Макс Шаррок слушал новости, находясь в своем номере манхэттенской гостиницы. Одновременно он завязывал галстук, глотал водку с тоником и просматривал сводку службы опроса. Осмыслив услышанное о движении курса валют, он счел это добрым знаком.

С высоты, из окна отеля, вид на город был великолепен, а выйди на улицу — все не так. Вспышки насилия и какое-то дикое бешенство на фоне благополучия. На этой неделе жену заместителя министра по торговле Салли Кормак ограбили в коридоре отеля «Лексингтон-авеню», сняли с нее драгоценностей на шестьдесят тысяч долларов. Хорошо одетый черный парень достал из спортивной сумки большой пистолет и порекомендовал Салли не орать и не суетиться, а то будет хуже. В самом деле, ее не изнасиловали с извращениями, не избили до сотрясения мозга, не изувечили… Можно сказать, Салли легко отделалась.

Шаррок подумал и о том, что, глядя сверху на город, не разглядишь запустения в некоторых небоскребах, как и того, что закрыта половина универсальных магазинов. Городская система финансов снова неуправляема, и корпорации бегут от налогов на Средний Запад, в Техас или еще куда-нибудь. Некоторые дороги, не ремонтируемые лет двадцать, стали похожи на полосы препятствий. На тротуарах полно бродяг, малолетних проституток и наркоманов, которых не удержать в рамках: не хватает средств. В округах с этническими меньшинствами вспыхивают настоящие войны, а полиции приходится полагаться на «комитеты бдительности».

Шаррок накоротке переговорил по телефону с Вашингтоном. Да, все по плану. Законопроект Рекарда о торговле и инвестициях, тот, который он называл «инициативой справедливости», принят палатой представителей большинством в две трети. Президент заявлял, что не намерен его подписывать, но теперь у него нет выхода. Рекард набирал очки.

В речи, произнесенной несколько недель назад, Рекард предложил руководителям корпораций и крупным общественным деятелям публично присягнуть на верность своему долгу, а также организовать расследование деятельности тех, кто поддался влиянию «экономических интересов, не совместимых с американскими ценностями». В ближайшие дни поступило великое множество писем и телефонных звонков в поддержку. Хэнк Джонус младший даже написал «Балладу о могучем Бобе Рекарде», и эта песня сразу вошла в перечень самых популярных.

У Рекарда хорошие перспективы. Йохансен создал рабочую группу, которая учреждала «комиссии действия», обрабатывала местных партийных деятелей, утрясала вопросы с соперниками. Шаррока теперь особенно занимали мысли о том, что все-таки по сути представляет собой этот Рекард? Шансы его конкурентов Шаррок оценил, во всяком случае, как недостаточные. Их было двое.

Первым лидером был Фрэнк Джиордани, автомобильный магнат и кумир рабочих из национальных меньшинств, восхищавшихся его упорством в достижении высот карьеры. Его отец иммигрировал в США и завел магазин хлебобулочных изделий. Фрэнк на свои средства окончил колледж, затем работал дилером в автопромышленности, по сути, мелким продавцом автомобилей. Благодаря хорошим мозгам, энергичности и нахальству он сделал быструю карьеру, войдя в конечном счете в руководство одной из самых престижных корпораций Америки.

Казалось, все у него отлично. Но вместе с тем обозначились и проблемы. Компания, которой он руководил последние десять лет, фактически обанкротилась, из нее были уволены десятки тысяч работников, на продукцию шли рекламации. Но, как писали газеты, несмотря на это, Джиордани настоял на выплате самому себе очень крупного жалованья, и, вдобавок, привлек внимание его шумный скандальный бракоразводный процесс. Его рейтинг упал.

Вторым возможным соперником Рекарда был Марвин Хупер. Его преимущества и, так сказать, козыри были в том, что он не был католиком или итальянцем, о нем не сплетничала пресса, и его карьера в политике складывалась основательно, кирпич к кирпичу. Двадцать пять лет Хупер был конгрессменом и отличался умеренностью взглядов и принципиальностью. Он резко выступил против войны во Вьетнаме в 1971 году, обоснованно обрушился на Ричарда Никсона в период «Уотергейта». А смолоду он воевал в Корее и даже потерял там три пальца левой руки при разрыве гранаты. Во время телевизионных дебатов он жестикулировал именно левой рукой. И выглядел так, как надо: седовласый, загорелый, говорил негромко и медленно, словом, зрелый ответственный деятель, символ государственной мудрости. Но!.. Но лет пять назад его жена получила крупный кредит от обанкротившейся компании «Техас С и Л». «Разгребатели грязи» пытались приплюсовать этот факт к фактам другого рода, связанным с законодательными инициативами сенатора. Далее: его сына со скандалом выгнали с юридического факультета за махинации на экзаменах, арестовывали за наркотики, привлекали к суду за попытку изнасиловать некую студентку-отличницу. Это правонарушение стоило молодому Хуперу трех месяцев изоляции в его манхэттенской квартире с электронным браслетом на лодыжке. Ему пришлось смотреть манхэттенское телевидение и есть доставляемую ему пиццу.

