ПЕНРОД-СЫЩИК

Таркинтон Бус

Эта знаменитая американская трилогия о «потрясающем мальчике» попадала в нашу страну дважды – в 20-х годах вышла первая часть, и те, кто смог ее прочитать, запомнили на всю жизнь великолепные и смешные приключения Пенрода Скофилда. А потом… Потом эти книги вместе с поставками по ленд-лизу привезли в дар «героическому советскому народу от людей Америки». И вот теперь, полвека спустя, они, наконец, издаются полностью. Прочитав эти книги, мальчики и девочки узнают много интересного о самих себе, а родители, которым мы советуем тоже прочитать эти книги, смогут взглянуть по-новому на своих детей-подростков и их проблемы.

 

Об этой книге и ее авторе

Трилогия о Пенроде – одна из тех редких книг, которые остаются с тобой на всю жизнь. Читая ее, ты будешь сопереживать героям и смеяться над их поступками от первой до последней страницы. В США, других англоязычных странах трилогия о Пенроде известна уже более семидесяти лет, а вот на русском языке из нее недавно вышла лишь пара фрагментов в альманахе «Мальчик», да первая часть в сокращенном переводе была издана в 20-е годы. Полный перевод всех частей и глав – так, как они задуманы автором – наше издательство выпускает впервые.

Написал эту замечательную книгу американский прозаик и драматург Бус Ньютон Таркинтон (1869-1946). Его детство прошло в Индианаполисе (штат Индиана). Город тогда был маленьким, утопал в садах, не ведал ни автомобилей, ни телефонов, а немногочисленные его жители почти все были знакомы друг с другом и, по большей части, отличались доброжелательностью. Позже Бус Таркинтон учился в Экстерской школе, окончил знаменитый Принстонский университет, жил в Нью-Йорке, Риме, Париже, на Капри, но, по собственному признанию, душой всегда оставался в Индианаполисе своего детства. Наверное, поэтому писателю и удавалось столь полно раскрыть в своих книгах характеры детей, их сложные и неоднозначные отношения с миром взрослых.

Интересно и то, что в детстве Бус Таркинтон хотел быть художником – не оттуда ли великолепные «портреты» персонажей, выполненные всего в двух-трех словах, удивительное точное описание городка, в котором живет и действует юный Пенрод Скофилд? Однако вскоре увлечение изобразительным искусством уступает место литературе. Таркинтоновскому восприятию жизни, его юмору требуются словесные образы. Заметив первые произведения молодого писателя, пожилой Марк Твен сказал, что этим юмористом Америка еще будет гордиться. Он не ошибся. Бус Таркинтон одну за другой создает великолепные пьесы, дважды удостаивается Пулитцеровской премии – высшей литературной награды США. В 1942 году ему вручают медаль Рузвельта – «за достоверное и поэтичное изображение жизни на Среднем Западе». Но самую большую славу принес писателю мальчик – сорванец Пенрод.

Ныне трилогия о Пенроде выдержала множество переизданий, несколько раз экранизирована, неизменно фигурирует среди шедевров юмористической литературы США. На родине автора ее с одинаковым восторгом читают и дети и взрослые.

«Я успел сделать так много, – заметил Бус Таркинтон в автобиографии, – потому что занимался любимым делом». К книге, которую ты сейчас прочтешь, эти слова можно отнести в полной мере.

Издатели

 

Глава I

НОВЫЙ ЩЕНОК

Однажды в апреле – была как раз пятница – Пенрод Скофилд вернулся домой ровно в полдень. Он очень проголодался, и надо же такому случиться, что именно в тот день ленч задерживался. Повинуясь скорее инстинкту, чем здравому смыслу, Пенрод очутился в кладовой один на один с открытой емкостью, содержащей изрядное количество пончиков, которые были только что произведены на свет.

История катастроф, по сути своей, представляет собой не что иное, как историю неожиданных столкновений. Возвращаясь из чулана, Пенрод не испытывал и тени той легкости, с которой входил туда. Он шел грузно. Что касается большой металлической емкости, то пончиков в ней осталось раз-два, и обчелся. Еще два надкушенных пончика лежали на верхней полке, да еще один небольшой кусочек валялся рядом с пончиком, от которого был откушен.

Поскольку преступление осталось нераскрытым, Пенрод весь ленч просидел очень тихо и, стремясь не привлекать к себе внимания, даже не вмешивался в разговоры домашних. Такое поведение настолько не соответствовало его характеру, что, наоборот, привлекло внимание. Маргарет начала пристально его разглядывать. Но и тут он сохранил смирение и сосредоточенность. Она попыталась раздразнить его, но в ответ получила лишь кроткую, вежливую и едва заметную улыбку. Когда она продолжила выпады в его адрес, к улыбке прибавилось чрезвычайно осторожное покачивание головой. Пенрод словно опасался, что от более решительных действий голова отвалится.

– Пенрод, милый, – настаивала тем временем мать. – Прошу тебя, съешь хоть что-нибудь.

Стремясь соблюсти приличия, Пенрод сделал над собой геройское усилие и кое-что съел.

Когда его уложили в постель, он, собрав последние силы, сказал, что во всех его страданиях виновата мать. Да она и не отрицала вины. Она сама убедилась, что не должна была заставлять его есть. Несколько часов подряд организм Пенрода протестовал весьма бурно и декларативно. Потом страдания физические сменились гнетом морального порядка, ибо мысли Пенрода сейчас полностью совпадали с его физическими ощущениями. И те, и другие проявляли стойкое отвращение к самому понятию «пончики». Солидный промежуток времени был исполнен непереносимыми мыслями о пончиках. Это был какой-то кошмар. Он больше ни о чем не мог думать, кроме пончиков. Прошлое складывалось из одних лишь пончиков. Да и будущее в этом плане было не лучше, потому что и оно сулило только пончики. Его засасывала бездонная пучина пончиков, и он задыхался, потому что даже воздух оказался насыщен пончиками. Он вспоминал недавнее прошлое, и ему сейчас казался безумием сам факт, что он решился перед ленчем остаться один на один с пончиками в чулане. Теперь-то он понимал, что только сумасшедший может решиться на такой отчаянный шаг. Ему вообще казалось непостижимым, что на свете находятся смельчаки, которые способны выдержать и не пуститься бежать при одном только виде пончиков.

Пенрод Скофилд оставался в постели до следующего утра. Но даже и тогда он шагнул в мир чрезвычайно робкой и неуверенной поступью. На лице его лежала печать страдания. Такой вид бывает у человека, обнаружившего серьезный изъян в мироздании или, по крайней мере, увидевшего, как под чудесной фиалкой затаился скорпион. Он вышел во двор через парадное и не решался даже посмотреть в сторону кухни.

– Привет, Пенрод! – раздалось вдруг рядом. – Погляди, что у меня есть!

На тротуаре стоял Сэм Уильямс. Он явно пребывал в самом радостном расположении духа. В его правой руке был зажат конец бельевой веревки, а другой конец обхватывал шею щенка. Но щенок сопротивлялся доморощенному ошейнику, который по этой причине съехал ему на уши. Вот почему лоб у щенка наморщился, шея вытянулась, а голова приняла горизонтальное положение. Строго говоря, щенок сидел на земле, это только Сэму казалось, будто он ведет его на поводке.

– Скажу тебе честно, совсем не легко вести мою собаку! – вот так сказал Сэм, невзирая на то, что щенок не шел, а сидел. Правда, подтверждением правоты Сэма мог служить тот факт, что щенок и сидя не оставался на месте, а двигался вперед. Что касается чувств, которые щенок при этом испытывал, то, судя по выражению его морды, их можно было толковать двояко. Оно могло быть в равной мере и праздником смирения, и воплощением крайнего упрямства. То, что он сохранял молчание на протяжении всей процедуры, говорило о сдержанности. Но, как известно, сдержанность штука обманчивая. Вообще-то, говорят, на свете попадаются сдержанные щенки, однако этот не принадлежал к их числу.

Сэм втащил щенка во двор.

– Ну, как он тебе нравится, Пенрод?

– Откуда ты его взял? – спросил тот. – Где ты достал этого пса?

– О-ля-ля! – воскликнул Сэм. – Это мой пес!

– Ты что, не слышишь, что я тебя спросил? Где ты его достал?

– Нет, ты посмотри на него, – важно сказал Сэм. – Посмотри хорошенько, а потом скажи, как он тебе нравится. Это чистокровная собака. Точно! Каждому, кто удосужится на нее внимательно посмотреть, это будет ясно, как день.

