Мост через р. Лугу, 12 августа 1941 года

– Alarm! – заорал Влад, делая то же самое. Автомат Пурвина протарахтел неприцельной очередью, пули взрыли утрамбованное дорожное полотно в том месте, где мгновение назад находился проклятый большевик. Бронеавтомобиль рывком тронулся с места, снес шлагбаум и рванулся вперед, к мосту. Загрохотал курсовой пулемет, отбросив в сторону замешкавшегося караульного, башня начала поворачиваться влево, в сторону одного из ДЗОТов. И это оказалось последним, что успел осознать немецкий диверсант русского происхождения. Гулко бахнула СВТ одного из сопровождавших Величева красноармейцев, и унтер ничком рухнул на некогда родную для его предков землю. Впрочем, у предателей не бывает родной земли. Сбитый ударом тяжелой винтовочной пули шлемофон сполз набок, прикрыв обезображенное лицо Пурвина.

Очередь Величева простучала, сдирая краску и визжа рикошетами, по борту броневика, несколько пуль угодили в задний скат, от которого полетели клочья резины. К сожалению, его командир, до того маячивший в люке, успел спуститься в башню за несколько секунд до начала боя и достать его не удалось. Да и ходовых качеств он, увы, не утратил – шина была заполнена эластичным гусматиком, неуязвимым для пуль и осколков. Укрывшись в неглубоком кювете, лейтенант, подавая пример своим бойцам, сосредоточил огонь на грузовике, тронувшемся с места вслед за БА. Пули двух автоматов и винтовок дырявили кабину, рвали пыльный брезент тента, выбивали щепу из бортов. Стоящий возле кабины диверсант попытался нырнуть обратно, едва только машина начала движение, но не успел. Нелепо взмахнув руками и выронив ППД, он упал возле колес, одно из которых прокатилось по его сапогу. Впрочем, ему уже было все равно. Убитый водитель завалился набок, выкручивая руль, и трехтонный ЗИС съехал с дороги и замер, накренившись и подмяв капотом проволочное заграждение. Из прошитого пулями кузова посыпались диверсанты, грамотно рассредоточиваясь по обе стороны от дороги и с ходу вступая в бой.

Заполошно загрохотали оба пулемета, судорожными вспышками высветив раструбы сколоченных из толстых досок амбразур; осветились огоньками одиночных выстрелов окопы – загодя занявший укрытия гарнизон вступил в бой. Очереди прошлись, высекая искры и разбрасывая капли расплавившегося свинца, по броневику, прошили насквозь несчастный грузовик, подняли над обочинами строчки пыльных фонтанчиков. С негромкими хлопками лопнули простреленные скаты, и машина тяжело просела; секунду спустя трассирующая пуля угодила в полупустой бензобак, и автомобиль превратился в чадный дымный факел.

Выстрелило башенное орудие, но фашистский наводчик то ли в спешке, то ли плохо зная прицел трофейной пушки, промазал. Осколочно-фугасный снаряд рванул, выбросив фонтан земли, в метре от амбразуры, не причинив пулеметчикам особого ущерба. Второй выстрел – на этот раз, к сожалению, удачный. Короткая вспышка, взрыв, выметнувшиеся из амбразур клубы сизого дыма и мелких обломков – и пулемет левого ДЗОТа замолчал. Броневик снова набрал скорость, башня начала разворачиваться вправо. Остановка.

В нескольких метрах от бронемашины приподнялся один из бойцов старшины Галкина, с видимым усилием метнув под днище увесистую «консерву» противотанковой гранаты. И тут же рухнул, сраженный сразу несколькими пулями. Пятитонный броневик судорожно дернулся, подброшенный взрывом семисот граммов тротила. Взорвавшаяся позади переднего колеса РПГ-40 разворотила передний мост, почти оторвав колесо и повредив двигатель. Но основная часть ударной волны пошла, отразившись от грунта, вверх, в небронированное днище. Сидевший внизу механик-водитель погиб мгновенно; лейтенанта Реннера и выполнявшего роль наводчика ефрейтора Курца спас неплотно прикрытый башенный люк. Боевое отделение быстро заполнялось дымом. Удушливо пахло бензином, льющимся из верхнего, расположенного под крышей корпуса бака. Чудом не потерявший сознание от мощнейшего акустического удара Карл, осознав, что именно означает этот резкий химический запах, судорожно пытался нащупать запор бортовой дверцы, поскольку лезть через верхний люк было смертельно опасно. Оглохший и полуослепший от дыма ефрейтор пытался помочь командиру, но больше мешал. Наконец, общими стараниями удалось распахнуть прямоугольную железяку по левому борту – бронедверцу со стороны взрыва заклинило намертво.

Лейтенант боком вывалился наружу и из последних сил пополз прочь от броневика, подволакивая ногу, которую он отчего-то перестал чувствовать. Пропитавшийся бензином на спине комбинезон неприятно лип к телу. Курц последовал за командиром, но неожиданно несколько раз дернулся от ударов попавших в него пуль и повис вниз головой на порожке боевого отделения. Спутанные русые волосы касались дорожной пыли, покрытой копотью. К тому моменту, когда полыхнул бензин, он был уже мертв. Рванувшееся из бронемашины ревущее пламя накрыло и отползшего на пару метров Реннера, мгновенно превратив его в огненный факел. Последним, что он осознал перед смертью кроме чудовищной всепоглощающей боли, заполнившей все его существо, был русский старшина, из сострадания добивший его короткой очередью. Спустя полминуты рванули унитары в боеукладке, развалив корпус по швам и своротив с погона башню…

Несмотря на то, что захватить переправу с ходу не удалось, отступать «бранденбурги» вовсе не собирались, и бой продолжался. Полтора десятка диверсантов, грамотно используя складки местности и естественные укрытия, закрепились, связывая гарнизон огнем. Особенно досаждали пулеметы, с первых секунд бьющие по траншеям и не позволяющие занявшим траншеи бойцам Величева вести прицельный огонь. Уцелевший ДЗОТ после уничтожения второй огневой точки ничем особо помочь не мог: несмотря на загодя пристрелянный сектор, оставалось множество мест, позволяющих диверсантам подобраться к нему на бросок гранаты. Пока немцам это не удавалось, но только пока.

