Мать четырех ветров

Татьяна Коростышевская Георгиевна

Дамы и господа, спешите видеть!

Впервые под жарким элорийским солнцем для вас разыграется уди­вительное представление!

Любовь и страсть, придворные интриги, пышные балы, свидания и расставания, дуэли и пикантные ситуации. В главной роли — неугомон­ная Лутеция Ягг, юная рутенская ведьма, внучка бабы Яги. Во всех про­чих — ее многочисленные друзья, недоброжелатели, поклонники, а так­же великий и ужасный князь Влад по прозванию Дракон.

Пожалуйте, дамы и господа! Скучно не будет!

 

Цикл «Владычица ветра»

ВНУЧКА БАБЫ ЯГИ

НЕВЕСТА КАЩЕЯ

МАТЬ ЧЕТЫРЕХ ВЕТРОВ

Фэнтези • Любовный роман • Юмор

Роман

Москва, 2014  

 

ПРОЛОГ

Пронзительный крик «Торо!» разносится над площадью Розы. Желтый песок брызжет из-под копыт быка, востор­женно вопят зрители, пикадоры разбегаются, чтоб уже через мгновение перестроиться и продолжить свой смертельно опасный танец. Двухцветные плащи капоте трепещут, будто флаги на ветру. «Торо, бестия, торо! Подходи, бестия, поиг­раем!» Соленый ветер с моря доносит запах водорослей. Ско­ро и он исчезнет, смытый новым жестким ароматом — пота и крови, азартным запахом корриды. Зрители возбуждены. Круглый периметр арены заполнен. И уже плевать почтен­ным матронам на непристойно сползшие мантильи молоде­ньких подопечных, на сломанные нежными пальчиками вее­ра и на жаркие взгляды, которыми опаляют раскрасневшие­ся щечки благородных доний столичные повесы. «Торо, бес­тия! Торо!»

В двух кварталах от площади, под соломенным навесом таверны «Три танцующих свиньи» происходила встреча, не имеющая к корриде прямого отношения. На плетеных стуль­ях, за выбеленной соленым ветром и жарким элорийским солнцем столешницей, друг напротив друга сидели двое. Хо­зяин заведения Педро Хуан Октавио ди Луна, по прозвищу Плевок и некто, чье имя обычно произносилось украдкой и на любом языке означало — смерть. Этот второй, несмотря на одуряющую жару пятого месяца мадхо, кутался в серый плащ. Длинная шпага с глубокой чашкой лежала на столе, как бы демонстрируя всем желающим, что пустой болтовни ее хозяин не любит. Плевок отдувался и поминутно вытирал лысину полинялой тряпицей, пока его собеседник цедил вино из бокала с таким видом, будто каждый глоток может стать последним.

— Говоришь, у мальчишки, как там его зовут, есть какая-то поддержка в Квадрилиуме?

— Ну да, — фыркнул хозяин. — Точно так, Муэрто, точно так… Магичка к нему ходит как по часам, ежедневно, и сам он…

Плевок умолк, будто прикидывая, стоит ли выдавать на-гора ценную информацию. Собеседник терпеливо ждал, затем кончиками пальцев тронул эфес шпаги. Сталь звякну­ла о столешницу. Плевок быстро продолжал:

— Служанки все перешептываются, не простой кабальеро у нас живет-поживает. Аннунциата белье его стирает за мед­ную монетку в день, так вот, заметила она на рубахах нашив­ки — знак саламандры.

— Огневик? Бывший маг или шпион ректора?

— Все может быть, — пожал плечами хозяин. — Только его удачные ставки на корриде совсем уж чародейством попахи­вают.

— Понятно. — Муэрто задумчиво пожевал губами и еще плотнее закутался в плащ. — Передай заказчику, придется до­платить. Одно дело скрестить шпагу в темном переулке с рез­вым вертопрахом, а совсем другое — с магом, пусть и бывшим.

— Ты, главное, это… — Хозяин отбросил тряпицу, в луч­шие времена служившую для протирки посуды. — Главное предупредить меня не забудь. Клиенту-то нашему про мальчишкину кубышку знать не обязательно, а нам с тобой она очень пригодится.

— И что там, много припрятано?

— Да уж немало. Знаешь, кто на прошлой неделе куш со­рвал?

— Это когда бык взбесился и пришлось в действе вторую терцию пропустить, переходя сразу к третьей? — скептиче­ски поднял рыжеватые брови Муэрто. — И на что же ставил наш объект?

Плевок исподтишка оглянулся, чтоб убедиться, что их ни­кто не подслушивает.

— На отмену боя. Один поставил. Тридцать дублонов. Представляешь? А бой-то как раз и отменили!

Рыжеватые глаза смотрели равнодушно из-под низко на­двинутых полей шляпы. Но ты все же с клиента прибавку спроси.

— Непременно, Муэрто. Все сделаю.

— Как, говоришь, нашего мальчика зовут?

— Мануэль Изиидо, провинциал, как все они — гордый до спеси.

— Ну, так мир праху его, — поднял Муэрто почти опустев­ший бокал. — Есть у меня предчувствие, что на днях род Изи­идо понесет невосполнимую утрату.

Плевок льстиво хихикал, подливая собеседнику вина.

Невинная жертва готовящегося нападения, тот самый Мануэль Изиидо, в это время подметал полой плаща булыж­ники мостовой неподалеку от площади Розы. Юный вертопрах был действительно юн, лет двадцати — двадцати двух на вид. Не очень высок ростом, что, впрочем, несколько скрады­валось высокими каблуками ботфорт, и слегка субтилен, чего ни щеголеватый облегающий колет, ни плащ, который молодой человек по случаю жары широко распахнул, скрыть не могли. Острый нос и подбородок недвусмысленно свиде­тельствовали о жаркой южной крови молодого человека. Ка­рие, чуть навыкате глаза обрамлялись густейшими ресницами, могущими сделать честь любой записной кокетке. Над полноватой верхней губой залихватски топорщились тем­ные усики. Короче, на пустынной по случаю корриды улочке нижнего города в этот момент находился кабальеро, прият­ный во всех отношениях, способный заставить учащенно би­ться не одно девичье сердечко. Но планы молодого человека были далеки от любовных утех. Хотя ожидал он именно даму, и дама изволила запаздывать. Наконец из темных врат храма Источника показался накрахмаленный чепец, а сле­дом и его обладательница — прехорошенькая горничная.

— Доброго полдня, — звонко произнесла она, поравняв­шись с молодым человеком.

— И вам того же, любезная Аннунциата. — Мануэль по­клонился, сняв шляпу и тряхнув черными кудрями. — Могу ли я надеяться, что вы поможете мне?

— Непременно, — сверкнула очами кокетка. — Если вы снабдите меня пропуском, я доставлю ваш груз в Верхний го­род.

— К воротам Квадрилиума, — уточнил молодой человек, передавая в дамскую ладошку тугой свиток пергамента с продолговатой печатью. — Вам придется побеседовать с ключником и добиться от старика, чтоб он вызвал к воротам донью Лутецию Ягг.

— Незачем повторять, — капризно надулись розовые губ­ки. — Я же не дурочка!

— О, я нисколько не сомневаюсь в вашем светлом уме, моя прелесть, — терпеливо продолжал кабальеро. — Более того, я уверен, что вы единственная среди своих товарок обладаете достаточной обходительностью для того, чтобы сойти за свою в аристократическом обществе университета.

Щечки горничной порозовели от удовольствия. Однако тревожная складочка между тонких бровок разгладиться не спешила. Мануэль не возражал, когда она назвала донью Лу­тецию его любимой, а это говорило слишком о многом.

— Если ваша ветреница будет на занятиях, что прикажете делать мне? Я отпросилась у хозяина для посещения храма и не думаю, что он поверит, будто я до вечера черпала мудрость Источника.

— Ваша мудрость и без того велика, о роза моего сердца! — Кабальеро на минутку задумался. — К тому же вам действи­тельно придется подождать у ворот. Шансы, что вы застанете на месте донью Ягг, невелики.

Девушка нахмурилась. Мануэль ласково заглянул ей в лицо.

— Ну почему так грустны эти милые глазки? К их блеску подойдет насыщенный цвет рубинов.

Из кошеля молодой человек извлек массивные серьги в виде полумесяцев из тяжелого зеркального перламутра. В центре каждого из них на тоненькой цепочке болтался ис­кусно ограненный малиновый камешек.

— Они того же цвета, что и вино, хранящееся в погребах Изиидо. Цвет любви, цвет страсти — ваш цвет.

Аннунциата ахнула. И хотя сомнения в благосостоянии провинциального дворянского рода господина Мануэля не­однократно высказывались и ею и ее подругами в приватных беседах, сейчас она готова была поверить, что перед ней элорийский король инкогнито. Она жадно схватила подарок.

— Не нужно меня благодарить. Ваша красота достойна бо­льшего, — обольстительно журчал голос кабальеро. — Верьте мне.

И Аннунциата поверила. Мануэль резко свистнул; из-за угла, постукивая копытами по мостовой, показался нагру­женный мул.

— Передайте донье Ягг это, — вручил молодой человек поводья ошеломленной девушке. — Я очень надеюсь на вас, моя прелестница.

Зигфрид Кляйнерманн с силой захлопнул оконную створку. В кабинете ректора было, как всегда, невероятно жарко, и раскаленный воздух улицы облегчения не принес.

— Незачем демонстрировать мне свое раздражение, — проворчал мэтр Пеньяте. — Я неоднократно давал тебе по­нять, что ничем не смогу помочь в сложившейся ситуации.

— Но деньги, учитель?.. Никакого более пошлого предло­га для исключения я не припомню.

— А я — более неотвратимого. — Ректор говорил примирительно, почти извиняясь. — Университету нужно на что-то существовать, обучать студентов бесплатно мы не в состоя­нии.

— А как же стипендии?

— Брось! Год назад ты привез мне девушку, которая обе­щала стать великой чародейкой. Все этого ожидали. Мы при­няли ее с распростертыми объятиями. Ее элорийские родст­венники не могли найти себе места от радости. И что теперь?

— Лутеция хорошая студентка.

— Да, — кивнул ректор, — но не более того. Все учителя сходятся в одном: она — хорошая студентка. Не отличная, не выдающаяся, а просто хорошая. Этого для стипендии мало­вато, мой мальчик.

Зигфрид присел на стул и потер переносицу. О том, что молодой огневик когда-то носил очки, напоминал теперь то­лько этот рефлекторный жест.

— А клан Терра? Ведь он богат и признал родство.

— После того как девчонка прилюдно плюнула в глаза вы­сокородному Филиппе Алехандро? Старика чуть удар не хватил.

Зигфрид невольно улыбнулся. Лутоня так и не смогла простить своему деду смерть родителей, о чем и сообщила ему на торжественном приеме, проходившем в Квадрилиуме в честь начала учебного года. И плевок присовокупила, и пару-тройку слов на рутенском, которые никто, кроме Зигфри­да, тогда не понял. Первое время огневик опасался, что клан Терра решит отомстить за дерзость, осторожно расспраши­вал Крессенсию о планах батюшки, но, видимо, старик ре­шил замять это дело. Донья Терра о новоявленной родствен­нице говорить отказывалась, и уже через пару месяцев Зигф­рид перестал вздрагивать всякий раз, с первого взгляда не на­ходя в толпе студентов свою подругу.

— Зигфрид, дитя мое, ты же знаешь, я многое сделал для этой девочки. Ради ее достойной бабушки, ради напророчен­ного будущего я внял твоим просьбам снарядить спасатель­ную экспедицию к валашским дикарям, чтобы вытащить ее из-под венца, или в какую неприятность она там ввязалась…

Барон слегка покраснел. Из трех боевых квадр, отправив­шихся тогда на материк, только одна застала Арадское брако­сочетание, остальных он вовремя отослал. И маги, которым довелось присутствовать на торжестве, делиться подробно­стями церемонии с начальством не спешили. Уж очень все было странно, весело, сыто и пьяно. Особенно пьяно… Лутоня женила на себе князя, найдя лазейку в феодальном обычае брака по договору (от лица жениха выступил боярин Михай Димитру), и сняла, таким образом, проклятие, угрожающее ее жизни. И теперь, Зигфрид очень на это надеялся, ничто не связывает его подругу с Драконом. Последний, скорее всего, давно аннулировал брак. С его имперскими устремлениями, желанием овладевать все новыми и новыми территориями о выгодной партии следует задуматься как можно быстрее. Не то чтобы Зигфрид интересовался континентальной полити­кой, но по доходящим до него слухам аппетиты Дракона воз­растали соразмерно его власти.

Мэтр Пеньяте поцокал языком, перечитывая некий доку­мент. Ректор полностью утратил интерес к беседе, отдав предпочтение разбору бумаг перед пустопорожней болтов­ней. Решение принято. Баста! Зигфрид вздохнул. Пожалуй, он сделал все, что мог. Остается последний шанс: все же по­пытаться уговорить клан Терра. В конце концов, вряд ли бла­городный Филиппе Алехандро принял всерьез оскорбление какой-то девчонки, да еще нанесенное почти год назад. А то, что барон Зигфрид фон Кляйнерманн с некоторых пор офи­циально помолвлен с очаровательной доньей Крессенсией дель Терра, наверняка дает ему кое-какие преимущества в общении с главой клана.

Огневик поднялся с места.

— Ты уже уходишь? — удивленно поднял глаза от бумаг ректор. — Задержись на пару минут. Я уже послал за Лутецией и хочу, чтобы ты сам сообщил ей об отчислении.

— Вынужден отказаться от этой чести.

Барон, вы забываетесь! — В строгом взгляде учителя блеснула сталь, да и переход на «вы» был многозначите­лен. — Пререкаться с начальством — не лучшая тактика для такого честолюбивого молодого человека, коим вы всегда мне представлялись.

Зигфрид покраснел и приготовился к длинной отповеди. Между делом подумалось, что обычай при посещении каби­нета ректора оставлять оружие в приемной имеет под собой веские основания.

— К тому же много времени у нас это не займет, — весело продолжал мэтр. — Мне уже слышится звонкий цокот каб­лучков вашей, барон, подруги.

Ректор не ошибся. Через мгновение в приоткрытую дверь кабинета просунулась напомаженная голова секретаря.

— Донья Лутеция Ягг, — загадочно сообщил писарь в про­странство.

Зигфрид невольно задержал дыхание. На пороге появи­лась она, обычная студентка Квадрилиума. В черном фор­менном платье с высоким воротом (у левого плеча приколота серебряная брошь — руна ветра), волосы забраны в строгий пучок на затылке. Как ей только удается в этом казенном об­лачении выглядеть более живой и желанной, чем сотни раз­ряженных красавиц там, за стенами университета? Огневик этого не знал.

— Вы желали видеть меня, ректор? — присела она в лег­ком поклоне, едва заметно подмигнув Зигфриду. — Я сама хотела записаться на аудиенцию, чтоб обсудить с вами некий щекотливый вопрос.

— Да, дитя мое. — Пеньяте был сама любезность. — Как только ваш милый опекун и учитель фон Кляйнерманн сооб­щит вам некую новость, мы сразу же приступим к обсужде­нию вашей просьбы. Барон, начинайте.

— Мне очень жаль, но…

Зигфрид смешался, подбирая слова.

— Позвольте мне все же сказать первой, — несмело взгля­нула на ректора Лутеция.

Мэтр благодушно кивнул. Кажется, его невероятно забав­ляла ситуация столкнуть лбами двух лучших друзей.

Лутоня дождалась разрешения и выглянула за дверь:

— Заносите!

Секретарь снова оказался на пороге. Теперь плечи крюч­котвора отягощали два увесистых мешка.

— Сюда! — скомандовала студентка, приблизилась к сто­лу и сдвинула в сторону какие-то бумаги. Мешки оказались на указанном месте, секретарь суетливо поклонился и исчез из кабинета.— Это плата за обучение, — пояснила Лутеция. — Я реши­ла заплатить сразу всю сумму вперед, чтоб не тревожить вас впредь, досточтимый мэтр, этими мелочами.

— Вся? Вся сумма? — ошеломленно переспросил мэтр.

Любовь ректора к презренному металлу была известна да­леко за пределами университета и уже не раз служила пред­метом саркастических шуток и забавных анекдотов. Лутеция пожала плечами. Хлопнула оконная створка, которую он — Зигфрид мог в том поклясться — запер пару минут назад. Ве­тер донес возбужденный гул корриды. Ножка стола с хрус­том подломилась, мешки съехали точно на колени ректору.

— Можете быть свободны, донья Ягг, — придушенно пи­скнул ректор.

— А как же новость, которую собирался сообщить мне ба­рон? — Помочь начальству Лутоня не спешила, впрочем, как и сдерживающий хохот Кляйнерманн.

— Пустое, дитя, пустое. — Мэтр Пеньяте демонстрировал недюжинную силу в попытках выпростать из-под стола хотя бы одну руку. — Учитесь, дитя мое, с прилежанием. Ваша стихия требует от своих адептов полной самоотдачи.

— Благодарю вас, учитель, — присела в поклоне ветреница.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — решил барон, галантно от­крывая даме дверь.

— Ступайте, дети мои, — торжественно произнес ректор.

— Думаешь, почтенному старцу не терпится приступить к пересчету свалившихся на него сокровищ? — шепотом спро­сила Лутоня уже в приемной. — С полной самоотдачей!

Носик проказницы забавно сморщился, когда она пере­дразнивала гнусавый выговор мэтра.

— Где ты достала деньги? — не поддержал шутливого тона барон.

— Где достала, там уже нет, — отмахнулась девушка и по­дозвала секретаря.

Зигфрид терпеливо ждал, пока она цветистыми фразами извонкими монетками благодарила крючкотвора за оказан­ную услугу.

— Я хочу знать, — повторил он уже в коридоре свой во­прос. — Неужели твой супруг появился и соизволил профи­нансировать твое обучение?

— Не твое дело! — Карие глаза гневно блеснули. — Про­щай, мне пора на занятия.

Лутеция стремительно пошла вперед. Барону показалось, что ее худенькие плечи вздрагивают от рыданий.

— Кстати, — вдруг резко обернулась она с шаловливой улыбкой, и неожиданный порыв прохладного ветра пронесся по коридору, — у тебя сегодня назначено свидание? Навер­няка назначено, тебя же хлебом не корми, дай «поприпадать» да «засвидетельствовать». Тогда не забудь передать привет моей тетушке.

Зигфрид хмыкнул. Его восхитительная невеста, донья Крессенсия дель Терра, вряд ли обрадуется такому привету.

И наконец, последняя встреча, имеющая непосредствен­ное отношение к нашей истории, происходила… А впрочем, ни место, ни время этой судьбоносной встречи широкому кругу лиц известно не было. Ибо тайная курия… Тсс… Одно известно доподлинно: Кордоба построена в скалах, скалы на­висают над морем, а там, где земля соседствует с водой, ши­рятся сплетни, слухи и подземные ходы в равных, так ска­зать, пропорциях. В темной-претемной зале, в неровном све­те чадящих светильников, ибо магический огонь на такие собрания не допускался, за круглым дубовым столом восседали гранды стихийных домов. Все они были убелены сединами и почтенны, похожи друг на друга так, как могут быть похожи только очень старые люди. У каждого на груди мерцала подвеска, символизирующая как стихию, так и вы­сокий статус носителя. Фуэго, Акватико, Терра, Виенто — огонь, вода, земля, ветер. Замкнутая квадра — главная чет­верка королевства. Больше в зале никого не было, даже при­ближенных слуг, которые, подготовив все к заседанию, мол­ча удалились ожидать окончания действа в коридоре. Не было даже стражников, коих грандам пришлось оставить там же, за плотной двустворчатой дверью. Ибо курия… Тсс…

— Ну и по какому поводу мы сегодня собрались здесь? — наконец нарушил тишину дон Акватико. — Слишком частые сборища начинают меня утомлять.

— О да, — саркастически изогнул тонкие губы дон Фуэго. — С прошлой весны… Слишком часто.

Огневик разменял недавно восьмой десяток, ему, как са­мому молодому из собравшихся, часто прощали мальчише­скую резкость. Дон Виенто даже позволил себе улыбнуться забавной шутке.

— Ветер шепнул мне, что инициатором в этот раз выступа­ет дом огня. Какие же важные события требуют немедленно­го обсуждения?

— Как всем нам прекрасно известно, время Источника ис­текает.

— Это очевидно, — кивнул дон Акватико. — Ослабление потоков силы, активность Кордобского провала (местные жители жалуются на потусторонний вой по ночам). Но мы, кажется, не раз это обговаривали, и все четыре дома готовы к пробуждению нового Источника. Не так ли, дон Виенто?

Гранд ветра пожевал тонкими бескровными губами.

— Да-да, новый Источник носит имя «Мать четырех вет­ров» и должен прийти на смену «Владычице вод», которая дарит нам магию сегодня. По древней традиции, песнь при­зыва должен исполнить адепт силы…

— Именно личность адепта меня интересует сейчас более всего, — перебил нетерпеливый дон Фуэго. — Дом огня хочет предложить свою кандидатуру.

— Это невозможно, — почти прошептал гранд ветра. — Традиция нерушима. Во-первых, это будет женщина, во-вто­рых — ветреница.

— Конечно! — саркастически искривил полные губы огне­вик. — Донья Лутеция Ягг, студентка Квадрилиума, наслед­ница дома земли, при этом избранная силой ветра. А дому Фуэго придется ждать своей очереди еще шестьсот лет, не так ли?

— Именно столько, — пробормотал дон Виенто. — Ибо за водой следует ветер, за ветром земля, за землей — огонь. Так было и так будет.

— Вы понимаете, что это похоже на альянс, господа? Всем известно, что дом, которому принадлежит адепт, получает немалые преимущества в ведении внутренней политики ко­ролевства. А донья Ягг, или дель Терра, как ее правильнее было бы называть, близка к двум стихийным домам.

— К трем, мой дорогой друг, — уточнил дон Акватико. — Хотел вам раньше рассказать, да все никак к слову не прихо­дилось. Юная Лутеция в ближайшее время войдет в дом поды.

— В каком качестве?

— В качестве супруги моего сына, дона Альфонсо. — Тиг­риные глаза гранда воды прищурились от удовольствия. — В качестве моей невестки. У вас еще какие-нибудь вопросы, любезный дон Фуэго?

Это был решающий удар. Гранд огня смутился, но все же ответил:

— Что ж, господа, в таком случае я снимаю с себя всякую ответственность за происходящее. Дом Фуэго будет присут­ствовать на обряде пробуждения Источника всего лишь в ка­честве зрителя. Фамильный артефакт мы передадим его ве­личеству, как и предписывает традиция.

Гранд огня хлопнул в ладоши; воцарилась тьма, а когда пламя светильников вспыхнуло вновь, тайная курия оста­лась втроем.

— Нелепая бравада, — пожал плечами дон Акватико. — Стоило отрываться от дел, чтобы лицезреть представление Фуэго!

— Он всегда подозревал альянсы, тайно существующие за его спиной, — ответил дон Виенто. — Ему так верилось в заго­воры, что, наконец… Что скажете, дон дель Терра?

Гранд земли ничего не ответил.

Мэтр Пеньяте предавался полуденной сиесте, выстраивая па письменном столе пирамиды из дублонов, когда пламя в (то камине заклубилось, вспыхнуло нестерпимым фиолето­вым цветом и на ковер кабинета ступил сиятельный дон Фу­эго. Седина на висках гранда таинственным образом исчезла, сменившись глянцевой чернотой, а морщины, придававшие его холеному лицу вид умудренной усталости, разгладились.

— Какое счастье! — пробормотал ректор, пытаясь при­крыть золотые россыпи полами плаща. — Огромное счастье доставили вы мне своим неожиданным визитом, герцог!

— К демонам реверансы! — отмахнулся гранд огня. — Вы избавились от девчонки? Она уже убралась из Кордобы?

— К сожалению, понимаете ли… Обстоятельства сложи­лись таким образом…

— Ты очень пожалеешь об этом, — прошипел герцог. — Знаешь, чего мне стоило пристроить тебя на это тепленькое местечко? Знаешь, сколько более достойных претендентов было на него? Пеньяте, ты мне по гроб жизни обязан!

— Я предан вам, ваше сиятельство!

— Я просил тебя о такой мелочи! Под благовидным пред­логом спровадить из столицы донью Лутецию Ягг. А вместо этого…

Раздраженный гранд огня протянул руку к камину. Отту­да в его ладонь скользнул пульсирующий шар огня.

— Ты позволил себя подкупить?

— Я все исправлю, ваше сиятельство. Удалю, изгоню, уничтожу…

Фуэго сжал руку в кулак, на пол полилась огненная струйка.

— В противном случае тебе не поздоровится!

И гранд огня исчез так же внезапно, как и появился, оста­вив после себя подпалины на дорогом ворсистом ковре.

 

ГЛАВА 1,

в которой происходит беседа с наставницей, поверяются сердечные тайны и прочие девичьи глупости

Даже самая прекрасная девушка Франции может дать только то, что у нее есть.

Французская пословица

Чему не гореть, того не зажечь.

Русская пословица

Лет четыреста тому назад один грецкий колдун по имени Стагирит написал трактат о душе человеческой. И высказал он в том труде любопытную мысль, что движут нами инстинктусы, со зверями нас роднящие. Желание продолжения рода, страх смерти, жажда власти — вот три пастуха, которые заставляют нас сбиваться в стаи и бороться за место под солнцем с такими же… людьми.

О чем это я? Да о магах же! Не любим мы друг друга, не любим и не доверяем. Хотя, казалось, в одной лодке плывем и негоже ее раскачивать. Ан нет! Инстинктус, ёжкин кот! До­бей соперника, потому что всех много, а всего — мало, самому не хватит. А ежели не хватит, то оголодаю, отощаю и помру. И милого дружка хочу самого-самого, а лучше двух… нет, сколько получится, поэтому соперницу изведу-изничтожу. И управлять хочу всеми, самым могучим магом стать, потому как основная власть в руках магов и сосредоточена.

Звери мы, как есть звери.

Вот такие вот невеселые мысли, не иначе вызванные за­поздалой жадностью, занимали меня, пока я осторожно, ста­раясь не шуметь, пробиралась в свою комнату. Видеть нико­го не хотелось, разговоры разговаривать тем более. Зачем, зачем я ему сразу все деньги отдала? Надо было потянуть, а до времени остаток суммы под проценты в доходное дело вло­жить. Эх, бестолковка ты, Лутоня, задним умом крепкая. А все почему? Гонор в тебе взыграл, впечатление произвести захотелось, жадного ректора на место поставить? Ну, так ра­дуйся — все исполнила!

До жилого крыла добраться удалось без приключений, те­перь следовало проявить осторожность. Обитую золотисты­ми листочками дверь я миновала вообще чуть не ползком. Потому что благородная мэтресса, за ней обитающая, гостей не жаловала и сторожевые сети раскидывала широко. Эмелина, соседка моя по комнате, помнится, пару седмиц тому чуть всех волос на голове не лишилась, когда прибежала сюда, переполненная праведным гневом. Такая же, перепол­ненная, и удалилась — только скрючившись и в два раза бы­стрее.

Соленый морской ветер пронесся по коридору. Я замерла.

— Лутеция? — звякнули золотые листочки. — В гости зай­дешь?

Все-таки сработали заклинания. Бланка стояла на пороге, гостеприимно распахнув дверь. Темно-синий шелковый ха­лат и распущенные волосы недвусмысленно свидетельство­вали о том, что хозяйка до моего прихода отдыхала.

— Если пригласите, — со вздохом ответила я.

Бланке дель Соль я отказать не могла — мэтресса явля­лась моей университетской наставницей, ну и ко всему дол­жок у меня перед ней был. Год назад (а кажется, что целую вечность) Бланка спасла мою непутевую жизнь, призвав ве­тер и не дав мне разбиться вдребезги о мраморные плиты Арадского замка.

— Приглашаю.

Комната мэтрессы от наших студенческих келий мало чем отличалась. Разве что рассчитана она была на одну постояли­цу, а нам-то по двое приходится ютиться. Ну и побогаче об­становка, конечно. Парчовый балдахин над кроватью, зерка­ло вполстены и предмет моей зависти — гроздь тоненьких се­ребряных трубочек на потолочной балке. Ветряные колоко­льчики называются. Дзинь-дзинь, дин-дон… Себе такие же хочу. Но их вроде только за особые заслуги пользовать разре­шают. Интересно, а деньжищи, которые я сегодня на благо родного заведения отвалила, за особую заслугу считаются? Л то мне от собственной щедрости никакого удовольствия.

— Выпьешь? — Бланка заправила за ухо прядку иссиня-черных волос и кивнула, указывая на стол.

— Рановато вроде, — неуверенно ответила я. Вино у мэтрессы всегда было отличное, не чета кислой водичке, кото­рую наливают студентам по праздничным дням. — Да и на учебу мне пора.

Ветреница рассмеялась:

— Если спросят, скажешь, о будущем своем со мной бесе­довала, как со старшим товарищем. Так что, наливать?

— Нет, спасибо. — Я присела за стол.— О чем вы на самом деле хотели со мной поговорить?

Хозяйка запахнула халат, устроилась напротив меня, спиной к зеркалу, и щедро плеснула из бутыли в свой бокал.

— Ну разумеется, о будущем. Грязнить здешний воздух нелепой ложью было бы недопустимо.

Блестящие черные глаза серьезно уставились на меня. Я отвела взгляд. Отражение в зеркале было бледным и встре­воженным. Испуганная мышка, особенно в сравнении с яр­кой уверенной Бланкой.

— Судя по донесениям из восточной провинции, торго­вый путь перестал представлять опасность для путешествен­ников, — заговорила Бланка, раскрывая большой шелковый веер.

— Слышала, разбойники, которые там промышляли, про­пали все в одночасье, — поддержала я светскую беседу. — Сбежали, видимо, куда-то. А атамана разбойничьего альгва-силы арестовали. Слухи такие ходят…

Я теребила локон у виска, подумывая все-таки угоститься вином. Ряженки-то у почтенной мэтрессы, скорее всего, нет.

— Мужчины часто говорят тебе, что ты красивая? — Во­прос прозвучал неожиданно.

— Не часто, — правдиво ответила я. — Мне мужчины вооб­ще что-то редко говорят. Я, можно сказать, последние шесть лун — ах, простите, месяцев — от мужчин ничего, кроме «дай списать», не слышала. Или вы не о студентах спрашиваете?

Хозяйка комнаты заразительно рассмеялась:

— Не скромничай, дитя мое! Мне одна маленькая птичка начирикала, что у тебя связь с неким молодым человеком из Нижнего города.

— А что, правилами нашего учебного заведения это запре­щено? — вздернула я подбородок. Птичка, ага. У меня похо­жая есть — ветер называется. Таких гадостей иногда начири­кает, только держись.

— Нет, что ты! Скорее приветствуется. Ведь жар страсти часто соседствует с вихрем магии. Просто я удивлена, что твои родственники не препятствуют вашему общению.

Я мысленно сосчитала до десяти, вдохнула, выдохнула…

— Мэтресса дель Соль, могу я попросить вас не поминать моих родственников всуе? А если вы имеете в виду кого-ни­будь из клана Терра, к примеру, дона Филиппе Алехандро…

Если бы она не остановила меня, пара-тройка крепких словечек подпортили бы воздух Квадрилиума.

— Прекрати! Маленькая кривляка! С чего ты решила, что можешь оскорблять почтенного старца? Ты связана с доном дель Терра узами крови и будь добра проявлять уважение!

Я слегка покраснела и не на шутку обиделась. Если бы не обязательства перед наставницей, я бы ей объяснила, что в советах подобного рода не нуждаюсь.

— Теперь поговорим о ближайшем будущем, — насладив­шись моим безмолвным возмущением, продолжала настав­ница. — С тобой хочет поговорить один человек. Почему-то именно с тобой. Постарайся сегодня в первый час тьмы неза­метно выбраться из здания. Наш покровитель ждет результа­тов.

— Мне очень жаль, но на сегодняшний вечер у меня дру­гие планы.

— Ах, я забыла… Завтра экзамен? Позволь мне не пове­рить, что ты собираешься корпеть над фолиантами.

Я закусила губу. Всем и так ясно, что для виду ломаюсь. А сама не то что пойду, вприпрыжку побегу поручение вы­полнять. И вызнаю все, что требуется, и отчет подробный со­ставлю. Права была бабуля: беда с девкой, то есть со мной.

— Мне будет позволено удалиться?

Я встала со стула, не дожидаясь разрешения, и устреми­лась к выходу.

— А если я пообещаю тебе рассказать нечто о том, что тебя интересует?

— Я лучше сама как-нибудь в книжках умных ответы най­ду, — ответила я через плечо.

— И много там написано о том, чем мы с тобой вот уже целыйгод тайно занимаемся? Неужели не хочешь досконально и этом разобраться?

Я замерла. Видя мою заинтересованность, Бланка про­должала:

— Не знаю, что тебе пообещали за содействие, но сущест­вуют люди, которые могут предложить больше.

— А вам? — неуверенно спросила я, устремив взгляд на вет­ряные колокольцы, четыре серебряные трубочки — дзинь-дон… — Клан Виенто. дом ветра сейчас в упадке. Я слы­шала, вы состоите в ближнем круге, то есть являетесь прямой наследницей гранда.

Бланка хитро улыбнулась и отпила из бокала.

— Откровенность за откровенность, ты мне — я тебе. Что тебе было обещано?

Я пожала плечами и рассказала.

Бланка смеялась, наверное, минуты три. Она схватила с туалетного столика веер, чтоб остудить пылающие щеки.

— Смешная, смешная девчонка! Интересно, из какого ис­точника ты черпаешь свои оригинальные идеи?

Я обиделась и покраснела. Веера у меня при себе не было. Поэтому я просто щелкнула пальцами, призывая ветер. Ста­ло чуть прохладнее, колокольцы беспокойно забренчали.

— Ваша очередь, донья, поведать о своем интересе.

— Если все произойдет так, как было задумано, следую­щей главой дома ветра станет женщина.

Я хмыкнула.

— И я даже догадываюсь какая. А вот сам дон Виенто не против, что его какая-то загадочная женщина подсиживает?

— Хочешь его об этом спросить? — Наставница отбросила веер и опять взяла бокал.

— Нет, — покачала я головой, припомнив пергаментную тонкую кожу гранда ветра, его подернутые бельмами глаза. Дон Виенто застал еще пробуждение теперешнего Источни­ка, и прошедшие с того времени триста лет для гранда даром не прошли.

— И все же…

— На сегодня достаточно откровений. Твоя роль в этом деле не настолько велика, чтоб обсуждать с тобой стратегию.

Я обиженно засопела; такого щелчка по носу от Бланки дель Соль я не ожидала.

— Ступай! — велела наставница. — Исполняй свое мелкое задание. Вечером у врат тебя будут ждать. Человек с зеленым фонарем. Не перепутаешь?

— На это мне хватит ума, — вежливо поклонилась я. — Прощайте.

— Впрочем, — проговорила ветреница, будто про себя, — если смешная рутенская девчонка дойдет до всего сама, я вполне смогу ей все рассказать.

Я осторожно закрыла дверь, прислушалась, оглянулась — и припустила по коридору. Бежала так, что пятки сверкали, уже нисколько не заботясь о том, чтоб остаться незамечен­ной. Времени у меня было немного. В комнату свою ворва­лась, уже порядком запыхавшись. Быстро убедилась, что со­седки моей нет, заперла дверь изнутри и скинула кисейную занавесь с настенного зеркала.

— Могла и не торопиться, — кивнула Иравари из зазеркалья. — Мэтресса твоя сидит тихо, винишко глушит в гордом одиночестве.

— Слыхала, как она меня отбрила?

— А ты еще не привыкла, что ли? Элорийцы все высоко­мерные, особенно по отношению к вам, пришлым.

— Как думаешь, что она имела в виду? Ну, про смену гер­цога ветра?

— Да какая нам-то разница? — строго спросила Ирава­ри. — Это их интересы, интересы четырех домов — кто там чем владеет и по какому праву. А наше дело маленькое. Вече­ром задание исполнишь, награду получишь — и сразу на бо­ковую. А то ты бледненькая у меня что-то.

— Хорошо! — Я без сил опустилась в кресло. — Последи за Бланкой до вечера, ладно? Что-то на сердце неспокойно.

— Чего так? — хохотнула демоница волшебного блюдеч­ка. — Из-за Мануэлюшки? Бланка-то уже про твои связи не­подобающие разузнала?

— Мы связь эту особо не скрывали, — махнула я рукой. — Только вопрос времени был, когда о существовании кабалье­ро все узнают. Стратеги, ёжкин кот!

Все-таки обида на Бланку никуда не делась.

— И ладно, — согласилась Иравари. — Тем более юный ка­бальеро нам для денег только нужен и был. Ректор-то твой как? Проникся суммой? Я в кабинете появляться не реши­лась. Мало ли какую защиту там на зеркала поставили.

— А то, — фыркнула я. — Чуть сознания не лишился. Жаль, ты не видела. Глаза чуть не выпали у нашего мэтра Пемьяте. Даже Зигфриду смешно было. А господина Изиидо со счетов списывать не торопись. Он нам еще пригодится.

— Кокетка ты! — хихикнула Иравари.

— Еще какая, — не возражала я. — Слушай, я устала про­сто зверски. Можно я спать лягу, а ты мне вслух почитаешь? Там немного, страниц двадцать всего…

— Наша новая методика подготовки к экзаменам? — Ира­вари уже нацепила на нос очки и пробегала глазами невиди­мые мне строчки. — А нормально учиться мы гак и не нач­нем?

Я устало опустилась на кровать, одновременно распуская шнуровку платья.

— Что ж поделать, если мне скучно? Когда мечтала, как здесь окажусь, да как вселенские тайны распутывать буду, все здорово было. А оказалось…

— Ладно, ладно, не оправдывайся. Все понимаю. Тем бо­лее разбитое сердечко…

— Изгоню, — пригрозила я. — Из всех зеркал повытряхи­ваю. Я же могу, ты знаешь.

— Знаю, знаю, — примирительно бормотала Иравари. — Ложись уже, неугомонная.

Я поправила подушку и зевнула.

— Спасибо тебе.

— Магическая война на сломе тысячелетий, — монотонно начала читать демоница, — заставившая магов всех четырех стихий объединиться и изолировать Элорию от влияния внешнего мира…

Я уснула почти сразу.

Больше всего во сне я любила переноситься сюда — на желтоватую циновку под навесом. Чтоб просто сидеть, под­тянув колени к подбородку, любоваться размытым, будто ак­варельным пейзажем, легким туманом над поверхностью пруда. И ждать, бесконечно ждать, когда появится тот, кого я здесь когда-то оставила. Ветер покачивал кусты осоки.

— Ш-ш-ш… Ты же любишь его… Любишь и ждешь… С дет­ства, с самой первой встречи. Только его.

Я вытерла рукавом мокрые щеки и кивнула.

— Так скажи ему-у-у…

— Что-то он не стремится со мной разговаривать.

— Откуда ты знаешь? Может, он тоже ждет, может, спуг­нуть боится? Позови его, сделай первый шаг. Ну!

— Влад, — шепотом сказала я, — услышь меня, пожалуй­ста.

— Вот и славно, — ответил ветер, — вот и хорошо… В во­просах передачи информации…

Я рывком вынырнула из сна и вскочила с кровати. Ирава­ри в зеркале испуганно заметалась.

— Так вот, значит, чему ты меня во сне учить вздумала! — Я подбежала к зеркалу и саданула по нему со всей мочи. — Вместо того чтобы с учебой помочь, в душу мне лезешь?

Демоница, видимо решив, что нападение — лучшая защи­та, заорала в ответ:

— Потому что в нормальном состоянии ты со мной ничего обсуждать не хочешь! А я тебе добра желаю!

— Не хочу я твоего добра, я покоя хочу!

— Дракона ты своего хочешь! Себе хоть не ври! Универси­тет ей не мил, родственники элорийские не по нраву. Как со­бака цепная на всех бросаешься. Поэтому на честном слове от учителя к учителю и кочуешь, поэтому и не даются тебе науки.

— Изгоню! — взвизгнула я. — Видеть тебя больше не же­лаю!

— Только попробуй! — скрестила руки на груди Ирава­ри. — Я тогда твоей бабушке пожалуюсь. Вот потеха будет, когда Яга примчится тебе мозги вправлять.

Я замолчала. Кого-кого, а бабули я боялась. Не посмотрит моя родственница, что я уже взрослая, без пяти минут мэт­ресса и пять минут как мужняя жена (пусть и понарошку), сразу начнет розги в рассоле вымачивать, еще в дороге. А уж как воочию объявится… За этот год я общалась с бабушкой всего несколько раз, с помощью зеркал. После того как мы с Иравари придумали способ учиться во сне, мои сновидения под завязку стали забиты формулами, датами и рецептами зелий, так что ни на что другое времени не оставалось. Да оно было и к лучшему, лгать или недоговаривать в полудреме по­лучается не особо.

Я пнула табурет и разревелась.

— Ты бы обулась, прежде чем ногами махать, — ядовито пошутила демоница. — Ну не плачь, слезами горю не помо­жешь. Тебе еще с незнакомцем встреча сегодня предстоит. Что, вот такая зареванная и пойдешь?

— Думаешь, кого-то моя внешность интересует? — шмыг­нула я носом.

— Еще как. — Иравари уже поостыла и, видимо, решила не продолжать скандала. — Я с утра по всем университетским зеркалам прошвырнулась. Много интересных бесед подслу­шала.

Я потянулась к умывальному кувшину, раздумывая, чего мне больше хочется — хлебнуть из него или в лицо водицей плеснуть.

— Красавчика Игоря помнишь?

Я отрицательно качнула головой и стала умываться.

— Как можно однокашников своих по именам не знать? — сокрушалась демоница. — Рыжий такой, с зелеными глядел­ками, букет тебе на той седмице подносил.

Я перевела взгляд на прикроватный столик, где в вазе пе­чально увядала драконья дюжина пепельных роз.

— Начинаю припоминать. Игорь, говоришь, зовут? Странно. Мне казалось, он из Галлии, а имя какое-то совсем не галлийское.

— Он романин, — усмехнулась Иравари. — Что, сердечко не дрогнуло? Все, все, не буду подшучивать. Слушай! Игорь этот сегодня парням хвастался, что ему выпало с тобой ини­циацию проводить.

Я покраснела.

— Он же ветреник, как и я, наши медички не рекоменду­ют… ну, чтоб одной стихии…

Ёжкин кот! Ну чего это я не повзрослею никак! Почему до сих пор подобные разговоры вгоняют меня в краску? Тем бо­лее что для магов эти самые дела естественны, на манер еды, питья или сна. Что там Бланка говорила — «огонь страсти питает пламя магии».

— Короче, врет он, вот! — твердо встретила я взгляд своей подруги. — Как сивый мерин.

— И эпистолу с печатью этот мерин копытом начертал?

Я фыркнула:

— Ну, значит — совет им да любовь, с эпистолой этой. Глу­пости какие! Даже думать об этом не буду! Игорь еще ка­кой-то…

— Как знаешь, — подмигнула мне демоница. — Новости про Влада интересуют?

— Ты его видела?

В Арад мы с Иравари пробиться не могли, как ни стара­лись. Все замковые зеркала были заперты и зияли чернотой. До меня доходили слухи, что у Дарины с Михаем все в поряд­ке, как и у крошечной Ленуты, появившейся на свет погожим осенним днем. Про Дракона тоже много чего говорили. И про то, что поднял черные знамена над Шегешваром, за две луны захватив цитадель, и про то, что ведет переговоры с Лузитанским кронпринцем, требуя выдать ему мачеху, и про то, что отбил нападение Урхана у восточных рубежей своих владе­ний. Мой несостоявшийся муж занимался своими важными делами, а я…

— Не совсем я и не совсем видела. Короче, я лучше пока­жу.

Зеркало подернулось рябью, поверхность искрила, раз­брасывая во все стороны разноцветные солнечные зайчики. Я, затаив дыхание, ждала, что вот-вот мельтешение закон­чится и я увижу самые синие в мире глаза. Раздались равно­мерные щелчки, фырканье лошади, раздраженный возглас всадника, мне удалось рассмотреть край серебристого ши­тья…

— Все! — горделиво сообщила Иравари, появляясь в зер­кале. — Ну как тебе?

— Никак, — тряхнула я головой. — Что это было?

— Бусины это были, они, родимые. Помнишь, тебе в храме Трехликого ими косы украшали?

— И что? — Я помнила, но картинка понятней от этого не становилась.

— А то, что некто их все до единой собрал и теперь при себе носит. Ты можешь меня спросить, почему я раньше че­рез них ничего рассмотреть не могла. И я тебе отвечу: они ле­жали где-то в темном месте — в сундуке или шкатулке. А те­перь их этот некто на свет извлек.

— А почему ты решила, что именно Влад?

— Лутоня, — грустно проговорила Иравари, — я прекрас­но помню, с какой прической ты отправилась на свою по­следнюю встречу с Драконом и с какой вернулась. И если ты дашь себе труд самой подумать…

Я кивнула:

— Ну да. Он мне сам говорил, что место тайное, что никто, кроме него, там не бывает.

«Иди сюда, птица-синица. Я на твои косицы уже смотреть не могу…» — будто наяву послышалось мне. И его сильные пальцы в моих волосах, и цокот хрустальных бусин о доща­тый настил…

— Чего ты притихла? — окликнула меня демоница. — Ра­дуешься или грустишь?

— Нечему радоваться, — пожала я плечами. — Ну, увижу я Влада, прощения у него попрошу. И за то, что без одежды не­известно где оставила, и за то, что женила на себе без его ве­дома…

— Он тебя молниеносно простит, обнимет, поцелует, и бу­дете вы жить долго и счастливо, — умильно закончила за меня Иравари.

— Зато я его не прощу, — вздернула я подбородок. — Своей вины не отрицаю, но и его до самой смерти помнить буду.

— Эк в тебе гордость элорийская бурлит, — покачала головой демоница. — И года не прошло, как из полевого цветка эдакая донья Терра получилась.

Я закусила губу, намереваясь поставить на место нахалку. Иравари же будто к чему-то прислушивалась.

— Твоя соседка с занятий возвращается. Прощай, после договорим. Без меня на встречу с таинственным незнаком­цем не иди, вызова твоего ожидать буду.

Я набросила на зеркало кисейную занавесь, отперла вход­ную дверь и завалилась на кровать.

Эмелина явилась в шлейфе густого цветочного аромата. Темный шелк платья оттеняли кружевной чепец и стихий­ная руна, приколотая в виде броши у самого ворота. Моя со­седка, как и я, была ветреницей и так же, как и я, звезд с неба не хватала.

— Ты уже здесь? — звонко вопросила она, осторожно оги­бая зеркало. — Невероятно!

В ответ я пробурчала нечто невразумительное и отверну­лась к стене. Мое демонстративное нежелание общаться при­нято во внимание не было.

— Я пока сюда шла, много интересного узнала. Хочешь, расскажу?

Я медленно считала про себя с закрытыми глазами.

— Во-первых, я видела Игоря, и он…

— Ложь! — не выдержала я и села на кровати. — Что бы он там тебе ни поведал, все это измышления.

Эмелина сняла чепец и тряхнула рыжеватыми волосами.

— Вынуждена тебя разочаровать, моя дорогая подруга, но то, что я узнала от этого достойного во всех отношениях юно­ши, слишком похоже на правду. Он как раз держал путь из кабинета нашего ректора. Так что я узнала новость первой.

— Давай уж, не томи, — недовольно пробурчала я, разы­скивая на полу свои туфли.

— Тебя не допускают к завтрашнему экзамену! — триум­фально провозгласила она.

Интересно, чем я ей насолить успела, что она меня так не­навидит? Вроде нормально жили, без скандалов и склок.

— Причина? — Мои губы дрожали, и я закусила их, чтобы не заплакать.

— Причина, моя дорогая, в твоей несостоявшейся инициа­ции. Один из элементов завтрашнего экзамена должен будет потребовать от адептов стихий всех сил, а ты на это пока, увы, не способна, — ядовито продолжала девушка. — Но Игорь, я уверена, поможет тебе справиться с этой бедой.

Я мотнула головой:

— Глупости! Помню, год назад тебе запретили проходить инициацию с ветреником, а доводом послужило то, что вас призвала одна и та же стихия…

Ёжкин кот! Я неожиданно прозрела. Вот она, причина ее нелюбви! Игорь этот, дракон его задери! Они же дружили первое время. Эмелина два дня тогда в подушку проревела. Потом смирилась и, если я ничего не путаю, перенесла свою нежную страсть на некоего огневика.— Так для особых магов и правила особые, — съязвила со­седка. — У вас, аристократов, свои обычаи. Не правда ли, донья Терра?