Пенрод начал внимательно и заинтересованно рассматривать щенка. Он был светло-коричневой масти с черными крапинками. Судя по неуклюжей походке и не очень осмысленному взгляду, это было чрезвычайно юное существо, что, однако, не мешало ему уже сейчас превосходить размерами и весом отнюдь не юного Герцога.

– А откуда ты знаешь, что он породистый? – спросил Пенрод. Прежде, чем высказать собственное суждение, он хотел выяснить кое-какие детали.

– Боже!- воскликнул Сэм. – Ты что, ослеп? Неужели ты сам не можешь отличить породистую собаку? Это ведь сразу видно.

Пенрод нахмурился.

– Ну, а тебе-то кто сказал, что он породистый?

– Джон Кармайкл.

– А кто это такой?

– Он работает у моего дяди на ферме. У Джона Кармайкла есть собака, она мать этого самого щенка. Джон Кармайкл сказал, что я ему понравился. Он сказал, что может мне подарить не только этого щенка, но и их мать, и остальных щенков тоже. Только родители мне не позволяют. Джон говорит, они все очень породистые. Один только, который последний родился, получился какой-то не такой. А этот вот – самый лучший из всех. Он самый чистокровный из этого помета.

Пенрод на мгновение отвлекся от щенка.

– Из чего «этого»? – переспросил он.

– Из этого помета, – небрежно повторил Сэм.

– А, – сказал Пенрод и снова посмотрел на щенка, – ну, скажу я тебе, он не такой породистый, как Герцог.

Сэм издал гудяще-протестующий звук.

– Герцог! – воскликнул он. – Да в твоем Герцоге и на четверть не сыщется такой породистости! Спорим, Герцог вообще не чистокровная собака! Стоит поставить их рядом, и сразу станет ясно, кто из них породистый, а кто – нет. Спорим, когда этот щенок вырастет, он победит Герцога. Во всяком случае, четыре раза из пяти он будет уЖ точно побеждать! Могу поспорить на что угодно, он бы и сейчас победил Герцога, только вот щенки не умеют драться. Я тебя только об одном прошу: приведи Герцога, и давай сравним их.

– Ладно, – согласился Пенрод, – пойду приведу его. Надеюсь, тогда-то ты, наконец, сообразишь, кто из них породистый, а кто – нет. Да у моего Герцога в одной задней лапе больше чистокровной породы, чем во всей этой собаке.

И он в запале удалился, на ходу призывая свистом и криком свою «чистокровную собаку». Герцог, сидевший на заднем крыльце, был так любезен, что сразу откликнулся на зов. Мгновение спустя он, вслед за хозяином, вошел на переднюю часть двора, где их ждал Сэм со своим щенком. Однако заметив такое общество, Герцог постоял на углу дома, а затем тихонечко повернул назад. Пенрод был вынужден схватить его за ошейник. Он подтащил Герцога к щенку так близко, что теперь их отделяло не более пяти футов.

– Ну, теперь, надеюсь, ты убедился? – спросил Сэм. – Теперь ты и сам видишь, кто из них самый чистокровный. А?

– Конечно, вижу! – невозмутимо ответил Пенрод. – Взгляни на этого щенка, а потом – на старину Герцога. Неужели ты и после этого будешь сомневаться? Да тут каждый дурак поймет, что этот щенок совсем не породистый.

– Не породистый?! – возмутился Сэм.

Стремясь доказать обратное, он ухватил обеими руками щенка за шкирку, поднял и торжествующе продемонстрировал запас лишней кожи. Все это Сэм проделал точь-в-точь как продавец, который, стоя за прилавком, демонстрирует покупателю отличные качества того или иного товара.

– А это, по-твоему, что? – закричал он. – Погляди, какой у него загривок! Ты видел когда-нибудь собаку с таким мощным загривком? Не видел! У твоего Герцога сроду не было такого большого загривка. Ну, попробуй, возьми его за загривок! Попробуй, а я посмотрю, что у тебя получится!

– Загривок ничего не значит. У всех щенков много кожи на загривке. Когда Герцог был маленький…

– А я тебе говорю: попробуй, возьми хоть раз своего Герцога за загривок! Это все, о чем я тебя прошу.

– Ты, может быть, дашь мне договорить? – обиженно спросил Пенрод. – По-моему, мы стоим во дворе моего отца, и я имею право…

– Попробуй, возьми хоть раз своего Герцога за шкирку, – продолжал твердить свое Сэм. – Попробуй, хоть раз. Это все, о чем я тебя прошу.

– Заткнись! – завопил Пенрод. – Никогда в жизни еще не слышал, чтобы кто-нибудь поднимал такой вой! У тебя что, башка совсем не варит?

– Попробуй, хоть раз. Это все, о чем я…

– Заткнись! – яростно взревел Пенрод.

Сэм обиженно замолчал. Пенрод тоже теперь ничего не говорил. Каждый был абсолютно уверен, что только он знает толк в породистых собаках.

– Слушай, – произнес наконец Сэм, – а зачем ты держишь старину. Герцога за ошейник? Мой его точно не съест.

– Конечно, не съест. Ты ведь сам сказал, что он не любит драться.

– Я такого не говорил! Я сказал, щенки не умеют…

– Да ладно, – перебил Пенрод, – я держал его, чтобы он не загрыз твоего щенка. Отвяжи его. Тогда он хоть сможет убежать, когда старина Герцог за него примется.

– Слушай, – забыв об обиде, предложил Сэм, – давай их обоих отпустим. И посмотрим, что они будут делать.

– Давай, – неожиданно поддержал его Пенрод, – у меня такое впечатление, что они друг другу понравились.

Обретя свободу, оба пса первым делом отряхнулись. Потом Герцог подошел к щенку и высокомерно обнюхал ему шею. Полученные таким образом сведения не вызвали у Герцога ровно никаких эмоций. Он зевнул и снова попробовал удалиться на задний двор. Однако щенок, дотоле пребывавший в полусонном состоянии, вдруг оживился. Он игриво забежал вперед Герцога и преградил ему дорогу. Потом он положил морду между двумя передними лапами и посмотрел на Герцога, явно приглашая его немного размяться. Герцог тоже остановился и, окинув весельчака презрительным взглядом, издал глухое ворчание.

Потом, руководствуясь чувством собственного достоинства, он решил обойти дом с другой стороны. Но не успел он повернуть, как развеселившийся щенок прыгнул на него и повалил наземь. Герцог изрек проклятье, адресованное всем щенкам на свете. Недвусмысленно заявив, что он – пес солидный и шутить не собирается, он предупредил, что трогать его больше не стоит. Какое-то мгновение щенок почтительно слушал разглагольствования старого пса, однако потом, видимо решив, что тот шутит, снова разыгрался. Он еще и еще раз наваливался всей тяжестью на Герцога и опрокидывал его. В словах и делах Герцога начала явно проявляться ярость. Но он не мог ничего сделать. Развеселившийся щенок явно подавлял его физической силой. Не успевал Герцог встать, как щенок валил его вновь. Когда же он лежал на спине, яростно щелкая зубами и размахивая лапами, нетактичный щенок изо всех сил упирался ему своими толстыми лапами к живот. Иногда, разыгравшись, он наступал ему даже на физиономию. Обуздать разбушевавшегося юнца Герцог был не в силах. В равной мере можно было ждать от преклонных лет джентльмена, что он сумеет объездить молодого горячего жеребца. Как известно, Герцог был поклонником тихой, размеренной жизни. И вот, какой-то нахальный юнец посягнул на его священное право.

Что касается обоих мальчиков, то жизнерадостность щенка их совершенно очаровала. Даже Пенрод, который поначалу только и думал, как бы умалить достоинства щенка, теперь напрочь забыл о своем предубеждении. Щенок вел себя с таким обаянием, что к нему попросту невозможно было испытывать ничего, кроме симпатии. К тому же каждый нормальный мальчик обожает щенят. И Пенроду вдруг ужасно захотелось, чтобы этот замечательный щенок стал его щенком. И он посетовал на несправедливость судьбы, по прихоти которой не его дяде принадлежала ферма, где работал Джон Кармайкл.

– Да, это хорошая собака, Сэм, – сказал он, продолжая следить за выходками щенка. – Я думаю, ты прав. В нем есть порода. Ну, может, у него не так много, как у Герцога, но все равно, у него много породы. А как ты его назвал?

– Джон Кармайкл.