Лейтенант догадывался, чего добивается противник: дождаться подхода основных сил, разумеется! Когда к Луге подойдут немецкие танки, остановить их собственными силами вряд ли удастся. Это броневик получилось уничтожить первой же гранатой, а когда в атаку пойдут сразу несколько боевых машин, да при поддержке пехоты? Товарищ комдив упоминал в приказе, что поддержка группы захвата может включать до роты пехоты на бронетранспортерах и взвод танков. Придется отходить, постаравшись успеть поджечь мост, прежде чем фашисты доберутся до противоположного берега. С другой стороны, товарищ комдив твердо обещал, что помощь подоспеет быстро, значит, долго им тут воевать не придется. Его сигнал в Ивановском не могли не заметить, да и по телефону с той стороны моста уже должны были сообщить в дивизию о нападении.

Приподнявшись на локте, Величев дал короткую очередь из автомата, заставив залечь одного из гитлеровцев, решившего рывком сменить позицию. Немец торопливо плюхнулся на пузо и замер, прикидываясь мертвым, хоть лейтенант и видел, что не попал. Павел выстрелил еще раз, все-таки надеясь его достать. Снова мимо. В следующий миг вжиматься в землю пришлось уже ему самому: заметивший движение пулеметчик перенес огонь. Пули ударили, подкидывая невысокие фонтанчики глины и выдранной травы, буквально в полуметре, едва не запорошив глаза. Одна из смертоносных пчел, видимо, отрикошетив от невидимого под дерном камня, противно свистнула над самым плечом. Вот зараза, головы поднять не дает!

– Не высовывайтесь, тарщ лейтенант, я счас гранату кину, – прошипел подползший сзади Галкин. – Как рванет, так сразу и отползайте. Нужно до наших окопов добраться, торчим тут, как прыщ на заднице.

Перевалившись на бок, чтобы не попасть под пули, швырнул в направлении противника РГД-33. И еще одну следом, целя немного в сторону. Где-то совсем неподалеку – из подобного положения далеко гранату не бросишь – дважды бухнуло, оба раза с явным недолетом. Пора!

Съехав на животе в окоп, лейтенант дал поверх бруствера еще одну очередь, прикрывая старшину. Впрочем, помощь товарищу не понадобилась: Галкин уже спрыгнул на утоптанное подошвами дно рядом с ним. Несколько пуль запоздало ударили в насыпь, зло прожужжали над головой. Подмигнув командиру, старшина весело сообщил, шумно отдуваясь:

– Чуть не подстрелили, заразы меткие! Ну да ничего, я шустрый, первым успел, – и продемонстрировал рассеченный пулей рукав гимнастерки. – Жаль только форму попортило, зашивать теперь придется. Коль живым останусь.

Упершись спиной в стену траншеи, он деловито перезарядил автомат, переправил в опустевший поясной подсумок гранаты из карманов. Те самые, что лейтенант заметил, хоть и промолчал, пока шли через мост. Заметив быстрый взгляд командира, Галкин пожал плечами:

– Знаю, что не положено в карманах таскать, устав не велит. Так ведь пригодиться могут. Вона какая у нас война тут началась.

Прикинув, сколько у него осталось патронов, Величев тоже сменил диск – не хватало только, чтобы в самый острый момент боеприпасы закончились. Высунувшись из окопа, открыл огонь, стреляя скупыми, экономными очередями. Пристроившийся в паре метров старшина поддержал командира. Вовремя: один из диверсантов, подобравшись метров на двадцать, как раз замахивался, собираясь метнуть гранату. Очередь лейтенанта пришлась поперек груди, и немец, судорожно дернувшись пару раз, опрокинулся на спину. Выпавшая из руки граната с длинной деревянной ручкой шлепнулась в траву рядом с ним.

Продолжая стрелять, лейтенант успел подумать, что та, видимо, оказалась неисправной, и в этот момент ухнул, подняв небольшое дымно-пыльное облачко, взрыв. Труп дернулся, приняв осколки, ударная волна сорвала с головы и отбросила в сторону каску. Ничего ж себе, секунд семь прошло, не меньше! Это что ж, замедлитель у них так долго горит, что ли? Нужно будет запомнить, авось пригодится…

Хлопнув старшину по пыльному плечу – мол, приглядывай тут, – Величев, пригибаясь, пробежался вдоль траншеи, подбадривая бойцов. Пару раз пришлось перешагивать через ноги погибших – пока потери были невелики, но они… были. Он насчитал троих – и это при том, что их прикрывает ДЗОТ, пулемет которого лупит на расплав ствола, как говорится. А с той стороны дороги положение куда тяжелее. Пока мужики держатся, но если диверсанты подберутся к самым окопам да закидают гранатами, путь на противоположный берег окажется открыт. Одна надежда на тех восьмерых бойцов, что он на мосту разместил, в приказном порядке наказав до прорыва фашистов никак себя не демаскировать: броневика у немцев теперь не имеется, попадут под массированный ружейно-пулеметный огонь – залягут как миленькие. Конечно, один ДП долго всех не сдержит, но когда рванут бочки с бензином – мало никому не покажется.

Вот только они в этом случае останутся на западном берегу, поскольку отступать будет уже некуда, вплавь разве что.