А вот это она зря. У меня даже подушечки пальцев заколо­ло от едва сдерживаемой злости.

— Ну, раз ты так говоришь, — пожала я плечами, — тогда пусть будет Игорь. Какая, в сущности, разница, кто поможет увеличить мой магический потенциал?

— Наверное, твой дедушка заплатит ему немалые деньги за помощь?

Эмелина в стремлении меня уязвить выглядела откровен­но жалкой.

— Фи! — закатила я глаза в притворном возмущении. — Недостойно сводить беседу о великих таинствах инициации к меркантильным сплетням. Стыдитесь, донья Гутьеррес!

А про себя подумала, что со старого хрыча станется мне жизнь подпортить. А не отыскать ли мне этого рыжего романина да выяснить, какого лешего он задумал, по чьему нау­щению? И ежели за мзду какую, пусть делится, супостат. Эх, жаль, времени нет.

Я схватила с кровати свою мантилью и направилась к двери.

— Куда? — всхлипнула соседка.

— К экзамену завтрашнему готовиться, твое общество, знаешь ли, наукам не способствует.

И, оставив Эмелину в тягостных раздумьях о формах моей подготовки, я пошла в библиотеку.

По дороге обдумывая произошедший разговор, я успела проникнуться сочувствием к своей соседке и решить, что все-таки я не мешок денег, чтобы всем нравиться, и, если я не хочу никого никогда обидеть, мне лучше в подвале запереть­ся и носа наружу не казать. Мантилью на голове я закрепила не глядя, просто воткнула гребень в прическу, поближе к за­тылку, и расправила на плечах тонкое кружево.

В библиотеке никого не было. Впрочем, как я и предпола­гала. Университетская читальня, несмотря на свой высокий статус, богатством книг не отличалась. То есть не так — книг было много; их золоченые и посеребренные корешки весело подмигивали с полок, но, по сути, добрую половину из них составляли куртуазные романы авторства нашего августей­шего величества Карлоса Первого. Я как-то из интереса взя­ла парочку полистать на сон грядущий. Но на первом же пас­саже неприлично заржала и захлопнула труд, чтоб не загре­меть в кутузку за неуважение к августейшей особе. Потому что элорийский повелитель… как бы это помягче выразить­ся… Ну, я бы чтение его трактатов ввела в перечень наказа­ний для душегубцев, сразу после дыбы, но перед сожжением. Думаю, после эдаких нововведений преступность в славной Элории немедленно сошла бы на нет.

У меня при себе был крошечный шарик магического ого­нька — подарок Зигфрида, но активировать его я не спешила. Тайное дело было не для чужих глаз. Пахло пылью и немного мышами. Высоко над головой, у косых потолочных сводов, клубились тени, о происхождении которых задумываться не хотелось.

Осторожно прикрыв за собой дверь и пару раз моргнув, чтобы привыкнуть к темноте, я юркнула за стеллажи. Пово­рот, другой, третий. Слева посветлело, значит, я пробралась к окошку. Но этот выход был не для меня. Слишком он очевид­ный, а оттого слишком охраняемый. Я выглянула наружу. Россыпь крупных звезд переливалась в ночном небе. На привратной башенке угадывался силуэт стражника. Я отверну­лась от окна, отсчитала двадцать шагов, опустилась на кор­точки и нащупала на полу дверцу потайного лаза. Здание Квадрилиума за свою многовековую историю пережило не один штурм, так что разных потайных штуковин здесь было в избытке. О некоторых строгое университетское начальство было осведомлено, но о многих оно даже не догадывалось. Этот ход был мой, личный, отысканный умелицей Иравари методом сравнения десятка разных планов.

Я набрала в грудь побольше воздуха и юркнула вниз. Ска­тилась по гладкой доске на целый этаж, потом спустилась по узенькой винтовой лестнице. Глаза начало пощипывать от запаха нечистот. Сточная груба пролегала поблизости. Я за­жала рот и нос ладонью и припустила изо всех сил.

На поверхность я выбралась уже за пределами универси­тета. Отряхнула подол платья, поправила волосы и чинно от­правилась на условленную встречу, подходя к воротам с внешней стороны. На привратном пятачке клубилась тьма, да такая, что даже мое ночное зрение пасовало. Видимо, не­кто, не желающий быть замеченным, активировал заклина­ние невидимости. Я застыла, не желая идти в эту чернильную темноту.

— Донья Лутеция? — неуверенно вопросил приятный ба­ритон.

Я утвердительно чихнула. В двух шагах от меня разгорался желтоватый огонек потайного фонаря.

— Я должен завязать вам глаза, — с опаской приблизился ко мне невысокий господин в широкополой шляпе. — И поо­бещайте, что вы не будете считать повороты или пытаться снять повязку.

Я пожала плечами. Неужели этот мужичок думает, что, если я захочу узнать, куда он меня ведет, обещание меня остановит?

— Вы боитесь?

— Кабальеро неверно расценивает мою нерешительность, — протянула я. — Мне неведом страх.

Пальцы посыльного дрожали, когда он затягивал на моем затылке тугой узел повязки.

— Вы позволите взять вас под руку? — уточнила я, сделав пробный шаг и чудом не растянувшись на мостовой.

Он крепко обхватил мой локоть:

— Пройдемте, донья.

Шли мы минут десять. Поворотов я не считала, только слушала всякий вздор, который шептал мой приятель ветер. Потомболтун резко исчез, из чего я заключила, что меня про­водят вратами одного из городских храмов. Я давно замеча­ла, что близость Источника поглощает стихию без остатка. Скрежет ключа в замке, скрип двери. Под ногами уже не брусчатка мостовой, а деревянный настил. Затем каблуки ту­фелек увязли в мягком ворсе ковра, и провожатый выпустил мою руку. В абсолютной тишине мне слышалось дыхание нескольких человек и громкий стук моего сердца.

— Развяжите ей глаза, — скомандовал чуть гнусавый мужской голос.

Я тряхнула головой и зажмурилась от яркого света. Мужчина был в маске, одной из тех, длинноносых, в которые со­стоятельные горожане любят насыпать благовония либо за­щитные порошки, призванные помешать заразе, передаю­щейся по воздуху, добраться до них.

— Можешь быть свободен, Джузеппе. — Легкий кивок в сторону проводника. — Я позову тебя, когда ты будешь ну­жен.

Мы остались в комнате вдвоем — я и незнакомец в маске, но я готова была поклясться, что за шелковой ширмой скры­вается, по меньшей мере, еще один человек. Его тяжелое пре­рывистое дыхание не могло мне померещиться.

Я слегка прищурилась, пытаясь рассмотреть нити силы. Ничего! Я нащупала брошь. Обычно прикосновение к ветре­ной руне позволяло сосредоточиться. Снова неудача.

— Донья Лутеция хочет призвать ветер? — Глаза в проре­зях маски, цвет которых я не могла угадать, были серьезны. — Пустое… Эти покои надежно защищены от стихий.

Сама донья в этот момент напряженно раздумывала, како­го лешего она вообще ввязалась в авантюру, предложенную Бланкой. И еще у доньи поджилки тряслись от подступающе­го ужаса, но этот самый ужас она никому не собиралась демон­стрировать. Завитушки на резных дубовых шпалерах могли с легкостью скрывать не одну дюжину смотровых глазков.

— Как говорят у меня на родине, попытка не пытка, — до­верчиво сообщила я незнакомцу и, чинно расправив складки форменного платья, опустилась на предложенный стул. — А также на моей далекой родине матушки учат своих дочерей не разговаривать с незнакомцами.

Села я неудачно — на мантилью, тонкая ткань натянулась, гребень вцепился в волосы. Надеюсь, набежавшие от боли слезы послужили достойным завершающим штрихом порт­рета скромной сиротки.

Собеседник громко сопел, разглядывая меня со внимани­ем.

— Кому я обязана невыразимой приятностью общения? — Прозрачный намек граничил с дерзостью.

Кем бы ни был этот сопун, его положение в обществе явно было выше моего. Но мандражировать сейчас не время. На­сколько я изучила элорийские порядки, дерзость мне про­стить могут, трусость — никогда. Яркий свет казался уже не таким резким. Мне удалось заметить, что из-под маски собе­седника ему на грудь сбегает длинная черная борода колеч­ками, а пальцы рук обильно украшены перстнями. Среди плоских, граненых, выпуклых камней я заметила несколько амулетов. Значит, передо мной не стихийник, а адепт какого-то иного вида магии.

— Можете звать меня маркиз, — наконец гнусаво прогово­рил собеседник.

Он поднялся из-за стола и подошел к камину. Я оценила богатырское телосложение нового знакомого, как и отсутст­вие шпаги у него на поясе.

Раздался негромкий щелчок; раздавленный маркизом огненный шарик поджег дрова. Пламя высоко взметнулось, облизывая поленья, и сразу опало, становясь ровным и домаш­ним. Я потянула носом воздух. Пахло хорошо — кедровой смолой и немножко сандалом. Видимо, среди заготовленного дровяногошалашика чья-то заботливая рука положила па­ру-тройку драгоценных щепок.

— Мне рекомендовали вас, донья, как очень разумную де­вушку.

Я кивнула, не отрывая взгляда от ширмы. Шелковая ткань трепетала. Казалось, еще чуточку, и из-за нее появится чей-то любопытный нос.

— А мне вас как человека, располагающего нужными мне сведениями, — поддержала я беседу.

— Причем рекомендовал человек, на чье мнение я привык полагаться.

— Внимаю вам, сударь, — поддержала я беседу. — Продол­жайте. С нетерпением ожидаю оглашения имени рекомендо­вавшей меня особы.

— К сожалению, в данный момент я не смогу удовлетво­рить ваше любопытство. Могу лишь сообщить, что особа сия наблюдала за вами с должным вниманием.

— Тогда я, в свою очередь, осмелюсь предположить — ра­зумеется, с соблюдением строжайшей тайны… Имя ее начи­нается на Бланка, а заканчивается на дель Соль? Что ж, пер­вая загадка разгадана, перейдем ко второй. Вам нужна магичка для какого-нибудь не совсем законного обряда? И меня вам рекомендовали как девицу умом не обремененную, зато с лихвой одаренную любопытством?

За ширмой явственно фыркнули. Я вздрогнула и, чтоб два рана не вставать, выдернула из-под себя злосчастную мантилью. Жить сразу стало легче. Маркиз застыл, сверля меня недобрым взглядом. Глаза у него были светлыми, серыми или голубыми, и сейчас выпученными от сдерживаемого гнева.

— От обряда мне, к сожалению, придется отказаться, лю­безный дон. До меня доходили слухи, что большинство этих действ носят оттенок несколько срамной, то есть никак мне не подходящий. Может быть, мы с вами лучше отбросим этот древний способ ведения дел «баш на баш» и я просто заплачу вам деньгами? Назовете сумму?

Стихийницам в Элории, конечно, позволено не в пример больше, чем простым дамам, но ходила я по тонкому льду. Если маркизу не удастся обуздать гнев, он мне двумя пальца­ми шею свернет. И никакой ветер не поможет, никакая Ира­вари… Может, зря я его дразню? Может, как-то осторожнее предложения нужно было излагать? Собеседник взял себя в руки довольно быстро.

— Вы являетесь прямой наследницей главы дома земли.

Это был не вопрос, а утверждение, поэтому я решила лиш­ний раз не суетиться.

— Аристократическое происхождение позволяет вам вра­щаться в высшем свете столицы.

Я расслабила плечи.

— К сожалению, вторая линия моего… гм… происхожде­ния закрывает передо мной многие двери.

— О вашей скромности меня тоже предупредили, — после паузы сообщил маркиз. — Донья Ягг, это ваше качество нам придется отбросить.

— Каким образом?

— Просто не принимать в расчет. Нам необходимо, чтобы вы как можно быстрее были представлены ко двору.

Вот этого я совсем не ожидала.

— Даже если на минуту предположить такую возмож­ность…

— Вы помиритесь с дедом, и он с гордостью введет вас в общество.

— Ни за что! — вздернула я подбородок.

— Немедленно. Каким образом произойдет ваше прими­рение, меня мало волнует. Вы познакомитесь с нужными лю­дьми, очаруете короля…

— Королю нашему сто лет в обед. — Незаметно для себя я перешла на простоватый мохнатовский говорок. — И прелес­ти юных дев его волнуют меньше всего.

— Значит, вы найдете, чем его увлечь, и…

Собеседник запнулся, будто в последний раз что-то при­кидывая. Я, в свою очередь, подавившись возражениями, навострила ушки.

Маркиз, заметив перемену моего настроения, не спешил. Он неторопливо проследовал за ширму и появился оттуда, неся в руке некий продолговатый предмет, в первое мгнове­ние принятый мною за зеркало.

— Вот, полюбопытствуйте.

Я взглянула. Это был небольшой портрет, всего с ладонь величиной, выполненный масляной краской в тщательной манере элорийских живописцев.

— Вы узнаете изображенных здесь людей?

У меня закружилась голова, к глазам подступили слезы. Мужчина стоял за спиной хорошенькой дамы, приобняв ее за выглядывающее из пенных кружев плечико. Его черные как смоль волосы были небрежно отброшены за спину, ее — золотисто-медовые — забраны в высокую церемониальную прическу.

— Как видите, у меня есть что предложить вам взамен на наши услуги.

Я вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Картину?

— Информацию. Как только вы доставите мне «Мать че­тырех ветров», я сообщу вам, где находятся ваши родители.

Я сжала виски, в которых постукивали молоточки.

— Мои родители в фамильном склепе семейства Терра. Благородный дон Филиппе Алехандро, отказавший им в по­мощи при жизни, позволил поместить их тела туда.

Моя рука скользнула к затылку, освобождая гребень.

— Склеп? Восхитительная нелепица! Когда вы помири­тесь с дедом, не премините посетить эту юдоль скорби. Ду­маю, вас там ждет немало открытий.

Я поднялась:

— Мне нужно о многом подумать. Я сообщу вам свое ре­шение позднее.

Маркиз не возражал.

— Человек с потайным фонарем будет ждать у врат каж­дую ночь.

Я присела в поклоне, вежливо склонив голову.

— Обещаю не затягивать своих раздумий. Позволено ли мне будет напоследок кое о чем спросить?

— Конечно, драгоценная донья Ягг, вопрошайте.

— Кто находится у вас за этой ширмой?

Длинный нос маски качнулся в указанную сторону.

— Здесь?!

Маркиз весело рассмеялся и потянул на себя раму. Шир­ма отодвинулась. За ней обнаружился блестящий лаком ко­мод и плетеная корзина с подстилкой, на которой с видом грецкого императора возлежала лохматая псина.

— Это Парус, — пояснил хозяин. — Он слишком стар, чтоб стоя приветствовать гостей, и слишком дорог мне, чтоб я мог выгнать его на улицу. Парус, попрощайся с доньей Ягг, она уже покидает нас.

Тяжело дышащий пес вяло тявкнул. Я покраснела. Мар­киз вежливо сопроводил меня к двери, кликнул слугу, того самого Джузеппе.

— Буду ждать вашего решения, восхитительная донья. А пока позвольте передать вашему покровителю… эту вот безделицу.

Продолговатый сверток перекочевал из рук хозяина в мои.

— В конце концов, не зря же вы проделали этот путь. На­деюсь, никто из посторонних в подробности нашей беседы посвящен не будет?

«Чего это он под конец беседы так развеселился?» — по­думала я, отвечая вслух нечто приличествующее случаю.

— Донья забыла свою мантилью? — спросил провожатый, надевая на меня повязку.

— Она мне давно не нравилась, — легко ответила я и пожа­ла плечами. — В этом сезоне в моде другая длина.

К вопросам моего гардероба мы больше не возвращались. Джузеппе торжественно и молча сопроводил меня к вратам университета и, не прощаясь, растворился в ночных тенях.

Выбравшись из хитросплетений тайных ходов, я уверен­но направилась в мужское крыло. Правда, по дороге при­шлось отвлечься и оставить продолговатый сверток у двери с золоченым орнаментом. Без подробного отчета Бланка пере­толчется, а вот без искомого предмета — вряд ли. Интересно, что же мы такое с ней по крупицам собираем? Амулет? Мо­жет, ту самую «Мать четырех ветров»? Вот бы посмотреть на пего хоть одним глазком! Мысли были ясными и четкими. О своем аристократическом происхождении я потом поду­мать успею. И про родителей — тоже, и про амулеты с арте­фактами. А вот завтрашний экзамен — вещь неотвратимая и близкая. О нем озаботиться придется уже сейчас.

Два ряда одинаковых дверей ввели меня в недолгий сту­пор. Где же он живет, романин рыжий, самой медичкой Мати­льдой мне в супруги на одну ночь предназначенный? Здравую мысль ходить из комнаты в комнату в поисках суженого-ряженого я отмела быстро. А если испугаю кого из студентов, если стражу кликнут? Позора же не оберешься. Я прикосну­лась к брошке, вызвав легкий порыв ветра. Ну, давай, роди­мый, ты же свою стихию чуешь! Ветреников среди сильного пола у нас раз-два и обчелся. Вот именно что два: Игорь этот и еще один, в очках все ходит. Как его там? Данила? Вавила? Ёжкин кот! Что ж я никак своих однокашников по именам не запомню? Права, ох права Иравари! Ветер подтолкнул меня к заветной двери, из-под которой пробивался лучик света. Зна­чит, не спят еще касатики? Мне же лучше.

Я ввалилась в помещение без стука, прерывая чинную по­луночную трапезу, раздула ноздри, принюхиваясь к густым винным парам, и соколиным взором осмотрела диспозицию.

— Ты! — Мой указующий перст был грозен. — Зовут как?

— Д-д… Дементий, — постукивая зубами о край чарки, от­ветил тот. — Дементий Стихоплет.

— И чего, стихи пишешь? — начала остывать я.

Ветреник слегка покраснел, но утвердительно кивнул.

— Потом почитаешь. А сейчас оставь нас.

До сего момента молчавший Игорь открыл было рот.

— Ненадолго, — предвосхитила я возражения. — На поло­винку часика всего. Дело молодое, понимать должен.

Дементий иронично хмыкнул, но удалился, прихватив с собой какой-то манускрипт. Я перевела взгляд на Игоря.

— Ты, наконец, решилась? — широко улыбнулся тот, рас­крывая объятия. — Ну, так иди же ко мне!

— Лечу! — ответила я на улыбку и резко заехала ему кула­ком в ухо.

Удачно получилось, что парень еще сидел, а то пришлось бы подпрыгивать и удар получился бы скользящий. А так романин сомлел, завалившись на подушку, а я, вытащив из-под кровати его сундучок, а из порядком уже растрепавшейся прически серебряную шпильку, принялась орудовать ею в аккуратной прорези замка.

— Уж тогда сразу лучше ключи на трупе поискать, — сар­кастично посоветовала из зеркала Иравари. — Чего уж мело­читься? Разбой полумер не терпит.

— Какой труп? Типун тебе на язык, — сдула я с мокрого лица прядь волос. — И никакой это не разбой. Я интересы свои блюду. Или мне теперь всякого воздыхателя с эпистола­ми на дуэль вызывать прикажешь?

Демоница, на словах мои действия порицающая, следила за ними с азартным любопытством.

— Ну, хорошо, благородный поединок нам не подходит. Кстати, тогда не понятно, зачем кавалер Изиидо оплатил твои занятия у двух учителей фехтования.

— Чтобы было, — кряхтя, пояснила я. Механизм, кажется, стал поддаваться. — Как говорит одна моя родственница, «знания за спиной не носить» и «все в жизни пригодится». Кстати, не твоя ли была здравая мысль — конкурентов для тренировок нанять?

Шпилька провернулась, замок щелкнул, я отбросила крышку сундучка. На пол вывалился ничем теперь не сдер­живаемый ворох чулочных подвязок: простецкие веревоч­ные, атласные, шелковые, расшитые бисером и стеклярусом. Ни одной пары я среди них не заметила. Но гораздо больше меня поразило то, что обнаружилось на самом дне сундучка. А была там ночная сорочка тонкого льна, с руной ветра у во­рота и безобразной дырищей на груди, прямо напротив серд­ца. Когда я эту сорочку две седмицы тому назад потеряла, она была целехонькая и даже свежевыстиранная. Как сейчас по­мню длинные рукава, прощально помахивающие мне с вере­вок сушильного дворика, где я ее, бедняжку, оставила.

— Ничего себе тайник! — присвистнула Иравари. — Давай приводи в чувство охламона, я сама допрос вести буду.

— Не смеши, — остановила я подругу. — Не стоит сейчас раскрываться. За вызов демона Тонкого мира меня никто по головке не погладит.

— Да любой из ваших студентов, да и магов тоже, спит и видит, как кого-нибудь из нас вызвать!

— Все равно — не поощряется, — качнула головой я. — Зна­ешь, как дальше все раскрутится? Сначала Игорь проговорит­ся кому-нибудь по хмельному делу. Потом ко мне этот «кто-нибудь» явится, чтоб я тебя на время ему одолжила. А потом некто третий или даже обиженный отказом второй донесут на меня ректору…

— У ректора свой демон есть! — не желала успокаиваться Иравари.

— И кто-нибудь, кроме тебя и теперь меня, об этом зна­ет? — Подруга тяжело дышала, не желая соглашаться с мои­ми доводами. — Мэтр Пеньяте очень-очень заинтересуется нашими с тобой делами, отсутствием кровавых приношений и другими… аспектами.

Мне самой понравилось, с какой легкостью я ввернула в разговор мудреное слово.

— Я передумала, — качнула Иравари высокой прической. Последнее время демоница для встреч со мной облачалась по последней элорийской моде, поэтому сегодня щеголяла в черной мантилье. — Бери все это барахло и отправляйся к ректору. Надо призвать к ответу рыжего развратника.

Тем временем сам развратник хрипло застонал. Иравари исчезла. Я повернулась к постели.

— Как вы это объясните, господин Стрэмэтурару?

Продолжать обвинительную речь я не могла, до крайно­сти удивленная уже тем, что в моей памяти отыскалось зако­выристое прозвище студента. Надо будет Иравари похваста­ться.

Изумрудно-зеленые глаза смотрели на меня с дурашли­вой укоризной.

— А у тебя рука-то тяжелая.

— Никто не жаловался, — ответила я, уже после удивив­шись, что разговор рыжий соблазнитель начал на роман­ском. — Повторить?

— Не стоит. Я и так сделаю для тебя все, что ты захочешь.

— Многообещающее начало… — Говорить на давно, каза­лось, позабытом языке было приятно, я ведь когда-то счита­ла его родным. Только на нем, мягко перекатывая горловое «р», можно было произнести «дракон» так, что сердце сладко замирало…

— Повтори, я не расслышал, — оторвал меня от грез Игорь.

— Дракон тебя подери, говорю, — надулась я. — Если ты мне немедленно не объяснишь содержимое своего сундука, жалоба отправится прямиком в кабинет ректора.

— А кому ты весточку оставила, что сюда идешь? — ниско­лько не испугавшись, спросил рыжий. — Стихоплета мо­жешь в расчет не брать, он сделает все, что я ему велю.

— Ну что ты как маленький? — Я прикоснулась к ветре­ной руне, и из-под моих пальцев рванулась бледная птица, вроде тех галок, которые рисуют на полях рукописей неради­вые студенты. — У тебя ровно три минуты, потом я уже не успею ее отозвать.

Игорь колебался недолго. Расширенными от ужаса глаза­ми он провожал плавные пируэты моей галки, кружащей у потолка.

— Что это такое?

— Я первая спросила.

— Ответ за ответ?

— Не в том ты положении, чтобы торговаться. — Но в го­лосе парня мне послышалось такое азартное любопытство, что устоять перед ним было невозможно. — Про портал по­следней надежды слыхал?

— Это такой артефакт специальный, — подбадриваемый моим благосклонным кивком, начал Игорь. — Он открывает портал в Квадрилиум только для одного мага и в самом край­нем случае.

— Когда маг при смерти, — подтвердила я.

— Ты хочешь сказать, что твоя птица и есть этот портал?

— Нет, еще нет. Портал последней надежды — артефакт штучный, в производстве сложный и долгий. И одаривают им только самых-самых…

Туманная галка попыталась просочиться в неплотно при­крытое окно, и я развеяла ее щелчком пальцев. Игоря я не бо­ялась, в отличие от незапланированного визита в мужское крыло ректора или отряда ночной стражи. К тому же проде­монстрировать собеседнику свое доверие — шаг далеко не лишний. Теперь ветреник знает, что я не беззащитна, и дол­жен мой щедрый жест оценить.

Игорь улыбнулся:

— Я все равно ничего не понял.

— У каждого из нас, студентов, есть руна стихии. Это не просто символ, не просто украшение — это основа того, что со временем превратится в портал последней надежды. И уже сейчас наши руны кое-что могут: помочь рассмотреть нити силы, призвать стихию… ну, или поднять тревогу.

— Как предусмотрительно, — хмыкнул парень. — Значит, одарить или не одарить нас возможностью сохранить жизнь, решать будут после, но готовятся к этому уже сейчас.

— Это очень сложное колдовство, для него придется сме­шать лечебную магию, личную силу объекта, стихии.

— Нас этому будут скоро учить?

— Думаю, никогда, — пожала я плечами. — Даже если мы с тобой будем знать, что да как, применить свои знания на практике не сможем. На месте наших преподавателей я бы гоже лишних телодвижений не делала.

— А если…

— Хватит пустой болтовни, — прикрикнула я на ветрени­ка. — Немедленно отвечай, что у тебя за коллекция под кро­ватью обнаружилась?

Зеленые глаза воровато блеснули. Я демонстративно по­гладила брошь. Ниточка ветра, которую я использовала для создания тревожной птицы, была последней. Больше их в комнате не наблюдалось. Но Игорь этого, кажется, не заме­тил. Судя по красноватому следу на переносице парня, для этой волшбы ему нужны специальные магические очки. По­мнится, когда я с Зигфридом познакомилась, он такие стек­ляшки повсюду за собой таскал. Теперь-то вырос мой огне­вик, заматерел, одним пальцем нити силы скручивать может. Л через что ему для этого пришлось пройти, даже думать не хочется.

Игорь отчаянно покраснел.

— Я стрегони, — наконец произнес парень. — Знаешь, что это такое? Ай, к чему спрашивать, конечно, знаешь. Ты же из наших, из горных. Я как тебя заприметил, сразу решил — славная девчонка, боевая. Я, может, всю жизнь такую ис­кал — простую, без фанаберий. Я же ухаживал за тобой по-хорошему — цветы там, мадригалы…

— Цветы помню, — согласилась я: — А виршей не было.

— Были. Только я их сперва Стихоплету показал, он меня на смех поднял. «В своем ли ты уме, студент Стрэмэтурару? — говорит. — Это же не просто ваша романская бродяжка в Квадрилиум учиться пожаловала, это самого дона дель Терра внучка».

Глупые мальчишки! Внучка я бабушкина и ничья больше. И знали бы вы, какая могущественная ведьма моя бабуля, в штаны бы наложили от ужаса.

— Стрегони — это романские ведьмы? — перевела я разго­вор.

Игорь кивнул.

— Меня мама и тетка кое-чему научили. Вот и решил тебя приворожить, раз по-хорошему ты не хотела. Тельная руба­ха, птичье перо, кровь, песок…

— Погоди, — начала злиться я, подозревая подвох, — стре­гони ведьмы, не ведьмаки. Ваша богиня, не помню ее прозва­ния, вообще мужской род не жалует. По женской линии у вас сила передается.

— Я не знаю, почему так получилось! — чуть не плакал па­рень. — И никто не знает. Может, пошутила она, может, не нашла в том поколении никого достойней? Меня девчонки еще в детстве насмешками извели. Думаешь, мне приятно было с ними на шабаши летать? Да если я тебе сейчас…

— Ничего не хочу про ваши обряды знать! — прикрикнула я в ответ. — Дело ваше тайное, не для моих ушей.

— И то правда, — согласился он. — Прости, если что не так. Хотел приворожить, не получилось. Рубаху свою забирай.

— Ты от меня так просто не отделаешься, — зашипела я. — Подвязки чулочные — это, стало быть, памятки славных побед?

— От твоих тесемок я бы тоже не отказался.

Игорь наглел прямо на глазах. А ведь недаром Иравари его красавчиком назвала.

— Держи карман шире! К слову, о карманах…

Я протянула вперед раскрытую ладонь.

— Эпистолу отдай.

— Ни за что. Я еще и ректору на тебя нажалуюсь, что но­чью ко мне ворвалась.

— А я тогда ему рубаху покромсанную предъявлю и твою коллекцию любовную присовокуплю!

— А ректор в ведовство не верит, потому что магии суть одна — стихийная, а все остальное — дикарское невежество и поклонение глиняным болванам.

У меня от злости в глазах потемнело. Потому что учиться надо было прилежнее, донья Ягг, занятиями не манкировать. Вот тогда бы вас этот рыжий недоросль цитатками-то не от­брил, вы бы тогда знали, что ему, похабнику, ответить.

Я медленно досчитала до десяти и твердо встретила хит­рый взгляд ветреника.

— В отличие от высокого начальства, я в дикарскую вол­шбу верю. И если ты мне эпистолу не отдашь, наговорю тебе на нос три… нет, четыре чирья. За землю, огонь, воду и связу­ющий их ветер. Посмотрим тогда, с какой быстротой твоя чу­лочная коллекция пополняться будет.

Ему очень не хотелось верить, но я легко натянула на себя первую пришедшую на ум личину. Перед пергаментно-бледным Игорем сидела теперь древняя морщинистая старуха, с длинным крючковатым носом и торчащими вперед желтыми клыками.

— Бумагу! — прошамкала я. — Быстро!

Романин нагнал меня уже в коридоре, когда я величест­венно шествовала вдаль, в одной руке держа свою рубаху, а в другой — злополучную эпистолу.

— Лутеция, подожди!

Я крутнулась на каблуках.

— Господин Стрэмэтурару, ваша настойчивость начинает мне докучать!

«Эх, жаль, руки заняты, — подумалось отстраненно. — Эффектный жест с поисками у пояса воображаемой шпаги пришелся бы сейчас очень кстати».

— Лутоня…

Я удивленно наблюдала за его дрожащими губами.

— Отложи экзамен. Я сделаю для тебя все, что ты захо­чешь. Присягну под любой ложью, которую ты собираешься преподнести ректору. Только не нужно рисковать. Время терпит, в следующем году…

У меня защемило сердце.

— Не кручинься, добрый молодец, со всеми бедами спра­вимся.

Игорь грустно улыбнулся:

— Хорошо. Раз ты так решила, так тому и быть. Только по­обещай мне, что на башню пойдешь без пары.

— Это еще почему? — Я и про башню-то слышала сейчас впервые.

— Потому что твой партнер выпьет весь твой ветер.

В словах молодого человека был смысл. Ветер, связую­щий и мятежный, мог питать любую другую стихию. И не всегда для этого требовалось согласие адепта.

— Спасибо за совет, — кивнула я. — Тебе тоже удачи, Игорь.

Он вздрогнул, услышав свое имя, и долго глядел мне вслед.

А потом я, наконец, добрела до своей комнаты.

— Умаялась? — приветствовала меня зазеркальная Ира­вари. — Да уж, нелегкий денек был. Твоя соседка усвистала магические способности увеличивать, так что ночевать вряд ли заявится.

— Мне все равно. — Я кулем свалилась на кровать поверх стеганого одеяла. — Мне бы еще завтрашний день как-то пе­режить, а дальше полегче будет.

— Ну-ну, — неопределенно то ли возразила, то ли согласи­лась подруга. — А маркиз не простой орешек оказался.

— А Игорь вообще ведьма… — почти засыпая, поддержала я беседу. — Что? Тебе удалось что-то выведать?

— А ты когда мантилью свою в чужом доме забывала, ни­каких коварных планов при этом не строила?

Я улыбнулась. Мантилья, конечно, была ни при чем, все дело было в гребне, которым она крепилась в прическе. По­лированные серебряные вставки в этом украшении запросто могли служить вместо крошечных зеркал, а где зеркала, там моя подруга — демонесса Тонкого мира, девушка с зеркаль­ным именем Иравари, не имела себе равных.

— Ну и кто он, — зевнув в ладошку, тряхнула я головой, — маркиз наш?

— Шпион. И на чистую воду его вывести непросто будет.

— Ты лицо его видела?

— Да.

— Тогда не вижу препятствий. И выведем, и заведем, и, если резво обернемся, еще и выгоду кое-какую от этого полу­чим.

— Маленькая разбойница, — беззлобно ругнулась Ирава­ри. — Ты себе остров надумала купить?

— Ага, Элорию, — поддержала я старую шутку и сменила тему: — А «Мать четырех ветров», которую маркиз заполу­чить хочет, это что?

Демоница с треском развернула веер.

— Я не успела изучить вопрос досконально, дай мне еще пару часов. Спокойной ночи.

Я так широко зевнула, что чудом не вывернула челюсть.

— Сладких снов… Думаешь, то, что он про моих родителей намекал…

— Лутоня, некоторые люди очень хорошо представляют себе струны, на которых можно сыграть: страсть, любовь, не­нависть, пропавшие родственники — все идет в ход.

— А мне почему-то кажется…

Моя фраза повисла в пустоте. Иравари молниеносно ис­чезла, первой услышав скрип двери. В комнату серой тенью проскользнула Эмелина. И чтоб не стать благодарной слуша­тельницей изложения запутанных сердечных дел доньи Гу­тьеррес, я притворилась спящей.

 

ГЛАВА 2,

в которой являются потерянные супруги и повествуется о пользе зрелищ

Об императоре можно судить по тому, как танцуют во время его правления.

Китайская пословица

Скоморохова жена всегда весела.

Русская поговорка

Полдень. Колокол на башне Ветра огласил время дюжи­ной звонких ударов. Половина самого суматошного дня ка­нула в Лету, и я надеялась, что все мои сегодняшние трепы­хания были не зряшными. Большая часть экзамена была по­зади. Я бойко ответила на десяток заковыристых вопросов по магической истории, филигранно выписала все надиктован­ные учителем заклинания и, судя по тому, что по окончании руны на пергаменте мягко мерцали голубоватым светом, а не загорелись, ошибок не допустила.

— Ну, как дела? — поймал меня в коридоре Зигфрид.

Облачаться в форменную мантию сегодня огневик не стал. Поэтому в своем темно-синем колете выглядел как лю­бой столичный кабальеро. Только руна огня, болтающаяся на длинной цепочке, выдавала магический статус барона фон Кляйнерманна.

— Со всеми заданиями справилась, — отрапортовала я с улыбкой. — Вот, результата жду.

— Может, мне стоит с твоими учителями переговорить?

— Была б охота ноги трудить! Я в себе уверена.

— А грустишь тогда отчего?

Я серьезно поглядела на друга.

— Зиг, вот у тебя бывает, что делаешь что-то, стараешься, жилы рвешь… А потом остановился на минуточку, дух пере­вести, и думаешь: «А какого лешего оно мне вообще сда­лось?»

Огневик озадаченно потер переносицу кончиком пальца.

— Донья Лутеция позволит мне пригласить ее на прогул­ку в сад?

Я чинно присела в ответ и затрепетала ресницами.

— Вы заставляете меня краснеть, сударь…

От невинного кривляния грусть слегка померкла. Барон предложил мне руку, я покачала головой. В нашем двулич­ном университетском мирке прикосновения на людях не по­ощрялись. В конце концов, он — Зигфрид Кляйнерманн — преподаватель (хотя я, к примеру, ни разу не видела его за ка­федрой), дипломированный маг и прочая, и прочая, и прочая. А я — нерадивая студентка с сомнительными манерами и по­стоянно прорывающимся просторечным говорком. Да и не­прилично это, чтоб посторонний мужчина с девицей под руку прохаживался. Вот когда он, наконец, на своей Крессенсии женится, когда станет моим дядюшкой, тогда по-родст­венному…

— Что тебя так развеселило?Мы в этот момент как раз огибали заросший ряской пруд, поэтому я не ответила, сделав вид, что поскользнулась на влажных плитках дорожки.

— Желаешь прогуляться под кронами вековечных сосен или посетим беседку? — все же подхватил мой локоток га­лантный кавалер. — Выбирай.

— Беседка, — решила я после недолгого раздумья. — Пол­день, самое время поддерживать местные традиции. Устро­им сиесту.

Белоснежная мраморная ротонда возвышалась над обры­вом, на самой окраине парка, и была местом часто посещае­мым. Мной-то уж точно. Здесь было прохладно в самое жар­кое пекло, соленый аромат близкого моря смешивался с тер­пким запахом сосновой смолы, а жизнь казалась легкой и приятной без зубрежки, сплетен и прочих прелестей моего теперешнего положения. А еще отсюда открывался восхити­тельный вид на бухту, на пенные барашки волн, над которы­ми в любую погоду носились полчища крикливых чаек, на зубчатые гребни утесов, на бескрайнюю, тянущуюся до само­го горизонта водную гладь.

— Лутоня, — серьезно проговорил Зигфрид, усаживаясь на скамью, шпага глухо брякнула, соприкоснувшись с мра­мором, — я должен задать тебе очень серьезный вопрос.

— Задавай. — Улыбаясь, я ловила губами соленые поце­луи ветра.

— Что тебя связывает с Мануэлем Изиидо?

Я, не открывая глаз, покачала головой:

— Зиг, мы же с тобой договаривались: в душу друг другу не лезть.

— Он довольно загадочный персонаж, — продолжал меж тем настойчивый огневик. — Молоденький дворянчик, чье состояние составляли поначалу лишь конь пегой масти да шляпа с пером, за год разбогател и приобрел кое-каких по­кровителей при дворе. Настолько разбогател, что вызвал ин­терес у руководства университета.

— И что? — Я, наконец, соизволила открыть глаза и по­смотреть на собеседника со всей доступной строгостью. — Тебя родители не учили в чужой мошне деньги не считать?

— И знаешь, что любопытно? — Зигфрид не захотел втя­гиваться в перебранку. — Неожиданный взлет благородного кабальеро совпал с появлением в Кордобе некой юной осо­бы…

— Зиг, — изобразила я недоумение, — со мной в наш досто­славный университет еще два десятка человек прибыло.

— Не юли! Тебя постоянно видят в трактире, комнату в котором снимает Изиидо, ты распоряжаешься огромными суммами денег, которыми, видимо, он тебя снабжает. Скажи мне, вы любовники? Поэтому ты отказалась от всех предло­жений инициации, поэтому ты не боишься сегодня взойти на башню?

Я вскочила со скамьи:

— Барон! Вы оскорбляете меня!

— И что? — ухмыльнулся огневик. — Ты потребуешь са­тисфакции? Может быть, в Элории найдется хоть один муж­чина, согласный вступиться за твою честь? Ах да, господин Изиидо, наверное, мог бы… Пошлем за ним?

Ёжкин кот! Да если бы сейчас при мне была шпага, даже не та, которая в плотной льняной обмотке хранится у меня под кроватью, а самая завалящая, уши барона уже украшали бы его же колет. Потому что как фехтует мэтр Кляйнерманн, я видела, и зрелище это на меня впечатления не произвело.

— Лутоня, — шепнул ветер, — Лутоня-а-а-а…

Значит, кто-то обо мне что-то говорит, и ветреный дружок спешит сообщить об этом. Потом я услыхала несколько обидных словечек, произнесенных шуршащим баритоном Игоря, а потом… Просто разревелась, бессильно опустив­шись на скамью.

— Не плачь, — обнял меня Зигфрид. — Прости, пожалуй­ста, я не хотел тебя обидеть.

— Не хоте-эл, — всхлипнула я. — А сам…

— Девочка моя, я очень встревожен. Твои странные зна­комства за стенами университета привлекают внимание очень влиятельных особ. Если бы ты помирилась с дедом, я мог бы быть спокоен за твое будущее. Клан Терра смог бы тебя защитить от всех невзгод.

— Клан Терра отрекся от моих родителей, когда им требо­валась помощь. Они умерли из-за того, что дон Филиппе Алехандро отказал им в крове.

— Это тебе бабушка сказала?— Ты хочешь обвинить ее во лжи? — опять попыталась вскочить я.

Зигфрид мягко, но настойчиво меня удержал. Я присло­нилась виском к его груди и закрыла глаза.

— Я понимаю, что там дело было темное. Война, моровое поветрие, голод. Я читала, тогда в Кордобе больше половины населения полегло, но он же мог помочь! Дед! Какой он мне дед? Так, дядька какой-то посторонний.

— Может, тебе стоило ему сначала наедине свои сообра­жения изложить, а не на торжественном приеме в лицо пле­ваться?

— Если ты хочешь со мной окончательно поссориться, так и скажи.

Огневик не ответил, продолжая гладить меня по голове.

— Зиг, я же везде про своих родителей сведения искала — и расспрашивала, и Иравари кучу документов перерыла…

— Ну, как твоя демонесса умеет информацию добывать, я осведомлен. А также о качестве этой самой информации.

— Она, конечно, не идеальна, — согласилась я, — но архи­вы клана Терра уже, наверное, назубок знает.

— Поговори с дедом.

— Не обещаю.

— И второе: про Мануэля Изиидо забудь. Это очень не­подходящее для тебя знакомство, неподходящее и опасное.

Я неожиданно зевнула. Все-таки послеобеденный сон не­глупые люди придумали. Неплохо было бы сейчас ча­сок-другой подремать. Конечно, если бы еще поесть перед этим получилось.

— Забуду, честно забуду. Через седмицу наверняка, а че­рез две — как пить дать.

Нежиться в сильных мужских объятиях было приятно, я откинула голову, прислонившись затылком к шершавой тка­ни колета.

— Зиг, а ты знаешь что-нибудь про «Мать четырех вет­ров»?

— Это что еще такое? — сонно переспросил огневик. — Какое-то стихийное заклинание?

— Мне кажется, скорее, некий предмет, возможно — арте­факт. В одном разговоре недавно всплыло, а я уточнить не успела.

— Хочешь, чтобы я расспросил ректора или посмотрел в тайном архиве?

— Ты меня очень этим обяжешь.

— Маленькая интриганка.

— Бесстыжий льстец…

Издали донеслись два колокольных удара, потом еще два.

— Мне пора, — прошептал Зигфрид. — С сожалением вы­нужден признать, драгоценная донья, что наша прогулка подходит к концу.

— Ты иди, мне еще хочется здесь побыть. — Я с неохотой высвободилась из его длинных рук. — Все равно еще часа два результатов дожидаться.

— Хочешь, я закажу для тебя в канцелярии разрешение на свободный вечер? В городе появился известный кукольник, и сегодня он будет выступать на площади Розы.

— Было бы неплохо, — оживилась я. — Куклы какие, пер­чаточные? Ну, их еще здесь буратини называют.

— Не интересовался такими тонкостями, — пожал плеча­ми огневик. — Вот вечером и посмотрим. Договорились?

Я широко улыбнулась и кивнула, а потом долго провожа­ла взглядом сутуловатую фигуру, неспешно спускающуюся с холма.

— …Кляйнерманн все так же норовит залезть под каждый каблук, попадающий в поле его слабого зрения.

Тягучая интонация, мед и сталь. Я резко развернулась, чтобы, как в пропасть, рухнуть в синюю глубину его глаз. Ма­нящих, пугающих, родных, но таких холодных сейчас. Ска­зочный Кащей, мой разлюбезный фальшивый супруг — ва­лашский господарь Влад по прозванию Дракон с безмятеж­ным видом сидел на лавке, где только минуту назад я, обняв­шись, беседовала с Зигфридом. Господарь выглядел свежим, будто только что выбрался из прохладной купели. На отрос­ших ниже плеч волосах блестели капельки воды. И все так же остры были его скулы и причудливо изогнуты брови и твер­ды очертания губ, которые, я помнила, так приятно было це­ловать. Кружевная белая сорочка с широким воротом откры­вала ключицы, темные штаны заправлены в короткие мягкие сапоги. Ни плаща, ни шпаги, будто не в горячей Элории мы с ним повстречались, а на полонине, на горном пастбище, со­брались овец выпасать.

Покраснела я отчаянно. Мне почему-то стало стыдно и за свои вольности с бароном, и за кокетство неуместное. А еще за то, что в последнюю нашу встречу с Владом я оставила его одного, беспомощного, беззащитного и… ох-хо-хонюшки!.. нагишом. А когда я в своих воспоминаниях дошла до того ме­ста, где я вот этого самого господаря без его ведома на себе женила, смерть мне показалась не слишком строгим наказа­нием.

— Ты… вы… Какими судьбами?

— О, это непростой вопрос, — улыбнулся господарь угол­ком губ; от его кривоватой усмешки веяло холодом. — Доро­ги судьбы извилисты и мне не подвластны. О них скорее мо­жете поведать вы, сударыня.

Ах, значит, «сударыня»! Значит, с ходу меня тут никто прощать не собирается? Не очень-то и хотелось, ёжкин кот! Я вздернула подбородок.

— Не соблаговолите ли уточнить, князь?

А вот так! Чтоб не думал лишнего, чтоб неповадно… чтоб впредь…

А слезы все равно солоно булькают в гортани, и зрение за­туманилось. Ох, беда с девкой, то есть со мной. И хорошо-то мне было как без господаря, тихо, а явился, как гром среди ясного неба, покой мне порушил.

— Макошь, плетельщица судеб, которая с некоторых пор приходится вам родственницей, дергает за ниточки. Уточни­те у нее.

— Всенепременно, — ответила я равнодушно. — Я, пожа­луй, по-другому сформулирую вопрос…

Неужели Влад прав и бабушка принимает постоянное участие в моей судьбе? Сомнительно это. Мы же с ней и ви­димся очень редко, и все как-то урывками. Да и Макошь, она Макошь и есть. Сидит себе где-то далеко на кисельных бере­гах, в молочных реках свою дородную красоту рассматрива­ет. А бабушка — в Мохнатовке — травками да заговорами се­лян пользует. А вдруг… Продолжать эту мысль было непри­ятно, у меня даже голова закружилась от дурного предчувст­вия.

— Что тебе надо, Влад? — устало спросила я и присела на лавку, теперь хоть не нужно было смотреть на него в упор. —

Редкое заклинание, древний артефакт, могучий маг, которо­го я, по твоему замыслу, должна найти и изничтожить?

Он фыркнул и осторожно взял мою руку ледяными паль­цами.

— Мне очень жаль, птица-синица, но уже ничего не имеет значения.

— А у меня экзамен сегодня, — всхлипнула я. — И на баш­ню скоро придется идти, на самую высокую в Кордобе. И, если верить слухам, еще и прыгать с нее принудят. А если я ветер не укрощу, если расшибусь насмерть? Ты хоть сле­зинку по мне уронишь? Или это тоже «не имеет значения»?

— Сегодня никто не поднимется на башню Ветра, никто…

В следующее мгновение господарь рассыпался мириада­ми брызг. На мозаичном полу беседки осталась только лужа, которая очень быстро подсыхала под жарким элорийским солнцем.

Четыре часа пополудни. От духоты не спасал даже ветре­ный поток, пущенный мною по кругу у самого потолка.

— Это не мог быть Дракон! — в тысячный раз повторяла Иравари, с тревогой наблюдающая за моими метаниями. — Ты просто очень хотела его увидеть, тебя разморило от жары.

— Ага. И я для потехи создала простецкого водяного голе­ма!

— Скорее инкуба, — пожала плечами подруга. — Все пото­му, что женская сила в тебе бурлит. Послушалась бы меня тогда в Араде, сейчас была бы спокойна, как слон.

— Ты живых элефантов хоть видела? — сварливо спроси­ла я. — А я видела, три седмицы тому лицедеи приезжали. Так вот…

Эмелина вошла без стука, заставив Иравари замереть в потешной позе и пятиться на цыпочках за пределы видимо­сти. Донья Гутьеррес едва сдерживала возбуждение.

— Всем было велено собраться в общей зале!

— И ты потрудилась подняться по крутой лестнице толь­ко для того, чтоб это мне сообщить? Благодарю!

— Мне было не трудно, — шаловливо ответила ветрени­ца. — Ректор решил поздравить нас с первым серьезным ис­пытанием, и прислуга накрыла обед в комнатах, так что мы премило проводили время в соседнем крыле. Игорь переда­вал тебе…

Я сделала резкий шаг вперед. Эмелина взвизгнула и от­скочила, так что я без помех смогла набросить шифоновое покрывало на зеркало.