– Это ты напрасно. Ему надо бы придумать настоящее, хорошее имя. Ну, там Фрэнк или Уолтер.

– Нет, сэр, – твердо заявил Сэм. – Я назвал его Джоном Кармайклом. Я обещал это самому Джону Кармайклу.

– Ну, это твое дело, – обиженно сказал Пенрод, – вечно тебе все надо сделать по-своему.

– А ты считаешь, я даже со своей собственной собакой не могу поступить по-своему? – возмутился Сэм. – Я что, у тебя разрешения должен спрашивать?

– Да делай, что хочешь, – сказал Пенрод. – Когда ты будешь с ним разговаривать, можешь называть его Джоном Кармайклом. А когда с ним буду разговаривать я, я буду называть его Уолтером.

– Если хочешь, можешь называть, – согласился Сэм, – но это все равно будет не его имя.

– Нет, когда я с ним буду разговаривать, его имя будет Уолтер!

– Не будет!

– Почему не будет? Объясни!

– Потому что он будет Джоном Кармайклом! И кто бы с ним ни заговорил, он все равно останется Джоном Кармайклом, – объяснил Сэм.

– Это ты так считаешь, – сказал Пенрод. И уверенно добавил: – Каждый раз, как я обращусь к нему хоть с одним словом, он у меня будет Уолтером!

Сэм был растерян. Это был какой-то запутанный спор, и он не мог сообразить, как бы похлеще ответить Пенроду.

– Нет, не будет, – снова возразил он. – Значит, ты считаешь, что имя Герцога тоже может быть Уолтер, когда ты с ним будешь говорить, а потом он опять станет Герцогом, а кем же он будет все остальное время, когда ни ты, ни кто-нибудь другой с ним не будет говорить? А?

– Что-что?

– Я говорю, представь себе, что Герцога зовут Уолтер…

Тут Сэм остановился. Он сам запутался в своих аргументах, и почувствовал, что больше не сможет их воспроизвести.

– Чего ты там нес? – не отставал Пенрод.

– Я тебе сказал, что его зовут Джон Кармайкл, и все! – отрезал Сэм. – Джон, ко мне!

– Уолтер, ко мне! – тут же закричал Пенрод.

– Джон, Джон Кармайкл, ко мне!

– Уолтер! Иди сюда, мой хороший Уолтер!

– Уолтер!

– Джон! Мой хороший Джон!

Но щенок не обращал внимания ни на того, ни на другого «крестного отца». Он как ни в чем не бывало продолжал заигрывать с Герцогом, и настроение последнего стало меняться. Раздражение его унялось, и мало-помалу забавы щенка пробудили в нем воспоминания о собственном детстве. Ах, это было беззаботное время и, вспомнив беготню, веселые игры и другие прелести щенячества, Герцог с грустью подумал, что всего этого уже никогда не вернуть. И вот он стал все больше смягчаться, а потом, словно сам того не замечая, начал отвечать на заигрывания щенка. Теперь уже Герцог урчал не свирепо, а как-то даже насмешливо. Он сам лег на спину и, урча, начал лязгать зубами, но и это отныне было всего лишь веселым притворством, и он изо всех сил показывал щенку, как ему весело. Словом, кончилось тем, что Герцог и Уолтер-Джон Кармайкл подружились.

Принцип «скажи мне, кто твои друзья и я скажу тебе, кто ты!» распространяется на собак ничуть не меньше, чем на людей. Хозяева иногда поражаются, почему у их старой, испытанной собаки вдруг резко изменился характер? А удивляться нечего. Пусть они узнают, с кем их собака общалась в последнее время, и им все сразу станет понятно. Причем тут существуют две разновидности: порой характер собаки меняется необратимо, а иногда это лишь временное явление. В последнем случае собака может обрести прежний характер. Это будет означать, что влияние внешнего мира прекратилось, и посторонняя собака ушла восвояси. Можно допустить и такое, что собака, у которой изменился характер, в результате поняла: новая манера поведения не оправдывает себя. Словом, как бы там ни было, очевидно одно: если собака сбивается с пути праведного на старости лет, в этом, по большей части, виновата другая собака, гораздо более юного возраста.

Уолтер-Джон Кармайкл полностью доказал свое легкомыслие. Увидев низко летевшего воробья, он моментально забыл о Герцоге и погнался за птицей. Воробей уселся на дерево, а щенок продолжат бегать по траве, пребывая в полной уверенности, что все еще преследует птицу. Герцог выписал по земле восьмерку, догнал Уолтера-Джона и повалил его. Открыв, что, оказывается, и он может это сделать, Герцог начал снова и снова сшибать Уолтера-Джона. Не успевал тот подняться на ноги, как Герцог опять налетал на него. Наивная жизнерадостность щенка затронула в Герцоге какие-то чувствительные струны, и он начал впадать в детство. Разумеется, он был далек от того, чтобы обдумывать свое поведение. Дальнейшие события доказали, что действия его были исключительно импульсивны, и, отдавшись во власть сиюминутных влияний, он не удосужился поразмыслить о будущем. Сейчас Герцог был целиком и полностью во власти эмоций: он почувствовал себя щенком и начал вести себя соответственно.

А оба мальчика сидели на траве и наблюдали, как резвятся их собаки.

– Пожалуй, я обучу Джона всем этим трюкам, – сказал Сэм.

– Каким трюкам?

– Ну, как у цирковых собак, – ответил Сэм. – Он у меня научится всем этим штукам.

– У тебя уж научится!

– Да, научится! Будь спокоен.

– Ну, а как? – спросил Пенрод. – Как ты его будешь учить?

– По-разному.

– А точнее?

– Да нет ничего проще, чем обучить щенка, – сказал Сэм. – Ну, конечно, старую собаку вроде Герцога уже ничему не научишь. А вот своего Джона я сперва научу ловить мяч. Я ему буду бросать, а он будет ловить.

– Ты хочешь сказать, что он будет у тебя ловить мяч пастью, вроде того, как в бейсболе его ловят руками?

– Вот именно, сэр!

Пенрод издевательски засмеялся.

– Погоди немного и сам увидишь! – крикнул Сэм.

– Ну, а как у тебя это выйдет? Ты мне так и не ответил.

– Сам увидишь, как!

– Ну, почему же ты не хочешь ответить, если знаешь, как сделать? Я ведь тебя всего-навсего прошу ответить.

– Ладно, я тебе отвечу, – задумчиво произнес Сэм.

– Ну, и давно бы ответил. Чего ж ты все ходишь вокруг да около?

– Как же я отвечу, если ты меня все время переби…

– Да тебе просто ответить нечего. Ты не знаешь, как дрессируют собак. Потому и болтаешь всякую чепуху, – заявил Пенрод, – тебе нипочем не заставить собаку ловить мяч так, как ты говоришь.

– Нет, я сумею! Я этот мяч чем-нибудь намажу.

Пенрод снова громко захохотал. Теперь в его смехе слышалось еще больше иронии.

– Ага, ты его чем-нибудь намажешь! – издевался он. – И тем, что ты намажешь, ты сразу научишь собаку ловить мяч, да? А чем ты его намажешь? Варом? Чтобы он прилипал к пасти, да?

Это предложение так насмешило Пенрода, что он от хохота упал на траву, и, лежа, продолжал награждать Сэма презрительными насмешками.

Но Сэма это ничуть не смутило.

– Нет, – спокойно ответил он, – очень мне надо мазать его всяким паршивым варом! Я натру мяч чем-нибудь вкусным.

– Это еще зачем?

– Потом я брошу ему мяч, а он поймает его, словно это кусок бифштекса. Ты что, не видел никогда, как собаки ловят мясо?

Пенрод перестал смеяться. Эта идея ему сразу понравилась.

– Слушай, Сэм, – сказал он, – давай научим обеих наших собак ловить мяч! Пошли в сарай. Мы натренируем их, а потом устроим собачье представление.

– Это мысль! – воскликнул Сэм.

Пять минут спустя бедные Герцог и Уолтер-Джон были оторваны от веселой возни во имя науки. Оба дрессировщика договорились избегать грубого насилия. Они решили неукоснительно придерживаться нового метода, суть которого заключалась в том, что ученики в процессе дрессировки получают удовольствие. Некоторое время они, действительно, проявляли дипломатию и терпимость. Пенрод принес из дома кусочек сырого мяса и мячик из литой резины. Мячик натерли мясом, а затем дали понюхать обоим псам. Оба заинтересовались мячом, Герцог даже лизнул его.