– Тарщ лейтенант, вы б это, хоть каску надели, – внезапно обратился к нему один из красноармейцев, протягивая покрытый слоем белесой пыли шлем. Судя по всему, недавно принадлежавший кому-то из погибших. Секунду поколебавшись, Павел кивнул, надев протянутый ему СШ-40 – свой он оставил в блиндаже на той стороне, чтобы не всполошить противника раньше времени. А потом как-то не до того было. Так в фуражке и воевал, пока не потерял. То ли пулей сбило, то ли просто обронил – подобных подробностей сознание не сохранило.

Огонь немцев меж тем становился плотнее. Пули все чаще били в бруствер, разочарованно посвистывали над самыми головами, не позволяя бойцам прицельно стрелять в ответ. Верный признак того, что собираются атаковать. Пока их еще удавалось удерживать на достаточном расстоянии, не позволяющем забросить в траншею гранату, но долго это продолжаться не могло. Что происходило на правом фланге, Величев не знал, но стрельба там была не менее интенсивной, да и гранаты рвались все чаще и чаще – и с той стороны, и с другой.

Стрелявший из самозарядной винтовки в паре метров от Величева красноармеец неожиданно сдавленно охнул, мешком осев по осыпающейся стенке окопа. Лейтенант автоматически подхватил выпавшее из рук оружие, наклонился, собираясь помочь… и выпрямился. Помогать было поздно. Ефрейтор Ляликов – обостренное боем сознание внезапно подсказало фамилию, хотя в спокойной обстановке Павел вряд ли вспомнил, как его зовут, – был мертв, невидяще глядя на командира единственным уцелевшим глазом.

Шумно сглотнув, начальник гарнизона занял его место и несколькими выстрелами добил магазин СВТ, в котором оставалось еще пять патронов. Одна из пуль нашла свою цель, и пытающийся ползком сменить позицию диверсант дернулся всем телом, уткнувшись лицом в землю. Аккуратно прислонив самозарядку к стенке, лейтенант перебросил под руку автомат, но стрелять пока не стал, осторожно осматриваясь. Дальнейшие события произошли как-то очень и очень быстро: заметив боковым зрением движение, Павел дернул в сторону опасности стволом, выжимая спуск. «Дегтярев» коротко протарахтел, плюясь кургузыми цилиндриками горячих гильз, и приподнявшийся для броска гранаты немец дернулся, падая ничком. Но чем-то схожая с колотушкой для приготовления картофельного пюре (Павел еще не знал, что фронтовые острословы именно так ее и прозвали – «колотушка») осколочная М24, описав пологую дугу, шлепнулась точнехонько лейтенанту под ноги.

Несколько мгновений Величев завороженно глядел на гранату, утолщенная ближе к боевой части и торцу рукоять которой курилась дымком горящего замедлителя. Оказавшийся ближе остальных красноармеец, глаза которого в доли секунды стали размером с пятикопеечные монеты, инстинктивно отшагнул назад, но запнулся и сел на задницу, рефлекторно зажмурившись и прикрывшись винтовкой. «Семь секунд» – сверкнуло в мозгу. И Павел, не до конца осознавая, что делает, обхватил рукоятку, выбрасывая гранату из траншеи. Прежде чем раздался гулкий хлопок взрыва, прошло еще никак не меньше трех-четырех секунд.

– Встать… – обратился Величев к бойцу, не узнав собственного голоса. Слова с трудом продирались сквозь внезапно ставшее шершавым, будто наждачная бумага, горло. – К… бою… трус! Огонь!

И, подавая пример, первым вскинул автомат. Но выстрелить не успел: в окоп уже прыгал, занося приклад карабина, немецкий диверсант. И еще один следом, несколькими метрами дальше. Где-то по самому краешку сознания скользнула мысль, что все правильно, потому и гранату кидали, чтобы отвлечь или зачистить окоп. Гранатометчика он подстрелил, зато остальные добрались-таки до траншеи. На чистом автомате лейтенант отступил на полшага, принимая удар на корпус своего оружия и отводя замах в сторону. Затыльник немецкого приклада с тупым стуком врезался в бруствер, посыпалась глина. Сильно бьет, сволочь, едва руки не выкрутил! Упершись спиной в неровно отесанную штыками лопат земляную стенку, отпихнул потерявшего долю секунды фашиста ногой. Выставив перед собой ствол ППД, судорожно дернул спуск, боясь только одного – что после удара оружие заклинит. Не заклинило. Отброшенный пулями диверсант еще падал спиной вперед в проем окопа, когда его товарищ, мгновенно оценив обстановку, вскинул свой карабин. Выстрел, практически в упор, с трех с небольшим метров. Дзинь! Висок ожгло чем-то горячим, пробитая каска болезненно ударила по лбу, слетая под ноги. В лицо пахнуло кисловатым запахом сгоревшего пороха. Повезло, что ремешок под подбородком не успел затянуть. Но немец… промазал! С трех метров – и промазал! Ах так?! Н-на, получай…

Спусковой крючок послушно просел под пальцем, однако вместо выстрела боек лишь сухо щелкнул. Патроны закончиться не могли, никак не могли, всего-то пару-тройку очередей дал – значит, заклинило все-таки! Обидно-то как! Твою ж…

Немец, мгновенно уловивший суть происходящего, криво оскалился, передергивая затвор. И, не целясь, даванул на спуск, даже не вскидывая 98-К к плечу.

Бах!

Звук пришел отчего-то из-за спины. Да и пропевшую в полуметре от головы пулю он тоже услышал.

Ба-бах! – «маузер» в руках диверсанта все же плюнул огнем, хоть сам он уже падал, нелепо запрокинув голову. Точно в переносице темнело совсем небольшое отверстие, которого еще долей мгновения назад там не было.