— Так что Игорь? — спокойно обернулась я к соседке.

Та нервически вздрогнула и раскрыла веер. Ее пылающие щеки слегка подергивались, как при тике. Я, решив, что осту­дить эдакий пожар жалкими взмахами кружевного опахала дело безнадежное, изменила направление своей потолочной бури. Совсем другое дело! Правда, тик никуда не делся, а даже несколько усилился, а также поплыли черты лица, рас­тянулся рот от уха до уха, пошла волнами шея, складываясь в некое подобие отвратительного жабо под подбородком. «Ёжкин кот! Я же сейчас ее надую!» — спохватилась я и щел­кнула пальцами. Ветер с шепелявым хохотом исчез, видимо новая забава пришлась ему по вкусу. Представляю, сколько ни в чем не повинных прохожих подвергнется на улицах Кордобы подобной экзекуции.

— Так Игорь-то что? — повторила я вопрос. — Рассказы­вал в лицах, как я к нему в опочивальню этой ночью пробира­лась?

Эмелина без сил рухнула на кровать.

— Может, еще подвязку какую демонстрировал? Мою, я уверена, что мою. И также уверена, что если я сейчас свой ящик с нижним бельем выверну, то одной точно недосчита­юсь!

— Лутеция, мне непонятна твоя агрессивность. Игорь до­стойный молодой человек, и, я уверена, даже если между вами и произошли те невообразимые вещи, о которых ты мне только что поведала, нас бы он в них посвящать не стал.

И тут мне стало стыдно. В который раз за день, между про­чим.

— Извини, — покаянно произнесла я, присаживаясь ря­дышком с соседкой и протягивая ей кружевной носовичок. — Я последнее время сама не своя.

— Заметно, — надула губки Эмелина, но платок приня­ла. — Кстати, раз у нас спокойный диалог завязался, может, поделишься подробностями? Уж не ты ли виновница ужас­ного кровоподтека, украшающего скулу нашего коллеги?

Я растерянно пожала плечами. Кто кого разукрасил? Ка­кого коллеги? Игоря? Так не я, точно. Мы когда прощались, он жив-здоров был. Разве что синяк от уха перетек, но это было бы чудо, магии недоступное. Да и поделом ему, ведьме романской, за те обидные слова, которые мне ветер донес.

— Ну, раз ты предпочитаешь отмалчиваться, — разочаро­ванно хмыкнула соседка, — предлагаю отправиться к месту общего сбора.

И тут нас тряхнуло. Пол заходил ходуном, жалобно тре­нькнули оконные стекла.

— Я здесь побуду, — сообщила я из-под стола, когда толч­ки, коих я насчитала не меньше дюжины, утихли. — У меня, предположим… неодолимый приступ мигрени.

— И у меня! — Растрепанная головка доньи Гутьеррес по­казалась на мгновение и скрылась под моей кроватью.

Мы немного помолчали, оставаясь каждая в своем укры­тии.

— Говорят, что, когда сильные трясения земли происхо­дят, — решила поделиться я знаниями, — нужно не в помеще­ниях отсиживаться, а на открытое место выбираться. Потому как тяжелые каменные строения при разрушении и прида­вить могут.

— А у нас первым делом якоря поднимают, — поддержала разговор Эмелина. — Большой прилив, который сразу за тря­ской идет, — штука для кораблей опасная.

Моя соседка была родом из Гесперии, славной как своими судами, так и свирепыми абордажными командами, эти са­мые суда пользующими.

— А ты кем собираешься стать, когда университет закон­чишь? — Я легла на живот и положила подбородок на сло­женные руки. Теперь для того, чтобы вытащить меня из-под стола, понадобилась бы конная тяга. — Мне вот сегодня в го­лову пришло, что я о будущем даже не задумывалась.

— У меня все просто, — ответила Эмелина. — Семейное дело продолжу, батюшка ждет не дождется, когда к нему в команду настоящая мэтресса пожалует. Он так возрадовал­ся, когда у меня дар открылся, что никаких денег на обучение не пожалел.

— Для тебя это завидная доля — всю жизнь для кого-то па­руса надувать?

— Вам, сухопутным, не понять, — кажется, обиделась со­седка. — Море — это больше чем жизнь, больше чем судьба…

В коридоре что-то грохнуло, кажется, свалилась потолоч­ная балка. Я подбежала к двери и изо всех сил ее толкнула. Ёжкин кот!

— Есть кто живой?

Голос доносился из окна, и уже через мгновение в нашу комнату ввалился потрепанный Игорь.

Восемь. Вечер все того же бесконечного дня. Колокол на башне Ветра ничего такого не отбивал, а примерное время я уточнила у молоденького стражника, который с рвением пер­вогодка проверял мои отпускные документы. Выбираться на­ружу официальным путем, а не таясь и путаясь в лабиринте сточных труб, было непривычно. Зиг не подвел — разрешение на прогулку за пределами Квадрилиума ждало меня в канце­лярии. Со всеми полагающимися подписями и даже сургуч­ной печатью, на коей символически изображались все четыре факультета, сиречь стихии. Огненная саламандра, припадаю­щая к земле на фоне перевернутого треугольника, держала в лапе кубок, олицетворяющий воду, а жирный эллипс, в кото­рый заключалась картинка, был ветром. Ну, или вроде этого.

— Все в порядке, — с сожалением сообщил мне страж­ник. — Мэтресса Ягг, прошу вас.

Но, вопреки ожиданиям, дорогу мне не уступил, а продол­жал смотреть с какой-то мальчишеской обидой. Я в сотый раз, пытаясь не трясти головой, расправила на плечах круже­во новой мантильи и вопросительно приподняла брови.

— Говорят, университет с землей сровняло? — несмело во­просил вояка.

Ах, вот в чем дело! Я улыбнулась с облегчением. Мальчик торчит здесь, у западных ворот, и ему ничегошеньки не вид­но, что там, в самом сердце Квадрилиума, происходит.

— Тряхнуло знатно, — с готовностью ответила я. — Внут­ренние перекрытия в нескольких корпусах порушило, толь­ко уже почти все починили. Маги, знаешь ли, ценят комфорт.

— Говорят, студенты из окон так и сыпались, как перезре­лые мандарины.

Я важно кивнула, борясь с желанием потереть ноющее плечо. Потому что перезревшие мандарины, плохо призыва­ющие ветер, приземляются на брусчатую дорожку с некото­рым членовредительством. А что нам еще оставалось делать? Смерти своей дожидаться или спасателей? Это теперь мне уже ясно, что лучше было бы переждать. Здоровее бы были. А тогда обуяло меня чувство, названное по имени одного грецкого бога, паника то есть, вот я и скомандовала — пры­гать. Высоко, далеко, страшно. Эх, трем смертям не бывать, одной не миновать! Невероятно послушный и предупредите­льный Игорь мое начинание с готовностью поддержал и даже вытащил из-под кровати упирающуюся всеми конечно­стями донью Гутьеррес. Эмелина, когда сообразила, кто ее домогается, не преминула упасть в картинный обморок. И соизволила очнуться от него, когда мы втроем уже летели вниз. Как же она орала, ёжкин кот! Кажется, обрушение за­падной мансарды теперь на ее, Эмелининой, совести.

— А что говорят? Что послужило причиной?

Я важно пожала плечами. О причинах нам никто сооб­щить не удосужился.

— Будьте осторожны, донья Ягг, — наконец уступил мне дорогу служивый. — В Нижнем городе неспокойно.

Я чинно семенила к калитке, опять поправив мантилью. Черепаховый гребень, одолженный мне ставшей невероят­но предупредительной Эмелиной, был воистину огромен. Опасения, что шея моя не выдержит и надломится под его тяжестью, были не лишены оснований. Но отказаться от столь неудобной обновки я никак не могла. Эмелина с такой гордостью рассказывала, как ее героический папаша охо­тился в восточных морях на плотоядную черепаху-людоеда, чей панцирь и послужил материалом для украшения, что обидеть соседку просто язык не повернулся. Вот теперь и приходится ходить очень-очень прямо, как будто я элорийская селянка, несущая на голове кувшин с вином, или, нао­борот, северный олень, изнемогающий под тяжестью ветви­стых рогов, или…

Звякнул засов на калитке за моей спиной. А времени-то у меня не особо много. Зигфрид уже ждет меня у башни Ветра, а у меня еще денежный интерес в Нижнем городе. Ну да лад­но, барону придется немного поскучать без своей подруги. Я решительно сдернула с головы мантилью, вызвав недово­льное шипение проходившей мимо почтенной матроны, и припустила в направлении гавани. Нижний город, таверна «Три танцующих свиньи». Мануэль Изиидо, я спешу к вам!

В трактире было душно и темно. После яркого закатного солнца мне пришлось долго моргать, пока глаза привыкали к перемене освещения.

— Что там, стоит Кордоба? — хрипло спросил трактир­щик, выглядывая из-за стойки, будто рак-отшельник. — Или конец ей пришел?

— Стоит, и еще сто лет стоять будет! — громко ответила я, разгоняя царящий в пустом помещении сонный морок. — А у вас, как я погляжу, не густо сегодня с посетителями?

— Боятся. Как трясение закончилось, все по своим домам разбежались. Твой этот, недоучка, тоже сбежал, с рассветом.

— Мануэль? — недоверчиво подняла я брови. — Куда?

— А мне это неизвестно. — Трактирщик, кряхтя, выбрался из-за стойки. — Со вчерашнего дня его никто не видел. А мо­жет, и с позавчерашнего… И вообще, я к нему в няньки не на­нимался.

Мне вспомнилось, что прозвище у хозяина неприятное — Плевок и сам он сейчас был похож на комок слизи — потный, жирный. И рожа его багровела самым неприятным образом.

— Это у тебя спрашивать надо, где твой милый друг обре­тается. И главное, в такой важный момент, когда маги в оче­редной раз что-то напутали, когда такой удачный переполох в городе случился…

Плевок колыхнул необъятным пузом, делая шаг ко мне. Я попятилась. Трактирщик, заметив мою растерянность, рас­тянул лягушачий рот в гнусной ухмылке.

— А денежки-то он забрать не успел! Точно не успел, я бы заметил, почувствовал.

— Счастливо оставаться, — бодренько сообщила я, решив, что с меня хватит, и крутнулась на каблуках, с намерением выскочить за дверь.

Нос мой уткнулся в нагрудник из буйволовой кожи.

— Куда, птичка? — глумливо протянул обладатель доспеха. — Муэрто будет осторожен, он всегда осторожен с птичка­ми вроде тебя.

Острие даги, опасно покачивающееся у моего лица, неско­лько противоречило ласковым словам. Где-то в глубине трактира возбужденно дышал Плевок, мне это совсем не нра­вилось. Муэрто? Бретер? Наемный убийца? Моей магии они не боятся, видимо, где-то активирован ограничивающий амулет. Да и ветер, если уж начистоту, не особо боевая сти­хия. Если бы можно было сейчас подхватить пару-тройку ни­тей силы и улететь к лешему из этого паучьего логова!

Правой руки соперника мне видно не было, скорее всего, в ней шпага, а это значит, что времени на раздумья у меня не осталось. Я отшатнулась, вызвав придушенный смешок трактирщика. Кошачьи глаза Муэрто недобро блеснули из-под шляпы, кинжал описал полукруг, чуть не чиркнув меня по носу. Я присела, выбрасывая руку вперед и вверх. Два острейших черепаховых зубца вошли в тело точно под край кожаного нагрудника. Убийца завизжал, как свинья под ножом мясника, я упала и едва успела откатиться от змеино­го удара шпаги.

— Ты пыталась оскопить меня, тварь!

Что я могла на это ответить? «Простите, дяденька?» Так вроде не за что. Все как планировала, так и получилось. Надо будет посоветовать бретеру в следующий раз нагрудник под­линнее подбирать или защиту от ударов снизу освоить. Чего ж он визжит так, ёжкин кот?

В вершке от моей головы с хрустом разломился табурет. Это напомнил о своем существовании трактирщик. Я, даже не пытаясь подняться на ноги, бросилась к стойке. Под руку скользнула случайная нить ветра, и я дернула изо всех сил. По-совиному ухнуло в трубе, соперники мои на мгновение отвлеклись, я перекатилась под защиту столешницы. Уфф… Можно было перевести дух. По руке текло что-то липкое, я присмотрелась и брезгливо отбросила окровавленный гре­бень. Второй раз никто меня на расстояние удара не подпус­тит.

Муэрто корчился на полу. Плевок попытался зайти спра­ва, я швырнула в него тарелку и с ужасом подумала, что про­рываться надо было в другом направлении — к двери. Из-за толстой доски, за которой я оказалась, было бы здорово отби­ваться огненными шарами или еще какими заклинаниями. А у меня из оружия только стопка не очень чистой посуды.

— Где деньги, девка? — шипел трактирщик.

— А вот они! Подавись! — звонко отвечала я, продолжая кидаться тарелками.

Блюдца были кособокими, деревянными, плохо отскоб­ленными, но на точности попадания это никак не отража­лось. Трактирщик дважды схлопотал по лоснящейся роже; увернулся, пополз, припадая к полу. Расстояние между нами неуклонно сокращалось. Я глубоко вздохнула, готовясь зао­рать во всю силу легких, и беззвучно выдохнула. Чего я так испугалась? Единственный в этой комнате боец ранен и опасности не представляет, гора жира, которая приближает­ся ко мне, не вооружена даже кухонным ножом. Полноте, до­нья Ягг, пора бы уже научиться свои силы рассчитывать. Я уверенно пошла к лестнице, в комнате господина Изиидо у меня было еще небольшое дельце.

— Именем короля!

В трактир, недолго повозившись в узких дверях, ввали­лась четверка городской стражи. Трактирщик посветлел ли­цом, из чего я сделала вывод, что блюстители порядка свои, прикормленные.

— Ваш постоялец Мануэль Изиидо, — сообщил капитан, одежда которого отличалась некоторым щегольством, — аре­стован. Соблаговолите сопроводить нас к нему.

Я рассеянно огляделась в поисках путей отступления, за­метив мимоходом, что раненый Муэрто исчез, оставив после себя только бурое пятно на пыльном полу.

— Господин капитан, — лебезил тем временем Плевок, — нету вашего студентика, сбежал. И куда, вам не подскажу, но тут вот… подруженция… магичка…

Я бесстрашно встретила взгляд прозрачных глаз капита­на.

— Донья?..

— Прошу! — Карманов в моем форменном платье преду­смотрено не было, поэтому извлеченный из рукава пропуск был слегка измят.

— Я имею честь беседовать с доньей Лутецией Ягг? — поч­тительно снял шляпу капитан.

Я достала из другого рукава кусочек кружева (сколько у меня там еще всякого полезного припрятано, даже Царевне-лягушке не снилось) и набросила на голову прозрачную ткань. Девушке подобает скромность, тем более в такой ще­котливой ситуации.

— Мэтр Кляйнерманн ожидает вас на площади. Прикаже­те сопроводить?

Капитан был долговяз и длиннорук, его залихватские усы от уха до уха, видимо являющиеся гордостью своего хозяина, хищно дрожали, пока я всесторонне обдумывала ответ. Вер­нуться сюда я успею и после… А Зигфрид-то, каков жук! Ожидает он меня! Стражу прислал!

Я отчаянно покраснела, борясь с досадой. Капитан в пяти­сотый, кажется, раз подкрутил усы.

— Да, конечно, сударь. Буду вам очень признательна…

Мое платье было замарано кровью, пылью, паутиной и прочим мусором, которым обычно можно замараться, если валяться на грязном трактирном полу. Из вечерних теней, красноватых отблесков пламени и всего, на что падал мой пытливый взор, я сплетала простенький морок, пока капитан наскоро отдавал распоряжения стражникам. Из покосив­шихся дверей трактира на брусчатую кордобскую мостовую ступила не забияка-драчунья Лутоня, а благородная студен­тка Лутеция Ягг — девушка скромная, опрятно одетая и втай­не одержимая стремлением встретиться как можно быстрее с разлюбезным бароном фон Кляйнерманном и задать озна­ченному барону… пару вопросов. Ах нет, просто задать.

Капитан, витиеватое представление которого я пропусти­ла мимо ушей и имени поэтому не запомнила, пытался раз­влечь меня светской беседой. После разговора о погоде, в ко­тором я принимала посильное участие в виде хмыканья и поддакивания, мой провожатый решил осведомиться у меня о послеполуденном происшествии.

— К сожалению, мне нечего вам поведать, сударь, — веж­ливо отвечала я. — Землетрясение для студентов стало такой же неожиданностью, как и для всех жителей Кордобы. По словам нашего почтенного ректора, мэтра Пеньяте, мы имеем дело с редким природным явлением.

— О, великолепная донья, — недоверчиво протянул воя­ка, — вы, видимо, недавно в Элории и не застали… Вот, по­мнится…

В другой раз я бы послушала местные сплетни с превели­ким удовольствием. Мы неспешно обогнули стену, отделяю­щую Верхний город, и оказались на площади. Я замерла, при­жав руки к груди. Башня Ветра кренилась по направлению к гавани, угрожающе нависая над фланирующей толпой. Кордобцы, видимо, привычные ко всяческого рода катаклизмам, воспринимали изменение архитектурного ансамбля с абсо­лютным спокойствием. Десяток рабочих суетились вокруг строения, укрепляя фундамент и устанавливая деревянные подпорки под покосившейся стеной. Отряд городской стра­жи безуспешно пытался отогнать любопытных, а также рас­тащить дерущихся за лучшее место для мольберта площад­ных художников. Да, мой странно явившийся супруг оказал­ся прав, на башню Ветра сегодня никто не поднимется, а мо­жет, и не только сегодня…

— Лутоня! — радостный возглас Зигфрида вырвал меня из оцепенения. — Лутоня-а-а!

Капитан изящно поклонился.

— О великолепнейшая донья Ягг, моя миссия подошла к концу. Вот ваш учитель.

— Да, благодарю, — рассеянно отвечала я, наблюдая, как через площадь, с грацией кузнечика-переростка, к нам спе­шит барон.

— Если когда-нибудь да пребудет с вами навеки сила Ис­точника, благородной донье понадобится моя помощь, вы сможете осведомиться обо мне в казармах. Капитан Альфон­со ди Сааведра всегда к вашим услугам.

Я поблагодарила уже искренне. Уж не знаю, чем пригля­нулась я бравому вояке, но обещание его я оценила высоко. Не принято в Элории просто так подобными словами разбра­сываться. Упоминание Источника придавало вежливой фор­мулировке оттенок магической клятвы. А с магией у нас не шутят.

Капитан еще раз кивнул на прощанье и пошел прочь. Я нацепила на лицо самое строгое выражение:

— Соблаговолите объясниться, мэтр Кляйнерманн!

Серые глаза воровато забегали.

— И в чем я на этот раз провинился?

Я сдвинула брови.

— Давайте вместе подумаем над этим вселенским вопро­сом. Может быть, в том, что отправили по моему следу отряд стражи? Или в том, что шпионите за мной? Или, может, все дело в недоверии, которого я вовсе не достойна?

Пока я произносила свою гневную тираду, посетила меня некая простецкая мысль: «А какого… То есть по какому праву я тут ноздри раздуваю? Зигфрид мне вообще кто? Кум, брат, сват? То есть родственник или опекун? Нет! Он мой друг, по­жалуй, единственный в этом мире. Так почему я, требуя до­верия с его стороны, сама ему не доверяю?»

Размышления эти меня несколько отрезвили, поэтому я смолкла буквально на полуслове.

— Я по своим делам посещал некое официальное заведе­ние, которое по счастливой случайности находится около ка­зарм, — разбил неожиданно повисшую тишину огневик, — и попросил капитана ди Сааведра, если он во время выполне­ния своей миссии встретит мою подругу, которой было стро­го запрещено посещать подозрительные места Нижнего го­рода…

Запрещено мне было! Кажется, я слишком быстро кое-ко­го простила! Заведения он посещал! А что там у нас около ка­зарм? Тюрьма да дом веселый. А в доме том веселом обитают развеселые девицы, холеные да нарядные. Мне-то до вкусов Зигфрида дела нет. Просто интересно, Крессенсия его раз­любезная как на эти «официальные визиты» посмотрит, если прознает?

Я фыркнула. Зигфрид строго посмотрел на меня:

— Зачем ты отправилась к Мануэлю? Предупредить его об опасности?

— Давай договоримся: ты не спрашиваешь меня зачем, а я не интересуюсь, как называется заведение, которое ты посе­щал.

Судя по быстро последовавшему согласию, мои подозре­ния оснований были отнюдь не лишены.

— Ну что, желаешь посмотреть представление? — подал мне руку огневик.

— Еще бы!

Ничем не закрепленное кружево поминутно сползало с головы, я завязала его под подбородком на манер деревен­ского плата. Мне Эмелина как-то рассказывала, что манти­льи ввел в обиход прадедушка теперешнего нашего величест­ва. И сперва их должны были носить те самые девы гуля­щие — ну, чтоб их сразу заметно было. Но кружева были так прелестны, что столичные модницы одна за другой, презрев приличия, начали их пользовать. Сейчас уже ни одна благо­нравная дама с непокрытой головой на улицу не выйдет. Та­кая вот победа моды над мужским произволом.

— Ты о чем задумалась, девочка? — Зигфрид настойчиво сжал мой локоть.

Я осмотрелась. Пока в голове моей сновали необремени­тельные размышления, мы с огневиком покинули площадь Ветра, и теперь нас кружило в вязи узких улочек.

— Куда мы идем?

— На площадь Розы. Комедианты обосновались там. Им разрешено давать представление даже в дни корриды, разу­меется, до или после оной.

Мне показалось, что порыв ветра донес далекий гомон толпы.

— Мы не опоздаем? Давай поспешим!

Зигфрид послушно прибавил шаг.

Капитан Альфонсо ди Сааведра никогда не делал того, чего ожидали от него окружающие. Вот и сейчас вместо того, чтобы вернуться в таверну, где его подчиненные дела­ли обыск в соответствии с полученными от начальства ука­заниями, или отправиться прямиком в казармы, чтоб скоро­тать остаток вечера за чаркой доброго вина и игрой в кости, капитан миновал два квартала от площади Ветра и обошел казармы с другой стороны. Навстречу ему двигалась небо­льшая компания. Четверо — двое мужчин, две женщины. Кавалеры, уже нетвердо державшиеся на ногах от выпитого, были при шпагах, дамы, от орлиных взоров которых состоя­ние спутников укрыться не могло, при веерах. Капитан, уз­навший обеих женщин, почтительно поднес руку к шляпе. С той преувеличенной почтительностью, которую можно было счесть оскорбительной насмешкой. Ибо о профессии встреченных дам ди Сааведра был осведомлен не пона­слышке. Один из кавалеров потянулся к оружию, дабы при­звать наглеца к ответу.

— Альфонсито! — всплеснула руками одна из жриц ночи. — Вы к нам? Как жаль, но сегодня я занята.— О, Розита, как приятна мне ваша жалость. Но, к сча­стью, я направляюсь в некое заведение по соседству.

Многозначительный взгляд прозрачных глаз капитана пригвоздил к месту кабальеро, так и не успевшего обнажить оружие.

— Веселой ночи, господа, — коротко поклонился капитан.

Розита проводила его прямую спину мечтательным взглядом.

Здесь дудели в дудки, здесь колотили в барабаны, и кро­шечные медные тарелочки, ударяясь одна о другую, разноси­ли по площади свой пронзительный звон. А трещотки-то, трещотки! Их было так много, что площадь тарахтела, как те­лежка старьевщика, как тысячи таких телег. И пахло празд­ником — печеными каштанами, молодым вином, рыбой, жженым сахаром. А в глазах рябило от многоцветья мельте­шащих огней. В центре толпы возвышался матерчатый ку­пол.

— Приятно видеть, как алеют твои щеки, — сообщил Зиг­фрид, прокладывая нам путь. — Надо почаще выводить тебя в свет.

Я неловко оступилась, мимоходом подумав, что морок следует подновить, ибо сквозь румянец наверняка проступа­ют уже пятна грязи.

Представления я любила. С самого детства, когда впервые увидела на деревенской ярмарке заезжих скоморохов. Писк­лявый четырехпалый Петрушка, помнится, веселил народ в Мохнатовке скабрезными шуточками. То, что я большую часть их по малолетству не понимала, нисколько не мешало получению удовольствия. И соперники у кукольного молод­ца были самые потешные — толстопузые бояре, жрецы, носа­тые романцы с кольцами в деревянных ушах. Эх, время-времечко!..

Мы с бароном протиснулись к настилу, на котором стоял матерчатый шатер. «Сцена», — вспомнила я слово из одного мертвого языка.

— Тебе хорошо видно? — обернулся предупредительный Зигфрид.

Я только кивнула в ответ, опасаясь пропустить хоть что-то из представления. Перед занавесью притопывала и хлопала в ладоши изящная танцовщица. В свете факелов ее длинные волосы отсвечивали синим, а лицо прикрывала чер­ная кружевная полумаска. Я невольно залюбовалась ею.

— Бромиста! — вдруг крикнула девушка, воздев руки. — Бромиста! Бромиста!

Толпа подхватила четкий ритм.

— Бро-мис-та! Бромиста! — вопила я вместе со всеми и также притопывала в чудном ломаном ритме. — Бро!..

Занавесь распахнулась. Деревянная кукла, почти в чело­веческий рост, появилась под звон тарелок.

— А вот и я! — Писклявый Петрушечный голосок пере­крикивал толпу. — Я, великий Бромиста, весельчак и бала­гур, опять с вами!

Освещение изменилось; факельщики поднесли огонь к полированным медным щитам, и волна мягкого света зато­пила сцену. Танцовщица изогнулась, ринулась вперед, и юбка пеной алых кружев метнулась за ней. Теперь на помос­те было две фигуры — воплощение жаркого огня и несклад­ный деревянный человечек, этого огня нисколько не боя­щийся.

— Ты этого ожидала? — переспросил Зигфрид. — Это буратини?

— Лучше, — ответила я. — Это марионетка. И насколько я могу судить, ее кукловод талантлив, как сам бог театра.

А представление между тем набирало обороты. Юная си­неволосая донья умело изображала внезапно вспыхнувшую страсть, игрушечный партнер отвечал ей взаимностью. Они станцевали милый пасторальный танец, по ходу дела объяс­няя публике, что деревянный Бромиста работает пастухом и намалеванные на заднике толстенькие овечки являются его стадом.

Я пыталась высмотреть нити, за которые дергает невиди­мый кукловод. Ночное зрение, обычное, опять ночное… Безу­спешно. Мне захотелось познакомиться с человеком, кото­рый так продуманно расставил осветителей.

Идиллия не могла продолжаться долго, ей помешали. Зло приняло обличье подлого герцога, местного помещика, у ко­торого красотка служила горничной. Антагонист скорее был персонажем комическим, но, когда он явился из тьмы кулис, путаясь в длиннейшей бороде и приволакивая ногу, мое сер­дце тревожно забилось. Герцог тоже был в черной полумаске, оставляющей открытой нижнюю часть лица.

— Кто посмел? Накажу! Не пощажу! — Подведенные кар­мином толстые губы злодея будто жили своей собственной жизнью, а голос был гулким, как из бочки. И каким-то смут­но знакомым.

Я поежилась.

Девушку разлучили с безутешным пастушком. Герцог кликнул двух стражников, которые немедленно появились под бряцанье оружия. Бромиста горестно стенал: «Сильвестрис! Любовь моя!» Гитара плакала вместе с ним, и так же всхлипывали многочисленные зрители. Да чего уж там, у меня самой в горле стало солоно. Пронзительный гитарный аккорд, падающий занавес… Я украдкой вытерла глаза.

— После перерыва они продолжат, — приобнял меня за плечи Зигфрид. — Тебе понравилось?

— Очень. Я никогда ничего подобного не видела. Хочу за­платить за удовольствие. Одолжишь пару монеток?

— Мой тощий кошелек к твоим услугам, — галантно отве­тил барон. — Сейчас вынесут блюдо для сбора денег, и мы…

Я поблагодарила кавалера кивком и дернулась, ощутив влажное прикосновение к щиколотке. Снизу на меня скорб­но смотрели карие собачьи глаза.

— Парус? — недоверчиво прошептала я, наклонившись. — Хороший песик…

В ноздри ударил запах достойной собачьей старости.

— Это ведь ты был? Там, за ширмой?

Он ответил еще более скорбным взглядом. Видимо, моя непонятливость доставляла ему мучительное неудобство.

У меня в голове будто провернулись шестеренки дико­винного механизма. Студентку Квадрилиума пытались на­нять лицедеи? Да я готова съесть длинную бороду потешного злодея, если это не он беседовал со мной, спрятав лицо под длинноносой маской. Я радостно обернулась к Зигфриду, чтобы поделиться своим открытием и заодно пересказать ис­торию своих ночных похождений. Но кавалер был занят де­нежными делами. Он доставал монетки из потертого кошеля. В кожаном раструбе на мгновение показалась нить блестя­щих бус. И я умилилась, представив, как вечером барон будет дарить украшение своей даме сердца. Манерную Крессенсию я недолюбливала, но ведь главное, чтобы Зигфрид был с ней счастлив. В свои почти двадцать лет я понимала, что нам, женщинам, мужских пристрастий не понять.

Опять настойчивое влажное прикосновение. Пес дважды повел лобастой головой и затрусил прочь. Я колебалась. Меня явно куда-то приглашали, и явно одну, без спутника.

— Зиг, мне нужно отлучиться.

— Позволено ли мне будет узнать куда?

«На кудыкину гору!» — раздраженно подумала я, но отве­тила лишь удивленным взглядом.

— После захода солнца девушке опасно находиться за сте­нами Квадрилиума без сопровождения.

— Это ты мне сейчас какую-то инструкцию зачитываешь? Девушки бывают разными, и некоторые более опасны для ночного города, чем город для них.

— Ты думаешь, Мануэль Изиидо избежал ареста и ждет тебя в условленном месте? — проявил Кляйнерманн чудеса смекалки. — Тогда я провожу тебя. Мне не терпится познако­миться с этим кабальеро.

Я звонко рассмеялась.

— Да нигде он меня не ждет! И, если хочешь знать, ты — последний человек, которому я хотела бы представить этого разбойника.

— Так ты признаешь, что он преступник?

— Зачем такие жестокие слова, мой господин? — Если бы у меня был веер, я бы сейчас с большим удовольствием ша­ловливо отхлестала барона по хитрому носу. — Бедный про­винциал слегка нечист на руку, но кто из нас без греха, в это неспокойное время, когда налоги короны так велики, а при­были от земель ничтожны?

— Очень правильные слова, донья, — поддержал меня не­кий господин, стоящий неподалеку. — В тяжелое время жи­вем. Не живем, а выживаем…

Зигфрид одарил говорившего остекленевшим взглядом и взял меня под руку.

— Мы возвращаемся в университет!

— Я хотела досмотреть представление, — хныкала я, пока мы пробирались сквозь толпу. — Да я бы вернулась быстро…

— Твой сын спрашивает, где папа! — вдруг преградила нам путь статная красавица, ее черные глаза метали молнии, грудь гневно вздымалась.

— К-какой сын? — слегка заикаясь, спросил Зигфрид.

— Все трое! — Незнакомка заговорщицки мне подмигнула и схватила барона за руку. — Дочери тоже по тебе тоскуют…

Я юркнула за чужие спины и пошла прочь, ведомая умной псиной по кличке Парус. Синеволосая танцовщица продол­жала стенать, вызывая смех зрителей. Розыгрыш был похож на заранее подготовленный, и мне подумалось, что красотка каждый вечер высматривает себе в толпе жертву побезобид­нее, чтобы всласть над ней покуражиться. Зигфрид, кажется, пока не сообразил, что над ним дурачатся. Он растерянно крутил головой, беззвучно по-лягушачьи открывал рот и представлял собой ожившую картину под названием «Про­стак обыкновенный».

Дощатый помост охраняли вооруженные стражники в блестящих гребенчатых шлемах и медных нагрудниках, на которых я с удивлением заметила отчеканенные шестико­нечные звезды. Доксов знак? Не может быть! Никогда не слышала, чтоб многомудрые создатели големов разменива­лись на легкомысленные площадные развлечения. Да и оби­тают они далековато от наших пенатов. От любопытства у меня даже кончик носа зачесался. Пес подождал, обернув­шись, и потрусил прямо на алебарды. Я вздрогнула, когда ос­трие коснулось моей груди и прошло насквозь, будто не встречая сопротивления. Простенькая личина, наброшенная в трактире, лопнула, как мыльный пузырь в детской ладош­ке. Я рассмеялась; славное колдовство — не стихийное, Ис­точник мороки не питает. Давным-давно, еще когда моим об­разованием занималась бабуля, я изучила несколько доксовых заклинаний, но такого среди них не припомню. Это из чего они мороков тут наплели? Я почесала нос.

Пахло деревянной стружкой, псиной,благородными при­тираниями. Ароматическая какофония казалась вполне уме­стной, но чихнула я знатно, так что искры из глаз посыпа­лись.

— Будьте здравы, тетенька, — раздался из темноты низкий голос. — Вот и свиделись.

— Ваня, нельзя же так неожиданно. Она сомлеет сейчас с испугу…

Бромиста, деревянная марионетка, звезда кордобской сцены, говорил сейчас на рутенском. И в обморок я упала именно поэтому, а не от ужаса, — к сожалению, не успев ниче­го никому объяснить.

Капитан Альфонсо ди Сааведра спускался по винтовой лестнице, казалось, в самую преисподнюю. «Мой личный ле­дяной ад», — усмехнулся про себя капитан, запахивая плащ поплотнее. Не ощущать на бедре тяжести шпаги было непри­вычно. Но оружие пришлось оставить наверху, все оружие — два клинка, трехгранный кинжал, не раз выручавший его в ближнем бою, комплект метательных ножей, плоских, утя­желенных. Ситуация того требовала, и Альфонсо подчинил­ся. Здание тюрьмы сегодняшней ночью было всего лишь прикрытием, одним из таинственных врат, местоположение которых постоянно менялось. Спуск закончился, капитан снял со стены чадящий факел и уверенно пошел по коридо­ру. За его спиной легким пеплом осыпалась лестница, истаи­вая пролет за пролетом. Малый элорийский совет для соблю­дения тайны мог позволить себе и не такое колдовство.

— Сильвестрис обещала держать шваба при себе, сколько потребуется, — вещал писклявый голосок. — Давай уж нашей девице солей каких нюхательных поднесем, чтоб в себя при­шла. А то ничегошеньки не успеем. Мне, между прочим, еще вторую акту отыгрывать, а еще в образ войти, реплики повто­рить, горло яичным желтком смазать для благозвучности пе­ния.

— Тебя, дядюшка, чем не смазывай, все равно как тележ­ное колесо скрипишь, — добродушно отвечал Ваня. — Луто­ня у нас крепенькая, сейчас оклемается. А ты заметил, как она заневестилась? Раскрасавица стала.

— Да ты меня рассказами про ее прелести неземные скоро в гроб вгонишь! Как увидал ее вчера, гак и трещишь без умолку! Окстись, Ваня, не в коня корм. Если ее маркиз в обо­рот взял…

— Что мы, все вместе на этого супостата управы не сыщем, тем более теперь, когда Лутонюшку встретили? А может, да­вай я надежным дедовским методом красавицу оживлю? По­целуем то есть…

Я протестующе заорала и резко села, напомнив себе тех умертвий, которых нам показывал мэтр Франкенштайн в ка­честве иллюстрации к уроку магической некромантии. В чувства пришла, называется. Вроде все на месте — слух, зрение, обоняние, осязание, вкус. (Во рту было, кстати, про­тивно.) Покряхтывая, как столетняя старуха, посмотрела на Бромисту, отыскивая в раскрашенном кукольном лице чер­ты склочного разбойничьего атамана Колобка, махнула дро­жащей рукой и перевела гневный взор на покрасневшего Ваню. За два года, что мы не виделись, парень еще шире раз­дался в плечах (хотя, казалось, дальше некуда) и возмужал. На подбородке курчавилась русая поросль, а в голубых гла­зах, некогда выражавших лишь добродушие, явственно про­глядывала хитринка.

— И вам не хворать, добры молодцы! — саркастически по­приветствовала я честную компанию. — Какими, так сказать, судьбами в наши Палестины?

На слове «Палестины», которое я ввернула для пущего эффекту, оба оглоеда переглянулись.

— Лутонюшка, девица красная, ты-то как поживаешь? — проскрипел Колоб. — Все, как мечталось, содеялось? Стала владычицей ветра?

— А вот разговор переводить не надо, — лилейно пожури­ла я с той самой ласковостью, которая способна на лету мух бить. — Не стала, дядюшка, и не моя в том вина, много време­ни впустую потратилось. Вы же меня в трудный момент кол­дунам на растерзание бросили.

Деревянные куклы не могут краснеть, даже если в их скрипучем нутре скрывается големская сущность сказочного рутенского Колобка, но я готова была поклясться, что быв­шему атаману очень стыдно.

— Плохо дядюшке было, иструхлявился он весь, — попы­тался оправдаться Ванечка. — Мы как рассудили…

— Вы рассудили, что сбежать будет проще, что я одна со всеми закавыками справлюсь? Что заказ для валашского князя выполню и без помощи обойдусь, если хинская лисица нападет?

Ваня растерянно кивнул, глядя на меня с ребяческим вожделением, которое мне все меньше и меньше нравилось.

— Так мы же добрались до них, до палестин то есть, — с гордостью сообщил недоросль. — У доксов в гостях побыва­ли. Скажи, дядюшка?

— Мне же кудель-мудель принять пора для голоса. — Ма­рионетка, поскрипывая суставами, попыталась отступить в темноту. — Швабское средство, верное. Яичный желток с са­харом взбить надобно…

— Стоять! — припечатала я. — Пока вы мне все не объяс­ните, никто с места не сдвинется. А захотите обмануть или умолчать чего, я стражников кликну, не ваших — морочных, а настоящих кордобских гвардейцев, у меня даже капитан знакомый есть.

Разбойнички опять переглянулись.

— Не мастак я рассказывать, — пожал саженными плеча­ми Ванечка. — Хочешь, покажу?

— Это как?

Увалень придвинулся, протянув ручищи к моему лицу.

— Колдовство одно освоил, иноземное.

— Целоваться полезешь — в ухо заеду, — на всякий случай предупредила я. — Или на дуэль вызову. Знаешь, как я на шпагах дерусь?

— Знаю, — кивнул Ваня. — Я про тебя много в Квадрилиуме расспрашивал. Почитай, весь день там провел.

— Он твоего романина чуть не укокошил, — наябедничал Колоб. — Прям в щепы!

— К-какого романина? — сладко ухнуло сердце.

— Рыжего, не помню, как зовут. Он про тебя скверности говорил, ну я по-мужски дело разрешил, без железок глупых. Рыжий сказывал, охранять тебя будет, пылинки сдувать и, если беда какая с тобой приключится, весточку мне с ветром отправит.

«Так вот кто Игоря разукрасил, — разочарованно думала я. — Мечталось-то вовсе о другом защитнике. Значит, права Иравари, сама себе встречу с Владом придумала. Умом девка повредилась, не иначе от неудовлетворенности любовной. Вот ведь глупость какая!»

— Колдуй давай, — устало разрешила я. — Показывай, что с вами, шалопаями, приключилось.

Огромные пальцы обхватили мое лицо, прикрыв глаза и слегка защемив нос. Я от неожиданности дернулась, пытаясь стукнуть обидчика побольнее, а потом замерла, размеренно дыша ртом. Магия Ванечки была мне незнакома, и была она такой яркой, такой пронзительно-прекрасной, что из-под шершавых ладоней здоровяка градом катились мои счастли­вые слезы. Это были картинки, полные цвета, запаха, звука. И они… двигались, как будто сама я, бестелесная, наблюдала за событиями, происходившими полтора года назад.

…Древнюю Рушалу укутывал ночной мрак. Скрылись во тьме от усталого путника знаменитые висячие мосты, золо­ченые крыши храмов, выбеленный мрамор ступеней. Дву­горбый ездовой верблюд устал не меньше своего хозяина, но упорно переставлял ноги, влекомый только ему понятными верблюжьими инстинктами. Остановившись у крытой ко­лоннады, животное опустилось на землю, поджав под себя колени. Всадник грузно спешился.

— Это ли дом досточтимого докса Шамуила? — громко проговорил он, стараясь не делать резких движений, разумно опасаясь, что в кромешной тьме, подступающей со всех сто­рон, запросто может прятаться с десяток лучников или воо­руженных кинжалами слуг.

Пение цикад смолкло.

— По какой надобности потревожен покой учителя? — отозвалась темнота надтреснутым старческим голосом.

— Я пришел с миром. У меня нет оружия. — Посетитель медленно поднял руки над головой. — Мне нужно погово­рить с мастером…

Раздался щелчок. Желтоватый огонек масляного свети­льника выхватил из тьмы длинноносое лицо слуги.

— Учитель сказал — гость, пришедший на закате, будет знать, что предъявить стражу.

— Покажи им меня, Ванечка…

Человек распахнул полы плаща, под ним, в сложной ре­менной конструкции, болтался почти бесформенный ком.

— Это мой родственник, — твердо проговорил прише­лец. — Он голем, и ему нужна помощь.

— Учитель примет вас, — кивнул слуга. — Идемте за мной…

Ванечка убрал руки от моего лица.

— Вот так мы и познакомились с доксом Шамуилом — ма­стером големов.

— И он перенес сущность Колобка в ростовую куклу? За­чем?

— Он сказал, что с хлебом работать не приучен, — грустно ответил Бромиста. — Сказал, дедушка мой самородком был, гением. Что если бы какие записи магические у меня от роди­телей сохранились, доке мог бы попробовать. Ага, записи… По сусекам родитель помел, по углам наскреб, а грамоты-то как раз и не разумел. Но оно и к лучшему — так у меня хотя бы руки-ноги есть.

— А в лицедеи вас определили для какой надобности?

Ваня оторвался от удивленного рассматривания своих ла­доней.

— Должники мы, по гроб жизни обязанные. Доксы ничего просто так не делают — не простое у них колдовство, не деше­вое. Кроме дядюшкиного лечения они еще во мне способно­сти открыли, не очень полезные, но приятные, сама видишь. Пришлось к маркизу в кабалу идти, отрабатывать по мере сил. Ты полынью пахнешь…

— И велика ли прибыль? — резковато спросила я. Очаро­ванный дурачок вызывал во мне тревогу; насколько легче было, когда он меня «тетенька» называл, и о нежных чувст­вах и речи не было. — Неужто дождь золотодублонный на ку­кольников сыплется?

Бромиста резко шагнул к Ванечке, скрипнув суставами, и отвесил недорослю подзатыльник.

— Ну давай дальше признавайся! Я тебе говорил, не нуж­но нам раскрываться, говорил, стыда не оберемся?

Тот потянулся к затылку:

— Так мы и не лицедеи вовсе, Лутонюшка. Шпионы мы, для доксового синода тайны вынюхиваем. Вот «Мать четы­рех ветров» послали разыскать. Маркиз говорит, доставим это чудо чудное, куда велено, нам все долги скостят.

У меня холодно заломило в затылке.

— «Мать четырех ветров» — это что?

Я спрашивала очень осторожно. Информация так часто ускользала от меня, что я опасалась спугнуть ее и на этот раз.

Ваня пожал саженными плечищами.

— Ну, так Источник новый, я так разумею, старый-то ис­сяк…

— А врешь ты, племянничек, и не краснеешь. Все с ним хо­рошо, с Источником то есть. Я же нити силы вижу — у тебя на макушке уже целый колтун из них, а еще в храме была седми­цу тому назад.

— А видала ли ты когда-нибудь, как речка в великую сушь пересыхает? Не вдруг ведь дело делается. Сначала воды ста­новится все меньше и меньше, а которая остается, зарастает ряской и илом, а потом потихоньку, полегоньку… Думаешь, почему Кордобу сегодня тряхнуло? Как вам, студентам, катаклизьму эту начальство пояснило?

— Подземные толчки, вызванные сдвигом гранитных плит.

— Нет здесь гранита, — проскрипел Бромиста. — Весь ост­ров ходами подземными изрыт, значит, порода мягкая.

Пререкаться я не стала, вечером с Иравари посоветуюсь. Тем более что, судя по доносящемуся сюда гомону толпы, на­стало время продолжать представление и разговор пора было сворачивать.

— Спасибо за познавательную беседу, — поднялась я. — Меня ждет кавалер, который, я надеюсь, уже вырвался из цепких ручек вашей подельницы.

— Да, Сильвестрис свое дело знает, обещала барона при­держать, сколько понадобится, — улыбнулся Ваня.— Так ты поможешь нам?

— С огромным удовольствием. — Я отряхнула жесткую юбку и плавно перешла на элорийский. — Но, к сожалению, возможности скромной студентки Квадрилиума не позволя­ют ей ввязываться в шпионские авантюры.

— Лутоня! — ахнул Бромиста. — А как же наша дружба?

— Как вовремя вы, господа, о дружбе вспомнили, — вздер­нула я подбородок. — О такой удобной, такой односторон­ней. Наивная деревенская простушка, которую вы бросили, тоже уповала на дружбу. Всего доброго, кабальеро! Надеюсь, те медяки, которые я оставлю за представление, приблизят светлый миг вашей свободы.

Я резко развернулась на каблуках, ощутив напряженной спиной движение увальня. В следующее мгновение я наме­ревалась присесть, увернувшись, и ударить противника по колену.

— Не надо, Ванечка, пусть уходит, — рассудительно ска­зал Бромиста. — Ей подумать надо, охолонуть. Мы же, прав­да, не по совести с ней поступили… Лутоня, если передума­ешь, приходи. Мы каждый вечер здесь представление даем. А с маркизом поаккуратней — гадкий он человечек. Если уз­нает, что мы с тобой знакомы — никому не поздоровится. И хитрый очень, если прознает какие болевые точки…

— Чем он вас держит? — Я все-таки не выдержала и испор­тила свой величественный уход. — Магия, угрозы?

— Долговые расписки.

— Он колдун?

— Если и колдун, то не стихийник. Но мужик очень не­простой, в своем деле лучший. Совет ему доверяет.

Я даже не кивнула, ныряя за деревянную панель. Слова бывшего атамана повисли в воздухе.

 

ГЛАВА 3,

в которой поверяются сердечные тайны, плетутся интриги и мороки, а также происходят неожиданные встречи

Eine Stunde Schlaf vor Mitternacht ist besser als zwei danach.

(Один час сна до полуночи — лучше двух после).

Немецкая пословица

Вышла царица из-под полицы:

«Где наш царь Кесарь?

Он придет к нам в полночь ночевать?»

Русская загадка. Ответ: мышь и кот

— Ты спать-то сегодня собираешься? — недовольно спро­сила Иравари, уже битый час наблюдавшая за моими мета­ниями.

Эмелина опять с кем-то «возжигала огонь страсти», что, впрочем, было очень кстати, так как комната была в нашем с демоницей распоряжении. Если бы моя соседка обладала ме­нее горячим темпераментом, мне давно пришлось бы съехать.

— На том свете отоспимся, — огрызнулась я. — Пока не придумаю, куда этого маркиза определить, не будет мне по­коя. Слишком много игроков у нас в партии заявлено. Я только-только разбираться начала, тут — бах! — шпионы.

— Это и есть настоящая жизнь. А ты что думала, все про­сто получится — ты ход, противник ход, и отбой посчитали?

Тут не один десяток лет каша заваривалась, и почему ты вдруг решила, что сможешь ее в одиночку разгрести.

— Твои кулинарно-игровые аллюзии слишком прозрачны.

— А ты свой словарный запас для дворцовых интриг побе­реги, нечего на мне искусство риторики оттачивать, — наду­лась Иравари. — Я тебя сразу предупреждала: не для юной девы задача.

— То, что не для девы, Мануэль на себя взял.

— Скоро никакие мороки не помогут, — не уходила от темы Иравари. — Все заметят и синяки твои под глазами, и щеки впалые. Совсем себя не щадишь.

— Мне красота ни к чему, — просто ответила я. — Люди прочь с криками ужаса не бегут — и слава богам.