Любопытно, что, судя по опросам Шаррока среди белых работающих среднего возраста, рейтинг Хупера фактически возрастал после каждого скандального появления имени его сына в газетных заголовках. Шаррок полагал, что причина ясна: у всех теперь трудные дети. Проблемы Хупера-отца были многим близки, и симпатию к нему вызывало то, что он превосходно держался перед фотографами и на пресс-конференциях. Его двупалая левая рука утирала слезу со щеки Лиз Хупер… Хупер был по-настоящему профессионален в политике, Хупер — это надежность, стабильность и безопасность.

Шарроку предстояло глубоко исследовать предвыборные тенденции в течение примерно еще полугода, перед тем как выйти с рекомендациями относительно шансов Джиордани и Хупера. Тем временем следовало проанализировать каждую деталь феномена Рекарда, следя за тем, чтобы, по выражению Йохансена, «все были сыты».

Шаррок подсадил Сюзан в свою машину у ее офиса на Уолл-стрит. Ее волосы были зачесаны и схвачены сзади, а строгий серый костюм скрывал линии бедер и груди.

Они поговорили о ценах на золото. Сюзан стояла на своем: рынок — в преддверии катастрофы, он скоро лопнет, и все пойдет прахом. В том числе доллар…

Шаррок, усмехнувшись, заметил на это, что сейчас конец пятницы, впереди уик-энд и по крайней мере до понедельника можно дожить, не особенно беспокоясь о курсах валют и ставках кредитов.

Он потрепал ее по плечу. Она инстинктивно отпрянула, затем улыбнулась и стала человечнее.

Шаррок любил коктейли на Манхэттене, ужин в современном ресторане, потанцевать там, где его знают, и — назад, в номер, где ждут шампанское «Дом Периньон» в ведерке со льдом, осетровая икра и крекеры, ванна «жакузи», ну и постель, просторная, как сценическая площадка.

На этот раз все было не так. Сюзан заявила, что не желает ехать ни на ярмарку, ни на джазовую площадку в Гринвич-Виллидж, ни пить фруктовые соки с мороженым, а пусть-ка Шаррок возьмет курс в «Ниппон сосайети» на лекцию.

На лекцию! Шаррок просто взвился. Но если имеешь дело с женщинами, как Сюзан, лучше слушаться их, пусть командуют и наслаждаются своей силой — до поры.

Фирма «Ниппон сосайети» располагалась в доме, где некогда фанфаронил клуб джентльменов английского стиля. Кожаные диванчики, камин из грецкого ореха и прочие предметы мебели выглядели реставрированными древностями. Стены были когда-то расписаны фресками на охотничьи сюжеты. Теперь тут висели росписи по шелку и дереву, традиционные японские гравюры, Дзэн-рисунки, изображающие обезьян и змей.

Главным развлечением, мрачно констатировал Шаррок, была беседа: «От рисовых полей до роботехники — эволюция общественно-экономического уклада в современной Японии». В программе были выступления двух японцев и американского журналиста, прожившего в Японии пять лет. Аудиторию составляли какие-то скучные люди. Были здесь и японские бизнесмены, готовые, вероятно, на что угодно, лишь бы произвести впечатление на своих боссов.

— Эдзаки — светлая голова, — сказала Сюзан о ком-то из ораторов. — У него есть замечательные мысли касательно движущих сил японской экономики.

Шаррок кивнул, проглотил, поморщившись, порцию виски и тотчас схватил еще одну с проносимого подноса.

Первый оратор с лысиной, блестящей от пота, что-то бубнил в микрофон по-английски, но говорил так ужасно, что Шаррок разбирал одно слово из трех. Через пять минут его веки страшно отяжелели.

Следующий златоуст также не отличился красноречием. Отпустив пару старых шуток, он пустился в длинное объяснение особенностей японского менеджмента, а кончил призывом делиться идеями и ресурсами.

— Кто платит этому человеку? — прошептал Шаррок. — Он явно говорит с чужого голоса.

Сюзан ответила с усмешкой, не зная, серьезен он или шутит. Шаррок отнюдь не шутил, но все равно улыбнулся.