Павел оглянулся. Испугавшийся гранаты боец, которого он назвал трусом, чуть виновато улыбнулся, выпуская из рук винтовку. И уронил голову на грудь, пятная вылинявшее от частых стирок х/б кажущейся темной кровью, струящейся изо рта.

– Жив, командир? – Старшина, с разбегу перескочив через поверженных фашистов, быстро оглядел поле короткого боя. На миг остановив взгляд на том, которого подстрелил лейтенант, дернул стволом автомата. Короткая очередь в упор заставила тело несколько раз дернуться. – Ого, повоевали!

– Живой, – вяло кивнул Величев, дергая дрожащей рукой автоматный затвор. – Заклинило, понимаешь, в самый неподходящий момент…

– Это ничего, оно бывает. – Галкин вгляделся в его лицо внимательными, чуть прищуренными глазами. – Вы это, тарщ командир, присядьте-ка, – старшина легонько надавил ладонью на его плечо. – Вот так, хорошо. Передохните чутка. А я покудова автомат ваш гляну, патрон, поди, перекосило, известное дело.

– А…

– Отползли, сволочи. Сейчас, видать, с той стороны попробуют, слышите, как лупят? Не удержатся наши без ДЗОТа, поскорее б товарищ комдив подмогу прислал.

– Пришлет, – буркнул лейтенант, окончательно приходя в себя. Мазнул рукой по виску, с удивлением оглядев пальцы, окрасившиеся ярко-алым. А, ну да, пулей кожу рассекло. И каску сшибло, до сих пор башка от удара гудит. Контузило его, что ли? Да нет, глупости, откуда контузии взяться? Пулей чиркнуло, да каской стукнуло, пустяки. Интересно, сколько они уже держатся? Мельком взглянул на наручные часы, отерев залепленное глиной стекло о штанину. Семь минут. И только-то?! Всего семь минут?! А такое чувство, будто уж добрый час прошел, если не больше! Пора бы уж и обещанному подкреплению подойти.

– А если и припозднятся, значит, сами справимся! – решительно докончил Павел, поднимаясь. Ноги мелко подрагивали, но терпимо. Пройдет. Нервы просто, наверное. От нервов все болезни, ага…

– Так оно понятное дело, что справимся, – хмыкнул старшина, возвращая командиру автомат. – Держите, тарщ лейтенант, вроде все в порядке. На ствольной коробке, правда, вмятина осталась небольшая, но стрелять должен. Это кто ж вам такую отметку поставил?

– Да вон этот, – мотнул головой Величев. – Василий, вот что: пока передышка, давай-ка мы вдоль траншеи в обе стороны пробежимся, бойцов чуток подбодрим…

Величев замолчал, внезапно четко различив сквозь частую ружейно-пулеметную канонаду и хлопки ручных гранат рев нескольких танковых моторов и лязг гусениц. По коже скользнул неприятный холодок. Вот и все, не успел товарищ полковник помощь прислать, немцы первыми сподобились. Против танков им долго не выстоять, нужно отходить да поскорее поджигать мост. Сам он, понятное дело, останется прикрывать отход – несколько противотанковых гранат у них еще должно быть. Негоже командиру в первых рядах драпать.

– Старшина, слушай боевой приказ, – каким-то чужим, надтреснутым голосом прохрипел Павел. – Танки противника необходимо задержать на подступах к переправе до тех пор, пока…

– Командир, – покрытое пыльными разводами лицо старшины Галкина неожиданно расплылось в широкой щербатой улыбке, – так это ж наши, вон по мосту идут, глядите! Бэтэшки с десантом на броне…

Интерлюдия 2

Лейтенант НКГБ Виктор Зыкин, конец августа 1941 года

До госпиталя Зыкин добрался только ближе к вечеру, хоть из Москвы прилетел еще ранним утром. Нет, не потому, что подвел транспорт – верная полуторка, спасибо заботливым рукам опытного шо́фера, ни разу не заглохла. Просто узкие полевые дороги были забиты войсковыми колоннами, которые приходилось пропускать – к передовой двигались, растягивая следом дымно-пыльные шлейфы, танки и грузовики с орудиями на прицепе, изнуренные жарой лошади тянули груженные армейским скарбом телеги, шагала по обочинам серая от той же вездесущей пыли пехота. Порой, пронзительными сигналами требуя освободить путь, проносились штабные автомобили и юркие мотоциклеты курьерской службы. В обратном направлении на телегах, полуторках, автобусах и другом всевозможном транспорте везли раненых, чтобы на обратном пути доставить боеприпасы, горючее, медикаменты, продовольствие и все остальное, в чем так остро нуждался фронт. Приходилось дожидаться, пока появится возможность вклиниться в одну из колонн, проехав несколько километров до очередной развилки, где все начиналось сначала.

Но движение к цели тормозила не только загруженность дорог – дважды пришлось пережить авиа-налет, поскольку в светлое время суток Люфтваффе прифронтовую полосу и ближний тыл в покое не оставляло. Сначала прилетели «лаптежники», нацелившиеся на идущую в сторону передовой танковую колонну. Зыкину подобное не было в новинку: еще в июне, воюя вместе с комбатом, он успел в полной мере прочувствовать на собственной шкуре всю сомнительную прелесть внезапной атаки пикировщиков. Водитель полуторки, судя по всему, тоже уже свел знакомство с гитлеровскими летунами, поскольку, едва завидев в полукилометре над головой валящиеся через крыло самолеты, резко газанул, уводя грузовик в сторону недалекой лесной опушки. Немцы на одинокий автомобиль не обратили никакого внимания, но страху натерпелись все трое. Особенно Колосов, как выяснилось позже, еще ни разу в подобную передрягу не попадавший. Переждав налет, вырулили обратно на грунтовку и тронулись, оставив за спиной с полдесятка дымных столбов, поднявшихся над горящими танками в безоблачное августовское небо.

