Приближался первый летний тайфун и говорили, что он очень сильный. Ветер выворачивал зонтики, губил цветники и бил витрины, выхватывал мусор из ящиков. В два часа дня стемнело.

Мори посмотрел на Лизу, натягивающую джинсы. Сегодня на ней были темно-красные трусики.

— Ты ничего не расскажешь мне?

Она прыснула духами между грудями.

— Лучше тебе ничего не знать, — сказал Мори. — Здесь замешаны очень опасные люди.

— Понятно. Ты появляешься грязный, как землекоп, отрываешь меня от сладкого сна и не говоришь, откуда ты взялся и куда собираешься. Это на тебя похоже!

Мори подошел к ней сзади, поцеловал в затылок и взял в ладони ее теплые груди. Она отбросила его руки, повернулась и, подбоченясь, впилась в него взглядом.

— Постой-ка, — сказала она, — ты думаешь, меня так просто отвлечь?

— Да брось ты… — жалобно произнес Мори. — Понимаешь ли, все чересчур запутано.

— Слишком запутано, чтобы я могла понять своим умишком? Так, что ли?

Мори вздохнул. Ее глаза блеснули стальным блеском.

— Тебе абсолютно необходимо? — спросил он.

— Абсолютно.

Усевшись на кровати, она выслушала его рассказ о событиях, происшедших после его поездки к родителям Хары. Когда он закончил, она так яростно стала расчесывать свои пышные волосы, что Мори поморщился.

— Ну, вот ты и узнал, что хотел, — сказала она. — Ёсимура убил Хару, поскольку тот был намерен обнародовать этот бедовый проект. Передай все в полицию, получи гонорар и займись чем-то новым.

— Но ведь ясно, что Иванага не остановится. Он зашел слишком далеко.

— Пусть полиция этим и занимается.

— Пожалуй, — согласился Мори. — Но мне теперь надо стать невидимкой. И, кроме того, причитается ли мне вознаграждение за то, что я выдал тебе такие секреты?

Лиза повалила его на спину на кровать и подержала за плечи, щекоча его лицо своими грудями. Потом отпрянула.

— И это все? — огорчился Мори.

Он притянул к себе ее бедра, но она вырвалась.

— Надо идти, — произнесла она. — Я опаздываю на репетицию.

После ее ухода Мори слушал музыку и выпил три чашки крепкого кофе. Затем позвонил Кудо и договорился о встрече в парке «Хибия» завтра. Включил телевизор. Новости были важные. В итоге парламентских интриг, последовавших за падением правительства Миканавы, кандидатом в премьер-министры вроде бы стал Синскэ Исидзака.

Мори обеспокоился. Он полагал, что это немыслимо — поставить у власти этого непредсказуемого, заносчивого, крикливого человека с данными, не свойственными японским политикам.

В молодости Исидзака сочинил роман, по нему поставили фильм, где главную роль играла сестра Исидзаки. В одной из сцен ее насиловали двое чернокожих американских солдат. В те времена Исидзаку называли «японским Норманом Мейлером», а его сестру, позднее умершую от рака, именовали «японской Натали Вуд».

Исидзака, забросив писательство, занялся политикой, но его резкий национализм и привычка нарушать законы не исчезли. В прошлом году он заявил с большим шумом, что американская продукция не пойдет на японском рынке, так как американские рабочие не располагают «внутренней культурой», присущей японцам.

Мори выключил телевизор. Небо надвинулось, окутав город фиолетовым светом. Крупные капли дождя забарабанили по черепице.

К тому времени, как он добрался в свой офис, ливень уже хлестал. Водостоки наполнились, вода полосами текла по асфальту. Машина Лизы «хонда-бит» довезла Мори до самого дома, но, перебегая в подъезд, он вымок до нитки.

Для «Волшебной дыры» день тоже был не очень благоприятным. Старик-управляющий зазывал из дверей бегущих мимо горожан:

— Заходите, пожалуйста! Добро пожаловать! Новые крутые видеофильмы… Специальная скидка по случаю тайфуна!

Он с надеждой глянул на Мори, но тот лишь кивнул в знак приветствия и заторопился к себе. Главной проблемой в таком бизнесе, как «Волшебная дыра», были фиксированные расходы. Так, старику приходилось выплачивать жалованье женщине за дощатой перегородкой, платить и за аренду оборудования и местной шайке рекетиров. У частного детектива единственной и постоянной издержкой была арендная плата. Услуги он оплачивал разово. Карманных денег ему всегда хватало на сигареты, китайскую лапшу, пиво и сакэ…

Мори замер. Дверь его офиса была приоткрыта, оттуда слышалось слабое фырканье, какое издают во сне некоторые собаки. Дождь лил и лил. Фырканье прекратилось, но Мори окончательно вымок.