Сначала мяч кинули Герцогу, но он отступил в сторону и, если бы его не удержали, судя по всему, вообще бы ушел. Потом Сэм кинул мяч Уолтеру-Джону. Тот с большим вниманием следил за полетом мяча и был явно разочарован, когда полет завершился на его правом глазу. После этого мяч снова натерли мясом, и эксперимент повторили. Они повторяли снова и снова, и, в конце концов, Уолтер-Джон научился следить за полетом мяча и уворачиваться при его приближении. Полчаса спустя он стал уворачиваться так же ловко, как Герцог.

Следует признать очевидное: к этому времени друзья утратили уравновешенность мудрых наставников. Метод, казавшийся таким совершенным и привлекательным, на деле не приносил желаемых результатов. Псы себя вели совершенно не так, как предполагали двое юных теоретиков. Вот почему, несмотря на решение не прибегать к грубым методам, случалось, что Пенрод бросал мяч не Герцогу, а скорее в Герцога, а Сэм то же самое проделывал в отношении Уолтера-Джона. По правде говоря, любому, кто не достаточно знаком с дрессировкой собак, могло показаться, что Пенрод и Сэм просто тренируются в меткости. Тем более, что и Герцога, и Уолтера-Джона пришлось привязать к стене сарая. Вот и наивная Делла тоже решила, что мальчики мучают собак.

– В жизни не видела ничего подобного! – закричала она, выскочив на кухонное крыльцо. - Привязать бедных собак к стене и кидаться в них камнем, чтобы проверить, кто больше раз попадет…

– Камнем! – возмутился Пенрод. – Кто это, по-твоему, кидается камнем? А ну, говори, кто кидается камнем?

– Иди за стол, – ответила Делла. – И миссис Уильямс тоже звонила. Они уже там четверть часа не могут дождаться Сэма за ленчем! Поэтому отпустите несчастных собак и дайте им убежать. Конечно, если они вообще еще могут бегать, несчастные животные! Так вы собираетесь идти есть, мистер Пенрод? Идите, поешьте, как человек, а то вчера вы вообразили, будто вы носорог. Вы сами знаете, что потом из этого вышло!.. И я очень рада! Поделом вам!

С этим она удалилась обратно в кухню и громко захлопнула за собой дверь.

– Что она имела в виду? – спросил Сэм, отвязывая Уолтера-Джона от стены. – За что тебе попало, и чему она так радуется?

– Да так, пустяки, – равнодушно ответил Пенрод. И, хотя лицо его помрачнело, спокойно добавил. – Вечно она что-нибудь болтает.

– Это верно, – согласился Сэм. – Слушай, давай после ленча еще потренируем наших собак. Приходи с Герцогом к нам во двор.

 

Глава II

ДУРНОЕ ВЛИЯНИЕ УОЛТЕРА-ДЖОНА

Пенрод так и поступил, и после часа дня они продолжили дрессировку во дворе Уильямсов. Наслаждение, которое получали в эти часы Герцог и Уолтер-Джон, можно уподобить только радости человека, проведшего пару-другую часов в кресле зубного врача. Оба дрессировщика осипли, но продолжали утверждать, что прибегают лишь к методам мягкого убеждения своих подопечных. В конце концов, они отложили дальнейшие эксперименты с мячом на следующий день, ибо оба пса по-прежнему продолжали уворачиваться и отказывались понять, что должны делать с мячом, даже после того, как каждому несколько раз насильно запихнули его в пасть и на некоторое время задерживали в таком положении.

Герцог уже давно был обучен команде «служить!», и сегодня служил уже множество раз, а Уолтера-Джона в это время насильно держали в том же положении и убеждали, что он обязан последовать примеру Герцога. Однако щенок даже смотреть не желал на старшего друга. После того, как и этот эксперимент не удался, мальчики сняли обруч с бочки. Один из дрессировщиков держал обруч, а другой старался научить собак прыгать сквозь него. Пенрод, запасясь всем возможным терпением и упорством, бросал по очереди Герцога и тяжелого, неуклюжего Уолтера-Джона в обруч. Когда у него от напряжения заныла спина, они поменялись с Сэмом. Теперь Пенрод держал обруч, а Сэм обучал собак.

– Ну, – сказал Сэм и со вздохом выпрямился, – теперь, надеюсь, они наконец поняли, что должны делать? Во всяком случае, любой на их месте уже давно бы понял!

– Прыгай, Герцог! – упрашивал Пенрод. – Прыгай в обруч, как я тебе показывал! Ну, давай, Герцог! Прыгай!

И снова терпение дрессировщиков подверглось серьезному испытанию. И Герцога, и Уолтера-Джона можно было уговорить пройти под обручем или с любой стороны от него, но, ни тот, ни другой не соглашался по собственной воле прыгнуть сквозь обруч. Этот обруч явно вызывал у них предубеждение. И сколько Пенрод и Сэм ни убеждали их, они не желали менять своих взглядов.

Пенрод некоторое время обескураженно молчал.

– Я знаю, чему мы с тобой можем их научить, – наконец предложил он. – Мы можем научить их ходить по канату. Уж хоть это-то мы можем!

Сэм удивился. Все, что они до сих пор предпринимали, казалось ему гораздо легче. Раз уж по кончилось неудачей, то что говорить о такой сложной задаче, которую предложил Пенрод.

– Ты что, спятил? – спросил Сэм.

– Да ты послушай, Сэм! – объяснил Пенрод. – Послушай, а уж потом говори. Мы их запросто научим ходить по канату! Если только мы все сделаем так, как я придумал. Вот тогда ты сам увидишь. Представляешь, как будут выглядеть наши псины, когда только мы им скомандуем: «Эй, Герцог, прыгай на эту веревку для белья!» – а потом ты скажешь: «Эй, Уолтер! Прыгай на…»

– Нет, я так не скажу! – перебил его Сэм. – Его зовут Джон!

– Ну, все равно, – уклончиво продолжал Пенрод, – ты скажешь ему, чтобы он прыгал на веревку и шел по ней, как Герцог. И он это сделает! Вот! – воскликнул Пенрод и глаза его заблестели, словно все, о чем он говорил, уже осуществилось. – Вот это, я тебе скажу, будет представление! Да мы будем брать по целому доллару за вход! Представляешь? Леди и джентльмены! начинаем большое представление! А ну, на канат, старина Герцог! Леди и джентльмены! Перед вами единственные в мире собаки, которые умеют ходить по канату! Они обучены…

– Да погоди ты! – крикнул Сэм. – Я хотел бы сначала узнать, каким образом мы сможем научить их ходить по канату. Пока что у них не хватает соображения даже на то, чтобы поймать мяч или прыгнуть сквозь обруч и…

– Слушай, я тебе сказал, что знаю, как это сделать, – перебил Пенрод, – и сейчас я тебе объясню, как. Сначала мы прямо здесь, у тебя во дворе, научим их ходить по забору. Мы будем их поднимать по очереди и сажать на забор. Один из нас будет мешать ему спрыгнуть, а другой – подталкивать сзади. Понимаешь, если он не сможет спрыгнуть, ему придется идти вперед. Ну, и если мы это будем проделывать достаточно долго, ну, там, целую неделю подряд, сможет он у нас ходить по забору или нет?

– Да, но как…

– Слушай, я же тебе сказал. Когда они освоят забор, нам останется только взять доску в два раза уже забора и проделать с ними на ней то же самое. Потом – на доске, которая будет еще в два раза тоньше, потом – еще тоньше, до тех пор, пока не дойдем до доски толщиной с веревку. После такого, по-моему, каждый сможет пойти по веревке, как по доске, потому что ему будет все равно, что доска, что веревка.

– Ну, положим, ты прав, – сказал Сэм, – только готов поспорить, на что угодно, на это потребуется целая вечность.

– Конечно, если сидеть сложа руки и только болтать.

– А я что, по-твоему, отказываюсь работать? – возразил Сэм.

Полчаса спустя, мать Сэма вышла из дома. Лишь умение держать себя в руках позволило ей сохранить хладнокровие после того, что она увидела. Уолтер-Джон сидел на заборе и, одновременно, двигался вперед. Сэм мешал ему покинуть забор, а Пенрод упирался двумя руками ему в спину и толкал вперед, из-за чего Уолтер-Джон и двигался по забору. Морда Уолтера-Джона выражала при этом недоумение и беспокойство. Что касается Герцога, то он был привязан к дереву, которое росло возле забора, и взирал на окружающий мир совсем уныло.