А вот во второй раз они нарвались, уцелев практически чудом. Часам к трем пополудни дорога, словно по заказу, расчистилась, оказавшись практически свободной на протяжении сразу нескольких километров. Полуторка резво катила на восток, лишь изредка сбрасывая скорость, чтобы объехать гужевые повозки или одинокие группки бойцов. Настроение у Виктора повысилось, чего никак не скажешь о водителе, мрачневшем буквально с каждой минутой. Наконец, Витька, то и дело бросавший на него косые взгляды, не выдержал:

– Что такое, сержант? Вроде нормально едем, впервые за сегодня. Глядишь, скоро до места и доберемся.

– Вот то-то и оно… – односложно буркнул тот, в который раз настороженно взглянув в круглое зеркальце заднего вида. – Не накаркать бы, тарщ лейтенант госбезопасности.

– Ты о чем? – насторожился Зыкин, внутренне собираясь.

– Дорога шибко прямая, кило́метра на два просматривается. И до леса далеко, не успеешь спрятаться. Ежели снова прилетят, супостаты, куды денешься? Будет им тут чистый тир… вон, как этим, – и сержант коротко мотнул головой в сторону нескольких сброшенных с дороги и выгоревших дотла черно-рыжих от жара грузовиков и санитарных автобусов. По другую сторону грунтовки застыла пара разбитых бомбами легких танков – башни сорваны взрывами, корпуса раскурочены, гусеничные ленты металлическими змеями скрутились в пыли. Чуть поодаль – перевернутый на бок трехосный бронеавтомобиль, судя по погнутой поручневой антенне, командирский. Из распахнутой бортовой дверцы свешивается танкист в обгорелом комбинезоне и ребристом шлеме.

Едва ли не против воли сглотнув ставшую внезапно вязкой слюну, Виктор зло буркнул:

– Вы б это, товарищ сержант, сами не каркали, глядишь, ничего и не…

Что именно «не», Витька сообщить не успел: по крыше кабины заполошно заколотил кулаками Колосов:

– Воздух!!!

– Из машины, м-мать! Живо! – не раздумывая ни секунды, рявкнул особист. Рывком распахнув дверь, прыгнул за борт, не дожидаясь, пока шофер остановит грузовик.

– Разбегаемся, за тремя сразу охотиться не станут!

Вовремя – над головой одна за другой пронеслись распластанные тени; спустя миг по ушам ударил захлебывающийся стрекот пулеметов. Пули выбили из дорожного полотна пыльные фонтанчики, брызнул щепой дощатый борт полуторки, подпрыгнула пробитая насквозь совковая лопата в кузове. Жалобно тренькнув, высыпалась на капот половина ветрового стекла со стороны пассажира.

Плюхнувшись на живот в десятке метров от дороги, Виктор вывернул голову, успев заметить расходящиеся в стороны самолеты. «Мессершмитты», знакомая машинка. Кобрин их, помнится, еще «худыми» называл. Витька только сейчас понял, что он имел в виду – больно фюзеляж у них узкий, потому и «худые». Вот только жаль, что бортовому оружию на всякие прозвища глубоко плевать – убивает за милую душу, хоть худым обзови, хоть жирным…

Заложив вираж, самолеты сошлись и снова пронеслись вдоль дороги, долбя из крыльевых пулеметов. По застывшему на дороге грузовику фрицы больше не стреляли: люди интересовали их гораздо больше. Охотники, бля! А вот хрен вам! Зыкин перекатился в сторону и залег, уткнувшись лицом в землю. Строчка пуль прошлась буквально в полуметре, аккурат по тому месту, где он только что находился. Мазнув взглядом по ближайшей небольшой лунке, обрамленной вывороченной травой, особист шумно сглотнул. Твою ж мать, повезло… чуть бы поближе – и все, отбегался товарищ контрразведчик. Как сказал бы Степаныч, «пораскинул мозгами в радиусе полуметра»…

Звеня моторами, «мессеры» снова развернулись. И… пронеслись, звеня моторами, над самой головой на бреющем, больше отчего-то не стреляя. То ли боеприпасы закончились, то ли горючее на исходе, то ли просто решили, что достаточно порезвились. Исподлобья глядя на удаляющиеся истребители, с каждой секундой превращающиеся в безобидные темные росчерки на выбеленном летним зноем небосводе, Виктор длинно сплюнул и затейливо выматерился, не особенно стесняясь в выражениях.

– Живы, тарщ лейтенант? – раздался заметно подрагивающий голос Колосова.

Обернувшись, Зыкин встретился взглядом с не на шутку перепуганным сержантом. Интересно, как он с ним рядом-то оказался? Вроде бы, как из машины сиганули, в разные стороны разбегались? Криво ухмыльнувшись, поднялся на ноги, отряхивая изгвазданную в пыли форму:

– Живой, как видишь. Вставай, хватит валяться, улетели птички. Помочь?

От протянутой руки тот с негодованием отказался, самостоятельно приняв вертикальное положение. По примеру командира охлопал рукой гимнастерку и галифе, поправил сбившуюся набок портупею. Растерянно скользнул по сторонам взглядом, отыскивая фуражку. Не нашел – видать, в кузове обронил, когда через борт прыгал.

– Звать-то тебя как? – прекрасно понимая его состояние, спросил Зыкин, решив отвлечь товарища.

– Антохой мамка с папкой нарекли, – кисло улыбнулся тот. – В смысле виноват, Антоном.

– Ну а меня Виктором кличут. Вот и познакомились. Ну так чего, поехали дальше? Где там наш шо́фер?