Последнему оратору было лет сорок. Он был высок для японца, с пронзительным взглядом глубоко сидящих глаз и почти военной выправкой. Он оглядел помещение, будто считая присутствующих.

— Это не Эдзаки, — удивилась Сюзан.

Человек говорил по-английски свободно, с интонациями, отличающими выпускников британской общественной школы.

— Профессор Эдзаки шлет глубочайшие извинения. Ему пришлось срочно вернуться в Японию. В меру моих слабых сил я попробую заменить его, с вашего уважаемого согласия. Моя фамилия Матида. Я директор американского филиала института «Маруити».

Речь Матиды не отличалась анализом японских экономических структур. Вместо этого он суммировал послевоенные достижения страны, сопоставляя их с провалами Запада. Грядущий век, заявил Матида, будет принадлежать Японии, поскольку сейчас интеллектуальный уровень японского народа — самый высокий в мире. Японцы очень усердны, лучше образованы, более совестливы, чем люди Запада. Они и возглавят следующую промышленную революцию.

— Сто тридцать лет назад вы, люди Запада, прибыли в Японию на своих черных кораблях и заставили нас модернизироваться под дулом орудий, — сказал Матида. — Мы проглотили обиду и отбросили тысячу лет традиций, но вы нас так и не приняли. Когда мы попытались подражать вам в создании своих империй, вы уничтожали нас атомными бомбами. Потом вы вынудили нас покориться вашей воле снова, на этот раз своими большими идеями о демократии и правах человека.

Некоторые слушатели ерзали, чувствуя неловкость, и кашляли. У Матиды был тяжелый взгляд и вообще лицо фанатика, но говорил он медленно и обдуманно.

— Но вы не ожидали, что ученик станет сильнее учителя. Когда вы поняли, что побиты в вашей собственной игре, вы попытались сменить ее правила. Вы ограничили наш экспорт и инвестиции. Вы стали нападать на наши методы бизнеса. Вы попытались дискредитировать нашу культуру и традиции, которые дают нам силу… Может, вы думаете, — продолжал он, — что можете пришлепнуть нас, как это не раз было прежде, но ситуация изменилась. Мы обладаем достаточной силой, чтобы защититься. Теперь ваша очередь покоряться.

После его выступления Сюзан выглядела подавленной.

— Простите, что привела вас сюда, — шепнула она. — Этот парень повел не в ту сторону.

— Не переживайте, — сказал Шаррок. — Зато я многое узнал.

Но тут Сюзан ошарашила его, отказавшись поехать в отель.

— Мне надо обратно в офис, — сказала она с извиняющейся улыбкой. — Я занимаюсь программой закупок в Токио и должна посмотреть, что делается на рынке в данный момент.

Шаррок скрипнул зубами. Снова Япония противостоит законным стремлениям американцев.

Пока Макс Шаррок на своей кровати в одиночку потягивал шампанское, десятью этажами ниже вестибюль отеля заполнился загорелыми мужчинами в вечерних костюмах и худощавыми от дорогих диет женщинами в длинных платьях. Закончился банкет, и под взглядами шестерых охранников службы безопасности, постоянно жующих жвачку, гости стали расходиться. Они направлялись к вращающейся двери с улыбками, обнажавшими зубы.

В банкетном зале остался виновник торжества. Он не двигался со своего места во главе стола. Официанты посматривали на него, деликатно убирая посуду.

— Вам нездоровится, сэр? — спросил один из них, явно кореец.

— Нормально, — промычал сидящий. — Все в порядке.

Он взял бокал бренди с подноса, который уносил официант, и опорожнил его одним глотком.

— Принесите еще один, — сказал он.

Официант вопросительно посмотрел на высокого человека, стоящего у окна. Тот покачал головой.

— Я думаю, может быть, вам уже пора идти, сэр, — заметил официант.

Человек встал за столом во весь рост и заорал на тщедушного официанта:

— Мне плевать, что вы думаете! Вам платят не за то, чтобы думать. Вам платят за то, чтобы вы делали то, что вам говорят! Понятно?

Официант взял бокал и поспешил прочь. Высокий подошел к тому, кто был за столом, и положил руку на его плечо.

— Давай оставим это, — сказал он. — День был длинный и трудный.

— Извини меня, Бен. Кажется, столько всего накручено. Возможно, газеты правы. Возможно, мне пора в отставку.

— Не делай глупостей, Боб. Мы прошли через вонь и вышли с запахом роз. Встряхнись, подумай о положительном, думай наступательно.

Тот угрюмо кивнул и провел рукой по волосам.