– Отпустите собак, мальчики! – крикнула миссис Уильямс. – У меня для вас кое-что есть. А потом Сэму надо переодеться и сходить к бабушке.

– А что у тебя там для нас? – спросил Сэм.

Она показала блюдо, прикрытое салфеткой.

– Ого! – хором воскликнули мальчики и подбежали к миссис Уильямс.

– А что под салфеткой? – заинтересованно спросил Сэм.

– Вот! – сказала она, снимая салфетку.

– Пончики! – восторженно завопил Сэм.

Он бурно набросился на них, но мать отстранила его.

– Как тебе не стыдно, Сэм! – укоряюще сказала она. – Неужели нельзя, хоть чуть-чуть потерпеть? Посмотри, как замечательно ведет себя Пенрод! Он и не думает набрасываться…

– Это потому что он в гостях, – перебил ее Сэм. – Ну, дай мне пончик!

– Нет, – сказала она. – Тут десять пончиков. Вы должны поделить их поровну, чтобы каждому досталось по пять штук.

– Но, мэм… – мучительно выдавил из себя Пенрод и густо покраснел.

– Не стесняйся, – засмеялась миссис Уильямс и радушно протянула ему блюдо, – ты гость Сэма и должен взять первый.

Пенроду совсем не хотелось, чтобы неудача, которую он совсем недавно потерпел на ниве пончиков, получила огласку. В то же время он понимал, что категорический отказ от лакомства неизбежно вызовет у миссис Уильямс подозрения. Значит, надо было делать вид, что он ничего не имеет против пончиков. Но тут перед ним вставала другая, достаточно серьезная проблема: он совсем не был уверен, что сможет без ущерба для своего организма не только съесть, но даже взять в руки целых пять пончиков.

– Ну, Пенрод! Я ведь знаю, как ты любишь пончики.

Он вытянул руки и взял пять пончиков. Три в одну руку и два – в другую. Затем он опустил руки по швам и замер. Стоял он очень прямо, задрав голову, а с нею – и нос к небу.

– Ну вот, – сказала, удаляясь, миссис Уильямс. – Теперь все в порядке. Сэмми, как только расправитесь с пончиками, иди переодеваться. Ты должен прийти не позже, чем через десять минут.

Сэм наслаждался пончиками. Он жевал, урчал от удовольствия, потом так набил рот, что уже даже урчать не мог, но, по-прежнему исполненный радостных чувств, прыгал от восторга. Сэм был далек от смакования того, что ему приходилось по вкусу. Если еда ему нравилась, он попросту поглощал ее в том количестве, в котором ее ему давали. Пять пончиков моментально превратились в единую массу. Еще четыре минуты спустя от них осталось только некоторое количество сахарной пудры, прилипшей Сэму к щекам.

– Ах! – воскликнул он. – Объедение!

Потом он внимательно поглядел на опущенные руки Пенрода и спросил:

– А ты что, не собираешься есть?

– Ну, понимаешь, – ответил Пенрод глухим и каким-то безжизненным голосом, – я иногда предпочитаю их отложить на потом. Так мне кажется даже вкуснее.

Он пару раз с трудом проглотил слюну, а потом кашлянул.

– Жаль, что от моих уже ничего не осталось, – посетовал Сэм. – Ну, Джон, пойдем, старина, – обратился он к щенку и поволок его домой.

– А где он будет, когда ты уйдешь? – спросил Пенрод.

– Запру в подвале до того, как вернусь. Родители мне разрешили его там держать.

– Зачем? – возразил Пенрод. – Пусть побудет у меня. А перед обедом я приведу его обратно.

Но Сэму это предложение показалось чуть ли не кощунством.

– Ну уж нет, сэр! – закричал он. – Тебе что, своей собаки мало? Ты хочешь еще приучить, чтобы он слушался не меня, а тебя? Не выйдет! Джон Кармайкл будет сидеть в подвале! Он будет сидеть там всегда, когда меня нет дома!

– Да брось ты, Сэм! – уговаривал Пенрод. Уолтер-Джон нравился ему все больше и больше, и ему хотелось, чтобы он побыл у него. – Какой вред твоей собаке от того, что она погостит у меня? Ведь никакого, сам понимаешь. Так?

– Все равно не хочу!

– Но слушай, Сэм! Пес-то чем виноват? Из-за тебя он должен будет сидеть в пыльном темном подвале. А щенкам нужен свежий воздух. Они должны расти и набираться сил. Да и Герцога он полюбил. Ему будет приятно поиграть с ним. Тебе не кажется, что с твоей стороны просто жестоко запирать щенка в какой-то паршивый темный подвал, а самому уйти веселиться к бабушке?

– Можешь говорить, что хочешь, я все равно его запру, – сказал Сэм. – А к бабушке я совсем не веселиться иду. Мне просто надо к ней сходить.

И, вынеся окончательное решение, а также опровергнув обвинение в эгоизме, Сэм потащил Уолтера-Джона ко входу в подвал.

– Погоди, Сэм, – не отставал Пенрод, – если ты дашь мне его до того, как вернешься, я тебе дам свои пончики.

– Сколько?

– Бери все! – не стал скупиться Пенрод.

– Уй-я! – зашелся от восторга Сэм.

В то же мгновение пончики перекочевали из рук Пенрода к Сэму, а Пенрод схватил веревку, за которую был привязан щенок.

– Пошли, Уолтер – громко сказал он.

Сэму уже нелегко было говорить. Однако, несмотря на набитый рот, он моментально запротестовал.

– А ну, перестань! – строго сказал он. – Его зовут Джон Кармайкл, и ты тоже должен звать его Джоном. Если ты будешь называть его Уолтером, я тебе его не дам.

– Ну и ну! – горестно воскликнул Пенрод. – Ведь пока ты не вернулся, он будет все равно что моей собакой. Согласен?

– Конечно, нет!

– Я же тебе заплатил за него! Это все равно, что купить право на то, чтобы считать его своим, пока будешь у бабушки. А пока он моя собака, я имею право называть его, как мне нравится. Если тебя что-нибудь не устраивает, отдавай назад пончики.

В ответ Сэм издал протяжный стон.

– Только потом ты все-таки перестань называть его Уолтером. Должен же бедный пес хоть когда-то выучить свое имя!

Пенрод с видом скромного победителя отвязал Герцога от дерева, к которому тот по-прежнему был привязан, и повел обеих собак к задней калитке. Но прежде, чем он покинул двор Уильямсов, он сделал еще кое-что, и это повергло Сэма в полное изумление. Пенрод остановился у колонки и тщательно вымыл руки. Только после этого он открыл калитку и вышел на улицу, а Сэм смотрел ему вслед и не мог отвести удивленного взора от его удаляющейся фигуры.

Герцог послушно семенил за хозяином. С Уолтером-Джоном дело обстояло иначе: он все еще не понимал назначения поводка и весь путь проделал в сидячем или, по крайней мере, почти сидячем положении. Несмотря на это неудобство, Пенрод благополучно добрался до своего двора и, остановившись, окинул довольным и любящим взглядом Уолтера-Джона.

Он сел на траву, и под каждой его рукой оказалось по собаке. Воображение его сейчас работало очень активно, и он безо всякой натуги перенесся из настоящего в блестящее и радостное будущее. Он видел себя в большом цирковом шатре. Вот он обращается к завороженным зрителям, и гулкий бас его разносится по всему помещению.

– Леди и джентльмены! Позвольте предложить на ваше обозрение замечательную собаку-канатоходца Уолтера!

Сразу же после его слов Уолтер-Джон с белым жабо на шее выскакивает прямо на задних лапах и, высоко подпрыгивая в воздух, приветствует публику.

А Пенрод, тем временем, объявляет:

– Теперь, леди и джентльмены, позвольте предложить на ваше обозрение маленького друга Уолтера – Герцога. Это величайшая собака-канатоходец в мире.

И тут Герцог, тоже наделенный жабо, становится по другую сторону от короля арены, и все трое отвешивают низкий поклон двадцати тысячам аплодирующих зрителей. Затем служители бегут натягивать канат на столбах, а Пенрод, одаривая зрителей приветливой улыбкой, в которой, однако, чувствуется и огромное достоинство…

Тут суровая реальность прервала его грезы. Она выступала в облике медного колокола и топота подкованных копыт. Звуки эти все приближались. Вот они уже раздаются совсем рядом. Вот уже фургон с бочкой, шлангом, насосом и лестницей стал виден Пенроду. Он завернул на полном ходу за угол и понесся вверх по соседней улице, а за ним с радостными воплями поспешила толпа мальчишек.