Водитель обнаружился возле автомобиля – негромко матерясь в адрес гитлеровских пилотов, сбрасывал с капота осколки наполовину разбитого ветрового стекла. Мрачно глянув на подошедших контрразведчиков, тяжко вздохнул, нахлобучивая на голову пилотку:

– Легко отделались, товарищи командиры. Если б скаты побили или мотор прострелили, надолго бы мы застряли. А так ничего, машинка на ходу, сейчас с кривого заведусь да дальше поедем.

Поколебавшись мгновение, добавил:

– Вовремя вы, тарщ лейтенант, наружу сиганули. Вон, глядите, одна пуля сиденье в аккурат с вашей стороны продырявила, другая через стекло наружу вышла. Повезло…

И завозился со своей стороны кабины, вытаскивая из-под диванчика кривой стартер.

«Вот уж точно, – задумчиво хмыкнул про себя Витька, со смешанными чувствами разглядывая простреленную сидушку. Первая пуля пробила заднюю стенку кабины, спинку и сиденье, другая – крышу и стекло, оставив на правой створке капота продолговатую вмятину. – Причем дважды. Задержался бы в машине – кранты, не успел вовремя в сторону откатиться – аналогично. И на самом деле повезло…»

– Ох ты, мать моя женщина! – ахнул за плечом Колосов. – Эк они влупили, суки, прямиком туда, где вы…

– Лезь в кузов, – не дослушав, оборвал сержанта Зыкин. – Скоро тронемся. Кстати, спасибо, вовремя нас предупредил. Так что ты и дальше за небом поглядывай, не ровен час, снова прилетят…

Но больше Люфтваффе их не тревожило, и спустя два часа автомобиль добрался до поселка, где расположился тыловой госпиталь. Выяснив, в какой палате находится комбриг Сенин и пообещав замотанному военврачу не слишком напрягать едва отошедшего от тяжелейшей контузии раненого, Виктор двинулся в указанном направлении. Вот только разговор вышел абсолютно безрезультатным. Никаким, иначе говоря. Подполковник и на самом деле ровным счетом ничего не помнил о тех двух сутках – в этом Витька был абсолютно убежден. Такое не подделаешь и не сыграешь, как ни старайся. Это был именно Сенин, а вовсе не «гость из будущего» Кобрин. Никаких сомнений относительно собственной личности подполковник не испытывал, в мельчайших подробностях помня все, что было до контрудара, начавшегося восьмого августа. Затем – все. Вообще все. Полный провал аж до четырнадцатого числа, когда он пришел в себя уже в госпитале. Практически в точности так же, как вышло с комбатом Минаевым.

И что это означает? Да только одно, пожалуй: он опоздал. Совсем ненамного, но опоздал. Капитан Кобрин, командир штурмовой роты сухопутных войск Земной Федерации, снова вернулся в свое время, выполнив здесь некое очередное задание. Как там он говорил? «Вам помочь, себя проверить», так? Вот только сейчас Виктор все больше и больше сомневался в этих его словах, нутром чувствуя, что все не так просто, что Степаныч все же не открыл ВСЕЙ правды… собственно, может, и к лучшему? Хотел бы он узнать больше того, что уже узнал? Ой, вряд ли…

Так что придется возвращаться в Москву несолоно хлебавши. Обидно, конечно, да и Лаврентий Павлович будет недоволен, но что поделать? Все, что мог, он выяснил, осталось только разыскать экипаж Сенина и поговорить с танкистами – комдив упоминал, что всех четверых отправили в один госпиталь. Вряд ли это чем-то поможет, но вдруг? В отличие от Михайлова, бойцы несколько суток провели в постоянном общении со Степанычем, значит, вполне могли заметить что-то необычное. Вдруг он что важное сказал, а экипаж запомнил, хоть и не придал значения – в реальном бою за языком не следишь, не до того, по себе знает. Особенно в танке, когда каждую секунду рискуешь напороться на вражеский бронебойный. А бои в эти дни, насколько понимал Виктор, были о-го-го какие. Даже представить страшно, сколько раз Степаныч со своими танкистами за миг от гибели находился. Сомнительно, разумеется, но хоть какая-то надежда. Поскольку отработать следует все варианты, даже самые нереальные, иначе какой он тогда профессионал? Да и перед САМИМ отчитаться нужно…

Впрочем, имелись в сложившейся ситуации и положительные стороны: теперь Витька практически убежден, что товарищ Берия оказался всецело прав и Кобрина вполне реально вычислить по его действиям. Вопрос лишь в том, чтобы в следующий раз успеть до того, как тот снова вернется в свое непонятное будущее… А значит, что? Значит, нужно и на самом деле поскорее организовывать специальную группу, как Лаврентий Павлович и планировал! Не столь уж и сложная задачка, если прикинуть: часть сотрудников будет внимательно отслеживать фронтовые сводки, сверяя их с информацией о ходе войны, что передал ему «комбат». И выявлять явные расхождения. Тут, правда, тоже не все так просто – ход исторических событий уже как минимум дважды был изменен, ну да ладно, разберемся. А другая часть должна быть готова в течение буквально пары часов отправиться в нужный район. Значит, группе и собственный самолет необходим, и одна-две автомашины пошустрее, и экипировка с соответствующими документами…

«Эк ты, брат, разогнался, – невесело усмехнулся про себя особист, аккуратно притворяя за собой дверь палаты. – Собственный самолет тебе подавай! Ты б еще пароход потребовал, а то вдруг Степаныч в следующий раз на Южный фронт отправится, под Одессу. Или, допустим, в Севастополь. А еще лучше торпедный катер, поскольку он пошустрее будет. Шутка, разумеется, но в каждой шутке, как известно…»

– Разрешите обратиться, товарищ лейтенант госбезопасности! – Неожиданно раздавшийся за спиной голос оторвал Зыкина от размышлений. Особист удивленно обернулся, встретившись взглядом с невысоким коренастым бойцом в госпитальной пижаме, вытянувшимся по стойке смирно. Поскольку головного убора у раненого не имелось, руки он держал по швам. Позади замерли, напряженно глядя на Виктора, еще двое бойцов, один – с висящей на перевязи рукой в гипсовых лубках.