Я подошла к зеркалу и пальцем провела по его поверхно­сти. Картинка с Иравари съежилась и забилась в уголок, а я смогла изучить свое отражение. Странно, когда я еще дев­чонкой была, бабушка чего только не делала, чтоб «красоту мою от глаз чужих сокрыть». Слишком моя внешность не вя­залась с образом деревенской простушки. Теперь пришло время о другом заботиться — чтоб никто следов моих еже­нощных бдений не заметил. И чего Иравари ругается? Ну да, бледненькая и с лица спала, отчего глаза кажутся еще боль­ше, ключицы торчат. Но это не от недосыпу, а от того, что ем мало. А ем мало потому, что времени на трапезы особо нет…

— Я тебя Зигфриду сдам, — вдруг пискнула из своего уголка демоница. — Ты меня с ним знакомила когда-то, зна­чит, я ему без проблем являться могу. — Все ему расскажу: и про то, что ты с собой делаешь, и в какую авантюру ввязалась.

— Только попробуй! — Я сделала раздраженный пасс, Иравари опять появилась в полный рост. — К тому же мэтр Кляйнерманн обижен на меня безмерно.

— За то, что ты его на растерзание лицедейке оставила? — оживилась собеседница. Когда я ей в лицах «про сыночков да дочек» рассказывала, она хохотала до слез.

— И за это тоже. Знаешь, он вообще в последнее время ка­кой-то неспокойный и смотрит на меня уж очень… Знаешь, я, наверное, личину надевать больше не буду. А то поклонни­ков образовалось — не продохнуть.

— Ну-ка, ну-ка… — потерла руки демоница, ее длинные алые когти хищно блеснули. — Давай пальцы загибать. Зна­чит, Игорь, толку от которого немного, рутенский знакомый Ванечка — а подведи-ка ты его к зеркалу какому-нибудь, очень интересно посмотреть, как он изменился, — загадоч­ный капитан стражников, почти родственник Зигфрид и за­конный супруг. Я никого не пропустила?

— Супруга можешь смело вычеркивать, — мотнула я голо­вой. — Даже если он явится пред наши светлы очи и будет петь серенады, это будет говорить лишь о том, что ему что-то нужно в Кордобе.

— Тут мне возразить нечего, — погрустнела Иравари. — Но ты тоже пойми: его не для любви воспитывали, а чтоб княжеством править.

— Думаешь, он уже развелся со мной? — Я спрашивала осторожно, эту тему с подругой мы никогда не обсуждали, и мне не хотелось, чтоб она думала, что меня занимают такие девчоночьи мысли.

— Нет.

— Не думаешь или не развелся? — Я дышала ртом, чтобы не шмыгать носом.

— Тут такое дело, любезная княгиня, — сладким, просто-таки сиропным тоном ответила демоница. — Замуж-то выскочить можно и без наличия супруга, а вот для развода должны оба присутствовать.

— Но я думала, ему достаточно будет указ издать.

— Вас маг венчал, благословления Источника испраши­вал, так что Источник вас и развести должен.

— А почему ты раньше мне об этом не говорила?

Иравари поправила мантилью.

— Просто к слову не пришлось. К тому же это ничего не меняло. Твоя жизнь была под угрозой, и даже если бы тебе для спасения нужно было гарем на восточный манер себе за­вести, я бы все равно не возражала. Кстати, о гаремах. Давай поговорим о капитане. Как он тебе? Хорош?

— Да обычный дядька, — задумчиво ответила я. — Не урод и не красавец, не маг. Боец он хороший. Это я тебе точно го­ворю, он так движется, что понятно — фехтовальщик. Я бы с ним с удовольствием…

Я зевнула просто отчаянно.

— Ладно, наверное, спать пора.

— А с маркизом мы ничего так и не придумали?— Почему не придумали? Мы его властям сдадим, пусть с ним король разбирается.

— На каком основании?

— Обыск надо у касатика устроить, основания сразу оты­щутся. Надо только его логово тайное найти. Я повороты не считала, но думаю, с закрытыми глазами, куда меня вели, вспомню. Вот в доносе точный адрес и укажу.

— Да его десять раз предупредят, он все перепрятать успе­ет. Скорее всего, у него в страже свои шпионы имеются. Ты же знаешь, какие тут люди продажные, за горсть дублонов маму родную продадут.

Я с хрустом потянулась и опять зевнула.

— Ты права, никого в эти планы посвящать нельзя. Где, го­воришь, у нас эликсир бодрости?

— Лутоня, прекрати! Ты его, эликсир этот, как ключевую водицу хлебаешь, так и помереть недолго. Ты, наверное, и чувств поэтому сегодня лишилась. Никакой же организм та­кого напряжения не выдержит…

Но я уже доставала из пристенного сундука бутыль и вы­таскивала притертую пробку. Терпкий запах полыни заще­котал ноздри.

— Вот честное слово, в последний раз. Завтра целый день спать буду.

— Надень что-нибудь блестящее, я тебя подстрахую.

Я выдохнула и отхлебнула горькое питье.

— Я тебе потом все подробно расскажу; все равно, если что-то случится, на помощь ты не прилетишь.

— Ну хоть шпагу возьми.

— Поучи жену щи варить, — весело огрызнулась я, уже вытаскивая из-под кровати сверток с оружием и удобные ко­жаные ботфорты, в которых бегать во время ночных вылазок было гораздо удобнее, чем в туфельках.

— И морок при мне сотвори, чтоб я со стороны его оцени­ла, — никак не хотела отпускать меня подруга.

Я послушно напряглась, притягивая к себе решетчатую лунную тень и далекие отблески звезд. Материал для личи­ны был первосортный, кокон получался плотным, почти ося­заемым.

— Прекрасно! — одобрила Иравари после внимательного осмотра. — Удачи тебе! И если ты, маленькая разбойница, об­манешь меня и целый день завтра в кровати не проведешь…

Я не дослушала, ускользая в темноту коридора. Невежли­во удаляться, кажется, входило у меня в привычку.

Капитан Альфонсо ди Сааведра был счастлив. Представ­ление его скромной особы тайной курии прошло успешно, и будущность бравого вояки рисовалась в самых радужных то­нах. Гранды стихийных домов одобрили его кандидатуру, и должность кордобского алькальда, пустовавшая уже неско­лько десятков лет, сегодняшней ночью оказалась занята. За­нята им, Альфонсо Фонсега Диас Кентана ди Сааведрой. И может быть (бывший капитан городской стражи очень на это надеялся), со временем ему будет позволено присоеди­нить к цветистой фамилии матери небольшое дополнение — Акватико, ибо один из четырех стихийных грандов прихо­дился ему отцом. Как всякий элорийский бастард, дон Саа­ведра к вопросам чистоты крови относился крайне щепети­льно и мог порвать глотку любому наглецу, осмелившемуся усомниться в его благородном происхождении. Достойная матушка нового алькальда, терпеливо ожидающая вестей в своем поместье, являлась светской супругой дона, супругой неофициальной, ибо благословления Источника на сей брак испрошено не было. Дон Акватико, уже будучи в летах, увлекся светлоглазой прелестницей не на шутку. И не оста­новило его, что избранница магической силой не обладала. А донья Мария, единственная дочь провинциальных дво­рян… Бывает, ведь бывает такое, когда молоденькая девушка влюбляется во взрослого мужчину, почти старика. Потому что он умен, потому что обладает властью, потому что… Ах, к чему искать причины там, где все решает любовь, чувство за­гадочное и логике неподвластное? Алькальд мысленно поо­бещал себе сегодня же отписать матушке, чтоб она разделила с ним радость триумфа. «Ах, Альфонсито, — часто говарива­ла она, на мгновение подняв глаза от сложной вышивки или отведя в сторону кисть, которой наносила тонкие линии на отрез восточного шелка. Юный Альфонсо любил в такие ми­нуты сидеть рядом с ней на устойчивом трехногом табурете и наблюдать за сосредоточенным прекрасным лицом, за четки­ми движениями тонких холеных рук. — Дорогой мой, тебя ждет великая судьба, я верю в это всем сердцем». Ну, теперь ее душа может быть спокойна, сын достиг определенных вы­сот и с вершин этих сможет оказать некую помощь своей се­мье. Дон Сааведра счастливо вздохнул и поднял взгляд к благоволящим к нему небесам.

В целях сохранения тайны выход из залы заседаний на­ходился довольно далеко от входа. И если попасть на собра­ние стихийных домов, называемое еще тайной курией, мож­но было, спустившись из здания городской тюрьмы, то на поверхность Альфонсо выбрался в полуразрушенную ча­совню, стоящую почти на окраине города. Пустая алтарная ниша красноречиво свидетельствовала, что храм давно не используется. Алькальд спустился наружу по сбитым сту­пеням, осмотрелся и быстро юркнул под лестницу. Про­зрачные глаза капитана прекрасно видели в темноте, позво­ляя своему владельцу не плутать в лабиринте кордобских переулков, но сейчас эта способность Альфонсо не пригоди­лась. На выступе торцовой стены здания горел фонарь. Двор заброшенного храма был как на ладони. «Мьерда, — раздраженно шепнул капитан. — Засада!» Он старался ды­шать бесшумно. Заранее раскрываться перед человеком, подготовившим столь хитроумную ловушку, было бы глу­по. На своем веку капитан повидал достаточно прекрасных фехтовальщиков, попрощавшихся с жизнью от коварного ножа наемного убийцы. Ибо когда на охоту выходят рыцари плаща и кинжала, благородное искусство поединка лучше забыть. «Однако кто мог знать о том, что я появлюсь здесь именно в это время? Ни одна живая душа не была о том ос­ведомлена, включая меня. И либо я неверно расценил бла­госклонность тайной курии, либо вовсе не меня здесь под­жидают». Капитан осторожно выглянул из своего укрытия. Его взору открылся фрагмент кирпичной стены, по которой двигалась тень лошади и всадника. Глухой топот копыт, ви­димо предусмотрительно обернутых тканью, был еле слы­шен. Капитан осторожно потянул из ножен шпагу, одновре­менно другой рукой нащупывая кинжал. Как только лошадь поравняется с его укрытием…

— Выходи! — разнесся в тишине громкий возглас. Всад­ник обнажил длинный клинок и отбросил капюшон. — Даже если ты злодей, охочий до чужого имущества и жизни, де­рись как мужчина!

Альфонсо медлил. Черноволосого человека он узнал; не раз и не два он скрещивал с ним шпаги в учебных залах фех­товальных школ. Давненько это было, и сейчас капитан не отказался бы повторить опыт, узнать, чему научился его дав­ний знакомый за прошедшие… Погодите, сколько же време­ни прошло? Десять лет? Двенадцать? Не меньше. Интерес­но, каким новым трюкам выучился за эти годы благородный дон? Да не просто дон. Если верить слухам, доходившим до Сааведры, юный щеголь, некогда с позором изгнанный из Квадрилиума, теперь князь, и даже шипящая романская фа­милия, под которой его знали в Элории, всеми забыта. Оста­лось только прозвище — черное и полное магии, как и его об­ладатель. Князь Влад Дракон в напряженной позе восседал сейчас на вороном жеребце и грозно смотрел в темноту.

Выйти или подождать? Ведь некто, поставивший фонарь, подкарауливал именно князя. Тогда почему хитрец медлит? Время для неожиданной атаки упущено. Почуяв любое дви­жение в темноте, всадник всадит каблуки в бока лошади и умчится со скоростью ветра. «Мьерда, — опять ругнулся аль­кальд. — Какая нелепая засада!»

Князь склонил голову и принюхался, даже в полутьме было заметно, как расширились ноздри точеного носа.

— Покажись!

Длинный шуршащий прыжок — и всадник спешился и от­бросил в сторону плащ. Расшитый серебром колет князя по­служил бы сейчас неплохой мишенью для любого лучника. Альфонсо про себя подивился такой неосторожности. Влад сделал несколько шагов в сторону, на мгновение пропав из вида. Капитан изменил положение, на его широкополую шляпу посыпались мелкие камешки. Еще раз выругаться во­яка не успел — откуда-то сверху, завывая, как стая разъярен­ных кошек, на освещенный пятачок двора выпрыгнул убий­ца. Уже наблюдая за пируэтами, которые выписывала гибкая фигура ночного разбойника, Альфонсо догадался, что пря­тался тот под той же лестницей, что и он сам, но на пролет выше, в небольшом провале, где разрушенные ступени оплел дикий виноград. Выбор места капитан одобрил — там был лучший обзор и свобода для маневра. Шпаги встретились с гонким звоном. Удар, финт, перекат… Две одетые в черное фигуры будто плясали в полутьме.

Фонарь догорел и, фыркнув напоследок, погас, и теперь только луна освещала место поединка. Противник князя тя­жело дышал, пытаясь недостаток роста компенсировать на­пором. Капитан внимательно изучал внешность незнакомца. В конце концов, в должностные обязанности алькальда вхо­дит борьба с преступниками. И то, что непосредственно по­иском и поимкой будут заниматься альгвасилы, а ему доста­нется ответственная роль судии, дела не меняет. Он должен быть лучшим — самым хитрым, самым умным, самым ин­формированным. Именно этих качеств ждет от него отец, именно на них рассчитывает курия. «А мальчишка-то ло­вок, — невольно восхитился Сааведра, — ему бы еще удар по­ставить лаконичней, без театральных фортелей, и я бы сам поостерегся скрестить с ним шпаги». Убийца был молод, лет двадцати на вид. Костюм его, видимо специально подобран­ный для тайных ночных делишек, был узко скроен и подчер­кивал худобу. Темные волосы забраны в косицу, несколько прядей выбились от резких движений и прилипли ко лбу. Над верхней губой топорщились усики. Сааведре показа­лось, что князь дерется не в полную силу; его выпады были блестящи и заставляли противника отступать шаг за шагом, но к сокрушительной победе не приводили.

— Маэстро Бертолоти? — вдруг весело спросил Влад Дра­кон, с трудом парируя эффектный крученый удар. — Узнаю его стиль. Старый демон до сих пор обучает местных лобот­рясов?

Мальчишка зарычал нечто утвердительное и отпрыгнул в сторону, меняя направление атаки.

— Этот опознаешь? — крикнул он, на мгновение зависая в воздухе и устремляясь к противнику, кажется, не касаясь земли.

— Что-то островное, — через десяток звонких ударов отве­тил Дракон, перебрасывая шпагу в левую руку. — А, точно — маэстро Микумура. Я брал у него несколько уроков…

Клинок князя просвистел у самого уха противника. Тот оскалился, отбрасывая в сторону начисто срезанный ворот­ник.

— Меня его техника не впечатлила, — с усмешкой продол­жал князь. — Но ценю твои достижения. Если на минуточку остановишься, я даже отложу шпагу и удостою тебя аплодис­ментов.

— У лекарей похлопаешь, если обе руки работать будут, — огрызнулся мальчишка, и клинки скрестились вновь.

Сааведра напряг глаза. На кусочке ткани явно прогляды­вала бельевая метка — извивающаяся саламандра. Парень ог­ненный маг? Усики, темные волосы, худоба, невысокий рост, карие глаза. Последний пункт капитан уточнить был не в со­стоянии, слишком быстро двигались соперники, но и того, что он успел рассмотреть, хватало для опознания. Мануэль Изиидо — заноза в заднице игровых воротил и небольшая проблема для тайной курии. Именно его ди Сааведра должен был арестовать, еще будучи капитаном. Пожалуй, если он ис­полнит поручение сейчас, это будет неплохим началом новой карьеры. К тому же помочь континентальному князю, даже находящемуся в Кордобе инкогнито… А затем элегантно уточнить у спасенного, что его связывает с нашим дворянчи­ком, какие отношения? Пока новый алькальд раздумывал, как с наибольшим достоинством появиться из развалин, по­луночная дуэль неожиданно закончилась. Князь, которому, кажется, наскучил поединок, провел сокрушительную конт­ратаку и резким движением выбил шпагу из руки противни­ка. Мальчишка проводил улетающий по широкой дуге кли­нок грустным взглядом и беспомощно прислонился спиной к стене. Сааведра, которому юный вертопрах нужен был жи­вым, уже приготовился открыться и даже встал в полный рост, но то, что произошло дальше, заставило его прирасти к месту подобно соляному столбу из старинной легенды. Влад Дракон молниеносно приблизился к юному разбойнику и за­ключил того в объятия. Нет, благородный дон ди Сааведра слыхал о подобных пристрастиях некоторых мужчин, но ра­ньше ему никогда не приходилось наблюдать этого непо­требства лично. Мальчишка сдавленно пискнул и со стра­стью ответил на поцелуй. Алькальд снова укрылся под лест­ницей.

— Тебя в вожделенной Элории не кормят, что ли? Одни кости торчат, — донесся до взволнованного алькальда шепот князя. — Пошли, горемыка, приглашаю на ужин.

— Это еще зачем? — хмыкнул мальчишка, поднеся руку ко рту, то ли стремясь стереть с него следы поцелуя, то ли, нао­борот, пытаясь удержать при себе воспоминание. — Здесь по­говорить нельзя?

А потом они перешли на странный язык, изобиловавший шипящими звуками, но, несмотря на это, довольно мелодич­ный, и ди Сааведра перестал их понимать. Бывшие против­ники проговорили недолго. Мануэль Изиидо нашел свою шпагу и даже несколько раз пытался наставить ее на князя. Затем последний, будто потеряв терпение, сгреб мальчишку в охапку, забросил на лошадь, предварительно закутав в свой плащ, и сам вскочил в седло. Добыча по-девчоночьи повизги­вала и сыпала, судя по всему, страшными ругательствами. Жеребец мягко тронулся с места.

— Иногда за невмешательство благодарны больше, чем за помощь, — на прощанье громко проговорил Влад Дракон по-элорийски.

Фонарь зашипел, фыркнул и зажегся вновь. Но ни князя, ни его странного спутника на пятачке перед разрушенным храмом уже не было.

…Я размеренно шла по темной, пустынной улице. Предпо­ложительно пустынной, потому что плотную тканую повяз­ку, прикрывающую глаза, лишний раз трогать не хотелось. Я и так уже пару раз напортачила, понадеявшись на память и свернув вовсе не в ту сторону, куда вел меня прошлой ночью провожатый. Эта попытка, я поклялась себе, будет послед­ней. И если и сейчас мне не удастся отыскать дом, в котором происходила беседа с доксовым шпионом, я просто плюну. Вернусь в Квадрилиум, поплачу от бессильной злобы и, ус­покоенная, засну часиков эдак на двадцать, а лучше — на все двадцать пять. А потом пойду выяснять у начальства, лезть мне на башню или не лезть, чтобы подтвердить высокое зва­ние студентки университета, а может, чего-нибудь надуть в доказательство управления стихиями. Почему-то захотелось надуть маркиза — не фигурально, а по-настоящему. Я пред­ставила, как держу его за кончик длинной бороды, а он летит надо мной, как воздушный шар, покачиваясь в теплых вол­нах дневного бриза, и хихикнула. В этот момент пропал ве­тер, будто оказалась я внутри огромного башенного колоко­ла, окутанная звенящей тишиной. Под этой аркой меня точ­но вчера ночью проводили, и я точно так же подумала, что Источник близко. Я сняла повязку и прислонилась к камен­ной ограде. Небольшой зеленый фонарь, пристроенный на выступе полуразрушенного здания, освещал проем ворот. «Вот мы и вернулись, детка», — как сказал бы настоящий Ма­нуэль Изиидо в моем положении. «Не прошло и года», — по­думала я сама за себя. Это же уму непостижимо — полночи потратить на легкую, в общем-то, задачу. Что мы видим? По­кинутый храм. Но кое-какая остаточная магия в нем сохра­нилась — немногочисленные нити силы, пытающиеся про­браться с улицы, перерезались оградой, будто ножницами. А фонарь-то до боли знакомый… Я чувствовала спиной каж­дый кирпичик стены. Ну и что мне теперь делать прикажете? Горделиво пройти через освещенный двор и схлопотать от ночного татя отравленную стрелу под мышку или нож под ребро? Защитный нагрудник я по глупости не надела и те­перь раскаивалась в своем легкомыслии. И морок мелковат, надо было кем-то повыше и посолиднее представляться. Об­реченно опустила руку и достала из-за отворота сапога фляжку. Иравари меня до смерти заругает, если прознает обо всех моих заначках, а потом еще больше — за то, что слово разбойничье употребляю. От полынного зелья заломило ви­ски. Но мне удалось сплести еще один морок — недолговеч­ный кокон невидимости, под прикрытием которого я серой тенью прошмыгнула через двор. Уже поднимаясь по лестни­це, вспомнила, что сразу после арки повернуть надо было на­право — к двери, на удивление добротной среди повсемест­ного запустения. Сбежать вниз по ступенькам времени не было, невидимость растворялась в лунном свете, как сахар в кипятке. Ёжкин кот! Я плюхнулась на живот и забилась в ближайшую щель. Ну и ладно, все, что ни делается, к лучше­му. Я же шпионское логово собиралась только отыскать, а не врываться туда со шпагой наголо. Все равно теперь ждать, пока фонарь погаснет, на новый покров невидимости силе­нок мне уже не хватит. Я тихонько зевнула. Мыслей никаких особо не было, видимо сказывалась усталость, в голову лезли всяческие перевертыши, еще называемые палиндромами. Иравари такие выраженьица ценила очень высоко — в ее зазеркальном мире они становились именами, позволяющими демонам путешествовать среди отражений. Именно приду­мыванием новых имен я расплачивалась за информацию, щедро поставляемую моей подругой. «Я ем змея, — подумала я по-рутенски. — Мёд ждём. А собака боса». Фонарь ярко вспыхнул, я поднялась на четвереньки и раздвинула лозы ди­кого винограда, пытаясь рассмотреть, что происходит во дво­ре. И тут мне чуть было не наступили на голову тяжелым ко­ваным сапогом. Ёжкин… Я замерла в неудобной позе. Давеш­ний мой знакомый, капитан ди Сааведра, со сноровкой ухо­дящего от смерти таракана, сбегал по лестнице.

— Засада, — донеслось до меня его бормотание.

— Ну конечно, засада! — осторожно, чтоб не шуметь, хлоп­нула я себя по лбу. — Вот ведь бестолковка! Получается, я тоже в этой засаде участие принимаю, наравне с сообразите­льным и шустрым капитаном. Интересно, что он-то здесь за­был? Неужели с маркизом заодно? А еще интересно, сколько нас здесь, участвующих? Сколько еще пар глаз выглядывают из щелей, сколько рук сжимают рукояти кинжалов?

Я раздумывала, прикидывая и так и эдак, ожидая, когда же погаснет треклятый фонарь, и ни к какому выводу не при­ходила. Может, и не засада вовсе, может, просто угрюмый слуга забыл светильник на улице. Или знак кому подает, чтоб с дороги по пути в логово не сбился. Или…

— Покажись!

Возглас застал меня врасплох. Я смотрела на своего нена­стоящего супруга и, кажется, даже забыла дышать. Этот Влад Дракон, чьи острые скулы и горящие синие глаза я узнала бы, кажется, с любого расстояния, был самый что ни на есть на­стоящий. Не водный элементаль, не инкуб, не плод моего воспаленного воображения. Он еще что-то говорил, спрыги­вая с лошади и обнажая клинок, но слов я не слышала, заво­роженная движениями его губ и тем, как прихотливо отра­жался свет от его волос и как билась голубоватая жилка у са­мого виска. Время для меня почти остановилось, растянув­шись в янтарную смоляную ленту. Я смотрела, смотрела и не могла насмотреться, как не может утолить жажду стражду­щий, даже зная, что потом ему будет плохо.

Я хрипло вздохнула. Шершавый тесаный кирпич, на ко­торый я опиралась ладонями, подался вперед, увлекая за со­бой мелкие камешки. Наваждение кончилось. Я сгруппиро­валась и вытолкнула свое тело из расселины. А что еще де­лать прикажете? Не в кошку же перекидываться для маски­ровки? С боевым кличем маэстро Микумуры я обнажила заскучавшую в ножнах шпагу и спрыгнула, поднимая тучи мусорной пыли. Ну что, князь, потанцуем?

Влад был очень хорош, я имею в виду — как фехтоваль­щик. С полувзмаха разгадывал изящные комбинации и пари­ровал удары со злой растерянной улыбкой. Злыдень! Мне не хватало времени даже на то, чтобы дух перевести, а он еще умудрялся поддерживать светскую беседу. Когда моя шпага, жалобно тренькнув, укатилась в темноту, я ожидала чего угодно, только не поцелуя. А всего более не ожидала, что от­вечу на него с такой страстью, прижмусь всем телом, чтобы не отпускать, присвоить, подчинить…

Какой еще, к лешему, ужин?

— Здесь поговорить нельзя? — Мое сердце билось пой­манной в силки птицей.

— Ты предпочитаешь общаться при свидетелях? — с сар­казмом спросил Дракон по-рутенски. — Лицедейские талан­ты открылись?

Я многозначительно повела глазами в сторону лестницы, мимоходом восхитившись тому, с каким искусством спря­тался под ней капитан. Вот что значит военная выучка!

— И не только, — кивнул Влад. — В привратной башенке засели лучники. Я успею отвести от нас одну-две стрелы, прежде чем мы с тобой превратимся в любимых тобою ежей, а вон за теми розовыми кустами…

— Это шиповник, — проследила я взглядом.

— К демонам ботанику!

— Погромче ори! Стрелки имеют все шансы свалиться тебе под ноги вместе с башней. Постройка ветхая, и от звуко­вых колебаний…

Я молола какую-то наукообразную чушь, неспешно отыс­кивая свое оружие.

— Уходи, Дракон, — проговорила я, приставляя острие к его груди. — Я сама здесь справлюсь, а завтра встретимся. Я все бумаги подпишу, какие скажешь…

И вот тут мне стало по-настоящему страшно.

— Никогда. Не смей. Мне. Приказывать.

Он говорил ледяным тоном, от которого захотелось сразу же зарыться в землю хотя бы головой, как поступает в таких случаях иноземная птица штраус. Я глубоко вдохнула, с до­садой замечая, что шпага в моей руке ходит ходуном. Повис­ла страшная звенящая тишина, в которой я слышала только частые удары своего сердца. Влад прищелкнул пальцами. Я испугалась, ожидая полного онемения членов (в наложении чар недвижимости господарь равных себе не знал), и облег­ченно выдохнула. Источник, благородные доны, это вам не еж чихнул, это блокировка стихийной магии, ибо черпать из себя силы он позволяет только на расстоянии.

— Пфф… — К удивлению, неудачное колдовство князя не расстроило, а позабавило. — Усы еще себе наколдовала, су­масбродка. Не вздумай сопротивляться…

Я и не собиралась. Интересно, чем он стрелы отводить со­бирался,.пустозвон? Обзывается еще…

Влад закутал меня в свой плащ и перекинул через высо­кую лошадиную холку. Моя… гм… спина, а точнее, нижняя ее часть, трогательно поднялась к небесам. Было очень стыдно и неудобно. Поэтому я немного повсхлипывала, переживая о позорной ситуации, а потом уснула, убаюканная мерным хо­дом лошади.

Мне было по-настоящему хорошо. Просто закрыть гла­за — не для того, чтобы припомнить обрывки фраз, подслу­шанных за день, не для того, чтобы просчитать очередную комбинацию или повторить мудреный термин…

Эй, осади! Что ж это творится, люди добрые? Чего это меня с лошадушки снимают? За какие такие прегрешения лиходеи отдыха лишают?

— Эскад! Прочь! Пусти, каброн безрогий!

Глаза не хотят открываться, но я изо всех сил отмахива­юсь, пока некто очень сильный не обхватывает меня за плечи.

— Простите, сударыня, недостойное поведение моего дру­га. Кабальеро сегодня злоупотребил за ужином…

«Чего это он перед ней лебезит? Обольститель континен­тальный! Сударыне я тоже сейчас вломлю так, что мало не покажется!»

— Ах, сударь, пустое. Молодые люди часто проявляют не­воздержанность, с возрастом это обычно проходит. Прика­жете приготовить юному кабальеро отдельную спальню?

— Нет, любезная хозяюшка, мой юный друг проведет ночь у меня.

«Ха! Держи карман шире!»

— А как же вы, господин?— Меня ожидают в другом месте, и как только мы устроим юношу со всеми удобствами, я вернусь к друзьям.

Они там еще что-то щебетали, волоком втаскивая меня по какой-то лестнице и укладывая на кровать. Я сразу сверну­лась калачиком на пахнущей свежестью простыне и почти без возражений позволила снять с себя ботфорты.

— Молодец, крепко морок держишь, — шепнул мне на ушко Влад, поправляя одеяло.

Скрипнула дверь, повернулся ключ в замке, и наступила тишина. И одновременно пропал сон — напрочь, как отреза­ло. Я рывком села на постели. Вот ведь какая незадача! Как там говорится: видит око, да зуб неймет? Или это вообще про что-то иное мудрость народная сложена? Голова была тяже­лой, и мысли в ней копошились какие-то улиточные — склиз­кие и неповоротливые. Одна была особенно противной: ка­кого лешего я танец со шпагами устроила? Трудно было по­клониться князюшке в пояс, про погоду поговорить и ти­хонько удалиться, позвякивая шпорами? Ведь не узнал бы он меня в смуглом, вполголоса бормочущем кабальеро. Ну лад­но, шпор-то у меня отродясь не было — лошадь Мануэля, дивный одр попугайной масти, выкупленная вместе с лично­стью владельца за горстку дублонов, доживает свою лошади­ную старость на городской конюшне. (Не бесплатно, между прочим, доживает.) А так фейерверк устроила, дона ино­странного в свои делишки втягиваю… Не дело это.

Я решительно поднялась с постели. Сейчас улизну подо­бру-поздорову, а через пару дней уже в спокойной обстанов­ке с Драконом встречусь. Ботфорты нашлись под кроватью, шпага — прислоненной к резному лакированному стулу. Я на прощанье оглядела комнату (умеет князь обустраиваться, ничего не скажешь) и толкнула оконную створку. Прыжков с высоты я с некоторых пор не боялась вовсе.

Полная луна нависала над крышами, как огромный нозд­реватый апельсин, соленый морской бриз нес прохладу, а гу­стой аромат садовых роз скрадывал обычный смрад сточных канав Нижнего города. Ах, какая это была ночь! Созданная для любви и наслаждений, для чтения мадригалов и нежной музыки, для легкого шелка и охлажденного вина. Барон фон Кляйнерманн удовольствия от ночной прогулки не испыты­вал. Щеки горели то ли от поцелуев наглой лицедейки, то ли от смущения, этими поцелуями вызванного. Хитрая Лутоня обвела его вокруг пальца, заставила испытать стыд перед толпой народа. Строптивая девчонка! Если бы мэтр Пеньяте серьезнее относился к его, Зигфрида, опасениям, следующие три года его любезная подруга провела бы под неусыпным надзором специально обученных людей. На всякий случай. Пока гранды стихийных домов в ней не заинтересованы, но кто знает, что будет через некоторое время? Дедушка сердит­ся и не общается с внучкой, потом передумает, простит, и на шахматной доске кордобских интриг появится новая фигура. Пешка? Полноте, любая пешка может в этой игре стать фер­зем. А уж эта-то, с мраморной кожей и бледным беззащит­ным ртом… Зигфрид тряхнул головой, отгоняя неуместные мысли. Для великих мужей женщины служат не объектом вожделения, а лишь средством для достижения цели. Лю­бовь и страсть проходят, в лучшем случае оставляя привя­занность, так зачем размениваться на мелочи?

— Прекрасная ночь!

Из-под укрытой цветущим плющом арки показалась фи­гура мужчины.

— Мы должны были встретиться в другом месте, Влад, — недовольно ответил Зигфрид. — Я, к сожалению, опоздал, но…

— Ах да, — хищно блеснули в улыбке зубы князя, — двор разрушенного храма, где невозможно использовать стихий­ную магию. Там, представь себе, оказалось слишком много­людно. Кстати, дорогой барон, знал ли ты, направляя по мою душу наемных убийц, что именно в таких местах, в местах с остаточной магией, городские катакомбы имеют обыкнове­ние выходить на поверхность?

— Ты попал в засаду? — фальшиво изумился огневик. — Городской совет давно обсуждает необходимость увеличе­ния числа ночных дозоров…

— Думаю, новый алькальд быстро решит эту насущную проблему, — перебил Дракон собеседника. — К сожалению, ввиду своего отсутствия, я не смогу разделить народное ли­кование по этому поводу.

Зигфрид молчал, переваривая новую информацию. Но­вый алькальд? Алле драхен тренне! Валашский змей и здесь успевает узнавать все первым!

— Не бойся, Кляйнерманн, — задушевно проговорил князь, беря барона под руку. — Подумаешь, убийцы. Разве может такая мелочь разрушить нашу многолетнюю нена­висть? Ты попробовал, у тебя не получилось. Может быть, в следующий раз судьба будет к тебе более благосклонна.

— Ты не сможешь меня убить. Без меня тебе не выбраться с острова!

— И прибыть сюда без твоей помощи мне тоже вряд ли бы удалось. Я тебе искренне благодарен. Очень неудобно быть персоной нон грата в магической столице мира. Да прекрати ты дергаться, в конце концов!

— Куда ты меня тащишь?

— В укромное местечко, дорогой, — веселился Дракон.

За аркой оказался небольшой дворик, заросший сорняка­ми.

— Час до рассвета, — пояснил князь. — Ночная стража со­вершает последний обход, подобный башне Кляйнерманн обязательно привлечет ее внимание. Тихо! Сейчас они прой­дут.

За стеной уже слышался топот и позвякивание оружия. Князь замер в шутовской позе: «Тсс!»

Выглядел он до безобразия довольным, его словно распи­рало от радости. Зигфрид многое бы отдал, чтоб узнать, какое событие привело Дракона в такой дикий восторг. Когда баро­ну предложили доставить в Элорию валашского князя, он со­мневался недолго. Деньги никогда не бывают лишними. К тому же, проанализировав ситуацию, Зигфрид пришел к выводу, что Влад Дракон стремится на остров, чтобы потре­бовать развод у своей фальшивой супруги. Холостой князь был лакомым кусочком на матримониальном столе конти­нента, и, зная Влада, можно было предположить, что свободу свою он продаст очень недешево.

— Когда будет открыт транспортный портал? — спросил Дракон, когда шаги стражников затихли вдали. — Организуй это как можно быстрее.

— Ты хочешь возвращаться? Но я переговорил с ректо­ром, он согласен аннулировать твое наказание на некоторых условиях. — Зигфрид достал из рукава трубочку пергамента.

— Планы изменились, — криво улыбнулся Дракон, но по­слание развернул. — Мне сейчас не ко времени в ваши дрязги вмешиваться, на континенте дел полно. Два университета от­крываю — в Романии и в Лузитании.

— Магические?

— Зачем? Колдунов и так развелось как собак нерезаных. Чиновников мне грамотных недостает. Империя большая, умных людей мало. Налоги, воинская повинность, суды — все внимания требует. А через годик-два я и до вас доберусь. Ха! Ты это читал?

Зигфрид покраснел. Неужели сломанная, а потом восста­новленная печать так заметна?

— Твой, Кляйнерманн, во всех отношениях достойный учитель оценивает давний позор в полторы тысячи дубло­нов. Войдешь в долю? Ты же тоже участвовал.

— На закате я открою путь в алтарной нише заброшенного храма, — холодно проговорил Зигфрид. — У меня есть право на один личный портал, остаточной магии места должно хва­тить. Надеюсь, ты там все не разнес?

— За кого ты меня принимаешь? — рассеянно ответил князь, продолжая читать. — Вот если бы мне за уменьшение поголовья кордобских убийц платили… В третьем пункте многоуважаемый мэтр Пеньяте требует, чтобы я закончил обучение?

— Мэтром станешь. Тебе же всего год оставался до выпус­ка. А второй пункт тебя не взволновал нисколько?

Влад поднял на барона затуманенный взгляд.

— Через два года мы это с ректором еще раз обсудим. Что я тебе должен за услугу? Нет, погоди, я сам догадаюсь. На этот раз ведь это будут не деньги?

Синие глаза, казалось, прожигали дыры в высокой фигуре огневика.

— Понятно, — кивнул, наконец, Дракон. — Судя по све­жим шрамам на запястьях и общей бледности, ты пробовал призвать демона Тонкого мира. А красноватый след на пере­носице говорит нам о том, что способность видеть нити силы тебя покидает и ты пытаешься удержать ее при помощи ма­гических очков.

Зигфрид молчал.

— Помогу я твоему горюшку, добрый молодец, — подра­жая шамканью деревенской колдуньи, кривлялся Влад. — Очки можешь выбросить — они тебе не понадобятся. Это не ты нити не видишь, это их становится все меньше. Ты еще не понял? Даже после сегодняшнего землетрясения? Источник иссякает, Зиг, магия четырех домов уходит из этого мира.

— К-как? — прокашлялся барон. — Как скоро она иссяк­нет?

— На твой век, может, и хватит. Но ты правильно делаешь, изучая и другие виды магии. Как говорят в одном государст­ве, сопредельном моей державе, «свято место пусто не быва­ет». Ну что, барон, до скорой встречи, мне еще ценный груз упаковать надо.

— Ты собираешься отделаться от меня общими фразами?

— Имя зазеркального демона я сообщу тебе, стоя одной ногой в портале. Уж прости мне легкое недоверие.

— Свободного, не связанного ни с одним магом демона, — не давал сбить себя с мысли Зигфрид. — Я знаю одно имя. Но она… он не является.

— Оттачиваешь на мне четкость формулировок? Не обма­ну, не бойся. Будет тебе одинокий демон.

Барон ожидал появления густого тумана или водных брызг — Влад Дракон любил эффектные исчезновения, — но князь просто запахнул плащ и, насвистывая, направился к арке.

— Ты не хочешь увидеть Л утоню? Мне казалось, ты при­был сюда ради нее.

— Дурацкое слово — «кажется». Мужчине не пристало ис­пытывать неуверенность, — послышался злой ответ. — По­мнится, Крессенсия предпочитала неколебимых кабальеро.

Зигфрид досчитал до десяти и нанес решительный удар:

— Осталось выяснить, кого предпочитает донья Лутеция Ягг. Ее партнер по инициации как раз является твоим под­данным. Если у тебя будет возможность навести справки, ты узнаешь, что собой представляет Игорь Стрэмэтурару.

Влад смерил барона презрительным взглядом.

— У меня другие планы на сегодняшний день.

Зигфрид фон Кляйнерманн с непередаваемым наслажде­нием наблюдал сгустившийся туман, брызги, а также кро­шечные серебристые молнии, знаменовавшие уход валаш­ского господаря. Словом иногда можно ранить больнее, чем кинжалом, и сегодня барону удалось достичь цели.

Я толкнула оконную створку. Ничего не произошло. Стек­ло было мутным, будто затянутым синеватым бычьим пузы­рем. За ним угадывался полный диск луны и горошины звезд. Меня заперли. Вот как прикажете интриги интриговать, если вокруг одни великие колдуны шастают? Для проформы я по­дергала раму в разные стороны и даже изо всех сил стукнула кулаком в самую смальтовую серединку. Больно-то как, ёжкин кот! Я раздраженно отбросила шпагу и завалилась на постель. Надо было подумать. Валашский господарь два раза себя на мякине провести не позволит. Как там пишут в наших студенческих грамотках? К обучению горазд! Я рассеянным взглядом осмотрела комнату. Образчик аристократической обстановки, не чета грязной клетушке в таверне Плевка, где мне приходилось время от времени ночевать под личиной Ма­нуэля Изиидо. Жаль, но, кажется, придется расстаться с юным кабальеро раньше, чем планировалось. А как он был удобен — флиртовал со служанками, обвешивая тех чудесными зерка­льцами слежения под видом побрякушек, подслушивал разго­воры в кабаках, знакомился с нужными людишками, деньги зарабатывал, наконец. Где я теперь дублоны добывать буду, если студентам на корриде ставки запрещены? Я раздраженно фыркнула и закрыла глаза. Дельные мысли все не появлялись. Вот ведь… Иравари не поверит, когда я ей об этом расскажу. Я вскочила с постели и ринулась к огромной занавешенной раме, прислоненной к глухой стене. Сейчас демоницу свою призову, пусть сама придумывает, как мне отсюда выбраться. Ёжкин кот! Зеркальная рама была пуста. Господарь и здесь постарался! Я отшвырнула парчовую занавеску и нервно огляделась. Ничего блестящего или глянцевого в комнате так­же не было, и вообще никаких личных вещей не наблюда­лось — ни тебе сундука, ни сменного платья, ни даже дорожно­го несессера. Только на прикроватном столике стояло сереб­ряное фруктовое блюдо, из тех, на которых так аппетитно смотрятся сочные абрикосы или янтарные ягоды спелого ви­нограда. Блюдо было пустым, и это добавило мне раздраже­ния. В кои веки аппетит проснулся и тот не ко времени.

Я заколотила в дверь.

— Кто-нибудь! Выпустите меня! — Я скрючилась, пыта­ясь что-нибудь рассмотреть в замочную скважину.

— Прекратите шуметь, молодой человек, — наконец до­неслось из коридора.

Голос хозяйки доходил до меня искаженным, будто сквозь толщу воды. Кажется, я была под настоящим колдов­ским колпаком.

— Сударыня, будьте так любезны, отоприте дверь! — Изображать вежливость было затруднительно, орать прихо­дилось будь здоров. — Мне необходимо посетить места уеди­нения. Потребности у меня!

— И не просите, сударь, — орала в ответ дама. — Для удов­летворения ваших потребностей под кроватью стоит чудес­ная ночная ваза, воспользуйтесь ею. Господин Ягг запретил мне даже приближаться к этой двери. Не устраивайте скан­дала, другие постояльцы могут выразить недовольство, и тогда мне придется пожаловаться господину Яггу, а он…

Дальше я не слушала, меня скрутил приступ хохота. Ха! Господин Ягг! Прибывший в Элорию инкогнито Дракон жил в Кордобе под моей фамилией?

Все так же похохатывая, я вернулась к кровати. Ваза дей­ствительно стояла на указанном месте — огромная, как соба­чья конура. Пользоваться этим шедевром зодчества? Нет уж, увольте! Пружинно поднявшись, я слегка покачнулась и за­цепила рукой прикроватный столик. Блюдо полетело на пол. Костяшки пальцев, которые я расшибла об окно, опять закровили. «Срочно спать! — баюкая ушибленную руку, реши­ла я. — Эдак я скоро от усталости и разговаривать не смогу». Закутавшись с головой в одеяло, я принялась считать бараш­ков. Средство верное, ни разу меня не подводило…

— О моем здоровье вообще никто не думает?

Недовольный голос отвлек меня от сто двадцать пятого муфлона, не желающего прыгать через жердочку.

— Сплошное страдание, — согласилась я, выныривая из уютного гнездышка. — Надо бы королевский приказ издать, чтоб все жители Кордобы о твоем здоровье думали, хоть два-три раза в день. Можно еще повелеть колокольным зво­ном время для раздумий отмечать. Ты кто, чудо чудное?

У парня, который смотрел на меня из зеркальной рамы, были зеленые волосы. Неровно остриженные пряди торчали в разные стороны, радуя глаз оттенками от оливкового до изумрудного.

— А ты кто?

— Я первая спросила.

Скосив глаза на пол, к серебряному блюду, я убедилась, что на нем засыхает капля моей крови. Значит, я невольно вызвала личного демона Влада. А зеркало, значит, у нас появ­ляется, только когда есть необходимость в беседе? Очень удобно. Давным-давно князь мне показывал эффектный фо­кус — создание зеркальной линзы. Кажется, именно это кол­довство используется сейчас.

— Мое имя тебе ни за что не узнать, ведьма! — поджал и без того тонкие губы парень. — Забудь, что ты видела меня, и прощай.

Был он очень худощавым и, кажется, состоял из одних уг­лов. Длинный нос с горбинкой, близко посаженные глаза, уши лопухами. Отнюдь не красавец. Но, если его услугами пользуется сам господарь, в иерархии демонов Тонкого мира этот занимает не последнее место. А ведь уйдет, ёжкин кот! Знала бы имя, могла бы удерживающее слово молвить…

— Ты Иравари знаешь? — быстро спросила я, пока зелено­волосый демон не исчез. — Мне вообще-то с ней поговорить надо.

Он заинтересовался и опустил руку, занесенную для кол­довского пасса. Молча посмотрел куда-то мне за плечо. Глаза будто бегали по строчкам. Но мы такое уже проходили, сей­час он дочитает и…

— Нет, — ответил он. — Прощай.

— Ленинел!

— Откуда?..

Пока он растерянно хлопал гляделками, я облегченно вы­дыхала. А еще говорят, что в девичьих разговорах «за жизнь» толку нет. Вот он — толк, уши удивленно потирает. Ты-то, может, голубчик, подругу мою и не помнишь, а вот она тебя — прекрасно. Ты бы знал, оглоед, сколько она слез из-за тебя пролила! Ленинел Беспалый, вот как тебя студенты твои на­зывают. Потому что мизинца на правой руке нет. А еще назы­вают Зверь, потому что на экзаменах зверствуешь.

— Ты можешь связать меня с моей демоницей? — строго проговорила я, оставив его вопрос без ответа.

Он не мог — правда, не мог. Я не очень хорошо понимала устройство зазеркального колдовства, но, кажется, друг с другом демоны могли общаться только лично. Я расстрои­лась, попеняла неумехе, немножко поторговалась. Ну, как немножко… Знатное представление устроила — с заламыва­нием рук, недоверчивыми похмыкиваниями и прочим арсе­налом успешного менялы. Мы сошлись на том, что играть в старинную демонскую игру «Три ответа на три вопроса и по­пытки объехать собеседника на кривой кобыле, найдя лазей­ку в неточности формулировок» сегодня не будем. А будем общаться как давние приятели, тем более что у Ленинела, как и у меня, была бессонница и заняться особо было нечем.

— А я догадываюсь, кто ты, — добродушно заявил собесед­ник, когда все тонкости предстоящей беседы были оговоре­ны. — Ты — «наша дражайшая супруга»!

— Что значит «ваша»? — отчего-то испугалась я.

— Ну, он про тебя именно так и говорит: наша дражайшая супруга Лутеция Ягг. И глазами еще так делает…

Ленинел показал как, закатив глазные яблоки. Я прыснула.

— Налей еще крови. — Демон пригубил крошечный бокал тонкого стекла. — Связь нестабильна.

— Я чувств лишусь от кровопускания. Другая жидкость не подойдет?

— Для представителя классической школы твой вопрос оскорбителен.

— Тогда прощай, — пожала я плечами. — У меня и воды-то под рукой нет. А использовать ту жидкость, которую я могу добыть из себя без ущерба для здоровья, вообще святотатство.

— Так птичка, наконец, в клетке? — скабрезно захихикал демон. — А я Дракону давно говорил: поймать, запереть, и бу­дешь как шелковая.

Я надулась:

— Еще одно слово, и я тебя напою. Деревенские знахари как раз таким способом желчность характера излечивают.

Он продолжал смеяться, делая какие-то пассы правой рукой.

— Шпалеру за изголовьем кровати в сторону сдвинь!

Я подошла к стене, часть которой подалась вбок под моей ладонью.

— Там где-то вино было, — руководил Ленинел. — Темное бери, элорийское.

За тайной дверью оказалась еще одна комната. На выло­женном разноцветной мозаикой полу стояла на ножках боль­шая лохань, в уголке еще одна — поменьше. Сундук с откину­той крышкой был заполнен дорогими тканями, благовония­ми и притираниями. Бутылку я нашла в другом сундуке, над замком которого пришлось немного попотеть.

— А чего ты в обморок не упала? Уверен, ты таких купален в жизни не видела.

— Таких, может, и не видела. — Я вернулась в спальню и щедро плеснула из бутыли на чеканную поверхность блю­да. — Но похожие — приходилось.

— Вкусное у вас вино, — одобрил демон. — Только Владу об этом не рассказывай, а то разленится, перестанет мне кровь давать.

— А что в ней такого, в крови, что вы ее любите? — лениво спросила я, раздумывая, как бы побыстрее закончить разго­вор и уединиться в соседней комнатке.

— Да разное в ней, магическое, — охотно отвечал Лени­нел. — А кровь Дракона вообще ценна безмерно, очень труд­но божественный сосуд разыскать.

— Что ты имеешь в виду? Влад — бог?

— Наполовину. — Вино начинало действовать, впалые щеки демона слегка покраснели.

Я быстро собирала вместе все, что знала о своем суженом. Отец его покойный был романским князем…

— Кто его мать? — отпила я прямо из бутылки. — Богиня?

— Я думал, ты знаешь, — пожал плечами демон. — Бог ве­роятностей — Трехликий.

— Ха, — твердо сказала я. — Ты хочешь сказать, что его мама — папа? Я видела Трехликого, целых двоих. Один — сог­бенный старец с мертвыми глазами, второй на кота рыжего похож… Ты хочешь сказать, что третий лик — женщина?