Пенрод в сотую долю секунды оказался на ногах. Идти до конюшни было слишком далеко. Поэтому, подтащив Герцога и Уолтера-Джона к парадному крыльцу, он ткнул парадную дверь. Замок не был заперт. Пенрод впихнул Герцога и Уолтера-Джона в переднюю, захлопнул дверь и поспешил на пожар.

Очутившись в прохладной передней, Герцог и Уолтер-Джон обменялись выразительными взглядами. Они, наконец, обрели свободу и тут же оценили это. На морде Уолтера-Джона появилось игривое выражение. Не имея никаких определенных намерений, он ринулся в большую комнату, дверь которой выходила в переднюю, и тут же сбил большую серебряную вазу с лилиями. Вазу кто-то оставил на полу, и она попросту оказалась у него на пути. Потом он бросился на Герцога, повалил его и, пока тот болтал лапами в воздухе, щенок просто из любви к движению несколько раз пробежался взад и вперед. Герцог мгновенно заразился игривым настроением приятеля. Как и утром, он снова вспомнил о годах своего детства и снова стал вести себя соответственно воспоминаниям. Словом, он тоже налетел на Уолтера-Джона и повалил его.

Оба пса много пережили за этот день. Дрессировщики подвергли их серьезным испытаниям, и не было ничего удивительного в том, что теперь им захотелось хоть немного скрасить существование. Вот почему, в компенсацию за труды в области бейсбола, служения на задних лапах, прыганья сквозь обруч и хождения по канату, оба пса устроили что-то, напоминающее шабаш. Кроме них в доме сейчас не было ни единой живой души. Уолтер-Джон и Герцог устроили шуточное сражение, превратив весь дом в поле боя. Если на их пути попадалось хоть что-нибудь, что можно было перевернуть или опрокинуть, они не упускали такой возможности. Делали они это безо всякого злого умысла: просто Уолтер-Джон по молодости лет был еще чрезвычайно неуклюж.

Поборовшись вволю, Уолтер-Джон заинтересовался приземистым столиком в библиотеке. На столике лежали семь новеньких томов с золотым тиснением. Это была энциклопедия, которую мистер Скофилд купил на прошлой неделе. Уолтеру-Джону удалось стащить на пол два тома. Один – от «А до В», другой – от «М до П». Он принялся жевать от «А до В», а Герцогу достался второй фолиант. И куда девалась культура, накопленная старым псом за долгие годы жизни в цивилизованном обществе! Стоило ему вспомнить о детстве, как воспитание слетело, словно сухая кора с дерева, и он принялся жевать энциклопедию с тем же азартом, что и его юный приятель. Они больше жевали ее, нежели ели. Никто из них не обременял желудок слишком большим количеством бумаги. Однако двум вышеупомянутым томам от этого было не легче, и они являли миру поистине трагичное зрелище.

Когда научная работа несколько утомила псов, они отыскали наверху в меру съедобные туфли Маргарет, а также скатерть. Последняя очень напугала Уолтера-Джона, потому что, когда он стянул ее со всем, что стояло на столе, на пол, раздался очень сильный грохот. Затем Уолтер-Джон обнаружил в открытом шкафу той же комнаты какой-то предмет из бисера. Попробовав, он счел, что предмет этот очень приятен для зубов. Во всех описанных выше занятиях впавший в детство Герцог принимал самое активное участие. И шабаш продолжался.

Пенрод попал на пожар, и сразу понял, что бежал не зря. Горел большой склад, который был полон шкур. Он отлично горел, и попросту невозможно было уйти, прежде чем он не сгорел дотла.

Когда Пенрод, достаточно сильно благоухая ароматами этого пожара, добрался до дома, уже сгущалась тьма. Он открыл калитку. Из-за угла навстречу ему вышел Герцог, и вид у него почему-то был подавленный и виноватый. В его походке проявлялась какая-то робость и неуверенность, и стоило Пенроду позвать его, как он тут же исчез. В полутьме юный хозяин Герцога не разобрал, куда направился пес. Но внезапно он вспомнил, что оставил их вместе с Уолтером-Джоном, и по спине у него побежали мурашки. «Где же Уолтер?» – испуганно подумал он.

Он на всех парах ворвался в прихожую, но то, что он услышал, повергло его в столбняк. Теперь его юную спину сковал прямо-таки леденящий холод. Из недр библиотеки до него донесся жалобный голос матери. По всей видимости она обращалась к мистеру Скофилду.

– В жизни еще не видела такого в своем доме! И зачем только я согласилась пойти в гости с Маргарет! Мы велели Делле выпороть Герцога! Можешь себе представить, у него к носу прилип кусок лучшего платья Маргарет! Значит, он помогал этому мерзкому щенку! Делла выгнала его и швырнула ему вслед куски угля. Надеюсь она попала в него. Трудно поверить, чтобы всего две собаки могли натворить такое в доме! Взять хотя бы энциклопедию; другим бы целого дня не хватило, чтобы так изуродовать ее. А они вон еще сколько всего наделали! Делла уверена, что это Пенрод пустил их в дом. Если так, я не буду против, когда ты скажешь, что ты должен…

Стоя у двери библиотеки, Пенрод слушал, как отец громко шуршит газетой. Потом шорох затих, и мистер Скофилд сказал:

– И еще придется надеть на него это.

Пенрод содрогнулся и сильнее прижал ухо к двери. Но из библиотеки больше не доносилось ничего, кроме шороха газеты. Видимо, мистер Скофилд опять углубился в чтение. Неизвестность повергла Пенрода в трепет. Произнеси сейчас отец свое обычное: «Я должен…» – Пенрод и то обрадовался бы больше. Порка, которая неизбежно за этим следовала, все же предполагала какую-то определенность. Теперь же герой наш изнывал от смутных предчувствий. Не сомневался он только в одном: сюрприз, который готовит ему отец, будет не из приятных. Правда, у Пенрода пока еще оставалась возможность сбежать. Тихо пробравшись к выходу, он в считанные секунды покинул пределы владений Скофилдов.

Сэма он застал в тот момент, когда тот запирал в подвал Уолтера-Джона.

– Где ты его отыскал? – с искренним беспокойством осведомился Пенрод.

– Отличная манера, ничего не скажешь, – возмущенно ответил Сэм. – Так-то ты выполняешь свои обещания! Ты ведь сказал, что сам приведешь его обратно. Я нашел его на углу улицы.

– У него был ужасный вид. Кто-то напугал его до полусмерти. Он даже не узнал меня.

– Погоди минуту, Сэм, – голос Пенрода звучал ласково и, одновременно, озабоченно. – Ты помнишь, я ведь тебе отдал свои пончики. Ну, вот, а могу я за это… Ну, в общем, твоя мать не будет против, если я сегодня у вас останусь ужинать?

 

Глава III

ПРОФИЛАКТИКА

Приют изгнанник нашел, таким образом, у Сэмюеля Уильямса. Он просидел у него до самого вечера и с радостью откликнулся на приглашение к ужину. Но даже общество друга не отвлекло его от тревожных предчувствий. Обещание мистера Скофилда «надеть это» не давало покоя мальчику, и ел он из рук вон плохо. Впрочем, ему даже не дали досидеть до конца ужина. Родители позвонили по телефону Уильямсам, и Пенроду было велено срочно возвращаться домой.

Едва волоча ноги от страха и неизвестности, герой наш переступил порог родного жилища. Мистер и миссис Скофилд велели ему немедленно отправляться спать.

Пенрод ворочался в темной спальне и продолжал думать. Что они хотят надеть на него? Каким образом «надеть»? И как, наконец, выглядит таинственное «Это»? В конце концов, сон все же сморил мальчика. Он проснулся от голосов, доносившихся с лестницы. Родители громко беседовали.

– Нет, нет, – говорил отец, – сегодня мы, пожалуй, не станем это надевать на него. Пусть спит спокойно. И завтра тоже нет смысла. Не надо портить ему воскресенья. Наденешь в понедельник утром. Прямо перед тем, как он уйдет на занятия.

– Хорошо, – согласилась мать.

Голоса стихли. Родители удалились в библиотеку. Промучившись еще какое-то время, Пенрод снова уснул. Все же слова родителей принесли какое-то облегчение. Теперь он, по крайней мере, знал, что в выходной день «это» на него не наденут. Но все равно воскресенье не принесло радости нашему герою. Весь день он бродил словно подсудимый, которому завтра предстоит выслушать приговор. Порой неизвестность начинала мучить Пенрода до такой степени, что он готов был пойти к родителям и выяснить, что они собираются проделать с ним завтра утром? Но каждый раз истина представлялась ему столь жуткой и неприглядной, что он предпочитал оставаться в неведении.