Выждав две-три минуты, он распахнул ногой дверь и юркнул за косяк. Ничего. Медленно и осторожно он раздвинул веерообразное окно над дверью, заглянул и различил тело человека, лежащего рядом с диваном. Его голова почти касалась тараканьей западни. Мори вошел, включил свет. Человек выглядел ужасно. Кровь сочилась из носа и рта, а лицо было в синяках и резаных ранах. Сильно поранены пальцы левой руки. От света он шевельнулся, и снова послышался фыркающий звук, характерный для человека, в горле которого кровь.

Мори помог избитому сесть, подогрел воды, и лишь когда тот умылся, опознал в нем старшего Каваду, горделивого предводителя семьи новых якудза.

Горячая вода оживила его. Веки, подрагивая, раскрылись, в глазах смешались страх и злость.

— Скоты, — побулькал он окровавленным ртом и снова закрыл глаза.

Мори промыл его раны, снял окровавленную рубашку и влил ему в горло четверть бутылки виски. Тот окончательно пришел в себя.

Кавада, оказывается, явился вызвать Мори на поединок — отомстить за бесчестье сына, обнаруженного в гостинице любви уборщицей в одиннадцать утра. Дверь в офис Мори была открыта, и когда Кавада вошел, его встретили четверо во главе с Тору Накамурой из синдиката «Кавасита».

Накамура потребовал сказать, где сейчас Мори. Кавада ответил, что понятия не имеет об этом. Ему не поверили и предположили, что он, должно быть, работает вместе с Мори.

В общем, они вчетвером стали его избивать — медленно, методично Кавада не сопротивлялся — это было бесполезно. И еще он подумал, что им надоест. Но им не надоедало. Он понял, что им все равно, убьют они его или нет, и он испугался.

Мори дал ему час — очухаться. За это время Кавада выпил еще четверть бутылки виски «Сантори уайт». У него были сломаны два ребра и выбиты передние зубы. Других существенных повреждений не было. Мори отвез его домой на «хонде». В пути они оба молчали.

Кавада жил в деревянном домике между складом машинного оборудования и бетонным путепроводом. Крыша была покрыта рифленым железом, сад представлял собой узенький участок грязи. Здесь, вероятно, не было ванной и выхода к канализации. Дверь открыл сын. Он взглянул на Мори, на изуродованное лицо старшего Кавады и ринулся, размахивая кулаками.

— Стой! — закричал отец. — Это не его работа. Оставь его в покое.

Из задней комнаты появились две женщины. Одна средних лет, другая вдвое моложе. Где-то захныкал ребенок. Глаза молодой раскрылись. Старшая зло сжала губы.

— Тебе все мало, — тихо сказала она мужу с горечью в голосе. — Мог уже тысячу раз подыскать работу. Не слушаешь. И сына превратил в какого-то бродягу. На обоих противно смотреть.

— Здесь вопрос чести, — запротестовал сын, вымокший под дождем. — Приходится защищать честь синдиката Кавада.

— Честь синдиката? Ха! Весь мир смеется над вами, не видите?

Неожиданно заговорил старший Кавада. Его голос дрожал:

— Простите меня, — прошамкал он и заковылял в дом.

Мори кивнул остальным и пошел к машине. В свете ее фар переламывались полосы косого дождя.

Следующая остановка Мори была в десяти километрах, но здесь был другой мир. Увитый плющом многоквартирный дом был выстроен в рощице, среди травы и деревьев мелькали скамейки и площадки с детскими песочницами. Даже сегодня жара не казалась столь безжалостной. Министерство финансов едва ли выделяло достаточные средства на жилищные нужды своих сотрудников, но атмосфера здесь казалась приятной и спокойной, в особенности после городской суеты.

Мори, постоял, с наслаждением наблюдая, как дождь капает в маленький, заросший лотосом пруд, слушая лягушачий концерт и вдыхая запах мокрого мха. Несколько недель назад госпожа Хара показалась хрупкой, забитой. Потом, в кафе — холодной и выдержанной. Это весьма неожиданно. Впрочем, и ее муж был таким же.

— Мори-сан, я вас не ждала, — сказала она, открыв ему дверь.

В комнате на полу стояло несколько упакованных чемоданов. Шторы, ковры, украшения и большую часть мебели вывезли. Цветы, стоявшие, когда-то на радиаторе, исчезли, и трещина на стене казалась особенно длинной и безобразной.