— Они не посмеют пойти напролом, — продолжал Боб. — Мы используем все, что есть. Будут демонстрации, бойкоты, шумиха в прессе, какой они себе и представить не могут…

Собеседник не ответил. Он думал о дневном совещании с японцами. Прибывший накануне представитель банков Японии — невысокий, холодно вежливый господин, вел себя так, будто приглашал на ужин, а не требовал возвратить биржевую ссуду.

В зале заседаний был массивный дубовый стол, а из окон открывалась панорама залива. День был изумительный, и туристские катера сгрудились вокруг острова и Статуи Свободы. Пока секретарша разносила зеленый чай в чашечках без ручек, приезжий болтал о своих симпатиях к янки и о погоде. Как только она вышла, он нанес бомбовый удар… Глядя ему в лицо, Бен назвал происходящее финансовым Пирл-Харбором. Да, в соответствии с окончательным текстом договора японцы имели право отозвать ссуду при обнаружении технических погрешностей, но те технические погрешности, о которых вдруг вспомнили, не раз всплывали и прежде, и кредиторы предоставляли отсрочку для их ликвидации и исправления.

— На этот раз — нет, к сожалению, — сказал приезжий ровным и холодным голосом. — Мы не пойдем на риск. Наши аналитики произвели переоценку вашей кредитоспособности за последние несколько лет. Мы уже отсрочили крупный платеж, и дальнейшие уступки невозможны.

— Просим принять извинения за задержку. Могу обещать, что она последняя. Договор с вами отныне становится абсолютно приоритетным по отношению ко всем обязательствам. Я гарантирую…

— Но вы обещали это и в прошлый раз, не так ли?

На лице приезжего появилось странное выражение, будто он еле сдерживал улыбку.

— Вы хотите сказать, что не доверяете лично мне?

— Банк «Сумикава» много лет работает с американскими друзьями. Мы научились доверять фактам, а не обещаниям.

Тон приезжего не оставлял возможности для дискуссий. Решение было принято — значит, закроются больницы и реабилитационные центры, больше бездомных станет на улицах, решение японских банкиров затронет массу семей, населяющих город.

…Официант-кореец принес бренди на серебряном подносе. Сидящий за столом Бен одним глотком выпил полбокала.

— Ну, хватит, уже достаточно, — уговаривал Боб. — Завтра большой день. Утром консультация с юристами, затем поработаем с отделом связей с общественностью и подготовим заявление. Намечена встреча с командой Рекарда — пусть будут в курсе… Банк «Сумикава» пожалеет. Мы должны дать понять этим людям, что к чему.

Бен безучастно кивнул.

— Отлично, Боб. Не знаю, что бы я делал без тебя.

Допив бренди, он встал и медленно направился к выходу. Боб взял со стола бумаги и положил документы в свой «дипломат». Затем окликнул двоих охранников:

— Ну, все, ребята, пора по домам. Скомандуйте, чтобы подавали машины к запасному выходу, и проследите, чтобы не было никаких репортеров.

Это было важно. Боб не хотел, открыв утреннюю газету, увидеть фотографию босса и рядом свою. Какие бы ни были проблемы, он оставался мэром Нью-Йорка. Его политическая карьера по сути только еще начиналась.

В городке на севере Хоккайдо заместитель управляющего банком «Сумикава» предпочел не ходить на обед в компании с другими сотрудниками. Сказал, что останется в офисе. Это не было необычным. Он работал здесь всего пару недель, но уже зарекомендовал себя необщительным. Когда все ушли, он сел за стол своего секретаря и стал что-то выстукивать, используя словарный процессор.

Пара недель! Тому Коно казалось, прошла пара лет. Его жена сидит весь день дома, а детей шпыняют в школе за «иностранность». Работа на редкость отупляющая. Самое крупное событие — выдача ссуды на трактор местному фермеру. Коно осознал, что едва ли сможет общаться с новыми коллегами. Кроме начальника отделения, все они были местные, в Токио не ездили и, кстати, знали, что Коно отбывает наказание за какую-то провинность.

Чтобы не одуреть окончательно, Том поддерживал связь с близкими друзьями из офиса в Лондоне. Они сообщали ему служебные новинки. Новый управляющий демонстрировал железную хватку и скверный характер. Не проходило недели без новой инструкции: о правилах обращения к старшему по должности, о ношении значка компании, о том, как отвечать по телефону. Местный персонал снят с ответственных должностей, а большинство японцев с длительным стажем работы переведены в главный офис. На месте Тома старшим маклером служит некий Симада, скрытный и замкнутый человек, едва говорящий по-английски, и у него нет друзей даже среди японских служащих.