И вот, наконец, наступил роковой понедельник. Пенрод заранее разработал несложный план. Сразу после завтрака он выпрыгнет из окна в сад и, изображая приступ бурного смеха, побежит прямиком в школу.

Однако за завтраком Пенрод чувствовал себя столь скованно, что все откладывал и откладывал побег. Наконец, Маргарет и мистер Скофилд ушли. Пенрод остался один на один с матерью. Теперь план, который в теории казался таким простым, осуществить уже не было никакой возможности. Пенрод промедлил, и теперь изо всех сил проклинал себя за нерешительность.

Тут Делла и внесла в столовую «это». «Оно» представляло собою небольшой мешочек с тесемкой. Пенрод пока не понимал лишь одного: какое отношение мешочек может иметь к его скромной персоне? Да и откуда было несчастному знать, что в городе, отстоящем на сорок миль от их собственного, вспыхнула эпидемия сразу нескольких детских болезней. Мистер Скофилд по этому поводу очень встревожился. Вспомнив, сколь часто сам болел в детстве, глава семейства Скофилдов решил уберечь от эпидемии любимого сына. На беду Пенрода, мистер Скофилд во всем отличался консервативностью. В области медицины он тоже придерживался «здоровых традиций». Вот почему, едва прослышав об эпидемии, мистер Скофилд вспомнил асафетиду.

– И я повешу мешочек с асафетидой ему на шею, – тихо, но грозно заявил он жене. – Повешу, чего бы мне это ни стоило.

Теперь Делла стояла с маленьким аккуратным мешочком в руках. Миссис Скофилд подошла к ней и, взяв «здоровое средство», осторожно направилась к сыну. Наконец-то ноздрей Пенрода достиг запах. Трудно было даже поверить, что столь маленький мешочек может вонять с такой силой! Как только герой наш учуял дивный аромат асафетиды, он понял все. Мешочек сейчас наденут ему на шею, и ходить с ним придется несколько дней, а, может, и две-три недели! Нет, он не вынесет этой вони! И тут Пенрод сделал самое страшное открытие: каждый, кто окажется рядом с ним, тоже почувствует этот кошмарный запах!

Миссис Скофилд приблизилась еще на шаг. Сопротивление Пенрода было ужасно. Мать отступила. Битва, которую развернул сын против мешочка, намного превышала ее физические и духовные возможности. Убедившись, что понедельник выигран в его пользу, Пенрод первый раз за все годы учения с удовольствием отправился в школу.

Во вторник утром мистер Скофилд пришел на работу часом позже обычного. Общаясь за завтраком с сыном, глава семейства Скофилдов проявил себя в равной мере блестящим оратором и правителем «сильной руки». Мешочек с асафетидой, висящий под рубашкой Пенрода, явился достойным результатом трудов мистера Скофилда-старшего. Отправляя сына в школу, он счел своим долгом дать несколько родительских наставлений. Выслушав их, Пенрод окончательно понял, что дальнейшая борьба с ненавистной асафетидой ни к чему не приведет.

Мистер Скофилд-старший предвидел, что сын в какой-то момент захочет избавиться от своего мешочка. На этот случай он надавал любимому отпрыску множество самых различных обещаний. Взвесив все «за» и «против», Пенрод решил, что учинять новый бунт попросту не имеет смысла.

Итак, Пенрод отправился в школу. Только пусть никто не подумает, будто наш герой мрачно поник головой. Напротив, спасаясь от омерзительного запаха, голову он поднял весьма высоко. Наблюдая за его шествием издали, легко было предположить, что этот мальчик вознамерился разглядеть Царствие Небесное еще до того, как коридор школы сокроет от него небосклон.

Справедливости ради следует добавить несколько слов в защиту асафетиды. Тот, кто обречен носить мешочек с ужасным зельем, становится равно противен себе самому и окружающим. Заразен человек или нет, он старается сделать все, от него зависящее, чтобы держаться подальше от запаха асафетиды. Ясно, что опасность заразиться таким образом сводится к нулю.

Однако хорошее состояние здоровья – не единственный залог нашего счастья. Эту старую, как мир, истину, нагляднейшим образом доказывал несчастный Пенрод Скофилд. С тех пор, как злополучный мешочек висел у него на груди под рубашкой, мир словно померк. Душа нашего героя пребывала в ужасном смятении. Сейчас он, как никогда раньше, нуждался в хорошем пастыре, ибо готов был возненавидеть весь мир и все сущее в нем! Мог ли он чувствовать себя иначе, когда каждая секунда жизни с асафетидой приносила горькое открытие: популярность и вес его в обществе катастрофически падают!

Избегая Пенрода, друзья даже не пытались скрыть причины. Посторонние вели себя не лучше. Какой-то господин опустился в трамвае рядом с Пенродом, но тут же пересел подальше. Потом точно также повел себя другой пассажир. Оскорбленный до глубины души, Пенрод вылез из трамвая и предпочел дойти до кино пешком.

В зал он постарался проникнуть как можно незаметней. Но скромность не всегда приводит нас к желаемым результатам. Как ни пытался Пенрод оставаться в тени, он все же сумел произвести весьма сильное впечатление на небольшую компанию дам.

Проведя всего какие-то полторы минуты в обществе Скофилда-младшего, одна из них воскликнула:

– И чего нам сидеть в кино, когда сегодня так прекрасно на улице! Пойдемте, подышим воздухом!

Подруги с такой охотой ринулись вон из зала, что оставалось только удивляться, зачем они покупали билеты в кино? Но Пенрод Скофилд не удивлялся.

Еще большее оскорбление нанесли ему в классе. Цветная девочка без обиняков попросила переменить место. Учительница подошла ближе. Мудрой наставнице потребовалось всего лишь один раз втянуть воздух носом, и судьба цветной девочки была решена.

В семье его ожидали новые унижения. Сыграв роль тирана, отец, казалось, переключился на дипломатическое поприще. Он изобретал самые разнообразные предлоги, только бы не остаться надолго в одной комнате с сыном. Маргарет вела себя куда более прямолинейно. Стоило прийти какому-нибудь молодому человеку, и она требовала, чтобы Пенрод немедленно покинул гостиную.

Даже на улице несчастному не давали ни на минуту забыться. Казалось, все было против Пенрода, и он постоянно ждал новых ударов судьбы. Чего стоили хотя бы две милые женщины, которые повстречались ему однажды ясным солнечным утром. Сначала Пенрод отметил, что у этих женщин очень приятные лица. Они тоже с симпатией оглядели его.

– Какие грустные глаза у этого мальчика! – шепнула одна из женщин.

Потом они поравнялись с Пенродом и прошли мимо.

– Ужас какой! – немедленно раздалось тихое восклицание за спиной у мальчика.

Даже не обернувшись, Пенрод продолжал свой скорбный путь в школу.

К концу недели его охватило отчаяние. Он слонялся с потерянным видом по улице и лишь Герцог, один во всем мире согласился составить ему компанию. Когда Пенрод свернул в очередной переулок, его вдруг окликнули:

– Погоди! Мне надо поговорить с тобой!

О ужас! Это была Марджори Джонс – самая прекрасная девочка на свете! Она уже шла навстречу. Подпустить ее на близкое расстояние Пенрод не решился.

– Куда ты, Пенрод Скофилд? – пыталась остановить его Марджори. – Не убегай! Я хочу пригласить тебя в гости!

Пенрод бежал, не оглядываясь. Следом за ним тянулся весьма ощутимый аромат асафетиды. Однако Марджори, казалось, не замечала этого.

– Хорошо же, Пенрод Скофилд! – мстительно крикнула она в пустоту. – Больше я никогда не буду с тобой разговаривать!

И, круто развернувшись, Марджори побежала домой. Говорят, многие из убеждений, которые мы позже проносим через всю жизнь, закладываются в детстве. Возможно, именно бегству Пенрода человечество обязано тем, что позже Марджори Джонс всегда повторяла: «О, эти мужчины! На них ни в чем нельзя положиться!» Но такое мнение сложится у нее лишь во взрослые годы. Сейчас же поступок Пенрода лишь разогрел ее любопытство, и она принялась ломать голову, как бы с ним встретиться и выяснить отношения.