— Почему бы и нет?

— Так, может, ты мне и истинную его сущность показать сможешь? Ту, которой меня всегда пугали?

— Запросто!

В бутылке оставалось уже на донышке, я допила и попле­лась за второй.

Когда я вернулась, в огромном настенном зеркале мне продемонстрировали черного трехголового дракона. Пробка вылетела от удара по дну.

Через полчаса мы с моим лучшим другом Ленинелом ре­шили, что бывают и более неравные браки, чем между дере­венской ведьмой и полубогом. Затем я пообещала его позна­комить со своей подругой, умницей и красавицей, сердце ко­торой как раз свободно. (Тут я слегка кривила против истины, но, зная большое сердце Иравари, допускала, что в нем хватит места еще на нескольких демонов.) Еще через полчаса я стала сбивчиво прощаться, намереваясь принять ванну (устройство купальни мне к тому времени уже любезно пояснили) и отой­ти ко сну. Демон махнул рукой, заверив, что спать ему еще не хочется, а хочется петь. И что угол его, демона, обзора не за­хватывает уютную комнатку со всеми удобствами. Так что мне было предложено вкусить негу, так сказать, в компании.

— Бултыхайся там на здоровье, — икнул зеленоволо­сый. — Только не забывай аплодировать и подбадривать ис­полнителя.

— Ленинел! — проорала я, уже опустившись в исходящую паром лохань.

— Что? — ответили из спальни, прерывая трогательную песню об ожидающем суда разбойнике.

— Знаешь, кто я?

— Кто? Умница, красавица и студентка? Дражайшая су­пруга? Внучка бабы Яги?

— Хуже! У меня свекровь — дракон трехголовый, значит, я — невестка Змея Горыныча!

От громовых раскатов демонского хохота заходил ходу­ном весь дом.

 

ГЛАВА 4,

в которой происходит то, что давно должно было прои­зойти, раздаются долги и проливается кровь

Купил, нашел, едва ушел, хотел отдать — не мог догнать, оглянулся — а они уж далеко.

Русская присказка

Hochmut kommt vor dem Fall.

(Высокомерие приходит перед падением).

Немецкая пословица

Пансион госпожи Пинто, вдовы бакалейщика, был заве­дением во всех отношениях респектабельным. Никаких по­дозрительных личностей, хороший повар, оплата вперед. Ценящий комфорт Влад облюбовал это местечко еще в юности. Когда ему надоедало общество друзей-товарищей или накле­вывалась интрижка за стенами университета, он останавли­вался здесь. Кто мог ему в этом помешать? Преподаватели? Ректор? Ставить свои желания выше желаний окружающих было так естественно, что о чьих-либо запретах он даже не за­думывался. Госпожа Пинто ни в чем не отказывала молодому постояльцу, бледный синеглазый кабальеро будил в ней не только материнские чувства. Ведь тогда хозяйка была еще молода, пикантно округла в нужных местах и… Нет, нет! Между ними ничего никогда не было. Но обжигающие взгля­ды из-под веера, но трепет ресниц, но пышная грудь…

Влад насмешливо вздохнул. Хорошо, что память доньи Пинто оказалась короче, чем его. Новоприбывший на остров господин Ягг не вызвал никаких подозрений. Даже то, что понадобилась ему комната в северном крыле, выходящая ок­нами на улицу Аль-мар, даже то, что для удовлетворения это­го желания пришлось переселить в другой номер пожилого сасьедатского купца, никого не смутило. Когда, наконец, вся суета с обустройством улеглась, Дракон ободрал шпалеру с глухой стены комнаты и с удовлетворением обнаружил глу­бокие бороздки пентаграмм, оставшихся еще со времен сту­денчества. Тогда он увлекался пространственной магией, увлекался небезуспешно, и без ведома хозяйки «пристроил» к своим апартаментам еще несколько комнат.

— Поторопитесь, — бросил Влад через плечо.

— Как прикажете, господин.

Семенящий за ним слуга, нагруженный разномастными свертками, коробками и коробочками, едва поспевал за ши­рокими шагами князя.

Площадь называлась Серка-дель-Мар и была бойким тор­говым местом. Влад поморщился от запаха готовящейся здесь же рыбы и скользнул равнодушным взглядом по фрук­товым рядам. Подле мгновенно материализовался торго­вец — необъятный кряжистый дядька.

— Чего желает господин?

Господин желал яблок, винограда, желто-оранжевых ягод мушмулы. Слуга, в ожидании переступавший с ноги на ногу, мысленно взвыл, наблюдая, с какой скоростью наполняется плетеная корзина.

— Позвольте предложить вам свежайшую черимойю. Вы­зревает она зимой, но я сохранил ее с помощью охлаждаю­щих заклятий. Это чудесный фрукт. И пусть сердце вашей невесты станет таким же мягким, как его сладкая сердцевина.

Под ударом ножа сложный сегментированный плод рас­пался на две половинки, явив розоватую мякоть с блестящи­ми черными семенами. Черимойя действительно напомина­ла формой сердце.

Князь улыбнулся банальности символа и покачал голо­вой. Кому нужны замороженные «на потом» чувства?

Госпожа Пинто радушно пожелала вернувшемуся посто­яльцу доброго полдня.

— Ваш юный друг очень шумел, — скользя взглядом по во­щеной бумаге свертков, пожаловалась она. — Я уже намере­валась послать слуг на ваши поиски. Прикажете сервировать вам завтрак?

— Нет, благодарю, любезная донья. Нам предстоит серьез­ный разговор с юным кабальеро. Проследите, чтоб до заката нас никто не беспокоил.

Дракон учтиво поклонился хозяйке, наградил взмокшего от усилий слугу горстью монеток и, подхватив покупки, под­нялся к себе. Прежде чем отпереть дверь, внимательно осмотрел замок. Кажется, его добыча действительно пыта­лась вырваться из заточения, но, к счастью, ей это не удалось.

В комнате пахло полынью, бергамотом, морской солью и пряным виноградным вином. Кровать была пуста. Влад рез­ко захлопнул за собой дверь и безотчетно возобновил блоки­рующее заклинание. Птица-синица обнаружилась на полу. Закутавшись в простыню с головой, она спала, обняв подуш­ку. Рядом лежало серебряное блюдо. Смешная девчонка… Он перенес ее на постель, удивляясь тому, как приятно ощутить в руках тяжесть девичьего тела. От вида ее обнаженных ло­дыжек на мгновение перехватило дыхание. Замороженные чувства… Она пробормотала что-то по-рутенски и попыта­лась свернуться калачиком, будто прячась от нескромных взглядов. Он закрыл глаза, чтобы не разбудить, не потрево­жить, и широким пассом соткал над кроватью полог беззву­чия.

Блюдо было как будто липким и отчетливо пахло вином. Влад хмыкнул, накалывая палец острием трехгранного кин­жала. Ленинел появился минуты через две, всем своим ви­дом выражая неудовольствие.

— Кажется, кто-то решил, что я бочка бездонная? Даже крови иногда бывает слишком много.

Зеленые растрепанные волосы, воспаленные глаза, огромная исходящая паром кружка в четырехпалой руке. Хо­хот мешал Владу говорить.

— Ты пытался вырастить на голове куст каннабиса?

Демон смешался.

— Это? Ну… — Он дернул себя за торчащие пряди. — Это, скажем так, расплата за легкомыслие. Ну чего ты ржешь? Женщины тебе никогда не мстили? Романтические отноше­ния с личным парикмахером оказались очень опасной шту­кой, особенно на этапе их прекращения. Вот теперь придется еще и новую мастерицу искать. Перестань смеяться или я ра­зорву связь!

— Одну ты уже очень удачно разорвал!

Ленинел гневно раздул ноздри тонкого носа.

— Погоди, погоди, — всхлипывал Влад. — Ты сначала со­общил даме, что в ее обществе больше не нуждаешься, а по­том доверил ей свои волосы? Очень тонкий ход! Она, навер­ное, искала подвох в твоей покладистости все время, пока то­чила ножницы и смешивала краски. И сколько ты собирае­шься носить на голове свидетельство мужской глупости?

— Я бы обрился давно, если бы меня постоянно не отвле­кали, — желчно ответил демон. — Кстати, у твоей супруги оригинальный способ призыва.

— Я знаю, — ответил Дракон. — Год назад она прошла по спиральному лабиринту Трехликого и ее наградили способ­ностью работать с отражениями.

— Очень талантливая девочка, — кивнул Ленинел. — Странно, что смыслом ее жизни стало ожидание светлого мига, когда ты обратишь на нее свое внимание. Ты ее не сто­ишь.

— Предполагается, что такого неуклюжего хода достаточ­но для того, чтобы перестать обсуждать твои сердечные дела? Хочешь поговорить о моих?

Демон пожал плечами, всем своим видом демонстрируя нежелание развивать тему. Влад помассировал виски.

— На закате Кляйнерманн откроет портал, и мы с Лутоней уберемся отсюда.

— Ты уверен, что в Шегешваре ей будет безопасно? При­дется караулить день и ночь.

— Я спрячу ее в Араде. Твоя защита там работает безуко­ризненно, никто из темных тварей не посмеет сунуться.

— Неплохо, — одобрил Ленинел. — Усилить гарнизон от­рядом местных вовкудлаков, углубить ров и… ах, чуть не за­был! — заковать твою благоверную в кандалы, чтоб не отпра­вилась искать неприятностей на свою… гм… голову.

Влад рассеянно разглядывал серебряную вязь на рукояти кинжала.

— Мы хорошо вчера рассчитали вероятности, Ленинел. Все ниточки сошлись в одном месте самым причудливым об­разом.

— Лутоня мне рассказала, — кивнул демон. — Засада была на тебя?

— Кляйнерманн не смог отказать себе в удовольствии сде­лать мелкую пакость. Ну, знаешь — время идет, а люди оста­ются прежними. Раньше было толченое стекло в сапогах или дохлая крыса под кроватью, а теперь — бестолково организо­ванная засада. И место выбрал нелепое. Представь себе — разрушенный храм с остаточной магией. Хаос! Там даже ал­тарь где-то был, судя по запаху. Я боролся с искушением об­рушить все к драконам.

— Хаос? Перекрестки? Туда ведь должны по идее устрем­ляться все стихийные ходы. Неудивительно, что туда при­несло твою ветреницу.

— Что она тебе еще рассказала?

— Мне слышится ревность в твоем голосе? — поднял беле­сые брови демон. — Я в любом случае не смог бы наставить тебе рога, о великий Дракон. От подобного конфуза тебя на­дежно защищает граница наших миров.

— Сейчас эта граница защищает тебя от оплеухи.

Влад обернулся через плечо. Лутоня спала. Темные воло­сы разметались по постели.

— Она очень устала, — проговорил Ленин ел. — Последние пол года держится только на эликсирах, почти не спит…

— Кляйнерманн говорил, что учебой она себя не утруж­дала.

— Ею кто-то управляет, кто-то очень для нее важный, — ответил демон. — И для этого кого-то ее учеба не являлась приоритетом. А вот то, что она ведьма, умеющая изменять внешность, варить зелья… Она действительно умненькая де­вочка, но очень наивная в некоторых вещах. Чего стоит толь­ко ее привязанность к Зигфриду фон Кляйнерманну — луч­шему другу. Я уже не говорю о любви к тебе.

Влад молчал.

— А здесь, в Кордобе, ведется сложная многоходовая игра, — продолжал зеленоволосый, так и не дождавшись отве­та. — Все уже сообразили, что Источник скоро иссякнет, и ли­хорадочно принялись за поиски нового. Его называют «Мать четырех ветров», и гранды стихийных домов грызут друг дру­гу глотки за владение им. Не хочешь принять участие в гонке? Свой Источник тебе бы пригодился. Источник и весь мир.

— Плевать! Пусть пауки жрут друг друга без моего учас­тия. Я пришел за своей женщиной, больше меня в Элории ничего не интересует.

Тонкие губы демона растянулись в улыбке.

— Не буду вам мешать. Вызови меня в полночь, когда пу­тешествие будет уже позади. И пусть не встретятся вам тем­ные твари.

Дракон развеял зеркальную линзу и подошел к кровати. Его птица-синица смотрела свои важные птичьи сны, а он рассматривал высокие скулы, тонкую кожу щек, тень густых ресниц на них. Когда это произошло? Когда он понял, что эта девочка значит для него больше, чем просто забавный чело­вечек, случайно очутившийся в эпицентре вовсе не касаю­щихся его событий? Когда в заснеженной Рутении она от­крыла для него путь в мир единорогов? Или еще раньше, ког­да выскочила под копыта разгоряченной лошади Михая? Или… «Вы и есть мой суженый, дяденька?» Зря он отпустил ее в Элорию. В этот закрытый клановый мирок, цепляющий­ся за прошлое и не желающий понимать, что изменения неиз­бежны. Но у девочки была мечта: Кордоба, Квадрилиум, сти­хии… Валашский Дракон знал, что нет ничего горше, чем мечта, которой не позволили осуществиться. Бледные губы шевельнулись. Лутоня бормотала сквозь сон. Что она гово­рит? Лоскутки полога беззвучия разлетелись, как осенние листья.

— Раз, два, три, четыре, пять… Нет, бабуля… Я знаю, что слишком много… Что значит — зачем? Чтобы было! Нет, сей­час никак… Здесь дел невпроворот… Что за твари?.. Остере­гусь… Я сильная, я справлюсь…

Влад присел на краешек постели, вслушиваясь в обрывки разговора. Старуха все-таки нашла способ связаться с внуч­кой. Великая ведьма, рутенская баба Яга, земное воплощение богини судеб пыталась защитить свою кровинушку даже на расстоянии. «Прости, Варвара, но это теперь не твоя забота. Я заберу отсюда твою внучку, даже если для этого мне при­дется ее связать. Я утащу ее в свое логово, и она будет только моей. Потому что я так хочу, потому что это правильно. Я на­плюю на возражения и слезы, я буду жесток, если понадобит­ся». Лутоня всхлипнула и затихла. Влад следил, как успокаи­ваются напряженные черты лица, выравнивается дыхание и на бледные щеки возвращается румянец. «Спи, девочка, тебе нужно отдохнуть…»

А вот снов никаких мне нынче не показывали. Буро-серые разводы перед глазами и безостановочно повторяемый на разные голоса детский стишок:

Конь ретивый долгогривый Скачет полем, скачет нивой. Кто коня того поймает, С нами в салочки играет.

Ритмичный, быстрый, непрерывный, надоедливый, но странно успокаивающий…

Раз, два, три, четыре, пять. Будем в салочки играть!

Когда водить выпало мне, я открыла глаза. Трехрожковая люстра на потолке с лепниной, гомон толпы за открытым ок­ном. Как я оказалась на кровати, в памяти не сохранилось.

Последнее воспоминание: я, закутавшись в простыню и под­ложив под спину подушку, обсуждаю с Ленинелом прибыль от продаж пятнадцати пудов иноземных благовоний. Слож­ная двухходовая сделка должна была сыграть на разнице цен и Кордобе и в провинции и теоретически могла принести почти тысячу дублонов. Теоретически, потому что с девицей, даже и магичкой, никто на сговор не пойдет. Я с тоской вспомнила Мануэля Изиидо и решила, что еще на один-то раз его можно вернуть. Эх, где бы сейчас принадлежностей писчих раздобыть? Всю аферу расписать надобно, пока не за­былось.

Мой пытливый взор наткнулся на лицо некоего господа­ря и воровато забегал, перескакивая с предмета на предмет. Я зажмурилась, чтоб не выдать охватившее смятение.

— У тебя в роду пьяниц не было? — буднично спросил Влад. — Страсть к вину могла передаться по наследству.

— Нет никакой страсти, — возразила я, покраснев. — Слу­чайность просто. Или примета такая: стоит мне к чарке при­ложиться — ты тут как тут.

Я мысленно взвыла, подсчитав, сколько раз по схожим поводам оказывалась в постели князя. В Рутении, потом в Араде, а еще был охотничий домик с драконьим флюгером на башне… Стыдобушка! Пока я страдала, Влад неторопливо разбирал какие-то свертки, сваленные прямо на полу.

— Здесь одежда, — сообщил он. — Твои лохмотья мне при­шлось уничтожить.

— Кто тебя просил? — разозлилась я. — Думаешь, так лег­ко в Кордобе найти мужской колет, который правильно по груди скроен? Я его на заказ шила! Пока портному объясни­ла, что мне нужно, чуть умом не тронулась. Лохмотья? Да он дорогой, как мантия горностаевая!

Влад раздраженно отбросил с лица волосы.

— Оденься! Нам нужно поговорить.

— И не подумаю! Ты решил, что достаточно меня запе­реть, чтоб добиться послушания? Говори так!

Кровать жалобно скрипнула, когда я вскочила, придер­живая простыню двумя руками и борясь с почти болезнен­ным ощущением собственной наготы. Влад оказался неожи­данно близко, я наткнулась на него и отступила.

— Общение с голыми женщинами обычно происходит в другой плоскости, — проговорил он, глядя почему-то на мои губы. — Не искушай меня, птица-синица.

Я фыркнула, глаза Дракона потемнели. Грудь его высоко вздымалась под тонким шелком сорочки, под очень тонким шелком… Я отвела взгляд.

— Глупости…

Влад протянул ко мне руку, на безымянном пальце блес­нул ободок венчального кольца. У меня закружилась голова. Это колечко я помнила — его двойник лежал в моей комнате под подушкой, его я доставала по двести раз на дню, чтоб провести кончиками пальцев по полированной поверхности, повздыхать и уронить две-три слезинки о том, чего не было, но могло бы случиться. Значит, Дракон помнил обо мне? Значит, наш понарошечный брак не был для него таким уж фальшивым? Во мне как будто лопнула ледяная перегород­ка — та, за которую я загнала воспоминания и чувства и меч­ты. Разлетелась, позвякивая, унеслась водоворотом. И стало тихо. От этой тишины что-то разгоралось у меня внутри, что-то грозное, неотвратимое, требующее немедленного вы­хода. Снизу вверх я рассматривала необычные синие глаза, в которых отражалось бушующее во мне пламя. Влад хрипло пробормотал «Лутоня» и обхватил мои плечи. Ненужная простыня отлетела в сторону белым парусом.

Слова были пустыми и лишними. Где кончается он, где начинаюсь я? Мы вместе, мы одно целое, мы здесь, сейчас, всегда… Рушатся и возрождаются миры… Здесь, сейчас… Время остановилось. Раскаленный диск луны, горячий пе­сок, соленый ветер… Бесконечность… Утесы, пенные велика­ны выступают из-за горизонта. Бурлящая темнота, рассекае­мая вспышками молний. Здесь, сейчас, всегда… Реальность искажается, мой крик изменяет ее, плавит, как железо в куз­нечном горниле. Солнце вспыхивает кристально чистой бо­лью. Алмазная донья… Всегда… У наслаждения самые синие глаза. У наслаждения есть имя. Еще чуть-чуть, еще мгнове­ние, и я его вспомню. Имя… Я люблю тебя, Влад.

За стеной капала вода. Размеренный монотонный звук вернул меня к жизни. Кап-кап-кап…

— Господин Ягг, у вас что-то случилось? — донеслось из коридора. — Я могу чем-то помочь?

— Благодарю вас, любезнейшая донья Пинто, но помощь мне не нужна, — спокойно ответили с соседней подушки. — Я сам справлюсь.

Я прыснула и зажала ладонью рвущийся наружу смех.

— Ваш гость опять буянит? Попросите его утихомирить­ся, другие постояльцы могут выражать недовольство.

Влад изогнул бровь и задумчиво уставился в потолок. Трех­рожковая аляповатая люстра висела там несколько криво.

— Обед сервируют в столовой. Если молодой человек го­лоден, он может разделить с вами трапезу.

Звук грузных шагов хозяйки стих. Влад притянул меня к себе.

— Ты голоден, молодой человек?

— Ага, — ответила я на поцелуй. — Если ты меня не покор­мишь, попытаюсь отгрызть кусочек от тебя.

— Я принес фрукты, но в этом бардаке найти их будет за­труднительно.

— Трудности меня не пугают.

— Левее, — развалившись на постели, направлял Дракон мой азарт. — Еще левее, наклонись!

Яства валялись на полу вперемешку с одеждой и дере­вяшками, некогда служившими предметами меблировки. Не пострадала только массивная зеркальная рама, если не счи­тать того, что теперь она была уголком прислонена к другой стене. Да уж, не повезло любезнейшей госпоже Пинто с гос­тями…

— Там еще посмотри!

— Передай мне сорочку, — попросила я, наконец догадав­шись, что вызываю в Драконе воодушевление несколько дру­гого рода, не связанное с едой. — Пожалуйста.

— Какая нечеловеческая жестокость! — Взгляд Дракона патетично поднялся к потолку. — Заставлять двигаться из­можденного, истощенного, потерявшего силу мужчину…

— Тебе плохо? — встревоженно приблизилась я к страда­льцу.

— Очень, — согласился тот, ухватив меня за щиколотку и забросив на постель. — И так как виновница моего бедствен­ного положения именно ты…

Через некоторое время, спустя еще одну яростную беско­нечность, нам удалось поесть. Фрукты на серебряном блюде смотрелись очень аппетитно, и излишними церемониями ни­кто себя утруждать не хотел. Мы лежали в той же многостра­дальной постели, и я была возмутительно счастлива.

— Ты говорил что-то о покинувшей тебя силе? — откусы­вая от сочного яблока, спросила я. — Ты имел в виду стихию воды? Это потому что…

Слов для выражения обуревавших меня мыслей не хвата­ло просто трагически. Я краснела, как маков цвет. Влада моя застенчивость, кажется, забавляла.

— А ты думала, легко провести инициацию? Вот так вот, с бухты-барахты, без предшествующего поста, без благословления ректора? Недели две нити силы будут мне неподвласт­ны.

— И что теперь?

— Ждать до вечера и надеяться, что за это время ты не раз­несешь Кордобу по камешку.

Я движением пальца запустила под потолком небольшой вихрь, мгновение подумала и добавила в него аромат цвету­щих магнолий. Этого показалось мало.

— Тебе нужно быть осторожнее, птица-синица. Фили­гранное колдовство требует многих усилий, направляй мощь в изящную магию, придумай что-нибудь посложнее.

Разделенный на три струи поток заплелся косицей. Воз­дух менял свою плотность, захватывая по пути крошечные капли воды. Радуга! Если еще вот эдак повернуть, да закру­тить, а потом сразу отпустить целый пучок нитей силы… Кра­сиво! Многоцветный мерцающий купол вращался над крова­тью, как ярмарочный навес. Магия давалась мне совсем без усилий. От этой простоты становилось даже немного страш­но.

— Значит, целых две недели гордый Дракон будет рассчи­тывать только на помощь своей супруги?

— Мы проведем это время в Араде, — кивнул Влад. — По­мнишь охотничий домик? Там нас никто не потревожит. Мы разгоним слуг, велим чете Димитру ждать нас в замке…

— Я соскучилась по Дарине и Михаю, — сказала я, отби­рая у мужа простыню, которую он уже почти успел с меня стащить. — Мы с Иравари пытались связаться с ними, но бе­зуспешно.

— Я закрыл замок от любого внешнего воздействия.

— Зачем?

Он пожал плечами и не ответил. Я не стала настаивать.

— Погоди, если мы разгоним слуг… Кормить нас кто бу­дет? Я мяса хочу и хлеба, и сыра, и сметанки, и ряженки, и ма­малыги. Знаешь, Дарина так вкусно умеет ее готовить.

— Не волнуйся, маленькая обжора, — рассмеялся Дра­кон. — В моих интересах поддерживать твои силы.

В купальне нашлась последняя бутылка вина, и мы отпи­вали из нее по очереди.

— Ленинел сказал, что это еще твои студенческие запасы?

— Я был очень домовитым юношей, — усмехнулся Влад. — Превыше прочих благ ценящим удобное ложе, чистую по­стель и хорошее вино.

Мне хотелось узнать про женщин, которые были здесь до меня, но я бы скорее умерла, чем показала, что меня это инте­ресует.

— Как же ты откроешь портал? — спросила я вместо это­го. — Или это предстоит сделать мне?

— Если бы это было так просто, Элория давно бы пала. Их полная изоляция является лучшей защитой и залогом побед. На мне запретная метка, местные порталы мне не подчиня­ются. На тебе вовсе никакого знака нет, студентам этого не положено. Так что воспользуемся порталом, любезно предо­ставленным правой рукой ректора, господином Кляйнерманном. Он возьмет на себя ответственность и временно бло­кирует смертельную магию.

Про запретную метку я читала в студенческом уставе и в одном древнем фолианте, в котором также почерпнула све­дения про тревожных птиц и обязательную лечебную магию. Метка эта была невидимой и неосязаемой до того момента, когда владелец ее по скудоумию или недомыслию не пытал­ся пройти элорийским порталом. Тогда она появлялась на теле, вспыхивала и сжигала нарушителя на месте. Только вот что нужно было натворить, какую каверзу, чтоб заслужить столь строгое наказание, мне даже в голову не приходило. Имена носителей метки (а было их, судя по слухам, не более двух десятков) вписывались в черную «Книгу запретов» и оставались в ней навсегда.

— И за что же мэтр Пеньяте тебя так облагодетельство­вал?

— Зигфрид тебе не рассказывал?

— Я его спрашивала. А он вместо ответа к скоморохам меня отвел. Как раз бродячий театр в Кордобе представление давал, не кукольный, обычный. У них даже актерки ни одной не было, только мужики.

— Что за представление было?

— «Про голого короля» называлось, только нам досмот­реть его не позволили. Стража лицедеев арестовала, а зрите­ли сами разошлись. Я еще тогда подумала, что нашему авгу­стейшему величеству неприятно, когда его голым представ­ляют.

— Скорее ректор своей досады показать не хотел, — возра­зил Влад. — Надо же, столько лет прошло, а пьесу до сих пор ставят… Не смотри на меня так. Это наша пьеса — моя и Зиг­фрида. Два юных вертопраха острым пером сатиры решили весь мир облагодетельствовать.

Я слушала внимательно. Дракон, обычно с неохотой что-то о себе рассказывающий, говорил сейчас свободно и с удовольствием.

— Для начала мне хотелось бы, чтоб ты поняла: история, которую я собираюсь поведать тебе, абсолютно детская. Я был молодым, непримиримым и считал, что искреннего желания достаточно для великих свершений. Учеба давалась мне легко, я даже подумывал сдать экзамены экстерном, что­бы стать самым молодым выпускником за всю историю Квадрилиума. Свободного времени тоже хватало, и развле­чения, предлагаемые Кордобой богатым мальчишкам, не оставались без моего внимания. — Влад мечтательно вздох­нул. — Дуэли, интрижки, гульба, театры и состязания поэ­тов… Мы хлебали жизнь большой ложкой и считали это пра­вильным. До момента появления нового ректора. Был он пришлый, в университете до своего назначения не препода­вал. И прислали его на замену милейшему мэтру Грабовски, пожилому магу земли, который чем-то насолил всесильным адептам первого круга — грандам четырех домов.

Я придвинулась поближе и положила голову на плечо своего супруга; от задумчивой грусти рассказчика мне самой стало не по себе.

— Первым делом Пеньяте переписал университетский устав, запретив свободное перемещение за стенами Квадри­лиума, а также посиделки, состязания. Исключил из распи­сания уроки поэзии и всемирной истории. У нас изъяли все книги, могущие отвлечь от учебников, предметы для рисова­ния и музыкальные инструменты. Обыски в наших комнатах устраивались по два раза в день, — усмехнулся Влад, крепко обнимая меня за плечи. — Наследники самых аристократи­ческих семей континента должны были в нижнем белье сто­ять в коридоре, пока университетская стража перетряхивала их пожитки. Ректор покровительствовал наушничеству и до­носительству, выделял любимчиков, мстил несогласным и в очень короткое время восстановил против себя всех студен­тов. О боги, как же я ненавидел его! Так могут ненавидеть то­лько в юности.

— И ты придумал ославить мерзавца на весь свет?

— Эту идею он невольно предложил мне сам. Я тогда гото­вил трудоемкую работу для занятий практической магией. Плащ-невидимку. Не смейся, это было очень эффектное сти­хийное колдовство. Единственной проблемой использова­ния было то, что одеяние следовало носить на голое тело.

Я все-таки не выдержала и расхохоталась, за что получила укоризненный взгляд и еще один поцелуй.

— Ректор изъял у меня магическую вещицу в день полевых испытаний, и мне только оставалось ждать, когда мэтр Пенья­те попадет в ловушку. Как ты знаешь, наши с ним стихии нахо­дятся в постоянном противодействии. Огонь и вода — что мо­жет быть антагонистичнее?

— Ты знал заранее? Кто был первой жертвой? Неужели Зигфрид?

Дракон кивнул.

— Зигфрид и еще двое огневиков с факультета две недели залечивали ожоги. Но с мэтром Пеньяте получилось гораздо забавнее. Однажды вечером в купальне девушек на втором этаже жилого крыла разразился громкий скандал. Когда наши будущие мэтрессы готовились ко сну, смывая с себя дневную усталость, в клубах пара перед ними материализо­вался визжащий от боли голый ректор.

— Именно за это тебя исключили?

— Никто не мог доказать злого умысла. Студенты-огневики молчали, а Пеньяте попытался всеми силами замять дело. Изгнали меня позднее, когда на празднике осеннего равно­денствия мы представили почтеннейшей публике шуточный спектакль — сказку «Про голого короля». Кляйнерманн, мой любезный соавтор, вышел сухим из воды, вовремя подмазав руководство.

— Так ты за это не любишь Зигфрида?

— Я к нему равнодушен. Это он лихорадочно ищет, чем меня уязвить.

— Почему?

— Это уже другая история, — хитро улыбнувшись, отве­тил Дракон. Его руки пришли в движение, и я поняла, что время для разговоров прошло. — Иди ко мне, птица-синица.

— Кто-то, кажется, на бессилие жаловался, — лукаво про­бормотала я.

Гомон толпы за окном стихал. В Кордобу пришла сиеста, жители спешили переждать самое жаркое время дня под на­весами, потягивая охлажденные напитки, лакомясь сорбетом или отдавшись сладкой послеобеденной дреме. Я смот­рела на своего уснувшего супруга и не могла насмотреться. Гордый Дракон. Даже не спросил меня, хочу ли я отправить­ся с ним. Зачем? Мой ответ и так был очевиден. Супруг явил­ся за мной, презрев опасность, преодолев трудности. Я пойду с ним, куда бы он меня ни вел. Кордоба? А нужна ли мне она без него?

Влад шевельнулся и вздохнул, закинув руку за голову. Венчальное колечко на безымянном пальце… На глаза навер­нулись счастливые слезы. Я свое кольцо носить не решалась, боясь показаться смешной. Какая глупость!

Я решительно поднялась с кровати. До заката еще много времени. Я пять раз успею вернуться в университет и отыс­кать под подушкой свою вещь. Если потороплюсь, Влад даже не заметит моего отсутствия.

Принесенная Драконом одежда очень пригодилась. Шел­ковое белье льнуло к телу, шнуровка платья находилась спе­реди, поэтому я смогла одеться без посторонней помощи. Во­лосы я скрутила жгутом и на ощупь воткнула гребень побли­же к затылку. Закутавшись в мантилью, мысленно сокруша­ясь из-за невозможности посмотреться в зеркало, я выскользнула в коридор. Запирающих заклятий на двери уже не было. Я набросила на ручку пучок нитей ветра, чтобы не оставлять комнату совсем без защиты, и осторожно спус­тилась по лестнице. В доме мне никто не встретился. Сиес­та… Улица тоже была пустынна. Вдали виднелись верхушки мачт, из чего следовало, что выбираться мне предстояло из портового квартала.

Ветер услужливо подхватил меня под локотки.

— Побеж-ж-жали?

Я щелкнула пальцами.

— Быстрее!

Это было похоже на катание на коньках. Так и представ­лялся заснеженный берег Смородины и гладкий лед под но­гами. Вжик… вжик… вжик… Эдак я самое большее за четверть часа до университета домчусь! Было очень весело. Ветер кру­жил меня, тормошил, играл волосами, и я знала, что окружа­ющим я представляюсь эдаким пустынным маревом, пыль­ной воронкой, на которой взгляд не останавливается, сколь­зя дальше. Колдовство было очень трудоемким, но мне тре­бовалось хоть на что-то потратить переполнявшую меня мощь. С силой ведь как — чем больше ее, тем разнообразнее соблазны. Мысли устроить гигантское цунами и затопить к лешему целый остров уже приходилось подавлять. Ах, какая бы получилась из меня темная властелинша! Ломать, кру­шить! Левой рученькой махну — улочка, правой — переуло­чек! Вжик… вжик… вжик…

Бум! Я упала на спину, выпустив нити силы. Ушиблен­ный лоб саднил.

— Смотреть надо, куда прешь!

— Прощения прошу, красавица, — ласково проговорил Ванечка. — Лутоня? Ты чего здесь делаешь? Студентов вроде днем за ворота не выпускают.

Я пожала плечами. Вот, казалось бы, такой большой го­род, столица элорийская, а без того, чтоб знакомцев встре­тить — никак. Студентов не выпускают! Пфф… Если б мы все распорядки блюли, так и состарились бы над фолианта­ми.

— Порядочным людям в сиесту отдых положен, — едко со­общила я. — Не слыхал о таких обычаях?

Ваня кивнул радостно, будто урок правильно ответил, и помог мне подняться.

— Мы уж с дядюшкой думали, совсем ты нас бросила, эпи­столу даже составили повинную.

Я слегка покраснела. А ведь прав недоросль. Если бы мы с ним сейчас случайно не встретились,, и не вспомнила бы ни разу. Эх, не ладно-то как, не по-людски.

— Слушай, — хлопнула я собеседника по необъятной гру­ди, — думала я о вашем горюшке, и так и эдак размышляла…

Голубые глаза смотрели на меня с благоговением.

— И чего? Прихлопнешь нашего супостата?

Я покачала головой:

— Сначала хотела на него донести, чтоб в каталажку упечь. Но арест-то делу не поможет, долговые расписки все равно действительны будут. Выкупить вас с дядюшкой надо по-простому — деньгами.

— Ты представляешь, какие для этого деньжищи надоб­ны?

— Более-менее… Значит, так. Сию минуту пойдешь через квартал шорников, на второй улице от рыночной площади отыщешь таверну «Три танцующих свиньи»…

Так… Пока все было просто.

— Хозяина зовут Плевок. Мутный человечишка, поосто­рожнее с ним будь — в откровения не пускайся. Скажешь, на постой к нему определиться хочешь, задаток дашь.

— Так у меня с наличностью совсем туго, — покачал лоба­стой головой собеседник.

Я мысленно взвыла. Часики тикают, а воз и ныне там! Нет у меня времени разговоры разговаривать! От расстройства даже дышать стало трудно, и я поднесла руку к горлу. Паль­цы царапнуло дорогое шитье. Я дернула себя за воротник, с мясом выдирая жемчужную прошивку.

— Вот, — протянула пластину Ванечке. — Здесь дублонов на десять камушков, как раз на первый взнос.

Он схватил подношение.

— И дальше чего?

— Комнату выберешь на втором этаже, сразу над лестни­цей. На другую не соглашайся. В ней зеркало стоит в медной кованой раме. Запрешь дверь изнутри, проверишь, чтоб ни­кто не подслушивал…

Недоросль слушал меня со вниманием, даже моргать за­бывал.

— Проведешь по зеркалу ладонью. Вот так. — Я показа­ла — как, растопырив пальцы и изогнув запястье под острым углом. — Появится личина страшная. Не пугайся, она ничего тебе сделать не может. Вежливо поздороваешься и скажешь: «Лутоня тебе обещала меня к зеркалу подвести. Вот я каков стал — Ванечка».

— Любопытственно-то как! А что мне личина на это отве­тит?

— Не знаю, — улыбнулась я. — Под настроение у нее бесе­ды происходят. Ты вели ей сундук с деньгами тебе выдать. Там сумма немаленькая.

Хитрый зазеркальный тайник был нашей с Иравари гор­достью. Для его создания мы использовали только магию от­ражений, не прибегая к стихиям. Хорошее, практичное, скрытое от всех колдовство. Одно тревожило: и прятать, и доставать припрятанное можно было только через это самое зеркало. Иногда я в холодном поту просыпалась от мысли, что кто-нибудь трактирное зерцало расколотит и все нажи­тое так и останется незнамо где.

— А потом от тебя все зависит, от твоего умения торгова­ться. Выкупи вас с дядюшкой у маркиза и… Будь счастлив, Ванечка.

Наскоро попрощавшись, я призвала ветер и за считаные минуты домчалась до северных ворот университета. Пыль­ный вихрь, не заметный взгляду. Эх, хорошо! А еще хорошо, что между делом удалось друзьям помочь. Ваня мужик осно­вательный, все у него получится. Не останавливаясь, пере­прыгнула стену, прошуршав шелком платья по шлемам стражников, и опустилась на брусчатку двора. А еще можно пустить над островом три — нет, четыре воздушных потока, закрутить их в небесах. Перед глазами пронеслось видение: в получившуюся воронку затягивает пришвартованные ко­рабли, дома, людей… Я тряхнула головой и отпустила ветер. Не хватало еще Квадрилиум порушить. Быстро найду коль­цо и вернусь к Владу, пусть он с моими планами по захвату мира разбирается.

Лестничный пролет, другой… Полутьма университетских коридоров была прохладной.

— Вот так встреча, — выпрыгнула на меня из-за угла Эме­лина. — Ты чего крадешься?

Соседка выглядела усталой, но довольной. Я вниматель­но рассмотрела ее припухшие губы, растрепанные волосы и небрежно зашнурованное платье. Она вернула мне столь же снисходительный взгляд.

— Кажется, наша скромница пустилась во все тяжкие?

Я покраснела, поправив разодранный ворот, и пожала плечами.

— От вас, донья Гутьеррес, мне не приходилось ждать осуждения.

Эмелина расхохоталась.

— Подробностей! Я требую подробностей!

— Тебе придется умереть в неведении, — пробормотала я, толкая дверь нашей комнаты. — Что здесь такое?

Застоявшийся воздух заставил поморщиться. Под ногами скрипели осколки зеркала, когда я подходила к своей крова­ти. На постели лицом вниз лежал мужчина. Широко раски­нутые руки, обнаженные плечи с разметавшимися по ним во­лосами. Рыжие кудри, бледная, очень бледная, какая бывает только у рыжих, кожа в россыпи золотистых веснушек. А во­круг головы — маковым цветочным нимбом пятна крови. Еще до того, как я перевернула тело, я знала, кто передо мной, и понимала, что Игорь Стрэмэтурару, мой незадачли­вый поклонник, смешной романский мальчик, абсолютно, необратимо мертв.

Я осторожно присела на краешек постели, пережидая ис­тошный крик моей соседки, игнорируя прибежавших на зов стражников, чьи-то расспросы. Отмерла я, только услышав голос Зигфрида.

— Лутоня, девочка, что произошло?

— Он был ведьмой, представляешь — мужчиной-ведьмой…

— Это ты его убила? — визжала Эмелина. — Ты! Признай­ся, ты!

За окнами бушевал ураган.

— Позовите лекарей, — отдавал приказы Зигфрид. — Бы­стрее! Учитель, что нам делать?

— Арестуйте ее для дальнейшего разбирательства, — гну­саво отвечал ректор. — И блокируйте стихию, даже если при­дется подключить к этому весь преподавательский корпус. Вы что, не видите? Она инициированный маг!

Холодные ладони медички доньи Матильды…

— Выпей это, девочка. Так надо. Тебе станет легче. Пей.

Горький вкус во рту. А там, за пыльными облаками, за штормящим морем, у самого горизонта опускается за край его раскаленный шарик солнца. Прости, Влад, кажется, я не смогу уйти с тобой. Мне очень жаль…

 

ГЛАВА 5,

в которой происходит дознание, публику ожидают скандальные признания и некоторым героям предстоит вспомнить значение слова «компромисс»

Вчера было, сегодня есть и завтрабудет.

Загадка.Ответ—время

An ill wound is cured, not an ill name.

(Тяжелую рану залечишь, а недобрую славу — нет).

Английская пословица

Пансион госпожи Пинто блистал новыми окнами, свежей побелкой стен, и даже цветущие плети дикого вьюна свисали с крыши нарядным плюмажем.

— Прикажете подавать на стол? — приветствовала хозяй­ка постояльца, показавшегося на пороге.

Господин Ягг очнулся от задумчивости.

— Через три четверти часа, моя прелесть, — ответил он с равнодушной улыбкой, которая так не вязалась с теплотой слов. — Я займусь корреспонденцией, а затем отдам должное кулинарным талантам вашего повара.

Донья счастливо вздохнула, провожая стройную фигуру иностранца приветливым взглядом. Досадный инцидент, произошедший неделю назад, нисколько не изменил ее доб­рого отношения к нему. Нисколько. Этому, конечно, способ­ствовала и кругленькая сумма, выложенная господином Яггом за ремонт помещений. «Ох уж эта молодежь! — пожала пухлыми плечиками хозяйка. — Всегда за их бесчинства при­ходится расплачиваться нам, людям взрослым и солидным». Госпожа Пинто, одним махом сбросившая со счетов десяток лет и сравняв свой возраст с возрастом любезного постояль­ца, поправила перед зеркальцем непослушные кудряшки и энергично отправилась отдавать хозяйственные распоряже­ния. Ибо кулинарные таланты повара требовали неусыпного надзора. Каждодневного, ежечасного.

— Ты тратишь слишком много крови, — недовольно про­ворчал Ленинел, появляясь в клубах серебристого дыма. — Тем самым, возможно, замедляя регенерацию.

Дракон раздраженно поправил манжеты и уселся перед зеркалом.

— Не нужно учить меня расставлять приоритеты, демон! В магической столице мира стихийной магией никого не удивишь, местные мэтры столетиями учились обуздывать зарвавшихся колдунишек. Накопленная сила воды вряд ли пригодится бедному континентальному князю, если он по­пытается здесь применить свои таланты. Что с Арадом?

— Там все спокойно. — Движением руки демон развеял окутывающий его дым и поправил головной убор. — Я уси­лил защиту, но эти действия кажутся мне избыточными. Тва­ри здесь — то есть там, в Кордобе. Убийство студента под­тверждает мои предположения.

Влад задумался.

— Решай быстрее, — поторопил его Ленинел. — Тебе нуж­но либо выходить из тени, либо…

— Либо что? — усмехнулся князь. — Бежать в Арад и оста­вить Элорию перед лицом опасности?

— Элорию или одну хорошенькую местную барышню? Ты чувствуешь вину за то, что древнее зло вырвалось на сво­боду?

— Может быть, немного. Если бы я мог вернуться в про­шлое… Ай, к демонам сантименты! Местная барышня сдела­ла свой выбор, и не в мою, заметь, пользу. Так что все обяза­тельства по ее безопасности…

Демон расхохотался.

— Да уж, какой удар по самолюбию! Дева сбежала после бурной ночи… ах, прости, — бурного дня! Может, ты плохо старался?

Влад сжал челюсти и проигнорировал вопрос.

— Я встретился уже со всеми грандами; четыре дома со­гласны на мое пребывание в Кордобе. Единственным усло­вием является мировая с ректором и вымарывание моего имени из черной «Книги запрета». Как только Пеньяте сооб­щит свое решение, я отправлюсь к королю.

— Ты заплатил?

— Да. Деньги уже доставлены и подтверждение получено. Кляйнерманн, выступающий посредником в переговорах, передал расписки…

— А как же продолжение учебы?

— Я написал трогательное прошение, думающего тоже удовлетворят. О дате спектакля, который так жаждет лице­зреть старый сморчок, Зигфрид сообщит сегодня.

— Ты многое успел, — одобрил Ленинел. — Пожалуй, уничтожить тварей здесь, не позволив им вернуться в Вала­хию, — верное решение. Остается еще небольшая проблема: как ты собираешься вытаскивать свою дражайшую супругу? Зеркала Квадрилиума молчат, но, по слухам, она находится под арестом в одной из университетских башен.

— Ах да… Супруга у меня будет недолго. Дом Терра в лице своего владетеля, дона Филиппе Алехандро, требует нашего развода. У дома земли наметился некий матримониальный план, в котором донья Лутеция дель Терра играет значитель­ную роль.

— И ты просто так на это согласишься? Отдашь свою жен­щину, даже не попытавшись…

— Я собираюсь платить по счетам, — перебил Влад страст­ную речь демона. — Только и всего. Я уничтожу тварей, пото­му что чувствую свою вину, а затем вернусь на континент и продолжу начатое. Мне нужен весь мир, не больше и не мень­ше.

Повисла пауза, во время которой Ленинел раз двадцать дергал завязки своего головного убора, как будто на что-то решаясь.

— Ты поторопился, — наконец осторожно проговорил де­мон. — Тебе нужно было сначала притащить свою жену в Арад. Как мужчина я тебя понимаю, но ты проявил легко­мыслие. Сейчас ее головку вскружило неожиданное могуще­ство, из вас двоих…

— Я скажу одну вещь, и мы больше не будем возвращаться к этой теме, — опять перебил князь. — Я люблю ее. Лутоня — великолепная женщина, она добрая, мудрая, в ней кипит страсть, и, уверен, больше никто и никогда не разбудит во мне этих чувств. Но я уважаю ее выбор. Понимаешь? Она убегала от меня всегда, выскальзывала из рук, как речная ры­бешка, оставляя крошечную надежду на то, что мы встретим­ся вновь. Но это все бессмысленно. Ее тянуло сюда — к соле­ному ветру, бескрайнему морю, к родным людям, в конце концов. Знаешь, как все будет дальше? Она выйдет замуж, объединив клан Терра с кланом Фуэго, или Акватико, или с голодранцами-ветрениками Виенто. Она с головой окунется в местные интриги и даст сто очков вперед любому полити­кану. Потому что к такому напору, изобретательности и пре­краснодушию хитрая старушка Кордоба просто не готова. Может быть через десяток лет, если этот драный остров не отправится к праотцам раньше, моим основным противни­ком станет именно она, Лутеция, а не его величество Карлос или гранды стихий.

— Значит, тебе так и не удалось выяснить имя мужчины, которому обещали ее отдать?

Глаза Дракона холодно блеснули.

— Прощай. У меня назначена встреча. И прошу, следи за Арадом день и ночь. Михай пытается разыскать гнездо тва­рей; если ему понадобится совет, он исполнит призыв.

— Кровь твоего братчика отдает псиной. — Длинный нос Ленинела брезгливо сморщился. — Нужно было предупре­дить меня об этой досадной особенности его организма, прежде чем связывать нас.

— Ну так попроси его налить вина, прошлогодний урожай винограда был в Романии на редкость удачен. Не нужно изображать удивление — мое серебряное блюдо до сих пор благоухает «Красным элорийским».

Демон смущенно засопел, а потом, будто торопясь, забор­мотал:

— А если в будущем все будет совсем не так? Что, если твоя девочка выйдет замуж за достойного человека, нарожа­ет ему детишек и, избегая интриг и заговоров, просто будет счастлива? Выдержит ли твое сердце, в существовании кото­рого многие сомневаются, этого счастья?

— Да, — просто ответил Влад.

— А если она не сможет полюбить своего нового мужа? Если будет страдать? Забери ее! Слышишь?

Дракон не ответил. Зеркальная линза лопнула со звонким щелчком. Господин Ягг поправил слегка замаранные манже­ты и отправился отдавать должное яствам госпожи Пинто.

Меня окружили комфортом. Хоть ложкой этот комфорт жуй, хоть на хлеб намазывай. Только вот ни ложки, ни ножа мне положено не было. Полутьма в комнате поддерживалась плотными гардинами на окнах, постельное белье меняли каждый день, и каждый день две неразговорчивые медички отвязывали мои руки от столбиков кровати и помогали со­вершать омовения. Сестра Матильда приходила ненадолго, чтоб пробормотать надо мной пару-тройку заклинаний, рас­сматривала в лорнет пальцы, уши, заставляла высунуть язык и постоянно делала пометки на хрустком листе пергамента.

— Почему ты не послушалась меня? — сокрушалась ме­дичка. — Все можно было гораздо проще сделать.

— Мы, Ягги, простых путей не ищем.

— Заговорила наконец, — обрадовалась сестра. — Я уж ду­мала, обет молчания приняла.

Я бы пожала плечами, да веревки не пускали.

— Вы же меня успокоительными зельями все это время пичкали.