– Обращайтесь.

– Красноармеец Цыганков, двести вторая танковая бригада, механик-водитель. Тарщ лейтенант, видел, вы с товарищем подполковником беседовали?

– Допустим, – дернул плечами Зыкин, едва не скинув на пол наброшенный больничный халат. – И?

– Так мы это, экипаж его, значится. Вот и решили узнать, если не секрет, конечно: вы по служебной надобности или просто так навестили, как знакомого?

Опешив от подобной наглости, Виктор хотел было рыкнуть, поставив танкиста на место, однако в следующий миг до него дошло. Двести вторая танковая, ну конечно! Так самая, которой Сенин командовал! Вот, блин, бывает же такое! Только собирался идти, выяснять, не выписали ли их – а они сами явились. А за командира своего горой – молодцы, что тут скажешь. Пришли, получается, разузнать, с чего это к нему контрразведка заявилась…

– Ага, героический экипаж подполковника Сенина? Понял. Мне-то вы и нужны. Смотрю, все ходячие? Тогда пойдемте вон во двор, чтобы никому не мешать. Есть у меня и к вам парочка вопросов. Или не парочка, а побольше, тут уж как разговор пойдет.

Переглянувшись, танкисты нестройно ответили «есть» и двинулись следом за Виктором по заставленному койками, пропахшему хлоркой и лизолом коридору. Перед самым выходом пришлось остановиться, пропустив кресло-каталку, с видимым усилием толкаемую худенькой медсестричкой. Разместившийся на дерматиновом сиденье боец с загипсованной по самый таз правой ногой что-то весело балагурил, ежесекундно оборачиваясь, чтобы видеть девичье лицо, чем еще больше ей мешал. Девушка краснела и, закусив губу, негромко хихикала в ответ:

– Ох, товарищ лейтенант, совсем вы меня своими прибаутками замучили! Экий балабол, честное слово, а еще красный командир! В следующий раз вас тетя Клава на прогулку повезет, верно говорю! Лично ее попрошу.

Что ответил медсестре веселый раненый, состроив очередную уморительную гримасу, Виктор не расслышал, первым выходя на госпитальное крыльцо.

А ответил он то, что могло бы весьма сильно заинтересовать лейтенанта ГБ Зыкина. Да и не только его, но и всесильного наркома. Но не судьба: за спиной идущего последним стрелка-радиста Божкова уже захлопнулась ведущая на крыльцо госпитального корпуса дверь:

– Ну-у, Леночка, хоть вы-то мне не угрожайте! А то будто сговорились все, честное слово! Сперва товарищ военврач пугал – мол, ногу отнимет, после заражением крови стращали. А теперь, получается, еще и вы подключились. Никакого мне, стало быть, покоя. Пожалейте, что ли, бедного Федьку Кобрина, не лишайте единственной радости…

* * *

При помощи Колосова разузнав, где расположился местный узел связи, Зыкин отправился туда. Следовало отчитаться о проделанной работе – пусть он и не нашел «фигуранта», как назвал Кобрина нарком, но доложить было о чем. Сначала комдив, а затем и танкисты пусть косвенно, но подтвердили, что во время боевых действий под Смоленском Сенин вел себя «немного не так», как раньше. Наладить с экипажем необходимый контакт оказалось весьма непросто – поначалу бойцы, не сговариваясь, ушли в глухую защиту, односложно отвечая на задаваемые вопросы. «Да», «так точно», «никак нет», «именно так»…

В принципе, Зыкин их вполне понимал: красноармейцы просто боялись излишне откровенничать с «пришлым» особистом – поди знай, как аукнется сказанное любимому командиру? Вдруг сболтнут чего лишнего, сами того не желая, а контрразведка прицепится да свои выводы из услышанного сделает… А он, в свою очередь, просто не мог рассказать, для чего задает подобные вопросы, с их точки зрения и на самом деле достаточно странные. Но понемногу все ж таки разговорились – Виктор, вроде бы между прочим, рассказал, как они с комбатом утром двадцать второго июня выводили батальон из-под вражеского артудара, как готовили позиции, как встретили огнем первые колонны немцев, как затем выходили из окружения к своим. Без излишних подробностей, разумеется – не рассказывать же, что в первое военное утро они с Минаевым, так уж получается, нарушили целую кучу довоенных приказов? Показал пилотские часы, затрофеенные комбатом в сбитом самолете, поведал про бой на хуторе, где был ранен.

Слушали танкисты с искренним интересом: не ожидали подобной откровенности. Да и на самом деле любопытно было – на фронт-то они только перед самым контрударом попали, а после сразу в госпитале оказались. Настал момент, когда Виктор почувствовал, что лед недоверия начал таять. Попросил рассказать – вроде как в ответку, – как воевали, что особенно запомнилось и запало в память, как оценивают наши танки в бою против фашистских: вполне нормальная просьба на войне.

Танкисты понемногу расслабились и отвечали все более охотно, хоть тоже старались избегать подробностей – по совсем иной причине, чем Зыкин, понятное дело. Относительно того, стал ли Сенин воевать лучше или необычней, Витька ничего нового не узнал: бойцам просто не с чем было сравнивать. Да, стрелок-радист и заряжающий воевали вместе с комбригом в одной бригаде легких танков на Хасане и Халхин-Голе, но не в одном экипаже. А мехвод и вовсе на Финской воевал. Так что познакомились гораздо позже, весной сорок первого, когда Сенин перевелся в 52-ю ТД и получил под командование полк.