Впрочем, строить хитроумные планы слишком долго ей не пришлось. Едва вернувшись домой, она узнала, что мама собирается к миссис Скофилд. Миссис Джонс объяснила дочери, что им с миссис Скофилд надо обсудить кое-какие задачи Благотворительного комитета.

– А мне с тобой можно, мама? – скромно потупилась дочь. – Очень не хочется оставаться одной!

Миссис Джонс не имела ничего против, и они вместе отправились к Скофилдам.

Теперь вернемся минут на тридцать назад и проследим, как сложилась судьба нашего героя. Сбежав от Марджори, он свернул в переулок. Там ему предстало зрелище поистине восхитительное, и он остановился полюбоваться. Два плотника сооружали сарай! Сейчас они обстругивали доски. Рубанки шуршали в унисон, и стружки кольцами ложились справа и слева от досок. Наслаждаясь слаженной работой плотников, Пенрод вдыхал запах свежего дерева, и душа его впервые за эту невыносимо тяжелую неделю, исполнилась восторга. Ему вдруг захотелось самому хоть разок провести по доске рубанком, и он чуть подался вперед. Вдруг эти плотники одолжат ненадолго рубанок?

Однако шаг, который сделал Пенрод по направлению к одному из этих трудолюбивых людей, в корне изменил ситуацию. Дотоле радушное лицо плотника внезапно исказилось. Он отложил рубанок и, брезгливо морщась, принялся озираться по сторонам. Затем он вновь принялся за работу, но по судорожным его движениям было легко догадаться, что прежнего удовольствия работа уже не приносит. Не замечал этого один лишь Пенрод. Завороженно следя за стружками, он еще на шаг приблизился к плотникам.

– Может, ты лучше погуляешь где-нибудь в другом месте? – вернул его к действительности тот плотник, который находился поближе.

Очарование было разрушено. Пенрод попробовал попытать счастья в обществе второго плотника. Однако стоило ему повернуть в его сторону, как тот завопил:

– Эй, ты! Не вздумай! Только попробуй ко мне подойти!

– Тебе что, больше деваться некуда? – поддержал первый плотник. – Знаешь, вали-ка отсюда, пока мы тебе не врезали!

Пенрод повернулся и побрел прочь от нелюбезных мастеровых. Герцог сразу почувствовал, что угрозы плотников к нему не относятся, и догонять хозяина не спешил. Вволю отдохнув, он лениво потрусил к дому и поравнялся с Пенродом почти у калитки. Мальчик не обращал на него никакого внимания. Да и могло ли сейчас его радовать общество Герцога? Даже яркое солнце раздражало его. Ему казалось, что оно светит в насмешку.

– Постой-ка! – вдруг услышал Пенрод за спиной.

Обернувшись, Пенрод увидал седовласого господина. Он был очень грязен. Костюм его состоял из какого-то засаленного тряпья. Давно немытое лицо усеивали прыщи. Пенрод повидал на своем веку немало бродяг, однако немедленно понял: ни один из прежних его знакомых такого рода не проявлял столь полного пренебрежения к своему внешнему виду.

– Я вижу, ты добрый мальчик. – тем временем продолжал бродяга. – Ты из таких, которые всегда помогают в беде.

Пенрод ответил взглядом, исполненным сострадания. Сердцу его сейчас были близки нужды отверженных всего мира.

– Скажите, как мне помочь вам! – тоном милосердного короля отозвался он.

Вдохновленный таким началом, старик подошел чуть поближе. Это был типичный бродяга. Таких можно встретить в любой части света. Они бывают молодыми и старыми. Одни из них одеты чуть хуже, другие – получше. Иные даже держатся с некоторым шиком и независимостью. Вот только в глазах у них застыло какое-то странное выражение. Словно каждый из этих бродяг отпустил в свое время невинную шутку, за которую его почему-то обидели на всю жизнь.

– Когда-то у меня был такой же сынишка, как ты, – сказал Пенроду бродяга и всхлипнул. – Он рос, пока я не отправился на войну. Останься он жив, ему сейчас сравнялось бы как раз столько, сколько тебе.

Пенрод еще сильнее расчувствовался. Неясность в судьбе сынишки, который почему-то перестал расти с уходом отца на войну, совершенно его не смутила. Впрочем, в двенадцать лет мальчики еще не успевают проникнуться скептицизмом и многое принимают на веру.

– Вот я и хочу у тебя спросить, – перешел к делу бродяга, – не мог бы ты мне принести что-нибудь из одежды папы?

Пенроду очень хотелось помочь несчастному человеку. Если бы речь шла о его собственной одежде, он отдал бы ее, не задумываясь, но распоряжаться одеждой отца…

– Прямо не знаю, – с сомнением покачал Пенрод головой. – Я мог бы, конечно, спросить у папы. Но его сейчас нет дома.

– Ну, тут тебе нечего волноваться, – поспешил успокоить старик. – Я уже видел твоего папу сегодня в городе. Мы очень славно с ним побеседовали, и он разрешил забрать все, что я захочу. Вот так прямо и говорит: «Велишь моему сыну, чтобы вынес тебе мой пиджак и брюки. Он у меня мальчик добрый. Он живо тебе все доставит».

Старик ласково погладил Пенрода по голове и, чуть склонившись к нему, продолжал:

– Вот так, юный мой друг. Вот что мне сказал твой папаша. «Мальчик он, говорит, у меня хороший!» Про это он мог и не добавлять. Я и сам сразу смекнул: душа у тебя просто ангельская. Такой мальчишка нипочем не оставит в беде старого несчастного человека. Вот как увидел тебя, так сразу и по…

Старик внезапно осекся. На его сияющей под солнцем физиономии застыл ужас. Он с шумом втянул в себя воздух, и ужас сменился паникой.

– Что это с тобой такое, сынок? – поспешно отступая, проговорил он.

Мог ли подумать бродяга, что именно эти слова переполнят чашу терпения? Секунду назад мистер Пенрод Скофилд был готов вынести несчастному старику лучший костюм отца. Но роковые слова были произнесены, и незнакомец с замечательными прыщами не мог более рассчитывать возле этой калитки ни на что, кроме ненависти. Несколько мгновений спустя он уже улепетывал с несвойственной его возрасту прытью. Старый бродяга навеки покидал эти места. Вот он уже скрылся за поворотом, а из-за забора Скофилдов все еще продолжали лететь новые и новые комья глины. Продемонстрировав миру, что между двумя отверженными совсем не обязательно возникает привязанность, Пенрод, наконец, успокоился и ушел в сарай.

Он сел на пол и крепко прижался спиною к стене. И поза и лицо сейчас замечательно олицетворяли внутреннее его состояние. Мечты о революции и жестоком терроре снедали Пенрода. Натешившись славой политического деятеля, он начал мстить человечеству по-другому. Теперь Пенрод превращался в главаря банды ковбоев. Тут его воображение заработало с удвоенной силой. Картины, одна прекрасней другой сменялись, как в кинофильме. Вот уже банду Скофилда знают повсюду. Довольно скоро границы Соединенных Штатов становятся им тесны. Сжигая и круша на своем пути города и селения, банда Скофилда причиняет боль и страдания всему человечеству. Особенно беспощадно изничтожали славные ковбои Скофилда плотников и бродяг. Когда с последним представителем этих ремесел было покончено, Пенрод вернулся в родной город. Обложив со своими ковбоями здание школы, он потребовал, чтобы учительница вывела к ним во двор цветную девочку. Это немедленно было исполнено. И тогда Пенрод приказал лучшему из своих ребят по имени Билл:

– Привяжи-ка этой девчонке мешок, который висит у меня на седле!

И Билл надел на цветную девочку громадный мешок с асафетидой. Теперь громила из банды Пенрода будет ходить по пятам за этой девчонкой! Он ей не позволит ни днем ни ночью снимать мешок. И все потому, что Пенрод Скофилд добр, но когда кто-нибудь заденет его достоинство, он умеет постоять за себя!

Пенрод тронул горячего скакуна. Отряд медленно двинулся. Лучший духовой оркестр в мире громко играл торжественный марш. Но жизнь воина полна неожиданностей. Передовые, которых Пенрод послал за угол, вернулись с донесением.

– В переулке целое скопище плотников, сэр! – доложил разведчик.

Уничтожая бродяг и плотников по всему миру, Пенрод совсем забыл о родном городе. Теперь ему предстояло расправиться с последним оплотом этих мерзавцев. И он скомандовал:

– Вперед, мои доблестные ковбои!