— А как без этого? Ты и так весь порт порушила. Волна до неба поднялась…

Я сглотнула.

— Кто-нибудь погиб?

Выцветшие глаза медички потеплели.

— Нет, обошлось. Не в первый раз, знаешь ли, Квадрилиуму стихии усмирять пришлось.

У меня немного отлегло от сердца. Сестра Матильда была из местных, причем происхождения самого простого. Я даже представить себе не могла, как обычная девчонка, дочь дере­венского рыбака, достигла таких высот. Старшая медичка — это вам не ежик чихнул, должность завидная.

— Твоя магия еще не самая разрушительная. Вот помню, с десяток лет назад пожар был, от юной огневицы… Два квар­тала как языком слизало. Или вот провал, который сразу за северными вратами. Видала?

Я кивнула. Провал этот был местной достопримечатель­ностью и, по слухам, проваливался так глубоко, что при опре­деленном освещении можно было рассмотреть панцирь огромной черепахи, несущей земную твердь.

— Так что не реви, — продолжала успокаивать медичка. — Наука тебе будет, что старших слушаться надо.

— Мне эта наука уже не пригодится, — все-таки всхлипну­ла я.

— Так детям своим передашь.

Детям? Мне поплохело еще больше. А если?.. А я тут сна­добья хлебала чуть не мисками…

Сестра Матильда поняла причину моих терзаний с полу­взгляда.

— Я тебя осмотрела. Можешь успокоиться, не в тягости ты. Но когда вся эта катавасия закончится, приходи — научу тебя, что делать, чтоб случайно не понести.

— Я и так знаю.

— Чего ты там знаешь, девчонка?

— Просто не нужно этого делать. Ну, этого самого…

Я отчаянно покраснела.

— Ты что ж, решила, что больше ни с кем и никогда? Или любовь у тебя приключилась? Ну, так это пройдет.

— У меня не пройдет, — твердо возразила я. — Мы, Ягги, однолюбы.

Медичка ощупала мой лоб, ее руки пахли вкусным травя­ным дымом.

— Знаю, знаю. Мать твоя такая же была…

— Вы ее помните?

— Как же забудешь? Такие тут баталии за юную ветрени­цу были — только успевай разбитые сердца склеивать. Беле­нькая была, ладная. Наши чернушки только что не лопались от зависти, когда она юного Алехандро заарканила.

Сестра Матильда чуть ослабила веревки и помогла мне сесть на кровати. Из складок просторной робы был извлечен черепаховый гребень. Я с удовольствием ощутила, как рас­плетается моя неряшливая коса. А медичка продолжала рас­сказ:

— Дед твой против был, конечно. Гранды очень не любят свою аристократическую кровь разбавлять. Поэтому у них и дети такие получаются — ни то ни се, ни рыба ни мясо…

По волосам моим проскакивали искорки, их потрескива­ние вплеталось в просторечный говорок сестры Матильды. Я догадывалась, что волосы она мне вовсе не для красоты расчесывает, а выбирает мою силу, ту самую, которую я так неосторожно призвала к себе. А вот интересно — я же, навер­ное, до самого донышка Источник вычерпала? А еще инте­ресно, ушел ли Влад? Почему Зигфрид не явился меня наве­стить? Я бы у него разузнала, открыл он для князя портал или не открыл.

— Да только молодые все тайно обустроили и родителя перед свершившимся фактом поставили. А уж когда наше ве­личество брак одобрил, скандал решили замять. Красивая они пара были, родители твои.

Я улыбнулась, припомнив портрет, который показывал мне маркиз. Анна и Алехандро. Они были счастливы вместе, пусть недолго, а только до того момента, как моровое повет­рие пришло на остров. Оно забрало их жизни, но не разлучи­ло. Наверное, любовь и должна быть такой — одной-единственной и до самой смерти.

Сестра Матильда отбросила в сторону горящий гребень и, не мешкая, достала следующий. Скосив глаза, я смотрела, как плавится черепаховая пластина, пока на полу не осталась только кучка серого пепла.

— Завтра тебя выпустят, — сообщила медичка, закончив действо и туго натягивая веревки. — До вечера отдыхай, рек­тор распорядился в пояс тебя обрядить. А это дело не быст­рое. На закате приду, запечатывать твою силу будем.

— Что за пояс? — равнодушно спросила я. Нежданно на­валившаяся усталость держала меня в кровати крепче вере­вок. — Мы, кажется, такого не учили.

— А вам оно и не надо, лишними знаниями голову заби­вать. Есть такой обряд специальный — на чистом железе про­водится. Я против была, но Пеньяте что-то совсем перепугал­ся. Обуздать, говорит, надо, или пусть до старости в заточе­нии сидит.

— А голову мне отсечь ему мысль не приходила? — разо­злилась я. — Чтоб уж наверняка? За какие такие прегреше­ния я должна свободы пожизненно лишиться?

В белесых глазах читалось неподдельное участие.

— Я тебе так скажу, нинья, дурак ректор наш, вечно не с тем воюет, с кем надобно. Потому и власти у него особой нет, от недалекости. Вот этот мальчик швабский, который при нем собачкой бегает, тот далеко пойдет, попомнишь мои слова.

— Зигфрид? — удивленно переспросила я. — Думаете, он ректора подсиживает?

Сестра Матильда не ответила, сжав губы куриной гузкой и от этого сразу напомнив мне бабушку.

— Отдыхай, донья Лутеция. На закате тебе нелегко при­дется.

И она ушла, оставив меня одну. А я, вместо того чтобы представлять себе барона фон Кляйнерманна за ректорским столом, стала думать о том, почему со мной никто не говорит об Игоре, как будто и не было его никогда.

Как только серебряная ложка с длинной витой ручкой окунулась в густой ахо-бланко, для которого миндаль до­ставляли с западного побережья, в дверь пансиона госпожи Пинто постучали. Точеные ноздри господина Ягга дрогнули, он поднес ложку ко рту и продолжил трапезу. Хозяйка сует­ливо вскочила и, извинившись перед гостем, отправилась к источнику шума. В дверь уже колотили с такой силой, что она грозила слететь с петель.

— В чем дело? — строго вопросила хозяйка, с высоты кры­льца взирая на четверку стражников. — Я пожалуюсь на бес­чинства дону Скарцезо!

Вышеозначенный дон являлся одним из четырех кордоб­ских альгвасилов и состоял с хозяйкой пансиона в самых дружеских отношениях. Но на сей раз, к удивлению госпожи Пинто, волшебное имя не сработало.

— У вас инкогнито проживает романский дворянин. Нам приказано сопроводить его в резиденцию алькальда для до­знания.

О назначении алькальда донья Пинто была наслышана, как и о том, что новая резиденция обустроилась неподалеку от городской тюрьмы.

Пока женщина собиралась с мыслями, стражники оттес­нили ее от двери, чтобы, топая и бряцая оружием, ввалиться в дом. Из столовой раздался шум, там разговаривали на по­вышенных тонах. Хозяйка некоторое время не решалась вой­ти следом, переминаясь на пороге, но когда ее ушей достиг жалобный треньк разбитой тарелки, дама не выдержала. По­добно демону мщения ворвалась она в столовую, ибо если и была в жизни пухленькой госпожи Пинто страсть к краси­вым мужчинам, то она меркла по сравнению с любовью к до­рогому хинскому фарфору,

— Вы как всегда вовремя, моя прелесть, — сообщил сине­глазый постоялец. — Будьте любезны распорядиться, чтобы принесли еще приборы — господа остаются на обед. И велите подать «Красного элорийского». На улице сегодня жарко, а господам стражникам пришлось идти целых два квартала. Наверняка их мучает жажда.

Бравая четверка с несколько пришибленным видом вос­седала за столом. Примерно с таким же видом хозяйка заве­дения отправилась исполнять желания постояльца.

— Заклятия недвижимости всегда удавались мне прекрас­но, — сообщил романин в пространство, с изяществом при­двигая к себе тарелку. — А теперь, господа, посидите тихонь­ко и позвольте мне насладиться едой.

— Как долго? — пискнул один из стражников, кашля­нув. — Алькальд ждет вас…

— А мы подождем его, — последовал ласковый ответ. — Я, знаете ли, не юная донья, чтоб бежать на свидание по пер­вому зову. А вот, кстати, и наша любезнейшая хозяйка. Уго­щайтесь, господа, повар сегодня превзошел самого себя.

Закатное солнце золотило покосившиеся шпили кордоб­ских башен, когда взбешенный дон Альфонсо Фонсега Диас Кентана ди Сааведра, топорща усы и поминутно поправляя парадную перевязь, появился в пансионе. В столовой царила самая непринужденная атмосфера. Раскрасневшаяся от бо­кальчика вина госпожа Пинто наигрывала на мандолине, ее постоялец, расположившись за прибранным столом, рассе­янно просматривал какие-то бумаги, а четверо — нет, уже шестнадцать городских стражников чинно сидели в удобных креслах, на стульях и даже на простецких тесаных табуретах, по случаю многолюдья доставленных из кухни.

Алькальд замер, окидывая диспозицию внимательным взглядом.

— Ну, наконец-то! — поднялся валашский князь. — Ваши люди утомлены ожиданием и потребностью в уединении. Кстати, посылать к моей скромной персоне один за другим четыре отряда городской стражи было опрометчивым реше­нием. Вы позволите отпустить их?

Ди Сааведра выдохнул. Дракон взмахнул рукой, и мандо­лина смолкла. Одновременно шестнадцать стражников ри­нулись к двери. Алькальду пришлось проворно отскочить, чтоб не быть раздавленным. Замыкала процессию хозяйка пансиона с музыкальным инструментом наперевес.

— Доброго вечера, — мило поздоровалась она и высколь­знула за дверь, плотно прикрыв ее за собой.

Ди Сааведра вдохнул.

— Присаживайтесь, — предложил князь. — Как говорят в одном сопредельном с моим княжестве, в ногах правды нет.

Алькальд подошел чеканным шагом к столу, отыскал взглядом чистый бокал и наполнил его до краев. Вино было крепким.

— Я требую объяснений.

— Нет, — покачал головой князь, — это я требую объясне­ний. Объясните мне, господин алькальд, почему в просве­щеннейшей из столиц нашего мира некто безнаказанно уби­вает моих подданных? А также будьте любезны удовлетво­рить мое любопытство, почему до сих пор не установлен ви­новник?

Пояс был железным, с массивным запором и ушками для висячего замка. Больше всего он походил на корсет — плот­ный, без зазоров, с безобразными, похожими на шрамы сле­дами ковки.

— Да он пуда два, наверное, весит! — возмутилась я. — Глупости какие!

Сестра Матильда взгромоздила конструкцию в изножье кровати и заправила под косынку седые прядки.

— Не преувеличивай, сорок фунтов всего, считай, вполо­вину меньше. Вы готовы к обряду, сестры? — обратилась она к сопровождающим ее медичкам.

Те уважительно кивнули. Сестер было двое; рослые ба­рышни, лет двадцати на вид, красивые дородной сельской красотой, со свекольным румянцем на тронутых загаром ще­ках и густыми сросшимися бровями. А уж ширина плеч моих посетительниц недвусмысленно предупреждала о том, что, если придет мне в голову покуражиться, сестры меня пойма­ют, скрутят и подпояшут, даже не притомившись. А потом пойдут еще быка на арене завалят, чтоб задор молодецкий да­ром не пропадал.

Сестра Матильда достала из складок робы аккуратный сверток.

— Пояс носить будешь под одеждой, снять его никак нель­зя. Поэтому, чем раньше ты приучишься с ним все естествен­ные надобности справлять, тем легче тебе будет в дальней­шем.

Сверток развернулся в длинную льняную ленту.

— На первое время я тебя тканью оберну, чтоб не шибко натирал, потом привыкнешь.

— А долго мне с этой громадиной ходить придется?

Я невольно хихикнула, когда одна из сестер ловко приня­лась меня раздевать. Щекотки боюсь страсть как!

— Ректор про сроки не уточнил, — буркнула Матильда. — Та огневица, которая до тебя его носила…

— Которая пол Кордобы после инициации пожгла?

— Да, та самая. Так вот, она… Погоди… Так она до сих пор его, что ли, носит?

Медички дружно заржали, видимо, шутка эта была для них не новой, но любимой.

Я мысленно взвыла.

— Ну а побледнела чего? — дружелюбно спросила Мати­льда, делая первый виток вокруг моей талии. — Тебе же ни­кто не запрещает пытаться его снять.

— Тогда в чем подвох?

— А в том, что, если тебе это удастся, не забудь процесс расписать в подробностях, лично для меня. Я на твоем опыте следующие поколения медичек обучать буду.

— Обязательно в письменном виде? — переспросила я. — Может, на словах лучше передать?

Одна из младших сестер хлопнула меня по плечу.

— А она наглая! Молодец девчонка!

От этого дружеского жеста у меня сбилось дыхание, и я кашляла все время, пока дружная троица ослабляла (только ослабляла, а не развязывала) мои веревки.

— Сейчас смирно сиди, — скомандовала Матильда. — Дер­нешься, придется переделывать, а тебе лишняя боль ни к чему.

«Ёжкин кот! Это еще и больно?» — подумала я и заорала, потому что тело мое будто обхватила раскаленная добела лента, казалось, она сейчас прожжет меня до костей.

— Тихо, тихо, нинья, еще чуть-чуть потерпи…

И сестра Матильда щелкнула дужкой замка.

— Ключ к нему конечно же не полагается?

— В нем даже замочной скважины нет. Как ты? Полегча­ло?

Боль не ушла, а как будто затаилась, и от этого ощущения было немного не по себе. Я кивнула, затем послушно вытер­пела еще один осмотр. Моя грудь по контрасту с темным же­лезом смотрелась вызывающе. Замок болтался где-то на уровне пупка, и я подумала, что под одеждой его выпуклость будет очень заметна.

— Можешь одеваться, — наконец вынесла вердикт медич­ка. — Сестры тебе помогут. Не благодари.

«И не собиралась!» — мстительно подумала я, потирая на­конец освобожденные запястья.

— Кстати, — донеслось уже от двери, — советую поторопи­ться. Тебя ожидают для дознания.

— Какого такого дознания? Железяки с меня довольно не будет?

— Ты уже забыла, что в твоей постели нашли мертвого мужчину? — укорила меня Матильда.

— Так это было седмицу, то есть неделю тому. Я думала, с этим делом уже разобрались, хотела расспросить, как винов­ных наказали.

— Не разобрались. Ожидали, когда алькальд в должность вступит. Дело серьезное, без главного судии решать нельзя.

— А подозревают кого?

— Тебя, милая, тебя. Так что придется тебе сейчас докла­дывать, кто тебя, такую ветреную, инициировал, да доказы­вать, что это не покойный Игорь Стрэмэтурару.

«Это ты его убила! Признайся, ты!»

— Сестра Матильда, вы ведь понимаете…

— Да все я понимаю, нинья, — раздосадовано перебила меня медичка. — И они тоже это понимают, но этот поганый мир придуман мужчинами. Смирись и попытайся оправдать­ся.

— Тем более что мы на тебя деньги поставили, — шепнула рослая сестрица, как раз склонившаяся к моему плечу, чтобы прикрепить студенческую брошь. — Торо, Лутеция! Торо!

За мной пришли как раз в разгар вечернего моциона. Пы­таясь как можно быстрее вернуть подвижность ослабевшим за неделю конечностям, я наматывала круги вокруг кровати. Ходить приходилось осторожно — семеня мелкими шажоч­ками, по-гусиному переваливаясь. Пояс сидел на талии довольно плотно, будто на меня ковали, и нещадно врезался в тело при любом резком движении. А вот интересно, если я совсем есть перестану да исхудаю, удастся мне эту громадину через бедра стащить? Я задумчиво подпрыгнула и сморщи­лась от резкой боли в боках. А если наоборот, дородности прибавлю, железяка в тело врастет или лопнет под напором округлостей? Фу! Даже думать о таком не хотелось.

За дверью долго возились, отодвигая засовы и отпирая замки. Наконец в комнату просунулась голова в гребенчатом шлеме.

— Донья Лутеция, просим пройти с нами!

Стражники были незнакомые, но это не помешало мне по­пытаться начать разговор.

— Какие погоды нынче стоят?

Мое дружелюбие никто поддержать не торопился; те двое, которые шли впереди, даже голов не повернули. Я огля­нулась на замыкающих. У каменных статуй, что стоят хоро­водом вокруг фонтана на рыночной площади, и то лица по­живее будут. Спуск по винтовой лестнице стал для меня на­стоящим испытанием. И дело было даже не в тяжести этого пресловутого пояса, а в том, что я не могла в нем наклонять­ся. Совсем, ни на пядь, ни на вершок. А для того чтобы сту­пить с верхней ступеньки, надо было пригнуться. Авангард наш, один за другим, нырнул в темный зев лестничного прое­ма, только чиркнув гребнями шлемов по каменной кладке, меня же заклинило там намертво.

— Кто так строит? Ну кто так строит? — раздражалась я сначала про себя, потом в полный голос. Попыталась прогну­ться чуток назад, чтоб поднырнуть… — Ах, ёжкин кот! Да ка­кого лешего меня в башню-то поселили?

— В чем причина задержки? — замогильным голосом ос­ведомился один из уже спустившихся стражников. — Арес­тованная сопротивляется?

— Арестованная не пролазит в эту дыру, — любезно про­орала я. — И вынесут меня отсюда только на руках — других вариантов я не вижу.

Через пару мгновений я уже вовсю командовала кампа­нией по своему спасению.

— Заворачивай! Заворачивай! Куда пошел? Ногами впе­ред только покойников выносят! Развернитесь, кому говорю!

Восемь витков, четыреста двадцать ступеней, полукруг­лый лестничный потолок, покрытый живописными мазками копоти…

— Я же на самом деле вовсе не такая тяжелая, как может показаться, — вещала я, изящно скрестив руки на груди. — На мне железа сорок фунтов.

— У тебя язык, наверное, тоже столько весит, — пропых­тел тот стражник, которому досталась почетная обязанность поддерживать мои плечи. Страдальцу приходилось спуска­ться спиной вперед, и хорошего настроения это ему явно не добавляло.

— Вас, кабальеро, никто не заставлял на эту работу согла­шаться, — укорила я. — Знаешь, как у нас в Рутении говорят? Назвался груздем — полезай в кузов!

— Кузов — это что такое?

— Такая плетеная корзина, на кухню еще в них провизию передают, — любезно пояснила я. — Вино или окорока сви­ные, которые хамон называются. Я бы от ломтика-другого мясца вяленого сейчас не отказалась…

— Ты в такой момент о еде можешь думать? Мьерда! — ругнулся стражник. — Мы могли использовать подъемник и спустить ее вниз через кухонную шахту!

Под сводами винтовой лестницы раздался разочарован­ный всхлип. Меня вынесли на открытую галерею и осторож­но поставили на ноги. Горячий соленый ветер поцеловал меня в щеку. «Эх, дружок, не чувствую я тебя и на поцелуй не отвечу. Злые люди Лутонюшку обидели, в железо заковали, с гобою разлучили. Но это ничего, мы привычные, отомстим и забудем». В том, что из создавшейся ситуации мне удастся найти выход, я даже не сомневалась.

— Привал! — скомандовала я служивым. — И одежду по­правьте, а то будто на сеновале полночи кувыркались.

Они смотрели на меня с каким-то суеверным удивлением, но послушно поправляли перевязи и придавали гребням шле­мов правильное направление. А я, опершись о деревянные те­саные перила, думала о том, что мне срочно нужно зеркало, и новее не для того, чтоб красоту свою неземную осмотреть.

— Ну что, отдышались? Тогда продолжим прогулку!

Галерея опоясывала внутренний двор и вывела нас к дру­гой лестнице.

— Я сейчас умру, — сообщил самый молоденький стражник. — Может, давайте ее просто вниз сбросим, а начальству доложим, что она бежать пыталась.

— Разговорчики! — прикрикнула я, заранее скрещивая на груди руки. — Вы меня куда вообще ведете, выдумщики?

— В северное крыло, там зала малого совета, ну знаешь, где гербы дутые на окнах.

Я кивнула, вызывая в памяти план построек.

— А путь через галерею вам кто подсказал?

— Начальство.

— А сейчас пойдем через двор, — развернулась я на каблу­ках. — Вперед!

— Там тоже лестница.

— Обычная, не винтовая. Успокойся, задохлик, я своими ногами спущусь.

Он так обрадовался открывающимся перспективам, что на «задохлика» даже не обиделся. Я давно замечала, что со­вместно преодоленные трудности сближают. Мы почти дру­жески болтали, минуя пролет за пролетом. Ребят звали без затей: Пако, Пабло, Панчо и Просперо. И они, так же как и я, недоумевали по поводу странного внутриотрядного распре­деления.

— Может, вашему капитану просто трудно вас всех враз­нобой по именам запоминать? — предположила я. — А так очень удобно получается.

Пабло пожал плечами.

— У нас есть еще «А-четверка»: Альберто, Асканио, Азазелло и Арт, и на «Д»…

— А кто студенческое крыло патрулировал, когда Игоря Стрэмэтурару убили? Не вы?

— Нет, мы как раз отдыхали в казарме, — ответил Проспе­ро, тот самый «задохлик», которому во время спуска доста­лось нести мою самую важную часть — голову, полную ум­ных мыслей. — С утра сменились, нас уже потом вызвали.

— А слухи какие ходят? Почему с дознанием на целую не­делю затянули? Алькальд распорядился?

Просперо, кажется, был самым осведомленным молодым человеком из бравой четверки.

— Это ректор придумал. Говорят, алькальд наш — сынок дона Акватико, вот начальство и решило с домом воды задружиться. Велено было на комнату замораживающее колдовст­во набросить, чтоб сохранить все как было. Рассказывают, даже коридор выстудило, сосульки с потолка свисают. Пат­рульные в плащи кутаются, вино подогретое бутылями хле­щут, но все равно зубами от холода стучат.

Большая часть пути была пройдена, за кованой решеткой калитки начиналась последняя лестница с широкими ступе­нями, вытесанными из камня. Очень скоро я явлюсь пред светлы очи дознавателей.

— Ребятушки, — начала я осторожно, — а не могли бы вы товарищей своих расспросить, кого они ночью той в коридо­рах видели? Может, кто-то что необычное, непривычное за­метил? Из посторонних, может, кто шастал?

Просперо кивнул:

— Исполним. А тебя спросить можно?

— Я его не убивала, — твердо встретила я взгляд темных глаз. — Жизнью клянусь!

Стражник моих оправданий будто не слышал.

— Ты ведь покойника видела близко?

— Да.

— И что сама скажешь?

Я задумалась, вызывая в памяти неприятную картину. Го­лый торс Игоря, россыпь оранжевых веснушек, волосы, при­крывающие шею. Вот я трогаю его за плечо, удивляясь закос­тенелости. Пахнет соленым железом и почему-то мышами. Я с усилием переворачиваю мертвое тело, рыжие локоны скользят за спину…

— Ему вскрыли яремную вену, — наконец сказала я. — И кажется — зубами.

Ребята перекинулись встревоженными взглядами.

— Ты хорошо все рассмотрела?

— Там был ножевой разрез, аккуратный, как по ниточке, а поверх — рваная рана. Как будто кровь недостаточно быстро выходила, а убийца не мог ждать. И кажется, он ее сцеживал во что-то, потому что…

Иссушенная, будто пергаментная, кожа, несколько пятен на подушке, похожих на цветочные лепестки…

— Маловато ее было, крови то есть.

Мне стало очень страшно. Все воспоминания, задвинутые в самый дальний угол памяти, вылезли наружу, вызывая го­ловокружение и тошноту.

Просперо поддержал меня за локоть.

— Не безумствуй, мэтресса, не время сейчас. Давай днем встретимся, поговорим. Может, я тебе что-нибудь важное со­общить смогу.

— И чем же я вашу благосклонность заслужила? Служи­вый люд студентов не особо жалует.

Стражник улыбнулся:

— А за что нам их любить? Стихийники — отпрыски ари­стократических семейств, благородные доны и доньи, для ко­торых жизнь простого люда сродни страшной сказке. А ты, го­ворят, простая девушка, даже с прислугой на короткой ноге.

Парень был в чем-то прав. Я могла не помнить по именам большую половину своих однокашников, но твердо знала, что девушку-прачку, которая добела отстирывает мои сороч­ки, зовут Илька и влюблена она в чашника Хесуса, а повари­ха дона Сибил прибыла в Элорию еще в младенчестве, любит грустные баллады и не любит сливовый сорбет. Также знако­ма я была с горничными, посудомойками, конюшими, лакея­ми и поварятами. И эти милейшие люди в меру своих сил по­могали мне в моих делишках, не задавая лишних вопросов и часто отказываясь от мзды.

Щекастый Панчо взял меня под свободный локоток.

— У Просперо бабушка — бруха, ведьма деревенская. Мы хотели к ней в гости заглянуть, за советом.

— Были и другие смерти? — замирая от предчувствия, спросила я. — О которых в Квадрилиуме не известно?

— В рыбачьих деревеньках часто люди пропадают. Море близко… Поэтому и особых дознаний никто не проводит. То­лько в последний год стали наши утопленники домой возвра­щаться. Не все, правда, и не живыми.

— И до плоти человеческой жадными?

Я дрожала вовсе не от холода.

— Не может обычный человек в такую нежить преврати­ться. Я встречала упыря, вы таких еще «некрофаго» называе­те. Мне говорили, только маг, который попробует кровь…

— Значит, либо ты слышала не всю правду, либо… — начал Просперо.

— Время для бесед неподходящее, — поторопил нас Пан­чо. — После полудня к беседке приходи, которая у двух сосен на утесе.

— Обязательно, — пообещала я. — Может, у вас сказки ка­кие про нежить есть или предания народные? Должен же быть способ от упырей защититься. Осиновые колья вроде помогают.

— Еще огонь, соль и чеснок, — кивнул Просперо. — Вот и все, что сейчас припомнить могу. Думаю, абуэлита — бабка моя — еще что-нибудь подсказать сможет. Мы пришли, до­нья Лутеция. Удачи!

Я кивком поблагодарила бравую четверку.

— До встречи, кабальеро!

И, гордо держа тяжелую от мыслей голову, вошла в залу заседаний.

Здесь мне раньше бывать не приходилось. Разноцветные витражные стекла, которыми я любовалась при каждой удоб­ной возможности, снаружи производили совсем другое впе­чатление. Окон было много — по четыре с каждой стороны, закатное солнце причудливо дробилось в многоцветий бога­тых гербов. Под потолком ярко горели две огромные люстры, каждая из которых, размером с мельничное колесо, поддер­живала сотни свечей. Камин, утопленный в глухую стену, был полон пылающих дров. Я даже зажмурилась на мгнове­ние, привыкая к жару и свету, и присела в церемониальном поклоне, насколько позволяло впивающееся в плоть железо. Ну как в поклоне… Просто согнула колени и опустила очи долу, вытянув шею с беззащитной грацией. Ну чисто лебе­душка или иноземный зверь камелорпард.

— Донья Лутеция Ягг, — возвестил некто зычным голо­сом. — Пройдите, донья, вас ожидают!

Я сделала несколько шагов по блестящему наборному паркету. Справа от камина, перекрывая оконную нишу с узе­нькими боковыми лавками, стоял массивный круглый стол. К нему я и направилась. Как в тумане я видела три силуэта; как под водой, с усилием приближалась к ним. Мужчины, в одном из которых я без удивления узнала Зигфрида фон Кляйнерманна, встали, ректор остался сидеть, зябко кутаясь в меховой плащ. Я сдула с потного лба прилипший локон и еще раз согнула колени.

— А вот и виновница, — проскрипел Пеньяте. — Поведай­те нам, девушка, каким образом вы лишили жизни одного из самых способных студентов Квадрилиума?

«Еще кого-нибудь убили? — подумала я. — Ах нет, это он Игоря покойного «способным» величает. Ну что ж, о покой­никах либо хорошо, либо ничего, но только если рыжий романин в науках блистал, то мне уже можно выпускной экза­мен держать».

Я безуспешно пыталась разогнуться, чтоб ответить ректо­ру гневным взглядом, но суставы только жалобно скрипнули и я поняла, что через мгновение позорно растянусь прямо на полу. Вот так вот на спине растянусь и буду сучить лапками, как насекомый хрущ, в ожидании неминуемой смерти. Пока­залось, что некто, скрытый в оконной нише, сейчас поспешит мне на помощь. Но первым успел Зигфрид. Он рывком под­тянул меня за плечи и осторожно усадил на стул. Рук так и не убрал, так и остался стоять рядом, придерживая меня боль­шой ладонью, в которую мне сразу же захотелось впиться зу­бами. И вовсе не от голода, а от переполнявшей меня злобы. Спину приходилось держать очень прямо.

— Учитель, она слишком слаба. Будьте милосердны.

Видала я его милосердие… в домовине в белых портянках!

Ноздрей коснулся аромат вина — Зигфрид поднес мне кубок. Я отпила, наслаждаясь прохладным питьем. Рука дрожала, тремя большими глотками я опустошила бокал, чтоб не рас­плескать, и просто разжала пальцы. Огневик погладил мое плечо успокаивающим жестом.

— Здесь никто не желает тебе зла, Лутеция.

Никто? Ну, может, вот этот вот смутно знакомый усач, си­дящий по левую руку от ректора, и не желает. А вот в вас с Пеньяте, дорогой барон, я очень сомневаюсь.

— Дон Сааведра, наш алькальд, задаст тебе несколько во­просов, а затем ты сможешь отдохнуть.

Прозрачные глаза дона Сааведры смотрели на меня с не­поддельным участием. Ба! Да мы же знакомы! Еще неделю назад главный судия был всего лишь капитаном городской стражи. Надо же, как некоторые люди умеют по службе про­двигаться. Даже завидно.

— Приятная встреча, — улыбнулась я, подумав, что как раз приятного здесь очень и очень мало.

— Я тоже рад вас видеть, драгоценная донья, — кашлянул алькальд. — И несмотря на то, что дело, приведшее меня в стены сего учебного заведения…

Он запнулся, видимо не в состоянии подобрать слова. Да уж, красноречию ему придется еще учиться и учиться.

— …И убедиться, что вы все так же прекрасны! — выпалил Сааведра после длинной паузы.

Ректор явственно вздрогнул, видимо не разделяя мнения алькальда по поводу моей красоты.

— Что вы можете сообщить о случившейся трагедии? — вопросил ди Сааведра несколько невпопад.

— Только то, что не имею никакого отношения к смерти Игоря Стрэмэтурару. В ту роковую ночь я находилась вдале­ке от Квадрилиума, моя соседка донья Эмелина Гутьеррес наверняка это подтвердила.

— Видишь ли, девушка, — проговорил ректор, отбросив всяческую вежливость, — донья Эмелина по несчастливой случайности также в это время отсутствовала. Она уже стро­го наказана за нарушение правил распорядка. А против тебя нами собрано немало улик. Во время обыска в комнате уби­того нам удалось обнаружить несколько принадлежащих тебе вещей довольно… гм… интимного свойства. Что ты на это скажешь?

— О том, каким образом мои подвязки попали в сундучок покойного студента, можно узнать у прачек, — пожала плеча­ми я. — Каждый волен проводить свое свободное время так, как ему нравится. Некоторые студенты собирают коллекции бабочек или гербарии редких растений, Игорь коллекциони­ровал предметы женского туалета. К тому же его ведь не под­вязкой задушили?

Алькальд сидел красный, как вареный рак, было заметно, что разговор его скандализирует.

— Опять же, — продолжала я, плюнув на приличия, види­мо молодое вино, которое я с таким удовольствием выпила, ударило в голову, — если я приложила руку к смерти Игоря, куда я, по-вашему, могла деть его кровь? За окно выплес­нуть?

— Мои люди осмотрели двор, — проговорил ди Саавед­ра. — Донья Лутеция, я далек от обвинений. Наша встреча вызвана скорее необходимостью в консультации. Вы были гой, кто обнаружил тело. И я был бы признателен вам за лю­бую мелочь, о которой вы сможете мне сообщить.

Ректор явно был недоволен поворотом беседы, его грима­сы могли испугать человека менее подготовленного или бо­лее трезвого, чем я.

— Рваная рана на яремной вене, — проговорила я, обраща­ясь к дону ди Сааведра. — Тело было полностью обескровле­но.

— Как вы это определили?

— Трупные пятна появляются очень быстро — оттого, что кровь перестает циркулировать. Я переворачивала тело, кожа была абсолютно чистой.

— В университете изучают признаки насильственной смерти? — пролепетал удивленный алькальд. — Я, честно го­воря, опасался, что во время дознания нам придется иметь дело с обмороками.

— Я не боюсь покойников, — с улыбкой сообщила я. — А также мышей и насекомых. Кстати, о грызунах. Когда я от­крыла комнату, там пахло именно мышами. Тогда меня это не удивило, но теперь вызывает недоумение. В зданиях уни­верситета нет никаких паразитов — руководство борется с ними магическими способами.

— И каковы ваши выводы? — проигнорировав фырканье ректора, спросил алькальд.

— От решения этой задачи я все еще далека. Все, что у меня есть, — догадки, воспоминания…

Я обернулась и посмотрела туда, где с видом статуи, оли­цетворяющей защиту, стоял Зигфрид.

— Ты помнишь? Помнишь Рутению, заснеженный тракт, постоялый двор, где нам пришлось сражаться сначала с раз­бойниками, а потом с нежитью?

Кляйнерманн кивнул.

— Мы имели дело с упырем. Маг-перерожденец, а точ­нее — мэтресса. Она оставила после себя сферу воды, видимо бедная девушка при жизни принадлежала к дому Акватико.

Альфонсо ди Сааведра смотрел на меня с таким видом, будто я сама собиралась вскрыть ему яремную вену.

— Эта подвеска до сих пор со мной, — кивнула я. — Зиг, это сейчас не главное. Ты помнишь, каким образом нас ли­шили магической силы? Помнишь, почему ты не смог при­звать огонь и спалить всю эту хибару к драконам, как только нас попытались пленить?

— Болиголов! — воскликнул огневик. — Конечно! Мест­ная колдунья пользовала нас травяной настойкой, и во всех комнатах висели сушеные букеты. Ты еще постоянно носик морщила — жаловалась на мышиный запах. Так ты думаешь, что здесь, в Квадрилиуме, орудует упырь?

— Нет, Зиг, у упыря ума бы не хватило пробраться в охра­няемую комнату. После перерождения ничего человеческого в нем не остается. Я думаю, некто пытался переродить Игоря, для того и болиголов понадобился, чтоб стихийной силы его лишить. И этот некто… Ёжкин кот! Ничего не сходится! Кому мог понадобиться ветреник-упырь?

Я даже застонала от разочарования. Из задумчивости меня вывели вялые аплодисменты. Ректор несколько раз энергично хлопнул в ладоши.

— Спасибо за страшную сказку на ночь, Лутеция. Надо бу­дет поведать этот рассказ его августейшему величеству, чтоб он использовал его для написания новой книги.

— Его величество снова допускает вас к аудиенции? — не удержалась от шпильки я.

Судя по помрачневшему лицу Пеньяте, укол достиг цели.

— По моему мнению, все было гораздо проще, без потусто­ронней ерунды, — поджал тонкие губы ректор. — Игорь Стрэмэтурару пытался за тобой ухаживать. Ты его порыв не поддержала, продолжая кокетничать. Он подкупил чиновни­ка канцелярии. Виновные уже строго наказаны, — в сторону алькальда уточнил ректор. — Продажный чиновник офор­мил для ветреника бумагу, дающую право провести твою инициацию. Отпираться бессмысленно — данный документ мы обнаружили в твоих вещах.

Если бы Зигфрид не держал меня за плечо, я бы уже пере­летела через стол и вцепилась в длинный нос ректора ногтя­ми. Меня колотила крупная дрожь.

— Бедный влюбленный юноша пришел к тебе. Затем, по­сле того как все произошло…

— Он умер от переполняющего его счастья, вскрыв себе яремную вену своими же зубами, — закончил вместо ректора знакомый голос. И из оконной ниши, отодвинув парчовое драпри, появился Дракон. — Этот сюжет также достоин увеко­вечивания в литературе. Драгоценнейший дон Пеньяте, с при­скорбием вынужден вас разочаровать — донья Лутеция прове­ла роковую ночь, а также последующий за ней день со мной.

Сердце остановилось, потом забилось, как обезумевшая птаха. Влад явился мне на помощь, и теперь… Только почему так холоден его взгляд, почему губы кривит сардоническая усмешка?

— Здравствуйте, донья Лутеция. Рад видеть вас в добром здравии и в кругу друзей. Думаю, нашу небольшую тайну пришло время обнародовать. Неожиданная трагедия — убийство моего подданного — заставила меня отложить дела, что, видимо, пришлось очень кстати.

Я вскрикнула от боли — Зигфрид неистово вцепился мне в плечо.

— Так это был ты? Я догадывался, с кем она была, но…

— Барон, давайте отложим выяснение отношений, — лас­ково предложил Дракон. — Думаю, ни почтенному ректору, ни почтеннейшему дону ди Сааведра наши разговоры не ин­тересны. Дама была в затруднении, я это затруднение разре­шил в меру своего разумения. Теперь донья Лутеция может продолжать изучать силу ветра.

— Я убью тебя, — устало проговорил Зигфрид.

— Дуэль? Что ж, думаю, после дознания я выкрою пару минут для сатисфакции.

— Да ты…

Я не могла говорить, душили слезы. Я посмотрела на аль­кальда, тот раздраженно подкручивал свои огромные усы.

— Позволите проводить вас? — вдруг спросил ди Саавед­ра, поднимаясь. — Если возникнут еще какие-нибудь вопро­сы…

Я приняла его руку и с благодарностью на нее оперлась.

— Донье Ягг выделили новую комнату? — спросил аль­кальд ректора. — Даме нужен отдых.

— Я предпочла бы остановиться в лекарском крыле, — прошептала я. — Только хочу забрать некоторые вещи.

Идти было больно. И дышать было больно. Жить было больно. Я уговаривала себя, что обо всем подумаю потом — когда останусь одна.

— Донья Ягг, нам необходимо поговорить, — властно про­изнес Дракон. — И совместно подписать документы.

— Я сообщу вам, как только буду готова к беседе, — не обо­рачиваясь, бросила я. — Можете пока заняться очинкой перь­ев.

— Прошу, — пропустил меня в дверях алькальд. — Вы очень бледны, моя дорогая. Вы позволите пригласить вас на ужин? Если в отсутствие дуэньи встреча с мужчиной для вас неприемлема…

— Бросьте, капитан, — рассмеялась я. — Какие дуэньи при моем реноме? Я правильно употребила это слово? Меня и так на весь мир ославили. Куда мы пойдем?

У него явно отлегло от сердца.

— Мне предстоит еще несколько дел, за это время вы смо­жете немного отдохнуть. А через час я пришлю портшез. Вы согласны?

— Да, — просто ответила я. — Буду ждать.

 

ГЛАВА 6,

в которой не находят ключей, зато подбираются замки, героиня идет на свидание, и подписываются некие бумаги

Осень — перемен восемь.

Русская поговорка

El que madruga coge la oruga.

(Ранняя пташка получает гусениц).

Испанская пословица

Комнатка оказалась крошечной, но очень уютной. А то, что предназначалась она для меня одной, несомненно, пере­вешивало все возможные ее недостатки. С декором сестры не усердствовали, отдав предпочтение простоте и удобству. Не­большая кровать с гобеленовым балдахином, толстая оплыв­шая свеча на прикроватном столике. Ни зеркал, ни картин. Умывальный таз с кувшином в углу; узкое стрельчатое окошко, похожее на бойницу, расчерченное квадратиками решетки, но не застекленное. Видимо, балдахин предполага­лось плотно задергивать на ночь во избежание сквозняков.

Я легла животом на постель. Было очень плохо. Я тихо­нечко повыла, жалея себя, с каким-то нехорошим сладостра­стием мысленно перебирая все фразы, брошенные Владом. И выражение его глаз, и каким ледяным презрением он ока­тил меня, и мои нелепые ответы… Потом, покряхтывая, под­нялась. Надо было отправляться к сестре Матильде за сове­том. Времени на бесполезные терзания не было, поэтому я пообещала себе при первой удобной возможности прореве­ться всласть. Если медичка ничем не сможет мне помочь, стребую у нее хотя бы зеркало. У Иравари наверняка уже есть пара-тройка идей по каждой интересующей меня теме.

В дверь тихонько постучали и, не дожидаясь ответа, толк­нули створку. Я в этот момент стояла на четвереньках, пя­тясь к краю постели, и головы повернуть не могла.

— Лутеция? — осторожно донеслось от двери. — Тебе пло­хо?

— Какая нечеловеческая проницательность! Помогла бы лучше, чем глупые вопросы задавать.

Эмелина свалила в изголовье ворох какой-то одежды и попыталась подхватить меня за талию. Я взвыла.

— Мне больно! Ты чего вообще сюда явилась?

— Руками сильнее упрись! — совсем не обиделась моя бывшая соседка. — Давай на раз-два-три. Я потяну, а ты от­толкнешься. Раз… два…

И под мой истошный вопль нам удалось придать мне вер­тикальное положение.

— Да уж, врагу такого не пожелаю, — отдуваясь, сообщила Эмелина. — Меня мэтр Кляйнерманн к тебе отправил, велел платье занести и принадлежности туалетные. Я теперь с дру­гой девушкой живу, с водяницей Агнешкой, меня в ее комна­ту переселили.

— Это которая из ляхов, княжеская дочь? — ревниво осве­домилась я. — У нее еще родимое пятно на щеке?

— Та самая, Брошкешевич ее зовут. Я пока все эти «шчш» выговаривать научилась, чуть не поседела. А она, представь, спать мне не позволяла, пока я весь этот шипящий комплект правильно не произнесу. И, главное, заявила: «Я старше, зна­чит, покорности и послушания от тебя жду». Заноза бело­брысая! Думает, раз через неделю мэтрессой станет, ей надо мной издеваться позволено!

Мы немного помолчали.

— Я прощения попросить хотела, — наконец проговорила Эмелина. — Ну, за то, что в смерти Игоря тебя обвиняла.

Я пожала плечами и засеменила к двери. Без ежеминутного моциона мои мышцы расслаблялись и пояс врезался в тело.

— Чего молчишь?

Я крохотными шажочками отправилась к окну.

— Жду, когда ты извиняться примешься. Начинай!

Расставленные на манер коромысла руки придавали моей походке непередаваемое изящество.

Донья Гутьеррес возмущенно надула губки, гладкая кожа лба собралась складочками.

— А что я должна была подумать? Являешься вся такая… А он там, весь такой… А мы с ним, между прочим…

Соседка зарыдала, будто опустила какую-то внутреннюю заслонку, и достала из рукава шелковый платок. Я приблизи­лась и погладила ладонью ее блестящие волосы.

— Мне очень жаль бедного мальчика. И жаль, что у вас с ним ничего не получилось.

— Я тебя ненавидела, — всхлипнула Эмелина, схватив меня за руку. — За то, что он за тобой ухаживать принялся, а ты его будто не замечала. А он красивый был и умный очень и забавный.

— А помнишь, как он нас спасать явился? Глаза горят, сам весь такой благородный, — шмыгнула я носом. — А как мы с ним из окна сиганули, а ты в обморок брякнулась?

По щекам потекли слезы; те, которые я не смогла выпла­кать по своему прошедшему счастью, теперь лились из-за чу­жой оборванной жизни и были они горькими и очень искрен­ними. А Эмелина продолжала бормотать:

— Кровавая пелена глаза застит, будто бычья ярость напа­ла, в ушах только шум какой-то, ору, а слов своих не слышу. Прости меня, Лутеция! — Темпераментная соседка полезла обниматься. — На вот платочек, он еще с одной стороны су­хой. Слезы утри.

— Ты с Иваном, что ли, дружишь? — удивленно шмыгну­ла я носом, разглядывая вышитых красных петушков на шелковом канте. — Просто один мой рутенский знакомый имен­но такими птицами носовички украшает.

Я припомнила, как удивилась, узнав, что Ванечка, в сво­бодное от «холинья и лелеянья» дядюшки Колоба время, вы­шиванием увлекается. Представить в его огромных ручищах тоненькую иголку было делом нелегким.

Эмелина чуточку посвежела лицом, отвлекшись от скорб­ных дум. Тень улыбки тронула пухлые губки.

— Не знаю я никаких рутов, кроме тебя. Мало ли у нас платков этих? Даже ты, известная скряга, на прошлой неделе дюжину новых себе заказала.

— Ага. Только я всегда простые беру, без вышивки, они де­шевле. И ничего я не скряга. Просто лишних трат не люблю.

— Ну, так, может, ты этот платок к нам и притащила, раз говоришь, твоего знакомого вещица, а потом прачки что-то напутали… Точно ты! Чудо бережливости — абсолютная прибыль! Не заплатил, значит, сэкономил!

Я не смогла терпеть эдакие поклепы и щелкнула Эмелину по лбу, она схватила меня за плечи и повалила на кровать. Я завыла от боли, прекращая потасовку.

— Ты не находишь, что мы слегка отклонились от темы разговора?

Запыхавшаяся соседка поправляла прическу.

— Мертвое к мертвому, живое к живому. Мы, люди моря, долго скорбеть не привыкли. Наши печали вода забирает.

Я на секундочку задумалась.

— А ведь мне узнать нужно, кто Игоря убил.

— Зачем? — недоуменно спросила уже совсем пришедшая в себя девушка. — Для разбирательства специально обучен­ные люди есть, а мы студенты, у нас другие обязанности.

— Ты не понимаешь? Пока настоящий убийца не отыщет­ся, надо мной подозрение висеть будет. Как меч над тем пар­нем из грецкого мифа.

— Понимаю, — задумчиво протянула Эмелина. — Дума­ешь, стоит знакомых о той ночи порасспрашивать?

— К Бланке дель Соль зайди, ее охранные заклинания по всему Квадрилиуму развешены.

— Хорошо… — Эмелина опять поправила локон извечным женским жестом. — Зеркала у тебя нет?

— А ты принести не могла, хоть ручное?

— Меня не предупредил никто. Мэтр Кляйнерманн велел одеждой подобающей тебя обеспечить. А свидание у тебя с кем? С милым другом, который тебя инициировал?

— Нет, с другим человеком, — покраснела я. — Только, ка­жется…

— Вот ведь шустрая какая! — то ли восхищенно, то ли осуждающе ахнула соседка. — Как ты умудрилась под арес­том еще одного поклонника себе наколдовать? Научишь?

— Меньше интереса к подобным вещам демонстрировать надобно, — раздался от двери серебристый голосок. — Поско­льку мужчины по природе своей ближе к диким животным и предпочитают азарт охоты безмятежному существованию.

Серьезный взгляд голубых глаз остановился на мне.

— Помнишь меня?

Я кивнула. Спутаешь ее с кем-нибудь, как же. Русалочьи волосы, разделенные прямым пробором, прозрачные глаза и звездочка родимого пятна на правой скуле. Ляшская княжна, которой мы с Эмелиной не так давно перемывали косточки, меж тем продолжала:

— Сеньор ди Сааведра попросил меня быть твоей компа­ньонкой на сегодня.

Я невольно улыбнулась; забота алькальда о моем добром имени была приятна. Дуэнью вон придумал для соблюдения приличий.

— Передай кабальеро, что я сегодня встретиться с ним не смогу, здоровье не позволяет…

— Страдает Лутеция, — пояснила Эмелина. — Слишком тесный пояс ей надели, то ли по ошибке, то ли в назидание. За те полчаса, что мы вместе, она раз пятнадцать лишиться чувств порывалась.

Агнешка призадумалась.

— А ну-ка, покажи! — Тонкопалая ручка пробежалась по шнуровке моего платья. — Лечебная магия во многом пересе­кается с силой воды, может быть, мой беспристрастный взгляд что-нибудь заметит.

— У тебя с алькальдом близкое знакомство? И давно?

Я послушно потянула за ворот, освобождаясь от плотной одежды.

— Сегодня познакомились, — серьезно отвечала девуш­ка. — Просто, как у каждого стихийника, у меня есть некие обязательства перед домом.

— Гранды Акватико княжне нашей место при дворе пред­ложили, — завистливо пояснила Эмелина. — Хорошо быть аристократкой, даже иноземной.

— Мои успехи в учебе мне в том помогли, — назидательно промолвила донья Брошкешевич. — А вовсе не родители. Может, и вас через несколько лет стихийный дом на службу призовет.