Зато в разговоре он заметил несколько знакомых по общению со Степанычем словечек, совершенно не свойственных этому времени, услышать которые они могли только от капитана Кобрина – но никак не от подполковника Сенина. В душе Витька откровенно ликовал: получилось! Все, вот теперь уж точно никаких сомнений не остается – подобных совпадений просто не бывает! И если рассказ Григория Михайловича еще можно толковать двояко: мало ли, отчего комбриг вдруг изменил свой же план и стал воевать «как-то иначе»? Война – она ведь многое меняет, как бы не все. Да и японские самураи на своих легкобронированных танкетках – вовсе не гитлеровские панцерманы на куда более мощных и опасных бронемашинах. Но вот эти самые словечки, начиная от «фрицев» и заканчивая всякими «проехали», «обломами», «погнали» да «карта легла»…

Тепло распрощавшись с экипажем комбрига (а заодно предупредив, что, хоть никаких подписок с них брать не станет, содержание разговора должно остаться исключительно между ними), Виктор с чистой совестью двинулся к связистам. Все, что мог, он выяснил, теперь пусть Лаврентий Павлович решает, чем ему дальше заняться. Скорее всего, его ждет приказ возвращаться в столицу – какой смысл и дальше тут торчать? Только лишнее внимание к себе привлекать.

Пока шел, вполуха слушая рассказ неугомонного сержанта о том, как они неделю назад ловили немецкого диверсанта, единственного уцелевшего из перебитой бойцами отдельной стрелковой роты разведгруппы, успел прикинуть, что именно станет докладывать: радиосвязь – не прямая телефонная линия, особенно не поболтаешь. Потому сообщение должно быть одновременно и коротким, и достаточно информативным, чтобы у товарища наркомвнудела никаких вопросов не возникло. К тому моменту, как Колосов дошел до «и тут он, гадина такая, все ж не выдержал, да как побежит, а мы ему по ногам…», рапорт в его голове полностью созрел.

Зашифровав донесение, Зыкин проконтролировал отправку и вышел на крыльцо, оставив возле радиостанции Антона. Просто на всякий случай: молоденький младлей с молниями войск связи на петлицах все равно не мог знать, кому именно адресована исходящая радиограмма. Кстати, насчет Колосова: сержант госбезопасности Виктору понравился – пусть и говорит многовато, но человек вроде надежный и грамотный. А болтливость – дело поправимое. Да и не перед посторонним он языком молол, а перед коллегой, причем выше званием. Зато никакого страха перед столичным гостем парень не испытывал, что тоже немаловажно. Другой бы на его месте, поди, в рот глядел, боясь лишнее слово произнести, а этот – нет. А что во время авианалета откровенно сдрейфил? Так тоже ничего страшного: когда Витька впервые под немецкими бомбами побывал, тоже страшно было. И это еще мягко сказано. Что там страшно – жутко, вот правильное слово… Может, взять его в будущую группу? В конце концов, никаких ограничений у него не имеется в принципе: Лаврентий Павлович, помнится, так примерно и сказал – работать в группе станешь, когда людей подберешь. С чего-то же нужно начинать? Ну, в смысле, с кого-то?

– Тарщ лейтенант, зайдите, – сообщил высунувшийся из дверного проема Колосов. – Уже ответили.

Подивившись оперативности наркома – и двадцати минут с момента передачи не прошло, – Зыкин торопливо вернулся в помещение. Радиотелефонист протянул ему листок шифрограммы:

– Вот, товарищ лейтенант госбезопасности. Передано с пометкой «весьма срочно».

– Благодарю. – Витька устроился за соседним столом, вытащив из полевой сумки шифроблокнот и очиненный карандаш. Взглянул на застывшего в паре метров Колосова, на удивление как никогда серьезного:

– Антоша, не в службу, а в дружбу, сходи с товарищем связистом на перекур. Или просто воздухом подышите, ежели вредным зельем не балуетесь. Мне нужно, чтоб минут десять никто не мешал.

– Понял, тарщ лейтенант, сделаем. – Колосов взял младлея под локоть, кивнув в сторону выхода:

– Пойдемте, товарищ младший лейтенант, не станем товарищу командиру мешать.

Расшифровав радиограмму и дважды перечитав текст, Зыкин несколько минут сидел, в задумчивости глядя на исписанный карандашом блокнотный листок. Вот оно, значит, как… Неожиданно, даже очень. Неожиданно – и весьма любопытно:

«Ваша информация понятна и принята к сведению. Благодарю за хорошую работу. Возвращение Москву откладывается. Связи новыми данными, немедленно отправляйтесь район Лужского рубежа, поселок Ивановское. Самолет ждет прежнем месте. Срочно выясните судьбу полковника Лукьянина, Дмитрия Акимовича, командира 191-й стрелковой дивизии. Допускаю появление нашего фигуранта. Дополнительная информация по прибытии на место. Связь прежним порядком. Жду результата. Желаю удачи. Главный».

Интересно, это что же получается? Снова неуловимый Кобрин объявился? Но как?! И там и там август, не мог же Степаныч одновременно в двух разных местах находиться? Точнее, гм, в двух разных людях? Или… мог? Да нет, определенно не мог, иначе просто какая-то чушь выходит. Ладно, разберемся по ходу дела, сейчас важно поскорее до аэродрома добраться. Хорошо, что затемно поедут – хоть летуны фрицевские тревожить не станут, и то дело. А насчет Колосова? Решено, забирает его с собой. Одному тут сложновато будет разобраться. Вот только такой еще вопрос: ЧТО именно ему можно рассказать? И, гм, как именно рассказывать-то?..