— Я уезжаю, — объяснила госпожа Хара. — Теперь уже не будет никакой связи с министерством.

Мори сочувственно кивнул. Они дали ей немного времени.

— Прошу извинить за беспокойство, — сказал он. — Я задам несколько дополнительных вопросов.

— О чем?

В ней чувствовались энергия и решимость. По-видимому, она горела желанием переехать. Мори украдкой взглянул на ее левую руку: кольца исчезли.

— О вашем муже и вашем брате. Как они ладили между собой?

— Какое это имеет отношение к самоубийству мужа?

— Вероятно, никакого, — осторожно сказал Мори. — Пытаюсь понять психологические мотивы.

Госпожа Хара вздохнула.

— Может, сначала выпьете? У меня, к сожалению, только пиво.

— Пиво — это прекрасно, — сказал Мори.

Они присели на чемоданы и откупорили пару банок «Сантори мэлтс». Мори предложил ей сигарету «Майлд сэвн», и она закурила, держа сигарету, как пиротехническое устройство, готовое воспламениться. Она сидела, положив ногу на ногу, и Мори заметил, что она покрасила ногти на ногах.

История была невеселой и обычной. С будущим мужем ее свел высокопоставленный чиновник из министерства финансов. Вначале ее отец сомневался. Руководя старейшей крупной и престижной судовой компанией, он не был в восторге, узнав о скромной семье Хары. Однако Хара, в конце концов, был молодым человеком с блестящим будущим. И потом, это была вторая дочь, а сын и старшая дочь уже вошли в хорошие семьи.

Брак состоялся, но семья, по сути, не приняла Хару. Особенно брат. Хотя Хара был годом старше, Ёсимура относился к нему, как к подчиненному, и называл его за глаза «деревенщиной». Равным образом и Хара не скрывал своего презрения к Ёсимуре и его работе в «Ниппон инфосистемс». Дома упоминания имени Иванаги было достаточно, чтобы испортить его настроение.

— Что происходит с Японией? — бывало ворчал он. — Лунатиков считают гениями, а гениев — лунатиками.

Поскольку отношения были не лучшие, встречались мужчины редко. Последняя их встреча год назад окончилась ссорой.

— По какому поводу? — спросил Мори.

— Прошло много времени, Мори-сан. Кажется, из-за денег.

— Вы имеете в виду долги?

Госпожа Хара отрицательно покачала головой:

— Нет-нет. Из-за денежной политики — нужно ослабить узду или, наоборот, натянуть. Они спорили о цене денег, иены и доллара.

— В чем же они не соглашались?

— Я помню только, как муж сказал, что Иванага толком ничего не сделал для Японии, и любой политический курс, который доставит ему неприятности, будет хорош.

— Должно быть, это и рассердило вашего брата?

— Он рвал и метал. Он кричал, что Иванага думает только о будущем Японии, и скоро все узнают, что он — гений.

— Что он под этим подразумевал?

— Не знаю, Мори-сан, — ответила госпожа Хара. — У моего брата с детства были причуды. Спросите его самого.

Пора было уходить. Он допил пиво.

— Вы понимаете, не правда ли? — сказала она серьезно. — Мы не были очень близки, а теперь… — она обвела рукой опустевшую комнату, лицо ее отразило крайнюю усталость, — все исчезло. Мне приходится начинать все снова, а времени уже не остается.

— Я понимаю, — сказал Мори, надевая обувь.

Основным различием между политиками и якудза, решил Тосио Иванага, ожидая в своем офисе появления Утиды, заключается в том, что якудза ведут свои фракционистские баталии с чувством собственного достоинства. А с такими людьми, как Утида, всегда неприятно иметь дело. Он не настоящий политик — он просто закулисный статист, который следит за тем, чтобы деньги поступили нужному лицу и в точно назначенное время. Другими словами, Утида — посредник.

Иванага подошел к стеклянной перегородке. В окна хлестал дождь, искажая общий вид на «Маруноути», Гиндзу и Токийский залив. Иванага вспомнил свое появление в Токио летом 1946 года. У него, деревенского мальчугана, от одного только слова «Токио», в голове возникали картины богатства, власти и безграничной изысканности. Увидев разрушенные кварталы и обгорелые камни города, он испытал тошноту.

Из динамика на его столе после сигнала раздалось:

— Прибыл господин Утида.

— Проводите его ко мне, — сказал Иванага.