— Уж задрипаннее Виенто семья в Элории вряд ли сы­щется. Так что у нас с Лутецией одна дорога… Ну, что ска­жешь?

Требовательный вопрос обращен был к Агнешке, которая уже бесцеремонно разглядывала мой закованный в железо живот.

— Работа неаккуратная, — протянула водяница. — Как будто наспех делали. Видите, как неравномерно нити силы собираются?

Мы с Эмелиной переглянулись.

— Нитей ветра там нет, — наконец сказала бывшая сосед­ка. — Ни одной, будто ножом отсекли.

— А я вообще никаких теперь не вижу, — призналась я.

— Минуточку, — распрямилась Агнешка. — У меня кое-что при себе есть. Ну, где же он…

Из крошечной атласной сумочки девушка достала боль­шие очки в толстой проволочной оправе, но совсем без ду­жек. Вместо них сбоку была приделана витая палочка, отчего устройство походило на чудной леденец.

— Лорнет! — с гордостью сообщила княжна. — Настроен на все четыре стихии одновременно. И если кто-нибудь из вас, драгоценные доньи, сообщит об этой вещице ректору…

И снова тяжелый взгляд плавно перешел с меня на Эмелину и вернулся обратно.

— …Я отомщу.

— Мы никому не скажем, — поспешно пообещала я и про­тянула руку. — Дай попробовать!

Я поднесла лорнет к глазам. Стеклышки были мутнова­тыми, но было видно, как в воздухе магия кишмя кишела. Голубые нити воды гроздьями свисали с балдахина, под по­толком свивался клубком серебристый ветер, а краснова­тый огонь оплетал оконную решетку, спускаясь на янтар­ный мох, укрывающий весь пол. Я перевела взгляд на себя. Глухо. Железо будто отталкивало от себя любые частицы магии, только у самого замка кривоватой сосулькой засты­вали силы воды, изменившие свой цвет на мутно-серый. Что-то мне эта картина напоминала, только я не могла при­помнить что.

— Понятно, — кивнула я, передавая вещицу пританцовы­вающей в нетерпении Эмелине. — Что скажешь, на что это похоже?

— На замочную скважину, — последовал неожиданный ответ. — Если вот здесь и здесь чуть дорисовать…

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовалась Агнешка.

Для того чтобы видеть свою стихию, никаких магических стеклышек ей не требовалось. Я с мученическим сопением озирала два разномастных затылка, склонившихся друг к другу у моего живота. До слуха доносился бойкий разговор девушек, от участия в котором меня освободили.

— Вот здесь, видишь. Если ты еще пару-тройку нитей силы притянешь…

— Я тебе кто? Великий маг? Это не мой уровень, тут адепт первого круга нужен, гранд стихийный. Все, что я могу, — за­клятие ржавчины наложить. Рано или поздно железо раскро­шится.

— Как быстро?

— Лет через десять… Через пятнадцать точно.

— Это все твои успехи в учебе? — презрительно фыркнула Эмелина. — Да любая деревенская ведьма лучше тебя с желе­зом работает. Якорь испортить или гарпун до полной негод­ности затупить.

— Я ведовством не занимаюсь, ибо это есть ересь и откло­нение от основ магии. Даже говорить при мне об этом не смей!

И разгорелся безобразный скандал. Эмелина шипела рас­серженной кошкой, Агнешка отбрехивалась визгливо и неу­веренно. Надо было прекращать безобразие, пока они в воло­сы друг другу не вцепились.

— Накладывай! — скомандовала я деловито, отбирая лор­нет. — Ржавчину накладывай. Море рядом, климат влажный, осень опять же скоро, а с ней дожди… Авось природа делу по­может, раз нашей аристократической магии недостаточно.

А когда водяница, нашептывая и поводя в воздухе расто­пыренной пятерней, начала волшбу, меня посетила одна ве­сьма недурственная мысль.

— Донья Брошкешевич, — высказала я ее, когда девушка уже поправляла прическу, присев на краешек кровати, — чисто умозрительно… Ну так, для смеха… Если некто послу­жит для тебя источником, усилит твои силы, сможешь ли ты…

Агнешка искривила бледные губы.

— Вы, ветреники, уверены, что особое место в стихийной иерархии занимаете. Думаешь, любой из вас источником служить может?

— Неужели не каждый?

— Ты, наверное, могла, — кивнула княжна. — Сейчас-то это никак не проверишь, но слухи ходили разные. И знаю, что каждый из твоих однокашников хотел с тобой во время экзамена на башню идти, потому что существует мнение, что с сильной ветреницей маг может испытать настоящий полет, подобный птичьему парению. Сам испытать.

Голубые очи подернулись мечтательной поволокой. А я вспомнила, как прыгали мы с рыжим Игорем Стрэмэтурару из окна моей комнаты, не о свободе полета помышляя, а толь­ко чтоб о землю в лепешку не разбиться. Бедный мальчик-ве­дьма! Отчего гак все неладно получилось? Какая гадина жизнь твою оборвала? Но я узнаю, обязательно узнаю. И отомщу. Слышишь, ведьма?

И с моих губ сорвалось еще одно обещание:

— Агнешка, клянусь, если ты мне поможешь, как только мне удастся этот пояс проклятущий с себя снять…

— Тут ведь даже не в силе ветра дело, — не слушала меня девушка. — Бывало, что и маг сильный, и амулеты доброт­ные, а все не то…

— Лутеция права, — вдруг подала голос Эмелина. — Я по­делюсь с тобой ветром, девушка, сейчас — для дела, а потом — в благодарность. Полетаешь над волнами, чайка ты наша. Две ветреницы тебе в этом клянутся.

Потом мы еще некоторое время спорили об обряде пере­дачи силы. Со мной это всегда случалось спонтанно, и более всего восприимчивы к неожиданным моим подаркам были маги земли. Агнешка считала, что для такого дела необходи­ма была полная квадра — земля, вода, огонь и ветер, потому что на занятиях ее учили именно так. Эмелина своего мнения по вопросу не озвучивала. Только в какой-то момент, когда голубоглазая княжна остановилась перевести дух, донья Гу­тьеррес приблизилась к ней, властным жестом схватила за подбородок и одарила чувственным поцелуем. «Огонь стра­сти питает костер магии», — ошарашенно успела подумать я еще до того, как, сдавленно пискнув и резко оттолкнув от себя соседку, Агнешка подняла к потолку широко разведен­ные руки. В лорнет мне было видно, каким бурлящим пото­ком устремилась к ней сила.

Ах, как она была хороша, ляшская княжна донья Брошкешевич, каким безумным огнем полыхали ее очи! Золотисты­ми водорослями разметались волосы, и длинные тонкие па­льчики одним движением подчиняли стихии. Не юная дева стояла сейчас перед нами, а небожительница — богиня.

Когда все закончилось, она без сил повалилась на постель.

— Если хоть кто-нибудь узнает… Хоть один человек…

— Ты отомстишь, мы поняли, — деловито кивнула я, рас­сматривая в лорнет результат водного колдовства. Теперь точно по центру висячего замка красовалась серебристая во­ронка, по форме напоминающая фигурную замочную сква­жину.

— А мне понравилось! — задумчиво протянула Эмелина, проводя по губам кончиками пальцев. — Такое ощущение было… необычное.

— Убью! — взвизгнула Агнешка.

— Я не поцелуй имела в виду, мономанка.

Мудреный грецкий термин я слышала впервые, но даже тяга к знаниям не могла заставить меня выпустить лорнет.

— Не ссорьтесь, барышни, — пропела я вполголоса. — Где бы теперь под этот замочек ключик раздобыть, такой хитре­нький — с зубцом и загогулиной по краю? Есть у кого пред­положения?

Девушки переглянулись и, отложив на время разногла­сия, набросились на меня.

— Ты, Лутеция, жадная, — сказала Эмелина.

— И неблагодарная, — поддержала ее донья Брошкешевич. — Мы тут ради тебя основы свои стихийные попрали, за­нимались всякими непристойностями…

Услыхав слово «непристойности», донья Гутьеррес фыр­кнула, демонстрируя полное презрение как к обывательским нормам морали, так и к мелким людишкам, этих норм при­держивающихся. Для свободолюбивой дочери моря сегод­няшний поцелуй был всего-навсего интересным опытом, или шагом на пути познания, или страстным подношением Ис­точнику, но уж никак не бесчестным деянием. И краснела сейчас Эмелина вовсе не от жгучего стыда, а от не менее жгу­чей ярости.

— Спасибо, подруги, — присела я в шутовском книксене, — за помощь и поддержку, тем более приятные, что, кажется, ка­ким-то образом вам удалось облегчить мои страдания.

Дышалось и вправду гораздо легче, и даже при ходьбе не приходилось морщиться от боли.

— Мне удалось твой пояс немного растянуть, — горделиво сообщила Агнешка. — Он у тебя на манер гарроты действует, только медленно очень.

— Гарротой же у нас казнят вроде? — переспросила я. — И на шею ее надевают, а вовсе не на талию.

— Точно. Варварский способ. Твой пояс тоже сжимается. Если регулярно не подколдовывать…

— Это за что меня медички наши невзлюбили? — ахнула я.

— Они тут ни при чем, — покачала головой княжна. — Им что выдали, в то они тебя и обрядили.

— Значит, ректор?

— Огневик? Вряд ли…

Тут в дверь опять постучали. Обе мои посетительницы вскочили с постели, лихорадочно поправляя одежду и рас­трепавшиеся прически.

Не дожидаясь моего тоненького «войдите!» в комнату просочилась незабвенная наставница Бланка дель Соль.

«Проходной двор какой-то», — раздраженно подумала я, лучезарно улыбаясь.

— Какими судьбами?

— Алькальд просил тебе напомнить…

Вот ведь оборотистый кабальеро господин ди Сааведра оказался. Уже пять раз сам мог бы за мной зайти. Нет, он по­сыльных одного за другим ко мне отправляет. Вот как разо­злюсь сейчас, как вожжу под хвост поймаю…

— У меня на днях важная беседа, — донесся до меня шепот Агнешки. — В резиденции дома Акватико, в полдень.

— А мне-то что? — так же шепотом фыркнула Эмелина.

— За полчаса до этого чтоб в комнате была. Целоваться будем.

— Понравилось?

— Нет, но мне себя с самой лучшей стороны перед гранда­ми показать надо.

— Признайся, что понравилось…

— Девушки могут быть свободны! — громко сообщила до­нья дель Соль, сверкнув очами.

Но ляшская княжна умела сверкать глазами ничуть не хуже.

— Я сопровождаю донью Ягг сегодня вечером! По приказу алькальда и с разрешения ректора.

— Тогда будьте любезны в данный момент отправиться… Где ты хранишь сферу воды? — обернулась ко мне ветреница.

Я довольно быстро сообразила, что толкует она о подвес­ке, которую давным-давно в Рутении нашла я на постоялом дворе. Наследство бедной перерожденной мэтрессы. Поэто­му ответила не задумываясь:

— В шкатулке резной под кроватью.

Бланка кивнула.

— Вы слышали? Отправляйтесь туда вдвоем. Стражни­кам сообщите, что по моему поручению.

Эмелина зябко поежилась.

— Но ведь заклинания холода там наложены.

— Уже нет. Сегодня проводилось расследование и… Пре­кратите дрожать! Труп тоже убрали, так что пугаться нечего.

Мои подруги удалились, возбужденно перешептываясь.

— У нас четверть часа, — деловито проговорила Бланка, как только за ними закрылась дверь. — Пояс покажи!

Я выпятила живот и протянула наставнице лорнет.

— Понятно… Сама одеться сможешь?

— От помощи не откажусь.

Сильные руки доньи дель Соль ловко справились со шну­ровкой.

— С подругами тебе повезло. Лучше Агнешки в Квадрилиуме мага воды нет.

— Я знаю.

— Про ключ я постараюсь разузнать. Ты на встречу ходи­ла?

— На какую? У меня за последнюю неделю этих встреч было…

Я охнула, когда сообразила, что Бланка имеет в виду по­луночное свидание с хозяином театра. «Вы познакомитесь с нужными людьми, очаруете короля…»

— Ваш протеже на меня впечатления не произвел, — отве­тила я нейтрально.

— А он старался?

— Чересчур. Необычное место и время. Пустой, но много­значительный разговор. Я на минуточку почувствовала себя актрисой на сцене, а не…

— Прожженной интриганкой? — иронично заполнила па­узу донья дель Соль. — И чьи интересы, по-твоему, представ­ляет этот человек?

— Маркиз? Рискну предположить, что занимается он шпионажем в пользу доксов, которые, в свою очередь, заин­тересованы в «Матери четырех ветров».

Бланка с треском раскрыла веер, пустив по комнате про­хладный, пахнущий фиалками ветерок.

— Надо же, как быстро распространяются слухи.

— Так это правда? Новый источник существует?

Наставница шаловливо пожала плечами:

— Разве тебя сейчас должны интересовать подобные вещи? Мне тут одна птичка напела, что ты собиралась поки­нуть нас. Оставить ради большого чувства. И если бы не до­садная смерть студента…

— Я собиралась предупредить.

— Не важно. Сейчас это не важно. Наш покровитель встревожен сложившейся ситуацией и в ближайшее время посетит Квадрилиум, чтобы лично во всем разобраться.

— Когда?

— В день осеннего равноденствия, на праздник урожая.

— До того времени я хотела бы избавиться от пояса.

— Я постараюсь, девочка, — тепло улыбнулась Бланка. — Но ты тоже не опускай рук. Твоя удача такова, что полезные люди выныривают, как по волшебству.

— Донью Ягг ожидает портшез. — Покрытая белым пла­том голова сестры на мгновенье показалась из-за двери и сра­зу же исчезла.

Гонять медичек с мелкими поручениями считалось среди университетской публики дурным тоном, и я это мнение от всей души разделяла.

— Всем рассказывай о том, что хочешь снова почувство­вать стихии, что тяжелый металл ранит кожу (это, я уверена, соответствует действительности), что заточение твоей силы несправедливо. Ведь это не наказание, тебя не за что наказы­вать, — размеренно поучала меня наставница.

Я послушно кивала, следуя за ней по коридору. Куда запропастилась Агнешка? На брусчатой подъездной аллее, освещенный факелами, стоял портшез, поблескивая глянцем лакированного дерева и посеребренным гербом дома Акватико. Четверо носильщиков переминались с ноги на ногу, а в тени развесистого масличного дерева мне удалось рассмот­реть силуэты лошади и человека, видимо долженствующего сопровождать меня к дону ди Сааведра.

— Лутеция! — По ступеням цокотали каблучки туфелек. Запыхавшаяся водяница несла на вытянутых руках шкатул­ку, Эмелина семенила следом. — У меня не получилось ее от­крыть.

Я поблагодарила вежливым кивком и отщелкнула хит­рый замочек. Заклинание было плевым, но не стихийным — предосторожность в наших пенатах отнюдь нелишняя. Стре­кот цикад на мгновение смолк, когда я отбросила крышку. Сапфировая сфера воды лежала на самом дне, под ворохом бумаг и разной важной для любой девушки мелочовкой. Гре­бень, кинжал, пузатая баночка с притираниями, ароматиче­ские палочки, моток ниток, длинная костяная игла, вязаль­ные спицы, клубок белой шерсти, полированная дубовая до­щечка с вытравленным знаком…

На внутренней поверхности крышки поблескивало зерка­льце. Я взглянула в него, встретив встревоженный взгляд Иравари. Демоница всплеснула когтистыми лапками и пока­чала головой. Недоумение мое при виде этой пантомимы длилось недолго. Зазеркальная подруга скрылась, явив мне мое отражение. Ох и страшна была донья Лутеция Ягг! Кра­ше, наверное, в домовину кладут. Обветренные губы, лило­вые синяки под опухшими от постоянного рева, потухшими глазами, бледная пергаментная кожа, которая, казалось, по­рвется от любого движения. Я ахнула.

— Кажется, вам следует как можно быстрее набросить мо­рок, — интимно шепнули мне из тени масличного дерева. — Займитесь этим в портшезе, чтобы не привлекать внимания.

Я вздернула подбородок и кисло улыбнулась. Мой супруг ответил мне такой же равнодушной улыбкой.

— Дон ди Сааведра велел вам сопровождать меня?

— Истинная правда, — покладисто ответил Дракон, поглаживая лоснящийся круп лошади. — Вашей дуэнье я могу предложить отправиться верхом.

Если Агнешка и обиделась на «дуэнью», то вида не пока­зала. С самым скромным видом приблизилась она к Владу, ожидая, видимо, что он поможет ей сесть в седло. Седло было мужским, глубоким, и я догадалась, что поедет в нем княжна отнюдь не в одиночестве. Я скрипнула зубами.

— Бери свою сферу и отправляйся, — поторопила Эмели­на. — Я шкатулку у медичек оставлю, по возвращении забе­решь.

Мне очень не хотелось отдавать зеркало, но держать на коленях набитую хламом коробищу тоже не улыбалось.

Я потянула за тоненькую цепочку и спрятала подвеску в рукаве, затем извлекла деревянную дощечку.

— Эмелина, не в службу, а в дружбу…

Уголком глаза я видела, как напряглась Иравари. Дере­вяшка, оказавшаяся сейчас в моих руках, была личным дво­рянским знаком, и именно за нее я отвалила кабальеро Изии­до немаленькую сумму. Потому что просто изменить внеш­ность на мужскую было недостаточно, мне нужно было право договариваться, вести торговлю, брать в долг у ростовщиков. Женщина, даже мэтресса, всех этих возможностей была ли­шена. Мануэль, встреченный мною в портовом трактире во время вылазки в Нижний город, подходил для моих целей идеально. Он был холост, не обременен возлюбленной и близкими друзьями, родители его обитали в провинции и на­вещать отпрыска в столице не собирались. К тому же кабаль­еро был беден, как помойный кот, и почти так же жаден. Он, не задумавшись ни на мгновение, уступил свое имя на год, пообещав разыскать меня по истечении срока. Время при­шло.

— Если будет меня спрашивать некий элорийский дворя­нин… — протянула я дощечку Эмелине.

— Изиидо? — по слогам прочла соседка травленую вязь. — Я с ним знакома, обязательно передам. А ты что, не собирае­шься в университет возвращаться?

Я не стала сообщать девушке, что знакома она с несколько другой ипостасью бесшабашного кавалера.

— Эмелина, я не знаю даже, что произойдет со мной через час. Если до моего возвращения Мануэль не объявится…

— Объявится, он уже давненько тебя разыскивает. И се­годня приходил. Только я тебе не сообщала, рассудив, что твоего внимания требуют дела более неотложные.

Мне стало невероятно стыдно. Ведь я собиралась бежать из Кордобы, не задумываясь об обязательствах.

— Отправляйтесь уже, — устало поторопила нас Бланка, все это время чинно ожидающая в отдалении. — Сколько можно?

— Еще минуточку, — пробормотала я, глядя в зеркало. Иравари махала руками, пытаясь привлечь мое внимание. Как мне сказать ей?

— А это кто, — повела подбородком Эмелина, — который с Агнешкой любезничает?

— Маг воды, — уверенно ответила за меня Бланка. — При­чем…

Тут донья дель Соль взвизгнула абсолютно неприлично и одним длинным прыжком кинулась на шею вышеозначенно­му магу. Влад, слегка покачнувшийся под таким напором, все же заключил Бланку в объятия.

— Почему ты не предупредил?! — поскуливала радостная ветреница. — Я была уверена, что ты на континенте.

Дракон что-то отвечал, но я не слушала.

— Это валашский князь, — сообщила я Эмелине, уголком глаза кося в зеркало. — Мой бывший возлюбленный.

— Тот самый?! — ахнула соседка. — С которым ты… Ини­циация?

— Именно. Только главное слово здесь — бывший. Мы расстались.

— Он тебя бросил?

Демоница в зеркале очень четко проартикулировала: «Дура!»

Я кивнула, отвечая обеим. Да, он меня бросил. Да, я дура. Что еще скажешь? Как там у модного поэта говорится? «Ах, любовь, ты прошла, словно ветер! Ах, любовь, ты исчезла на­веки!»

— Какой мужчина! — протянула мечтательно соседка. — Если ты не собираешься его возвращать, я, пожалуй, попро­бую атаковать.

— На здоровье, — разрешила я. — Только тебе придется разогнать окружающий его курятник.

Эмелина расправила плечи и лучезарно улыбнулась.

— Для начала необходимо разузнать, как долго в столице пробудет этот господин и где он остановился.

Соседка отправилась на штурм, а я юркнула в портшез и уставилась в зеркальце.

— Что произошло? — негромко спросила Иравари. — Ты обещала не влипать в неприятности.

— Не удалось. То есть выспалась я хорошо, а вот с непри­ятностями…

Я быстро сообщила демонице новости. В окошко портше­за мне было видно лошадь. Любезная беседа, отголоски коей доносились до моих ушей, настроения мне почему-то не улучшала.

— Значит, ты успела познакомиться с личным демоном князя, — загибала украшенные разнообразными колечками пальцы моя зазеркальная подруга. — Исполнить супруже­ский долг, как я подозреваю — неоднократно, сбежать от мужа, найти труп, подвергнуться аресту и развестись?

— Нет, развестись не успела, но за этим дело не станет. Князь всячески подталкивает меня к подписанию бумаг.

— Понятно, — протянула демоница. — Хотела бы я тебя утешить, но не могу. Ленинел очень встревожен вашим с Драконом разрывом.

И тут я поняла, что все действительно кончено. Где-то в глубине души я надеялась, что это просто недоразумение, ссора, которую можно разрешить долгим разговором, изви­нениями и объяснениями. Но если Иравари говорит…

— А ему какое дело? — шмыгнула я носом. — Ленинелу твоему?

Демоница пожала плечами:

— Говорит, ты забавная.

— Сам он забавный, поганка зеленоволосая.

— Значит, первым делом надо с тебя пояс снять, — не под­держала мою обличительную речь Иравари. — А то деформи­руется твоя сила, потом управлять ею не сможешь. Гово­ришь, вода запирает? Ну так попроси дона Акватико в счет приданого обряд провести.

— Какого приданого? — испугалась я.

— Ты что, не в курсе? Клан Терра в лице твоего незабвен­ного дедули отдает тебя замуж в дом Акватико.

— А моего мнения старый сморчок спросить не удосужил­ся?

— У тебя день грибных ругательств сегодня? — разозли­лась Иравари. — Сморчок, поганка… Давай сядем и над твоей нелегкой судьбой порыдаем. Времени же у нас хоть ложкой ешь!

Я хватала ртом воздух.

— Молчи уж, бестолочь, — продолжала бушевать Ирава­ри. — Если хотела спокойной жизни, надо было в Рутении оставаться! Полезла своим пятачком в калашный ряд — будь добра соответствовать!

Портшез заходил ходуном. Видимо, милая беседа нако­нец закончилась, и носильщикам было велено отправляться. Интересно, Агнешка сидит сейчас в седле вместе с князем, обмирая от мужской близости? А шкатулку Эмелина у меня забрать забыла…

Я слегка отодвинула занавеску. Мимо степенно проплы­вали едва освещенные стены домов. До паляссо дель Аквати­ко дорога была не близкой.

— Не реви! — приказала демоница, выхватывая из воздуха лист пергамента. — Сходишь замуж, тебе не привыкать. Су­пруга тебе подобрали на редкость безобидного, даже не мага.

Она взмахнула рукой, расправляя лист.

— Смотри!

Да уж, назвать дона ди Сааведра миленьким могла только моя зазеркальная подруга.

— Я на него скоро и так насмотрюсь, — фыркнула я. — Это же алькальд наш новый, к нему на встречу я и направляюсь. А дед все равно сморчок.

— Как скажешь, — забирая пергамент, заявила Иравари. — Жених наш, судя по слухам, кабальеро страстный и в любов­ной науке поднаторевший.

— Фехтовальщик он еще хороший, — кивнула я. — Только…

— Перестань! Утешать тебя не буду, и не надейся. За свои ошибки нужно отвечать. Если бы ты…

Она еще что-то говорила, но я уже думала о совершенно других вещах.

— Иравари! — прервала я страстную тираду. — Не могла бы ты отвлечься от моих любовных дел и бухгалтерию свес­ти?

— Это так срочно?

— Да. Я собираюсь закрыть все элорийские аферы как можно быстрее. Будем новую жизнь начинать.

— Ну в принципе с твоими финансами это будет не слож­но. А где? На континенте?

— Есть у меня одна задумка, я тебе потом сообщу, — дело­вито сказала я. — Закончим дела и можем отправляться.

— А как же университет? И что скажет твой покровитель?

— Как-нибудь без диплома проживу. Это ответ на первый вопрос. А по второму… Мне все надоело, я же не раба, в конце концов, могу свою жизнь по своему разумению обустраи­вать.

— Хорошо. Вот такой ты мне нравишься. Теперь огласи мне список оставшихся дел.

— Во-первых, я должна найти убийцу Игоря, а во-вто­рых…

Портшез покачнулся, шкатулка на коленях заходила хо­дуном.

— После договорим, кажется, мы прибыли.

— Удачи! — шепнула Иравари, прощаясь.

На разноцветную мозаику подъездной дорожки я ступила неуверенно. В дороге меня растрясло, как ту «лягушонку в коробчонке», да и громоздкая шкатулка, которую я с незави­симым видом держала под мышкой, ловкости мне не добав­ляла.

По двору сновала целая толпа слуг — помогающих, встре­чающих, принимающих лошадь, расстилающих ковер под ноги прибывших. Мои каблуки моментально увязли в длин­ном ворсе. Ночной ветерок играл листьями финиковых пальм и разносил по двору сладковатые мускусные ароматы. Почему-то невероятно захотелось есть.

Влад спешился первым и подал руку спутнице. Агнешка приняла услугу с притворной скромностью, не забыв бро­сить призывный взгляд из-под опущенных ресниц. Курица, ёжкин кот! Я перехватила шкатулку поудобнее и отверну­лась. «Курочки бы сейчас или свининки копченой ломтик пожевать!» Неожиданно вернувшийся аппетит я расценила как предвестник абсолютного выздоровления. «В конце кон­цов, дорогая донья Лутеция, вечной любви вам никто не обе­щал, так что в обмане винить некого. Время лечит и все та­кое… И плакать при нем не смей! Ты уже не деревенская кол­дунья, а дама во всех отношениях солидная». Уговаривая себя подобным образом, я рассеянно посматривала по сторо­нам.

Паляссо дель Акватико был, пожалуй, самым грандиоз­ным сооружением Кордобы. Расположенный почти у черты города, он расползался своими толстыми стенами, высокими башенками и длинной извилистой галереей по поверхностям прибрежных скал. Донжон дворца возвышался подобно чу­довищному маяку на фоне темно-фиолетового ночного неба.

Агнешка, вдруг вспомнившая о своих обязанностях, подо­шла ко мне:

— Ты не будешь возражать…

— Делайте все, что вам будет угодно, — раздраженно отве­тила я. — Любитесь, женитесь, размножайтесь! Совет да лю­бовь!

— Я намеревалась помочь тебе со шкатулкой, — недоумен­но пояснила водяница. — Князь думает, что в ней у тебя зер­кало.

— Даже если так? Его сиятельство хочет поправить локо­ны?

Влад прислушивался к разговору, иронично приподняв бровь.

— Во дворец Акватико запрещено проносить зеркала, — терпеливо объясняла Агнешка, кажется, удивленная моим поведением. Я думала, ты об этом осведомлена. В конце кон­цов, студентам читают ознакомительные лекции о других стихиях.

— Вы позволите? — Дракон, преодолев небольшое сопро­тивление, отобрал мою ношу. Зеркальце блеснуло в свете фа­келов, и мне показалось, что Иравари заполошно пытается набросить на себя какую-то завесу.

— Донья Брошкешевич, — медово проговорил князь, — не будете ли вы столь любезны показать нам дорогу? Мы с до­ньей Ягг последуем за вами в некотором отдалении. А зерка­ло… Что ж, мы у крыльца передадим его слугам.

Голубые глаза княжны затуманились, будто оконные стеклышки в мороз.

— Конечно, как вам будет угодно…

Наша небольшая процессия двинулась по ковровой до­рожке.

— Почему именно вы сопровождаете нас? — светски спро­сила я, прикидывая, что никакого морока натянуть на себя уже не успею, так страхолюдиной и прохожу. — Неужели у Дракона нет других дел?

— О, это просто дань уважения сиятельному дону Аквати­ко. — Влад нес шкатулку перед собой, будто позабыв захлоп­нуть крышку. — Являясь, как вы знаете, магом воды, я попро­сил убежища в своем стихийном доме. Так что, некоторым образом, вы, дорогая донья, находитесь в гостях и у меня.

Долгих десять шагов мы молчали, долгих десять ударов моего сердца.

— Я хотела попросить прощения.

— Не стоит, — прервал меня спутник. — Вы использовали меня. Не скрою, эта роль была для меня непривычна, но бес­ценный опыт, который я приобрел…

— Что значит — использовала? — шепотом воскликнула я. — Вы, человек, который всегда преследовал в наших отношениях только свои интересы, смеете меня в этом обвинять?

— Не обвинять, — блеснули зубы в злой усмешке. — Я смею выразить вам свое восхищение, Лутеция. На некото­рое недолгое, но сладостное время я поверил в искренность ваших чувств и, представьте себе, действительно собирался похитить вас из Элории, презрев свои интересы. К счастью, мое ослепление не зашло далеко. Благодаря вам, любезная донья. Своим поведением вы недвусмысленно указали мне на мои заблуждения.

— Князь, вы дурак, — устало прошептала я.

— А вы интриганка.

— Один — один.

— Желаете отыграться?

К этому моменту мы уже подошли к колоннам крыльца. Агнешка беседовала с представительным мужчиной в сереб­ристой ливрее.

— Игры кончились! — зашипела я. — Отдайте шкатулку!

Он попытался увести короб из-под моих рук; я сделала резкий шаг, крышка захлопнулась. Влад вскрикнул — кова­ный замочек прищемил подушечку пальца. Струйка крови потекла по полированному дереву.— Ну вот, теперь придется ее чистить, — раздраженно бро­сила я, передавая многострадальную шкатулку серебристо­ливрейному господину.

— Сохраните ее, уважаемый. Мне хотелось бы со време­нем получить ее назад.

Господин корректно пообещал проследить за сохранно­стью моих вещей. Дракон молчал, запеленывая палец в шел­ковый платок. Так тебе, злыдень, и надо!

Агнешка Брошкешевич, ляшская княжна, была кем угод­но, только не дурочкой. И хотя ее голубые, как горные озера, очи и золотистые локоны ввели в заблуждение не одного бла­городного кабальеро, свои шаги стихийница умела рассчи­тывать с ювелирной точностью. Поэтому, когда во дворе Квадрилиума повстречала она таинственного незнакомца, бросающего страстные взгляды в сторону Лутеции Ягг, кото­рая, кажется, вообще ничего вокруг себя не замечала, Агнеш­ку осенило: вот он, шанс, как называют его галлы, — велико­лепная возможность быстро поправить свое положение. Еще в детстве, деля огромную сырую спальню Казимижского замка с шестью сестрами (ибо плодовитость князя Витольда уже вошла в народные предания наравне с его бедностью), Агнешка решила, что никогда не будет испытывать лишений. Ни за что, ни за какие коврижки. В славной блондинистой го­ловке, в которую также с детства, наравне с точными наука­ми, вбивались геральдические знания и генеалогия всех кня­жеских семей континента, за считаные секунды родился чу­десный план. Инкогнито синеглазого кабальеро было рас­крыто без труда. И Агнешка, приблизившись к мужчине, прошептала по-романски:

— Низкий поклон сиятельному Дракону.

Князь вздрогнул, на мгновение оторвав пылающий взор от бледной ветреницы, и приветливо улыбнулся.

— Мы знакомы?

— Не смею надеяться. — Знания романского ограничива­лись у Агнешки всего одной-двумя фразами, поэтому беседу она предпочла вести на элорийском. — Когда вы гостили в Казимижском замке, вряд ли обратили внимание на чумазую девчонку.

— Так вы одна из дочерей князя Витольда? — весело осведомился Дракон. Ноздри точеного носа дрогнули, как будто пы­тались уловить какой-то аромат. — Мэтресса воды? Не могу пе­редать, как меня радует наша встреча, ваше высочество.

— Агнешка. Друзья называют меня так.

— Почту за честь, ваше высочество, — низко поклонился Дракон, но называть себя по имени не предложил.

Донья Брошкешевич облегченно вздохнула. Адюльтер в ее планы нисколько не входил, поэтому то, что валашский господарь несколько дистанцировался, ее обрадовало.

— Я не удержусь в седле без вашей помощи.

— Мы решим эту проблему, — улыбнулся князь.

Продолжить ему не дали — в разговор благоухающим вихрем ворвалась донья Бланка дель Соль.

— Почему ты не предупредил меня? Я была уверена, что ты на континенте! Влад! Как я рада нашей встрече!

Уголком глаза Агнешка заметила, как напряженно при­слушивается к их разговору Лутеция. «Кажется, мне придет­ся стать наперсницей влюбленных, — весело подумала княж­на. — Любопытно, какая кошка между ними пробежала и по­чему они делают вид, что едва знакомы? Это какое-то пред­ставление для посторонних глаз? А остальные дамы? Ну, с Бланкой все как раз понятно — она была студенткой пример­но в то же время, что и Влад Дракон, так что отношения их должны связывать самые дружеские. А вот интерес Эмелины надо пресечь в зародыше. Эта вершина ей не по силам».

Бланка вырвала у князя обещание скорейшего свидания и удалилась. Эмелина, взволнованно дыша, осталась у подъез­да, провожая портшез и двух всадников завистливым взгля­дом. Агнешка, сидящая в седле перед Владом, рассеянно по­махала ей рукой.

— Я приглашена ко двору Акватико в качестве одного из магов, — сделала первый ход ляшская княжна.

— Мои поздравления. Для юной девы это немалая удача. Большой шаг во взрослую жизнь.

— Вы действительно так думаете? — иронично переспро­сила Агнешка. — Девушка, да еще иностранка, среди элорийских аристократов может добиться большего?

Влад не ответил. Рассмотреть выражение его лица не представлялось возможным, поэтому княжна тоже замолча­ла.

Свою будущность, несмотря на браваду в разговорах с другими студентками, она прекрасно себе представляла. До­нью Брошкешевич придержат до поры до времени, чтобы в удобный момент использовать в качестве разменной монеты в борьбе четырех домов. Родственной поддержки у нее в Элории нет, поэтому в самом лучшем случае ее выдадут замуж за представителя другого дома для укрепления межстихийных связей, а в худшем…

— До острова доходят слухи, что на континенте вы откры­ваете новые учебные заведения, — не выдержала, наконец, девушка, ощутив затылком движение мужской груди. Всад­ник то ли засмеялся, то ли вздохнул. — Я бы хотела просить у вас место в одном из них.

— Вы хотите обучать студентов?

— Я хочу стать ректором лучшего в мире университета. Вы можете возразить мне, что я еще слишком молода, но надо же с чего-то начинать.

— Вы разумная девушка, — благосклонно отвечал князь. — Но я не могу вам сейчас ничего обещать. Мне нужно больше информации для принятия столь серьезного решения.

— Я понимаю и буду ждать столько, сколько понадобится. И пусть сиятельный Дракон будет уверен: я сумею доказать ему свою преданность.

Князь подобрал поводья и склонился к ушку прелестной доньи.

— Тогда начните доказывать ее прямо сейчас.

Агнешка замерла. Пока в ее воспаленном воображении проносились картины разной степени пристойности, на ка­ком-то другом уровне сознания велась кропотливая, почти математическая работа. На записного сердцееда князь не по­ходил, а походил он на осторожного игрока, шаг за шагом ра­зыгрывающего сложную комбинацию. Он проверяет ее?

— В данный момент вы слегка растеряны, князь, не пони­мая, почему ваши стихийные силы не спешат восстанавлива­ться, — холодно проговорила княжна. — И можете не трево­житься, на ваше сердце я претендовать не намерена, как и на вашу руку.

Дракон облегченно засмеялся и отпустил повод. Лошадь замедлила шаг.

— Не могу передать, как приятно слышать мне ваши сло­ва, любезная донья Брошкешевич. Причину моей тревоги вы определили точно. Я восхищен.

— Тогда, рискуя усилить ваш восторг, сообщу вам, что не­кто хитростью или по случайному стечению обстоятельств лишил вас силы воды.

— Каким образом?

— Если верить слухам, наша общая знакомая была иници­ирована неким могучим колдуном. Мы с вами знаем, что природа инициации такова, что в момент ее происходит об­мен силами, когда более сильный маг отдает действу все свои силы без остатка…

Слова подбирались с трудом, Агнешка очень старалась не сбиться на простецкую площадную ругань.

— Затем, со временем, инициированный возвращает поза­имствованную силу с процентами. Только наша с вами, князь, общая знакомая этой возможности лишена. По прика­зу ректора на нее надели магический пояс.

Восклицание Дракона относилось к тому самому виду площадной ругани, которую порядочной девушке понимать не полагалось. Поэтому покрасневшая Агнешка сделал вид, что она ничего не слышала.

— Благодарю вас, княжна. Сейчас вы на шаг ближе к рек­торскому креслу, — наконец проговорил Влад.

— Значит, я могу считать договор между нами заключен­ным? Должность в обмен на преданность?

— О да, я могу вам это обещать.

— Но ваша теперешняя слабость, князь, видна любому магу воды, — настойчиво продолжала девушка. — Нити силы как будто избегают вас. Может быть, я могла бы каким-то об­разом…

Ей припомнились поцелуи Эмелины, которыми та усили­вала ее магию, и Агнешка снова покраснела.

— О нет, моя дорогая сообщница. Люди обожают чужую слабость, особенно когда ей подвержен некто могучий и гроз­ный. Роль жертвы мне даже нравится. Мы продолжим наш разговор в другое время и в более подходящем месте. Мы почти прибыли. И, донья Брошкешевич, отберите у вашей подопечной зеркало, в которое она так сосредоточенно любо­валась всю дорогу. Дом Акватико не терпит зеркал. Да, да, оно в увесистой шкатулке, с которой донья Ягг не пожелала расстаться.

Агнешка изящно спешилась и отправилась исполнять по­ручение. Новый работодатель ей импонировал не в пример больше истеричного дона Акватико.

Когда танцы вокруг шкатулки, устроенные неугомонной Лутецией, завершились, ветреница стала подниматься по ступеням.

— Сохраните ее, уважаемый. Мне хотелось бы со време­нем получить ее назад.

Валашский Дракон оглянулся на мажордома.

— И не пытайтесь ее открыть. Заклинаю Источником, даже не пробуйте.

Бумаги я подписала, почти не вчитываясь. «Некие», ёжкин кот, бумаги. Алькальд так их именовал, как только по­явился на пороге крошечной приемной залы, в которой я рас­сеянно ощипывала лепестки роз. Ваза была большой, букет обширным, время… Его тоже было более чем достаточно. Влад, не прощаясь, исчез уже на первом лестничном пролете. Разговаривать с Агнешкой мне не хотелось, и она скромно сидела в уголке, излучая такое довольство жизнью, что вы­зывала только желание вцепиться ей в волосы. Поэтому я скрипела зубами и портила цветы в ожидании, когда мне поднесут на подпись документы.

— Не соблаговолите ли вы, Лутеция, подписать некие бу­маги?

Я по-новому взглянула на своего, если верить Иравари (а не верить ей у меня причин не было), жениха. Ну, правда — нормальный мужик. Не красавец писаный, но и не урод. Что-то такое в нем было, что наверняка заставляет замирать сердечки элорийских чаровниц. Усы вот только… Я мыслен­но сбрила дону ди Сааведра растительность на лице и мыс­ленно же полюбовалась делами рук своих. Но, увы — вместе с усами пропало некое разбойничье очарование, алькальду присущее. Ах, пусть ходит, как хочет — в конце концов, мне с ним не целоваться, так что и тревожить меня это не должно.

Я раздраженно прикусила кончик пера. Пера? Мамочки, мне же «некие» бумаги подписывать надо, а не мысленным мастерством цирюльника развлекаться.

«Донья Лутеция Ягг, с одной стороны, и маркиз де Карбабас, с другой стороны…»

— Это, извините, что такое? — Я обвинительно наставила перо в сторону алькальда. — О чем идет речь в документе, ко­торый я сейчас читаю?

— О владении театром, — добродушно улыбнулся кабаль­еро. — На днях меня посетил некто, представившийся доном Хуаном (его дальнейшее прозвание я, к сожалению, не за­помнил), и принес на заверение купчую. Со стороны продав­ца уже все подписано и заверено печатью, расписка о получе­нии договоренной суммы прилагается. Так что позвольте вас поздравить, моя дорогая. С этого момента вы полноправная владелица целой труппы лицедеев. Более того, помещение, которое снял оборотистый кабальеро Хуан…

— А дон Хуан — это такой светловолосый голубоглазый господин, который, чтобы войти в помещение, поворачивает­ся боком и слегка пригибается? — перебила я алькальда. — Он у вас перед лицом платочком с вышитыми петушками не размахивал?

Ди Сааведра удивленно кивнул в ответ на первое предпо­ложение и решительно возразил на второе. Ну, хоть без пету­хов на этот раз обошлось. Я заскрипела пером. Ну, Ванечка, человечище ты… Честный-то какой! Денежки не прикарма­нил, а все в дело пустил, да еще и аристократической поддер­жкой доньи дель Терра, то есть моей, заручился. Ловкач! Надо было сумму поменьше ему давать, чтоб на выкуп цело­го театра не хватило, а только на двух страдальцев. Я потяну­ла цепочку, вытаскивая из-за ворота личную печать, и прило­жила ее к пергаменту. Что ж мне с вами, лицедеями, теперь делать прикажете? Эх, недаром пословица народная говорит: «Во многих владениях много печалей». Вру, нет такой посло­вицы, это я ее сама только что сочинила. Но ведь к месту? И к тому же я тоже народ. Поэтому на сочинение пословиц, а так­же поговорок, потешек, считалок и пыхтелок право имею. Эх, попадись мне этот дон Хуан сейчас, на косую сажень в плечах не погляжу — таких оплеух надаю!

— Кабальеро еще передал вам письмо, — предупредитель­но посыпая мои каракули песком, сообщил алькальд. — Оно на рутенском, видимо, чтобы сообщенные в нем сведения не достигли посторонних глаз.

Я усмехнулась про себя. Судя по информированности дона ди Сааведра, предосторожность Ванечки лишней не была. Я рассеянно пробежала глазами убористые строчки. Ничего тайного, о прибыли мне сообщают. За неделю они умудрились провести четыре представления и получить впе­ред за спектакль в честь праздника Урожая. С ректора, заме­тьте, получить! С мэтра Пеньяте! Вперед! Мое уважение к Ванечкиным деловым качествам выросло по прочтении от­чета безмерно.

Аккуратно свернутые бумаги опустились в мой рукав. В ближайшее время надо будет лицедеев посетить — разо­браться, что к чему, да выяснить, не замыслил ли прежний хозяин каких темных делишек.

— Благодарю вас, любезный дон ди Сааведра.

— Пустое… Освидетельствование подобных договоров яв­ляется одной из моих обязанностей.

Я поднялась со всем доступным изяществом, покряхты­вая от усилий. Агнешка предупредительно поддержала меня под локоть.

— Желаете отдохнуть перед ужином?

Взгляд льдисто-серых глаз алькальда ощущался щекот­кой на скулах, плечах, от подбородка до кончиков пальцев. Опасность! Какой, к лешему, отдых? Бежать надо, да так, чтоб только пятки…

— Желаем, — ответила за меня Агнешка и ойкнула, ощу­тив, как мой каблук наступает на ее ножку. — Лутеции нужен отдых.

Не знаю уж, какие великие планы на ближайшее время были у дона ди Сааведра, но Агнешка их пресекла на корню. Вежливо отказавшись предоставить меня заботам алькальда, отдала распоряжение слугам и под руку дотащила меня до какой-то полутемной спальни. Я без сил упала на застелен­ную атласным покрывалом кровать.

— В полночь, говорят, звездопад намечается?

— После ужина будем им на террасе любоваться, — отве­тила водяница, ослабляя шнуровку моего платья. — Тебе для полного счастья зрелищ недостает?

— Желание загадать хочу заветное, — серьезно ответила я. — Чтоб достопочтенный мэтр Пеньяте в таком же поясе, в который меня обрядить велел, сам пожил — недолго, седми­цы две всего.

— А потом?

От прикосновений тонких пальцев девушки мне стало не­много легче.

— А потом я на его могиле летку-енку сбацаю!

— Неужели все настолько плохо? — В серебристом голос­ке мне послышалась искренняя тревога. — Может, тебя обра­дует, что Дракон осведомлен о твоих затруднениях?

— Рыдаю от счастья! — фыркнула я. — Валашский госпо­дарь мизинцем не пошевелит, если в том его выгоды не будет.

— Не плачь, ну не плачь, пожалуйста. Он что-нибудь обя­зательно придумает. В конце концов, его сила вместе с твоей заперта.

Я приподнялась на локте и грозно шмыгнула носом.

— Мне приятно твое сочувствие, только я князя давно знаю. У него этой силы — хоть ложкой ешь. Знаешь, какие он чудеса при мне вытворял?

— Какие?

Водяница сосредоточенно творила какую-то волшбу.

— Ты, Лутеция, подробно мне про его чародейства расска­зывай. И не шевелись пока. Говори, только не дергайся. На спину ляг, вот так… Расслабь члены…

Я прикрыла глаза.

— Агнешка, ты единорогов когда-нибудь видела?

— Нет. А ты?

— А я видела, и князь наш мне в этом немало поспособст­вовал…

История моя выходила запутанной и многословной. Вос­поминания о зеркальных лабиринтах, тысяче радуг, индриковом племени, которое вернулось в наш мир, духе серебря­ного озера и старой колдунье извергались из меня бурным потоком.

— И оказывается, вассальную клятву поцелуем скреплять требовалось. Вот тогда я первый раз увидела, как двое муж­чин целуются.

Агнешка расхохоталась и прилегла рядышком.

— А сегодня твое образование пополнилось еще и зрели­щем целующихся женщин. Что, донья Ягг, можешь теперь сказать, что все в этой жизни повидала?

— Не могу. В этом мире еще столько всего! И не только в этом мире — есть же и другие… У меня планов-то громадье.

— Я тоже многое успеть хочу, — кивнула княжна. — Толь­ко в Элории у меня это не получится…

Тихая дрема исподтишка утаскивала меня в далекие дали. Магичкой Агнешка была отменной — своей железной сбруи я почти уже не чувствовала. Скрыть протяжный зевок не по­лучилось.

— Я тебе столько всего наговорила, кроме главного: не рассказала, какой Влад сильный колдун.

— Великий колдун Влад Дракон, — так же сладко зевнула девушка. — Пример для подражания… Ходят слухи, он же­нат?

— Ненадолго. Как только его случайная супруга соизво­лит с ним поговорить, будет твой эталон свободен как ветер.

— Ну, значит, ты эта «случайная супруга» и есть? Демон тебя раздери, Лутеция, я из-за твоих секретов кругленькую сумму товаркам проспорила!

— Никто ничего не знал! — обиженно возразила я. — И не узнал бы никто, если бы…

— Наивное дитя! Что значит — никто? На твои поиски лучшие боевые маги направлены были. Ты, что ли, с каждого клятву молчания стребовала?

— Нет, но…

— Кому надо было, тот осведомлен, уж будь уверена! По­годи… Ах, какая комбинация! Почему мне сразу это в голову не пришло?

Я села на постели и уставилась на раскрасневшуюся водя­ницу.

— Поделись мыслями! Ну, давай же, не томи! Что за ком­бинация?

Агнешка вскочила на ноги и взволнованно заходила по комнате. Каблучки туфель отбивали веселую дробь, как бы отмечая важность всего сказанного.

— Что у нас имеется? Один великий колдун и…

— Кто еще?

— А больше никого не надо. На нашем великом колдуне лежит печать запрета, поэтому, если хочешь его где-нибудь запереть, лучшего места, чем остров Элория, не сыщешь. По­пасть он сюда попал с чьей-то помощью, но это сейчас не важ­но. Значит, цель номер один — заманить — достигнута. Цель номер два — лишить магических сил. Тоже исполнено. По удачному стечению обстоятельств на этом острове оказыва­ется возлюбленная великого колдуна, и он не в силах сдер­живать страсть… Лутеция, прекрати меня с мысли сбивать! Твои чувства мы сейчас не обсуждаем! Колдун инициирует свою… ну, хорошо, не возлюбленную — девушку, просто де­вушку, и на время теряет свои силы. И тут приходит черед цели номер три — сделать так, чтоб магические силы к нему не вернулись. На девушку надевают пояс, и сила воды надеж­но заперта!

