, из 610-тысячной наполеоновской армии, вторгшейся в Россию, на ее территории остались убитыми и пленными 552 тысячи солдат. И только 23 тысячам человек удалось в течение января 1813 года покинуть ее пределы и перебраться за Вислу.

Но Наполеон не стал дожидаться окончания трагедии. Призвав к себе маршалов, он объявил им, что ошибки его подчиненных, пожар Москвы и русские морозы вынуждают его передать армию Мюрату, а самому срочно отбыть в Париж. Там он якобы будет готовить новую 300-тысячную армию для второго похода в Россию, и, по его словам, «из своего кабинета в Тюильри он будет внушать больше почтения Вене и Берлину, чем из своей ставки». Как тут не вспомнить его стремительное возвращение-бегство из Египта в тот момент, когда стал совершенно очевидным провал военной кампании? Теперь точно такая же история повторилась и с Русским походом. И тогда и сейчас он, как всегда, находил массу веских причин для оправдания своего отъезда. А. Манфред, сопоставив события, завершившие обе эти военные кампании, писал о бегстве Наполеона из России:

«Тринадцать лет назад вслед за блистательными победами в Египте и Сирии он вынужден был возвращаться после неудачи под Сен-Жан-д’Акром по выжженной солнцем, страшной дороге сирийской пустыни. Все повторялось. Тогда было только беспощадно палящее солнце и пески, теперь – холод и снег. Он помнил рождавший ужас пронзительный клекот огромных птиц, кружившихся над отступающей армией. Теперь в его ушах не умолкал вороний грай, и, оглядываясь, он видел сотни черных птиц, круживших над растянувшейся длинной, нестройной цепочкой армией в ожидании добычи. Все, все повторялось. Молча шагая в тяжелой медвежьей шубе, в меховой шапке по промерзшей земле, окруженной лесами, он, как тогда, тринадцать лет назад, уже приходил к мысли о том, что надо скорее бросать эту обреченную армию; надо, не медля ни дня, ни часа, уходить».

Оставив войска в Сморгони, Наполеон 26 ноября тайно уехал под именем «герцога Виченцскош», то есть Колен кура. Говорят, что по дороге на одной из кочек его возок чуть не перевернулся и император, стукнувшись головой о верх кузова, едва не вывалился из него. Ухватившись за сидевшего рядом Армана де Коленкура, он произнес фразу, ставшую впоследствии крылатой: «От великого до смешного один шаг!» А полный текст его высказывания, в котором он говорил о проигранной русской кампании, выглядел так: «Обстоятельства увлекли меня. Может быть, я сделал ошибку, что дошел до Москвы, может быть, я плохо сделал, что слишком долго там оставался, но от великого до смешного – только один шаг, и пусть судят потомки». Интересно было бы знать, как писал А. Манфред, «что же или кто же рисовался ему смешным в этой трагической, кровавой истории», написанной им на полях России.

Оставленному вместо себя главнокомандующим Мюрату Бонапарт поручил организовать сопротивление в Литве, но тому ничего сделать не удалось. Сам же император вернулся 5 декабря (18 декабря) в Париж совершенно спокойным, бодрым и энергичным. Глядя на него, по словам А. Манфреда, «кто мог бы подумать, что этот оживленный, полный задора, так беспечно смеющийся человек только что потерпел величайшее, непоправимое поражение и мчится навстречу близкому уже концу». Его, видимо, уже мало волновало все случившееся в России, поскольку русский поход он воспринимал только как проигранную партию. Не беда, будут впереди и другие, более удачные. И Наполеон уже обдумывал, как их лучше выиграть. Он был поглощен заботами и соображениями о предстоящей новой грандиозной войне.

Готовились к ней и его противники. Александр I, воодушевленный разгромом «великой армии», готов был идти до конца, чтобы покончить с «корсиканским чудовищем» раз и навсегда. Но Наполеон и не думал сдаваться. А. Манфред писал: «Его взор был обращен в будущее. Как из-под земли, как в сказке, за несколько недель родились новые полки и дивизии; они строились в походные ряды и шли на восток. Наполеону удалось создать к началу 1813 года новую армию в 500 тысяч бойцов. Но какой ценой! То были мальчики, почти дети, выданные послушным Сенатом из наборов будущих лет. Франция обезлюдела: не осталось ни мужчин, ни юношей; теперь в страшную пропасть войны уходили отроки». Однако все эти усилия уже не могли изменить положения французского императора на мировой арене. По словам того же Манфреда, «страшный удар, нанесенный империи Наполеона в России, был услышан в Германии, в Италии, в Голландии, в Испании. Всюду закипала великая освободительная война». И в новой военной кампании, начавшейся в 1813 году, Наполеону пришлось сполна расплатиться за год 1812-й и свой главный стратегический просчет – недооценку сил русской армии и русского народа. Сначала русские войска заняли Варшаву, затем Берлин. 4–5 октября 1813 года отгремело крупнейшее сражение под Лейпцигом, названное «Битвой народов», в котором Наполеон потерпел сокрушительное поражение. А 18 марта (31 марта) 1814 года союзные войска вступили в Париж. Четыре часа Александр I принимал их парад на Елисейских Полях. А непобедимый Наполеон был отправлен в почетную ссылку на остров Эльбу, вблизи его родной Корсики. Перед этим он отрекся от престола в пользу сына при регентстве его жены Марии Луизы, дочери императора Франца. Но первая его ссылка продлилась недолго…