Утида, считающийся политиком, а по сути — посредник, лоббист, был маленьким человеком с худощавым лицом. На лоб его падали жирные волосы. Он низко поклонился и обворожительно улыбался.

— У меня хорошая новость, сэнсэй, — сказал он. — Обсуждения идут как надо. Серьезная оппозиция Исидзаке исчезает.

— А что Такэмару?

— Такэмару поддержит нас. Это будет стоить пяти мест в кабинете, включая министерство строительства для его зятя. Ну, и пожертвования для его Института.

— Снова пожертвования? Сколько он ожидает в этот раз?

— Пяти больших будет достаточно.

Пятьсот миллионов иен! Наглость, не знающая границ. И все же на этой стадии альтернативы нет, придется платить.

Иванага пробурчал свое согласие и полуотвернулся. Он не любил таких, как Утида.

— А если точнее: когда закончатся обсуждения? — спросил он.

— Через четыре-пять дней. Требуется прийти к соглашению с некоторыми деятелями среди высокопоставленных лиц.

Опять соглашение? Значит, снова встречи в дорогих ресторанах, вечеринки с гейшами, снова пожертвования «экономическим исследовательским институтам».

— Делайте, что надо, — сказал Иванага, — но все должно быть срочно улажено. Кабинет Исидзаки должен начать работу уже к концу месяца. Это важно.

— К концу месяца? К чему такая спешка? — произнес Утида.

Иванага резко развернулся и взглянул с холодным раздражением.

— Тогда и узнаете! — рявкнул он.

Когда лимузин отъехал от «Ниппон инфосистемс», Утида поднял голову к двадцатому этажу. В его глазах еще стояло лицо Иванаги. С людьми, которые злили этого человека, случались крупные неприятности. Например, был магнат, владевший гостиницей и обманувший Иванагу в одной крупной сделке. Вскоре после этого гостиницу объяло пламя, и восемьдесят гостей сгорели заживо в своих спальнях… Итак, Иванага потребовал сохранить дело в полной тайне. Утида решил сдержать слово.

А что стояло за этим? Ходили слухи, что Исидзака намерен аннулировать американо-японский договор о безопасности и продавать важнейшие технологии русским и китайцам. А также санкционировать программу ядерных вооружений.

Дождь усилился. Он барабанил по крыше машины. Утида не удержался и снова взглянул на здание «Ниппон инфосистемс».

Заполночь, когда заместитель начальника Ага прибыл в дом, где жила Наоми, тайфун уже прошел. Появилась водянистая луна, проглядывающая сквозь рваные облака. Вылезая из «линкольн-континенталя», Ага двигался скованно. При ходьбе ноги его волочились, и он слегка раскачивался, как матрос, спустившийся на землю после долгого плавания. Боль и удовольствие… В мире, где пребывал Ага, эти понятия были связаны. Три дня назад в головку его детородного органа хирурги вшили кольцо из черного жемчуга. Наоми еще не знает. Это будет ей сюрпризом на день рождения.

В последнее время голова Ахи шла кругом от забот. Синдикатом «Кавасита» руководить оказалось сложнее, чем он полагал. Дела с наркотиками полиции не понравились. Совместное с Бамбуковым обществом предприятие на Тайване стало источником неприятностей. Дома обнаглели люди из фракции «интелли». Опасным стал молодой Тэрада, придется его загасить.

Ага медленно вошел в вестибюль, размышляя, как удовлетворить Наоми, не навредив ювелирному произведению хирурга. Лишь через три недели черные жемчужины засияют от ее соков любви.

Он заметил этих троих, вызвав лифт на первый этаж. Они были в рабочих спецовках. Ага сразу понял, что им нужно, по их целеустремленной легкой походке и сосредоточенным лицам. Он сам когда-то так же работал.

Он нырнул в лифт, но было поздно: они навалились. Металлическая кабина лифта наполнилась грохотом выстрелов. Он пытался нащупать кнопки управления лифтом, но пуля прошила его ладонь, и кровь из нее брызнула на ковер. Расстрелянный в лифте в упор, он рухнул.

Через минуту двери наконец закрылись, и лифт понесся наверх — туда, где Наоми ждала на шестнадцатом этаже.

На лице диктора телевидения, сообщившей следующим утром о происшествии, застыла легкая скорбь. Высокопоставленный член синдиката «Кавасита», сказала она, застрелен в жилом районе Токио. Полиция полагает, что это связано с разделом районов влияния между бандитскими группировками. Вроде никто из местных жителей не пострадал. Тут диктор позволила себе удовлетворенно улыбнуться и перешла к другому сообщению — о росте курса доллара.