Это опечалило Тома, но не удивляло. Гораздо большее беспокойство он испытал, получив сообщение своего бывшего помощника Тревора. Этот жизнерадостный ливерпулец, озлившись на Симаду, не подпускающего его к материалам торгов, уселся к компьютеру и сделал распечатку всех позиций, учитываемых банком. Сначала он решил, что где-то ошибся: судя по цифрам, Симада непозволительно рисковал, односторонне взвинчивая ставки в рыночных торгах. Но все подтвердилось. Симада явно зарвался, заигрался…

Том попросил Тревора передавать ему по факсу эти распечатки каждый вечер. Он увидел, что позиция Симады взлетела до уровня, где движение в пропасть стало необратимым. Он уже не мог выйти из своих игр без подрыва, который смахнул бы полностью не только лондонский журнал торгового учета, но и прибыли «Сумикавы» до конца века. Он действовал, как сумасшедший.

А может, нет? Чем больше думал Коно о ситуаций, тем сложнее она казалась. Одностороннее взвинчивание ставок в играх Симады было явно в пользу доллара США. Доллар усердно скупали, и его курс неожиданно вырос по отношению к другим валютным единицам. Если позиции ликвидировать, доллар рухнет, вернее, войдет в режим свободного падения. Симада не мог этого не знать.

И вот в своем офисе на Хоккайдо Том Коно, сидя за компьютером, быстро набирал самое важное письмо из всех, какие он когда-либо писал. Оно было адресовано экс-председателю банка «Сумикава», которого вынудили уйти в отставку два года назад после переворота в правлении. Том не встречал этого старика, но о нем говорили неплохо, в частности, и о том, что он жил мыслями о восстановлении своего доброго имени и с горечью следил за действиями нового руководства.

Действительно, экс-председатель страстно желал воздать по заслугам Ядзаве, своему бывшему протеже, который сначала интриговал за его спиной, а потом подготовил переворот и сместил его. Ядзава… Он надменно улыбался, сидя на памятном совещании, когда прозвучали нелепые, оставшиеся недоказанными обвинения.

У них тогда хватило наглости, злился отставник, требовать отчет о расходах. Что из того, что его «жена номер два» ездила за счет банка в Париж и Милан и потратила несколько жалких миллионов на одежду и украшения. Магазин дамского платья в Токио, который она держала, был крупнейшим клиентом банка более десяти лет. Это оправдывало все ее расходы.

Потом они вспомнили дела его дочери… Каким-то образом они добыли копии документов из ее картинной галереи на Гиндзе. Они узнали точно, сколько раз некая картина меняла хозяев, и побеседовали с оценщиком, которому дочь давала взятки, чтобы он утвердил документы последних сделок. Картина не стоила и пятой части денег, которые были получены под залог в виде займов.

Выйдя с того совещания как во сне, он обнаружил, что его лимузин и водитель уже получили новую разнарядку. С тех самых пор экс-председатель мечтал в полной мере отомстить за унижение и стереть улыбку с лица Ядзавы раз и навсегда. Он распространял слухи, давал язвительные интервью журналистам, он разрабатывал планы мести. Его приверженцы из числа людей, которых сместили с его уходом с хороших мест, держали уши открытыми и не молчали. Они рассказывали ему, что Ядзава назначает людей на должности управляющих отнюдь не по деловым качествам. В банке многие недовольны его произволом. Кроме того, совершаются необъяснимые манипуляции на валютных и фондовых рынках.

Закончив чтение письма Тома Коно, экс-председатель закрыл от удовольствия глаза. Он засмеялся, чем насторожил молодую женщину, служившую у него секретаршей, водителем и массажисткой одновременно.

— Что случилось? — спросила она. — Хорошие новости?

— Самые лучшие, Кими-тян, — ответил экс-председатель, содрогаясь от смеха. — Самые лучшие новости за последние несколько лет.

Кимико посмотрела пристальнее. Осунувшееся лицо хозяина раскраснелось, морщины расправились. Он выглядел преуспевшим в озорстве мальчишкой, а не отставным дельцом семидесяти пяти лет.

— Это хорошо, — мягко сказала она. — Могу ли я помочь?

— Да, можешь, — произнес экс-председатель. — Снимай рубашку и иди сюда.

Она покорно кивнула и расстегнула пуговицы. К тому моменту, как экс-председатель взял губами ее упругий сосок, у него в голове уже созрел план: не рисковать, не надо назойливости. Он точно знал, кому передать информацию. Они присмотрят за всем.

Его язык пощекотал кружок ореола, прошелся с юга на север и с севера на юг, дразня сосок и возбуждая его. Что-то подтолкнуло Кимико мягко запустить руку в его промежность.

Да, как она и думала. Впервые за последние годы.