Я следила за мыслью Агнешки с открытым ртом.

— Что скажешь? — горделиво спросила та, останавлива­ясь напротив. — Разве я не умница?

— И дальше что?

— А дальше я сделаю такую головокружительную карьеру на континенте, что все местные колдунишки лопнут от зави­сти!

— Я не о том. С Драконом что? Он здесь, он обессилен. Что дальше намеревается сотворить с ним этот «великий комбинатор», чьи планы ты сейчас так правдоподобно изло­жила?

— Не знаю, — пожала плечиками княжна. — Но обязатель­но выясню. Мне очень хочется с этим человеком поговорить, свое восхищение выразить.

Слыхала я, что любой мастер, который в своем деле под­наторел, становится странноватым. Сейчас передо мной сто­яло и притопывало в нетерпении живое тому подтвержде­ние. Комбинаторша ляшская!

Вся дрема слетела с меня в мгновение ока. Какой сон, ког­да тут такие дела творятся!

— А ты, оказывается, не только в магии сильна, донья Брошкешевич! Выражаю тебе свое восхищение. Браво!

Довольная Агнешка ответила мне шутовским поклоном.

— Надо теперь Дракону об этом всем сообщить.

Я не возражала.

— Когда беседовать с ним будешь, разузнай, пожалуйста, зачем он в Кордобу явился, кто ему эту мысль подсказал.

— Непременно. Тогда мы сможем понять, кто за всем этим стоит. А ты…

— А я в уголке посижу, — усмешка получилась кривова­той, — с семечками. У меня, любезная донья, ворох других дел, никак с валашским господарем не связанных. Так что сами свои проблемы решайте, коллегиально, так сказать, внутристихийно.

— Об Игоре ты позабыла, что ли?

— А убийство-то здесь при чем? — раздраженно переспро­сила я и чуть не зашипела, осознав собственную глупость. Если бы не смерть романского ветреника, ничего бы не было — ни дознания, ни ареста. — Не отвечай! Я поняла. То­лько никто не знал, что я в Квадрилиум вернусь — ни единая живая душа. Это просто случайность.

— Ну, ну… — покачала головой собеседница. — А ведь если на мгновение допустить, что это ты за всем стоишь… — И дви­жением руки заставив меня подавиться возражениями, про­должала: — Некая донья, движимая чувством мести, вызыва­ет своего супруга, проводит с ним ночь, а затем виртуозно ра­зыгрывает роль жертвы, запирая в себе всю отобранную у Дракона силу. Здорово, правда? А что же теперь? Убить мер­завца, пока он развода не добился, и самой на трон взойти. Вдовствующая императрица Лутеция. Звучит?

И тишина, тяжелая и душная, повисла между нами в этот момент. Потому что получалось, ёжкин кот, очень складно. Я и так и эдак вертела в голове известные мне факты, и при лю­бых раскладах история, только что придуманная ляшской княжной, выглядела очень достоверной. Выглядела бы, если б я была не я, а некто более практичный и бессовестный.

— Тебе нужно аудиенции у его величества Карлоса Пер­вого добиваться. Ему в литературных трудах такие трагиче­ские сюжеты очень бы пригодились.

— По крайней мере, так получается гораздо интересней, — не обиделась водяница. — А то мэтр Пеньяте в роли главного злодея смотрится несколько бледновато.

— Конечно, оскорбленная женщина и жажда мирового господства выглядят не в пример ярче.

Агнешка хихикнула. Кажется, моя новая подруга относи­лась к тому типу людей, для которых осознание собственного ума было самым большим жизненным удовольствием. Что ж, пока крошечное самолюбование не раздулось в отвратите­льное высокомерие, я готова относиться к этой черте харак­тера с симпатией.

— Думаешь, мы достаточно отдохнули? — поднялась я с кровати. — Мне хотелось бы побеседовать с доном Акватико как можно быстрее.

— Не терпится познакомиться с будущим тестем?

Я промолчала. Надо же, все обо всем знают. Все, кроме меня. Чем вообще моя личная демоница занимается? Почему заранее не предупредила? Хотя, если припомнить, сколько непривычных обязанностей свалилось за последний год на бедную Иравари, ничего удивительного…

Агнешка сосредоточенно поправляла мои волосы. В от­сутствие зеркал ее помощь была просто неоценимой. Сама донья Брошкешевич выглядела превосходно. Локоны, разде­ленные прямым пробором, обрамляли круглое личико и изящными волнами спускались на отложной плоеный ворот­ник. На платье не было ни складочки, будто минуту назад прошлись по нему раскаленным валиком. А еще княжна была свежа, как утренний ветерок, и глаза ее сверкали, и але­ли губы, и когда она улыбалась, на щеках появлялись восхи­тительные пикантные ямочки.

— Чего смотришь? — Золотистые брови вопросительно приподнялись.

— Любуюсь, — не стала скрывать я. — Ты очень хорошень­кая.

Ее взгляд стал внимательным, будто водяница пыталась разглядеть, не шучу ли я.

— Тогда понятна твоя привязанность к зеркалам.

— Поясни.

Я сделала несколько пробных шагов по комнате, огибая туалетный столик, и подошла к окну. Огромная луна нависа­ла над зубчатой стеной замка.

— Раз ты такая поклонница красоты, на свое отражение ты должна смотреть ежесекундно. Не понимаешь? — Агнешка серебристо рассмеялась. — Мы в университете с девушками спорили, кто ты, донья Ягг, — задавака или дурочка. Не мо­жет ведь женщина не осознавать всей своей силы. Или мо­жет?

Я пожала плечами, не оборачиваясь. Силуэт стражника медленно двигался вдоль стены.

— Интересно, в паляссо дель Акватико подземные ходы есть? Не может не быть — песчаник порода ноздреватая, вся­ким изменениям подверженная. Вон за той стеной — в ска­лах — должен быть удобный проход к морю. Потому что где море, там и лодки. А где лодки — там контрабандисты, лю­дишки морской удачи…

— Ты уходишь от разговора! Не хочешь говорить о своей красоте? Смущаешься?

Я провела рукой по слюдяным стеклышкам.

— Глупости все это, донья Брошкешевич, пустое…

— Ну почему же. Женская прелесть — это тоже оружие. Многие войны в древности происходили из-за женщин. Из-за красивых женщин.

— Нет, — горячо возразила я. — Это уже потом менестрели да сказители историю приукрасили. Потому что народу при­ятнее думать, что не на жажде власти да выгоде все держится.

Агнешка опять расхохоталась.

— Девушка с разбитым сердцем! Это обида в тебе говорит. Тебе сейчас кажется, что ты всю грязь жизни постигла. Пред­ставляешься себе эдакой пресыщенной дамой. А на самом деле…

— Прошу тебя, перестань. Я не хочу это обсуждать!

От продолжения неприятного разговора меня спас слуга. В дверь постучали, и ливрейный господинчик пригласил нас следовать за ним. Я рванула к выходу, как лошадь к водопою.

— А на самом деле из-за таких, как ты, Лутеция Ягг, войны и случаются! — оставила за собой последнее слово Агнеш­ка. — И когда в следующий раз задашься вопросом, зачем Влад Дракон примчался в Элорию, просто посмотри в зерка­ло!

Как хорошо, что можно было сделать вид, что я ничего не слышала. С очень прямой спиной я неслась по коридору, по­минутно оборачиваясь и подгоняя гневными взглядами за­пыхавшегося слугу.

Что там у нас по плану — короткая беседа с доном Аквати­ко или ужин? Есть хотелось очень, но еще больше хотелось, чтобы разговор с грандом воды был уже позади.

— В какую залу вы ведете нас, уважаемый? — обернулась я, резко остановившись.

Слуга обогнул меня по малой дуге и прислонился к стенке.— Ох, и горазды вы, донья, бегать!

Я переждала, пока он восстановит дыхание, и повторила вопрос.

— Дон Акватико ждет вас в кабинете.

Я разочарованно поплелась дальше. Три корочки хлеба и водица, а лучше — сыр, виноград, бокал охлажденного вина.

— Донья дель Терра и донья Брош… — сообщил слуга в приоткрытую дверь.

Я оттерла его плечом, избавив тем самым от позора, — вы­говорить заковыристое прозвание ляшской водяницы не каждому было под силу, и юркнула в кабинет.

За дверью была квадратная небольшая комната, выдер­жанная в спокойных коричнево-золотистых тонах. Стены украшали тканые гобеленовые шпалеры в окантовке из по­лированного ореха, у окна — громадный письменный стол с креслом. В кресле восседал благородный дон самой разбой­ничьей наружности. Наверняка любезнейший ди Сааведра лет через сорок превратится в такого вот лихого старикаш­ку — с хохолком снежно-белых волос, задорно торчащими усами и хитрым взглядом абсолютно желтых тигриных глаз. Одет благородный дон был вовсе не для официального прие­ма. Ни плоеного воротника, ни бархатных буфов на костля­вых плечах. Все просто и очень по-домашнему — атласный халат поверх белой сорочки.

— Добро пожаловать, красавицы.

Взгляд желтых глаз перебегал с меня на стоящую чуть по­зади Агнешку и ощутимо теплел. Слово «красавицы» их об­ладатель выговорил с таким придыханием, что заставил на секундочку усомниться в своем преклонном возрасте. А па­паша-то у нашего алькальда тот еще шалунишка!

— Вы, наверное, голодны? Альфонсито конечно же не до­гадался вас угостить. Я отдам распоряжения.

И, игнорируя стоящий на письменном столе серебряный колокольчик для вызова прислуги, дон резвой гончей выско­чил в коридор. Промедли он еще хоть мгновение, мы успели бы возразить, покраснеть, заверить, что ни капельки не го­лодны, и проделать еще десяток положенных в таких ситуа­циях глупостей. Но дверь захлопнулась, а мы с доньей Брош­кешевич остались стоять соляными столбами в центре вор­систого охряного ковра.— Быстро! — скомандовала Агнешка. — Я на страже по­стою, а ты просмотри документы!

Точеный подбородок водяницы указывал в направлении письменного стола.

— Ты ополоумела, что ли?

— Он специально нас здесь оставил. Как по нотам все ра­зыграл. Там что-то такое быть должно, что тебе обязательно увидеть надо.

— Не буду! Стыд-то какой!

— Стыдно, когда видно! Не хочешь — я сама. — Агнешка решительно отодвинула кресло и склонилась над каки­ми-то бумагами. Я отвернулась, всем обликом демонстри­руя неучастие, но на дверь все-таки посматривала. — Та-ак, — шуршала документами княжна. — Пока ничего не­обычного. Благословление на ваш с алькальдом брак от грандов земли, грандов воды, целая тетрадь непонятных за­корючек…

— Дай посмотреть, — не выдержала я. — Это хинский. Язык то есть. А текст — что-то вроде предсказаний. У хинских мудрецов такие штуки в соответствии с движением не­бесных тел составляются.

— Ты понимаешь, что там написано? — восхитилась водя­ница.

— А то! Это же простецкий мандаринский диалект, на нем купцы дела свои ведут.

— Торгашка!

— Не надо завидовать. Меня этому языку еще бабуля в детстве обучала.

— Тогда ладно. А что предсказывают?

— Ничего особенного. Небо, оно свою волю очень обтекае­мо формулирует, типа — «Сильная черта на втором месте. Появившийся дракон находится на поле. Благоприятна встреча с великим человеком»1 .

— И что бы это значило?

— Некто встретит важного в своей жизни человека. То есть, например, идешь ты на экзамен, а по дороге какая-ни­будь служанка масло на лестнице разлила. Ты поскальзывае­шься…

— А потом у медичек, поломанные конечности баюкая, ду­маешь: какая важная служанка в моей жизни появилась, можно сказать — судьбоносная! — в голос заржала Агнешка.

— Тихо ты! — шикнула я, продолжая читать. — «Сильная черта на третьем месте. Благородный человек до конца дня непрерывно созидает. Вечером он бдителен. Опасность. Но хулы не будет».

— Записать бы для памяти, — прошептала водяница.

— Обойдешься, — строго возразила я. — «Сильная черта на четвертом месте. Точно прыжок в бездне. Хулы не будет».

— Сколько их всего, черт этих?

— Шесть. Погоди…

— Первая, пятая и шестая нужна. Быстрее! Не медли, Лу­тоня.

От напряжения испарина выступила у меня на лбу.

— «В начале сильная черта. Нырнувший дракон. Не дей­ствуй. Возгордившийся дракон. Будет раскаяние…»

— Дальше!

До нашего слуха уже доносился звук шагов.

— «При действии сильных черт смотри, чтобы драконы не главенствовали. Тогда будет счастье…» Все! Назад!

Мы успели отскочить от стола и даже поправить растре­павшиеся локоны, когда хозяин кабинета снова осчастливил нас своим присутствием.

— Главное, что хулы не будет, — прошептала водяница, встречая дона Акватико нежной улыбкой.

Я не успела ответить, только подумала про себя: «Хула — это как раз не самое страшное. Главное, чтоб дракон оказался символичным иносказанием, а не настоящим валашским гос­подарем. Потому что иначе предрекаемое счастье ждет меня только с его поражением. А это мне совсем не нравится».

Гранд воды привел с собой аж четверку слуг, которые с муравьиной скоростью и трудолюбием сервировали для нас уголок письменного стола. Непорядок в бумагах от внимате­льного взгляда хозяина кабинета не укрылся.

— Как говорил великий хинский полководец Сун Цзи, — хищно улыбнулся дон Акватико, — «Война любит победу и не любит продолжительности».

Я разозлилась. Потому что на столе нас ожидали виноград и сыр и темные бутыли, покрытые тонкой изморозью, и мин­дальные порожные в шапках сахарной пудры, а мне предла­гали какую-то бессмысленную беседу, сдобренную щепот­кой интриг. Поэтому я прямо взглянула в желтые глаза и проговорила со значением:

— Также ему приписывают изречение: «Бывают дороги, по которым не идут, и бывают армии, на которые не напада­ют».

И цитатку я ввернула на том самом мандаринском диа­лекте, чтоб ни у кого из присутствующих никаких сомнений не оставалось. Да, грешна, да, в чужих бумагах рылась. Стыд мне и позор! Можно теперь чего-нибудь пожевать?

— Эксито! Точное попадание! — хлопнул в ладоши гранд воды. — Донья Лутеция, я сражен наповал вашим умом. Кля­нусь, будь я лет на двадцать моложе…

В ответ я склонила голову, решив скользкую тему уха­живаний не поддерживать, и достала из рукава синюю под­веску.

 

ГЛАВА 7,

в которой происходит объяснение, ведется расследование и проверяются как границы женской дружбы, так и мужского терпения

Das Wasser ist Konig, sogar das Feuer hat Angst vor dem Wasser.

(Вода — король, даже огонь ее боится).

Немецкая пословица

Много ли человеку надо для счастья? Мне, как оказалось, надо немного. Вкусная еда и ни к чему не обязывающая бесе­да с доном Акватико подняла мое настроение на недосягае­мую для мелких неприятностей высоту. Маячивший в бли­жайшем будущем ужин тоже радовал.

— О чем задумалась? — вопросила Агнешка, растягиваясь на кровати. За время нашего отсутствия в комнате прибрали, заправили постель, освежили воду в умывальных кувшинах и заменили цветы. Теперь на прикроватном столике красо­вался букет кремовых роз.

Я пожала плечами. Сносить очередные насмешки над моим здоровым аппетитом не хотелось.

— Тебя нисколько не расстроило, что дом воды не в состо­янии снять твой пояс?

— Я и не надеялась, что все так просто будет. Все же неско­лько толковых советов я получила.

— Ага. Той же глубины и обтекаемости, что и хинские предсказания.

Я присела на краешек постели.

— А то, что дон Акватико пригласил здесь погостить, тебя тоже ни капли не тревожит? — продолжала гнуть свою ли­нию водяница.

— Мне без разницы, где время коротать. Понадобится — сбегу, и никакие запреты меня не остановят. Завтра у меня встреча с одним юношей, стражником из Квадрилиума. Бланку опять же навестить надо бы.

— Проводим дознание по всем правилам?

— Ах, брось! Если бы они существовали, правила эти, а то ведь просто тыкаюсь туда-сюда, как слепой щенок.

Голубые очи Агнешки были задумчивы.

— Должны же уложения для дознаний существовать. Убийства, лиходейства разные в больших городах каждый день, наверное, происходят. И люди должны быть специаль­но для розыска обученные, и приемчики всякие.

— Есть городская стража, альгвасилы, суды. Алькальд, на­конец.

— Мало, да все не то… Знаешь, Лутеция, сдается мне, чело­век, который процесс дознаний каталогизирует, еще не поя­вился.

— Время еще не пришло.

Княжна нравилась мне все больше и больше — ее светлый строгий ум вызывал восхищение.

Агнешка вскочила с постели и позвонила в колокольчик.

— Подайте принадлежности для письма, — велела прислу­ге. — И уберите цветы, их аромат мешает сосредоточиться.

Я повела носом. Пахло скорее приятно.

— Доньи желают напитков? — осведомилась молоденькая служанка, послушно подхватывая вазу.

— Вина, — решила я. — Нет, лучше воды или сорбета ли­монного принесите. Если уж нужна свежая голова…

— Мы можем сварить для доний каффа, — улыбнулась в ответ девушка. — Дон Акватико предпочитает этот напиток всем прочим, когда занят в кабинете.

Я чуть не взвизгнула от радости.

— Да, да, да! Вы просто умница! Несите! — И, видя недо­умение подруги, пояснила: — Тебе должно понравиться. Его варят из специальных коричневых зерен, и даже лекари счи­тают, что каффа способен очистить ум и придать бодрости. Он не очень популярен в Элории, но это всего-навсего дело времени. Как только король подпишет указ о новом морском торговом пути, через грузовой портал, каффа наводнит сна­чала столицу, а затем…

Я запнулась под укоризненным взглядом княжны. Да что ж это у меня сегодня язык за зубами не держится? Нашла кому про торговые аферы рассказывать — магичке да аристо­кратке. У-у-у, болтушка рутенская, мало тебя в детстве поро­ли!

— В общем, тебе обязательно нужно попробовать, — за­кончила я невпопад. — Это вкусно.

Круглый поднос с чашечками, плошкой с тягучим медом и изящной медной далла — сосудиком с носиком и длинной ручкой, в котором каффа получается самым вкусным, стоял перед нами на месте вазы уже через пару минут. Рядом лежа­ли писчие принадлежности.

— За работу! — провозгласила я, разливая по чашкам гус­тую коричневую жидкость. — Сначала с медом попробуй, а то горьковатый вкус может отпугнуть с непривычки.

Княжна сняла пробу, удовлетворенно кивнула и взялась за перо.

— Дело номер один, об убийстве студента Квадрилиума Игоря Стрэмэтурару, объявляю открытым.

Писала Агнешка споро, разделяя в два столбика извест­ные нам факты и домыслы. Отдельной строкой вносила спи­сок имен тех, с кем необходимо было переговорить в первую очередь. Мой «главный свидетель» ждал меня в зазеркалье, но о его существовании никому рассказывать не хотелось.

— Что могло послужить причиной убийства? — спросила водяница, проводя внизу листа жирную черту.

— Так их обычно только две, — с готовностью ответила я. — Алчность да ревность. Первую мы сразу можем вычерки­вать. Богатством покойный похвастаться не мог, все его до­стояние — ворох дамских подвязок.

— Ну, тогда еще третья причина вырисовывается, — встрепенулась Агнешка. — Кто-то мог захотеть навсегда за­крыть рот нашему герою-любовнику.

— При наших вольных студенческих нравах? Брось! Раз­ве что Игорь замужнюю даму в счет своих побед внес.

— Или наградил кого-то ребенком… Нет! — От резкого движения локоны Агнешки взметнулись золотистой вол­ной. — Любая столичная финтифлюшка знает, что делать надо, чтоб случайно не понести.

Я этого не знала, но на всякий случай утвердительно про­мычала.

— На тебе, Лутеция, будет допрос стражников. Ты умеешь с парнями из Нижнего города разговоры разговаривать.

— Хорошо. К завтрашнему вечеру тебе отчет предостав­лю. В произошедшем убийстве еще одна странность имеется.

— Ты про обескровливание и болиголов? — понимающе улыбнулась водяница. — Не смотри так удивленно, любое слово, в Квадрилиуме сказанное, своего слушателя найдет. Мне твой разговор с ректором до последней буковки переда­ли. Так что подготовиться удалось — парочку книг по данной теме я достала. Если удастся до своей комнаты в университе­те добраться…

— Еще чего! — возмутилась я. — Бросить меня здесь хо­чешь? Назначили опекуншей, будь добра соответствовать.

— А где я еще, по-твоему, о кровавых обрядах узнаю?

— Отправим за книгами кого-нибудь из слуг. Я сейчас…

Колокольчик музыкально тренькнул.

— Подожди! — остановила мой порыв Агнешка. — У меня есть ученый человек на примете.

Давешняя молоденькая служанка почтительно застыла на пороге.

— Нам хотелось бы знать, когда нас пригласят на ужин.

Я хмыкнула. Кажется, мой нечеловеческий аппетит ста­новится заразным.

— Не позднее чем через три четверти часа. Доньи прика­жут помочь им переодеться? Я могу позвать еще двух гор­ничных.

Мы с Агнешкой переглянулись. Голубые глаза водяницы тщательно осмотрели мой немаркий, неброский и… еще деся­ток «не» туалет. Переодеться? Разве вот в скатерть завернем­ся, причем обе в одну. А служаночка явно получала удоволь­ствие от нашей растерянности. И в ее взгляде читалось едва заметное презрение к двум университетским замарашкам. К слову, а чего это мы оделись так… простенько? На свидание же вроде отправлялись. Ну, хорошо, только я отправлялась, Агнешка всего лишь в сопровождении шла. Но все равно… Я еще раз взглянула на платье княжны, такое же неброское, как и мое, но с едва заметной обтрепанной бахромой по подо­лу, там, где ткань постоянно соприкасается с обувью. И туфе­льки совсем сбиты… Нет, это не похоже на скромность, ско­рее на бедность. Я ужасно разозлилась на свою невниматель­ность, а еще больше — на высокомерие здешней прислуги.

— Дон Акватико любезно пригласил нас с княжной Брош­кешевич погостить в замке, — произнесла я таким холодным тоном, что казалось, изо рта вырывались не слова, а клубы морозного воздуха. — Будьте добры завтра на рассвете отпра­вить в Квадрилиум двух — нет, лучше трех слуг, чтоб они до­ставили наши вещи не позднее восьми часов утра. Вашей… компетентности достаточно для организации этого процес­са?

Девушка открыла рот. Заковыристые слова, я уверена, раздавались сейчас в ее голове набатным колоколом. Бам! — компетентности — бом! — организации — ба-бам! — процес­са…

Служанка пролепетала нечто утвердительное.

— К ужину мы переоденемся самостоятельно, — продол­жала я морозить несчастную. — И очень надеюсь, что слуга, долженствующий нас к нему сопроводить, явится вовремя. Мы с княжной Брошкешевич любим пунктуальность.

Бах! Это слово было финальным аккордом. Ошарашен­ная служанка вывалилась за дверь, а я повернулась к водяни­це.

— Не дергайся! Времени мало.

— Что ты задумала?

— Ответную любезность. Ты надо мной сегодня много колдовала, теперь и мне позволь.

— Это же не стихийная магия! — испуганно вскрикнула Агнешка, когда я начала плести морок.

— Именно поэтому она у меня все еще есть. Не бойся, ни один из здешних грандов, я уж не говорю о простых мэтрах, наш обман не раскроет.

Хорошо рассмотреть свой морок я не могла, но очень уж четко представлялось мне, как должна выглядеть ляшская водяница по завершении волшбы, поэтому наводила я его вдохновенно. Агнешка была настолько хороша собой, что ни­каких изменений в ее внешность вносить не требовалось. Я занималась только платьем. Пустила по плечам и подолу серебристый позумент, чуть изменила цвет ткани — с серого на серовато-голубой. От смены тона глаза водяницы засия­ли, как яркие звезды. И мантилья ее стала из серебряного кружева, и туфельки украсились драгоценными пряжками. Княжна ошарашенно глядела на подол своего, еще полчаса назад бывшего скромным, платья, поднимала руки, чтобы рассмотреть кружевные манжеты, доходящие до кончиков пальцев. Потом ее лицо озарила улыбка.

— Спасибо, Лутеция…

Как я могла забыть народную мудрость, что встречают по одежке? Вот теперь никто из дома Акватико не скажет, что юная водяница приживалкой к ним пришла. Вот так-то! Знай наших!

— Не за что, — легко ответила я. — Обращайся, если что.

В этот ночной час главный кордобский храм Источника был почти пуст. Большая часть служителей спала, лишь один из них стоял на страже перед мерцающей завесой, прикрыва­ющей вход к порталу. Служитель был дипломированным элорийским магом, мэтром земли. Он стоял, прислонившись к резной мраморной колонне, и мечтал о том сладком миге, когда явится его сменщик и можно будет, наконец, вытянуть­ся на удобной лежанке. Звук неторопливых шагов по мра­морному полу раздался подобно грому небесному. Мэтр обернулся на звук, развевая подол янтарной мантии.

— Кто здесь? Храм закрыт и возобновит свою работу с рассветом.

— Я информирован о часах работы, но дело мое не терпит отлагательств. — Из тьмы выступила огромная фигура посе­тителя. — Доброй вам ноченьки! Меня зовут дон Хуан, и я из­виняюсь за неудобства, которые причинил своим визитом.

Громила неловко поклонился, снимая шляпу, которая размерами соперничала с колесом телеги.

— Имею честь разговаривать с мэтром Тодо? Мне реко­мендовали вас как человека, который может мне помочь.

В огромной ручище, как по волшебству, появился увеси­стый кошель.

Хитрые глазки мага земли загорелись вожделением.

— Кто? Кто меня вам рекомендовал?

Дон Хуан склонился к самому уху стража и прошептал за­ветные слова. Через несколько минут кошель перекочевал в складки янтарной мантии.

— Еще столько же вы получите после моего возвраще­ния, — ворковал дон Хуан, тесня мага к арке портала.

— Так, говорите, обратно ждать вас на рассвете?

— Именно так я и планирую.

— В Романию и обратно?

— Именно. И надеюсь, причины моего поведения вас не интересуют.

Мэтр Тодо размышлял в этот момент вовсе не об этом, а о том, что он скажет сменщику, делиться с которым вовсе не хотелось. Борьба между жадностью и честностью заверши­лась поражением последней, и маг по-деловому вопросил:

— Только вас или еще кого-то?

— У меня при себе только пара почтовых голубей. Это важно?

— Да, придется немного перенастроить пентаграмму. Пе­реброска живых существ…

— Приятно иметь дело с мастером! — Еще две монетки по­меняли владельца. — Видимо, о том, что мне хотелось бы со­хранить события сегодняшней ночи в тайне, я могу даже не упоминать?

Мэтр Тодо кивнул.

— Я обязан открыть двери храма с первыми лучами солн­ца. Вы должны успеть до рассвета.

Дон Хуан отнесся к предупреждению со всей серьезно­стью.

Ночь шла своим чередом. Теплый ветерок ворошил доку­менты, покрывающие письменный стол. Дон Акватико сидел в удобном кресле и внимательно рассматривал расположившегося напротив человека. Встреча этих двоих представля­лась лишь пустой формальностью. Вопреки обыкновению, собеседникам сегодня друг от друга ничего не было нужно. Гость и хозяин. Вежливое приветствие, витиеватый ответ — и все, каждый из них отправится заниматься тем, что его дей­ствительно интересует.

— Рад приветствовать вас в своем скромном жилище, князь.

— Безмерно благодарен за ваше любезное приглашение, — ответил валашский Дракон, криво улыбнувшись. — Вижу, вы в добром здравии.

— Да уж, время идет… С нашей последней встречи вы воз­мужали, я постарел, и только Кордоба стоит, как и стояла.

— Неужели? Мне показалось, что ее величие несколько пошатнулось.

— Ах, вы говорите о недавнем землетрясении? Вам ли не знать, что в местах скопления силы такое случается.

Взгляд синих глаз князя рассеянно перебегал с предмета на предмет, остановившись, наконец, на подвеске, лежащей на столе у пузатой серебряной чернильницы.

— Вижу, донья Ягг уже засвидетельствовала вам свое поч­тение?

— Вы имеете в виду донью дель Терра? Да, мы мило с ней побеседовали буквально полчаса назад.

— Ах вот как…

— Она поведала мне о последних мгновениях моей бедной сестры и передала эту вещицу. На удивление, подвеска полна силы…

Дон Акватико провел ладонью над синим сапфировым шариком. Комнату заполнили сполохи разноцветных радуг. Дракон саркастически изогнул бровь.

— Донья дель Терра при всем желании не смогла бы чер­пать силу из этого артефакта.

— Мне показалось, она его наполнила. Сила ветра благо­родной Лутеции необычайно сильна, даже сейчас, когда ее способности ограничены таким варварским способом…

Застывшее лицо князя побледнело. Дон Акватико с удо­вольствием подумал, что в этом мире существуют вещи, спо­собные взволновать эту глыбу льда.

— Кстати, — гранд воды сменил тему разговора, — для нас большая удача, что вы решили нанести нам визит именно в это время. Нас взволновали слухи о недоразумении, возник­нем у доньи дель Терра на континенте. И мы намеревались отправиться в Шегешвар, чтобы вы подтвердили отсутствие претензий на руку моей будущей невестки. В этом случае вам не пришлось бы покидать своих владений.

— Мне захотелось развеяться, — равнодушно произнес Дракон. — Власть очень утомляет.

— Мне ли об этом не знать…

Беседа уже продолжалась дольше, чем требовали формальности, но никто из собеседников не собирался ее преры­вать. Заглянувший в кабинет слуга шепотом напомнил гран­ду о необходимости переодеться к ужину. Дон Акватико, по­кряхтывая, поднялся из кресла.

— Ну, раз все так удачно сложилось, давайте сегодня же оформим все разводные документы, чтобы вы могли продол­жать развлечения, не отвлекаясь на скучное крючкотворст­во. Говорят, в Кордобе появилась новая театральная труппа. Молодые люди в восторге от их представлений. Полюбопыт­ствуйте, кто-нибудь из моих придворных дам с удовольстви­ем составит вам компанию.

— Непременно, — рассеянно отвечал Дракон. — Дамы Ак­ватико во все времена славились красотой.

— Я сообщу Лутеции о наших планах, и после ужина мы все вместе соберемся в этом кабинете для оформления бумаг.

— Жду с нетерпением, — улыбнулся Дракон, отрывая взгляд от письменного стола.

Дон Акватико с опозданием подумал, что при беседах по­добного рода важные документы лучше прятать.

Альфонсо ди Сааведра отлетел от меня со скоростью вы­пущенного из арбалета болта. На щеке алькальда расцветало алое пятно.

— Боюсь, что в этом вас уже опередили, кабальеро!

Ладонь горела; пощечину такой силы я, кажется, давала впервые.

Ну кто мог вообще представить, что прекрасный, почти семейный ужин закончится этой пошлой сценой? Я была до­вольна жизнью и сыта. Агнешка блистала, хотя особой необ­ходимости в этом блеске не было. За огромным столом при­сутствовало от силы человек семь. Сам дон Акватико, неско­лько приближенных к нему персон — мужчин пожилых и не очень приветливых, донья Акватико — официальная супруга гранда, мы с Агнешкой, дон ди Сааведра (так сказать, офици­альный бастард дома воды) и лучащийся от самодовольства Влад Дракон, удачно расположившийся на дальнем от меня конце стола. Я в его сторону даже не смотрела, увлеченная беседой с обходительным алькальдом. Мы говорили о корри­де, о введении нового королевского налога, о возможности снятия запрета на морское сообщение с островом. Дон ди Са­аведра мыслил здраво и мысли свои излагать умел. Я слуша­ла его, иногда забывая жевать. Как впоследствии оказалось, вести себя нужно было на порядок скромнее. Сразу после де­серта меня твердо взяли под руку, оттеснили к окну и, преду­смотрительно опустив тяжелое драпри, чтобы скрыть от по­сторонних взглядов, наградили страстным поцелуем. Аль­кальд любил — как сражался. Он набросился на меня с таким неистовством, что я растерялась.

— Пустите, — бормотала я, упершись ладонями в его грудь. — Я не хочу…

— Захочешь! — Он легко покусывал мою шею. — Какая ты сладенькая…

Я уворачивалась изо всех сил, но закуток был таким кро­шечным, что свободы маневра у меня было немного.

— Со мной все будет иначе, чем с твоим валашским дика­рем, — продолжал шептать алькальд. — Я сделаю тебя жен­щиной.

И тут я успокоилась и залепила ему пощечину. Женщи­ной он меня сделает, прыщ усатый!

— Боюсь, что в этом вас уже опередили, кабальеро!

Прозрачные глаза ди Сааведра остекленели, он тяжело и часто дышал.

— Ты не понимаешь. Инициация — это всего лишь необ­ходимость, предписанная твоей магической сутью. Как горь­кое лекарство во время болезни. Если бы не господин Дра­кон, мы нашли бы для наших целей другого мага.

Мне стало еще противнее, хотя, казалось, куда уж больше.

— Наверное, это прибыльное дело в Элории — на заказ аристократок невинности лишать? Деньжищ можно зарабо­тать…

Алькальд моего отвращения к теме разговора не прочувствовал.

— Мне говорили, что ты склонна к финансовым авантю­рам. Отца это твое пристрастие очень интересует.

— Ну еще бы, он так прогорел на коммерческих спекуля­циях, что…

Я в тысячный раз за сегодня прикусила язык. Что я несу? Может, меня опоили чем? Например, зельем откровенности? А что, если такого не существует — изобрести надо. Полезней­шая в хозяйстве вещь получиться может. Правда, тогда палачи останутся без работы — пытки-то без надобности окажутся. При любом допросе заливаешь в подследственного подобное зелье — и только успевай признания записывать. Мое пламенное воображение быстренько нарисовало картину: я, подобрав подол, улепетываю от плотной группы заплечных дел масте­ров. А в спину мне несется: «Без куска хлеба оставила!», «По­жалей наших детушек!», «На костер ведьму!».

— Как только мы поженимся, ты перестанешь забивать свою хорошенькую головку этими глупостями, — покровите­льственно сообщил ди Сааведра. — Дети и хозяйство займут все твое время; два раза в год — выходы в свет; университет я тебе закончить позволю, но занятия будут проводиться при­ватно…

Рука у меня зачесалась просто зверски — захотелось укра­сить плюхой и вторую щеку моего будущего повелителя. А ведь алькальд казался таким приятным человеком понача­лу. Помощь и поддержку мне обещал, Источником клялся. Что же произошло с моим рыцарем? Или служение прекрас­ной донье продолжается ровно до тех пор, пока дама не ста­новится собственностью кавалера? Замуж я, конечно, не пойду — я там уже была, теперь калачом не заманишь. Детей, конечно, хочется, но вовсе не от человека, стоящего сейчас в локте от меня. Стукнуть его, что ли? Или на дуэль вызвать, раз уж больше некому? Ладно, пусть живет.

— Ты обязательно понравишься моей матушке. Ей как раз необходима наперсница, совместное вышивание и другие дамские развлечения сделают твой нрав кротким. Мы будем прекрасной супружеской парой.

— Жалованье мне будете отдавать до сантима, — перебила я размечтавшегося алькальда. — И если позволите себе вер­нуться домой навеселе, — поколачивать буду. Поварешки у вас дома есть? Вот ими и буду. Рука у меня тяжелая, как вы уже имели возможность убедиться.

И пока до алькальда доходил посконный смысл моей шут­ки, я любовалась его удивленным лицом — выпученными глазами, приоткрытым ртом. Примерно так мог выглядеть деревенский дурачок, застывший перед ярмарочным балага­ном.

— К-какие поварешки? — наконец, запинаясь, спросил со­беседник.

— Я вам преподнесу несколько в качестве свадебного по­дарка, — глумливо произнес некто голосом валашского гос­подаря, и драпри поехало в сторону.

Мне стало жалко лицедеев, вообще всех, а не только сво­их. Занавес открылся. Я была как на сцене — перед нишей по­лукругом стояли все участники ужина, кто с неодобрением, а кто с интересом устремив на меня свои взоры. Страшно-то как, мамочки! Я вздернула подбородок.

— Мы с Альфонсито будем вам признательны, князь. — Я обернулась к стоящему позади алькальду. — Не правда ли, дорогой?

Дорогой вздрогнул, но кивнул. Я перевела взгляд на Дра­кона.

— Может, ваша благосклонность к молодоженам прости­рается так далеко, что вы готовы исполнить роль посаженого отца? Дон дель Терра, мой дед, мужественно сражающийся с приступами подагры, к сожалению, не сможет отвести меня к алтарю.

Синие глаза обдали меня ледяным холодом.

— Пойдемте, Лутеция. Не будем заставлять ждать сияте­льного дона Акватико.

Зрители расслабились и начали расходиться по зале. Чета хозяев величественно удалилась, сопровождаемая десятком слуг. Только Агнешка продолжала наблюдение, переводя встревоженный взгляд с меня на Дракона и обратно.

В кабинет? Уже? Так скоро? Чтоб скрыть свою растерян­ность, я шагнула вперед. Дорогу мне уступать никто не соби­рался; плечом я коснулась темной ткани княжьего колета и вздрогнула, как от ожога.

— Тебе нехорошо? — Предупредительный алькальд схва­тил меня за руку. — Дорогая, ты вся дрожишь. Может, стоит отложить дела и отдохнуть? Я провожу…

— Обуздайте свою страсть, дон ди Сааведра, — прорычал Дракон. — Благородный муж обязан сдерживать случайные порывы.

Алькальд вспыхнул.

— Извольте объясниться!

— С удовольствием. Раз уж тонкое искусство беседы вам недоступно, мы можем перенести общение в более привыч­ное для вас русло. Желаете в кабак?

Я стояла в сторонке, стараясь не стучать зубами.

— Вот примерно об этом я тебе и толковала, — обняла меня за плечи Агнешка. — Все войны начинаются из-за жен­щин. Успокойся ты! Они оба без шпаг, разве что на кулачках подерутся.

«На кулачках» — это прозвучало так не по-элорийски, так по-нашему, что я прыснула.

— Не знаешь, куда мою шкатулку отнесли? — шепотом спросила я водяницу, искоса наблюдая пылкое общение моих гипотетических супругов. — Мне срочно оттуда одна вещица понадобилась.

Ди Сааведра напоминал сейчас темпераментного бойцо­вого петуха. Недостаток роста он компенсировал таким неис­товством, что, останься во мне хоть немного теплых чувств к господарю, я могла бы начать волноваться.

— Шкатулку? Догадываюсь, — ответила Агнешка. — Ско­рее всего, в одну из привратных башен — так она осталась за границей владений воды.

— Ну, тогда я до утра свою шкатулку искать буду, этих ба­шен здесь как снега зимой.

— Разум задействуй! Слугам делать нечего — только бы подальше твое имущество оттаскивать! В самой ближней по­спрашивай, которая из окна видна.

Мужской разговор тем временем приближался к апогею. То есть к рукопашной.

— К тому же всем известно, что вы предпочитаете мальчи­ков.

— Также я предпочитаю, чтоб моих… гм… мальчиков не трогали руками посторонние. Я внятно выразился?

Агнешка отбросила с лица непослушные локоны.

— Будем разнимать!

— Каким образом?

Донья Брошкешевич подмигнула мне, затем картинно взглянула в окошко, ахнула и развернулась на каблучках. Вос­кликнула: «Вы только подумайте, какой кошмар!», сделала два неверных шага и упала в обморок. По «счастливой случай­ности» ее прекрасное бесчувственное тело оказалось точнехонько в объятиях алькальда. Дон ди Сааведра только крякнул под весом красавицы, но рук не опустил. Не петух — орел!

— Что она там такого страшного увидела? — недоумевали присутствующие.

— Наверное, мышь, — предположила я, борясь со сме­хом. — Летучую!

В дверях залы появился слуга.

— Донья дель Терра, вас ожидают!

— Пойдем! — Дракон властно схватил меня за руку и по­вел к выходу. Наши пальцы сплелись, и мне показалось, что под моей кожей беснуется целая орда крошечных искорок.

— Вверяю тебя заботам князя, дорогая, — съехидничал алькальд. — Все знают, что он абсолютно безопасен для мо­лодых благородных дам.

Влад не обернулся, лишь остановил взгляд на моих губах.

«Ничто так не врет, как молва», — подумала я, отчаянно краснея.

Дон Акватико сидел в кабинете за тем же самым столом, с тем же самым приветливо-лукавым выражением на длинно­носом костистом лице.

— А вот и наши супруги! Проходите, располагайтесь. К де­монам формальности, давайте просто подпишем вот здесь и здесь, а потом сразу отправимся в часовню. Мой личный смотритель Источника незамедлительно проведет обряд расторжения брака.

В отличие от моего последнего визита, теперь перед гран­дом воды на столешнице лежал всего один пергамент, запол­ненный чуть более чем наполовину. Не много же нам понадо­бится для полного и окончательного расторжения… Я осто­рожно вдохнула, борясь с тошнотой.

Дракон отпустил мою руку и предупредительно придви­нул стул; без опоры я сразу почувствовала себя осиротевшей, но послушно присела.

— Не будете ли так любезны подать мне перо, князь?

Я сильная, реветь не буду, пусть никто и не надеется.

— Не буду, — ответил Влад, оставаясь стоять. — Для нача­ла, сиятельный дон, нам бы хотелось остаться с супругой нае­дине. Некоторые наши семейные дела требуют незамедлите­льного обсуждения.

Заявление граничило с наглостью, но хозяин кабинета, наблюдавший за нами с азартом заядлого рыбака, неудоволь­ствия не выразил.

— Конечно, князь, как вам будет угодно. Как только за­кончите, отправьте за мной слугу.

На требовательный трезвон колокольчика явился лив­рейный господинчик, и дон Акватико покинул кабинет, по дороге отдавая приказания.

Мы с Драконом молчали. Я разглядывала, как тени рес­ниц трепещут на бледной коже острых скул. Он на меня не смотрел — его взгляд блуждал по комнате. В углу за плотной драпировкой угадывалась массивная рама какой-то картины. Видимо, во Владе взыграло любопытство. Художественная, так сказать, жилка. Или просто мой вид был для него насто­лько неприятен…

— Мне нужно многое объяснить, — несмело начала я.

— Не трудитесь.

Какой неживой у него голос. Сталь и лед, холод и смерть.

— В отличие от других ваших страстных поклонников, я обойдусь намеками.

— Как вам будет угодно.

— Мы будем говорить о делах, Лутеция. — Мой почти бывший супруг изящным движением отвернул манжету и извлек из рукава несколько тончайших листов бумаги. — Мне хотелось бы уточнить у вас некоторые цифры. И молю вас всеми известными богами говорить только правду, ника­ких уверток.

Агнешка мчалась по коридору, как подгоняемая попут­ным ветром каравелла. То есть не встречая препятствий и взяв сразу крейсерскую скорость. Именно сейчас, в эти мгно­вения в хозяйском кабинете, за массивными дубовыми две­рями, происходило много интересного, и ничего из этого «много» пропускать не хотелось. Агнешка была от природы не только любознательна, но и любопытна. И если любозна­тельность, стремление к новым знаниям, являлась чертой врожденной, то любопытство — следствием опыта, уверенно­сти в том, что выигрывает тот игрок, у которого есть более полная информация. Иногда княжна даже завидовала изб­ранникам ветра, которые благодаря своей стихии являлись непревзойденными шпионами, но приходилось жить с тем, что есть, и справляться со своими трудностями наилучшим образом.

Комическое представление с алькальдом прошло без суч­ка без задоринки. Даром что про любовные приключения усатого кабальеро ходили самые что ни есть завлекательные слухи, перед хитростью водяницы он оказался беззащитным, как новорожденный котенок. Агнешка все рассчитала фили­гранно. И расстояние, и время, и как ослабить шнуровку пла­тья ровно настолько, чтобы продемонстрировать заинтересо­ванному лицу ложбинку между грудей — таких молочно-бе­лых, таких экзотических для солнечной Элории. Как только Влад Дракон со своей спутницей покинули залу, к донье Брошкешевич чудесным образом вернулись чувства.

— О, благодарю вас, благороднейший дон, о-о-о… — про­шептала она, не забывая глубоко прерывисто дышать.

Зрачки светлых глаз алькальда пульсировали в такт ее дыханию. «Вот ведь бабник, пся крев!» — подумала Агнешка.

— Нет, благодарю, я найду дорогу сама. Да, простите, мне необходимо отдохнуть. Да, спасибо, не стоит…

Она выскользнула за дверь и опрометью бросилась в сто­рону кабинета. Поворот, другой… Никого по дороге не попа­далось. Коридоры были хорошо освещены — в потолочных люстрах пылали свечи. Дом Акватико в удобствах себе не от­казывал. Хотя, если собрать воедино все сведения, оговорки и недомолвки Лутеции, можно сделать вывод, что как раз об экономии им и следовало бы задуматься. Агнешка хмыкнула. Загадочной девушкой оказалась маленькая рутенская ведь­ма! Стоит вспомнить, какой отстраненной и грустной она была поначалу, только попав в университет, как жалась к мэтру Кляйнерманну, как старательно посещала лекции и пропадала в библиотеке. Они с товарками не раз и не два со­бирались подшутить над зубрилкой, но все попытки упира­лись в такую стену безразличия и равнодушия, что желание продолжать издевательства очень быстро покинуло старо­жилов. А потом… Отчуждение никуда не делось, но ветрени­ца быстро и незаметно приобрела уверенность и какой-то столичный лоск. Агнешка с завистью замечала новую одеж­ду, туфельки телячьей кожи, тончайшее кружево мантилий, драгоценные побрякушки, время от времени украшающие то длинную шею, то запястья, то ушки доньи Ягг. Эта новая Лу­теция не нравилась студенткам пуще прежней. Тем более что стала она захаживать к мэтрессе Бланке, той еще кокетке. Ра­зумеется, признанные красавицы Квадрилиума такое спус­тить не могли. И одна из них — избранница огня, донья Рена­та Риоскеро, решилась на открытую конфронтацию. Дуэли среди дам Кордобы не были чем-то из ряда вон выходящим, даже служили неким признаком аристократического свобо­домыслия, избранности, если можно так выразиться. Агнеш­ка прыснула, припомнив эту дуэль. Осторожная водяница тогда не была в гуще событий, но наблюдала за ними с нема­лым удовольствием. Это был день сразу после прошлогодне­го праздника Урожая. Прохладный осенний рассвет встре­тил дуэлянток на заднем дворе за хозяйственными построй­ками. Зрители, не только дамы, но и несколько десятков сту­дентов, расположились на балюстраде, возбужденно заключая пари, на какой минуте отважная донья Риоскеро загонит в угол рутенку. Сама донья прохаживалась по брус­чатке, помахивая шпагой и демонстрируя шелковое белье в разрезах удобной робы. Ее секундантка, донья Корселес, се­менила рядом, оказывая всяческую поддержку. Лутеция явилась минута в минуту, но почему-то вовсе не с той сторо­ны, откуда ожидалось. Появление второй дуэлянтки зрители встретили возбужденным гомоном. На ней была мужская одежда — узкие штаны, сапоги, колет, плотно облегающий грудь, шпага в ножнах на поясе. Длинная толстая коса под­прыгивала в такт шагам. Костюм выгодно подчеркивал все изгибы и выпуклости девичьего тела, и выглядела юная вет­реница так соблазнительно, что даже у Агнешки перехватило дыхание.

Донья Риоскеро наблюдала приближение соперницы с кислой миной.

— Никто не согласился быть твоим секундантом? Неужели во всем университете у тебя не нашлось ни одного друга? Лутеция улыбнулась уголком рта.

— Мне не хотелось никого затруднять.

— Ах, какая скромность! — Донья Рената говорила гром­ко, чтобы было слышно на балюстраде. — Видимо, именно та­кое притворное целомудрие пользуется успехом у кабальеро Нижнего города? Признайся, Лутеция, ты не ночевала дома, якшаясь с разным сбродом, поэтому и не нашла себе секун­данта. И поэтому пришла ты сюда от Северных врат, а вовсе не из жилого крыла.

— Ты лучше дыхание береги, — посоветовала рутенка, ста­новясь в позицию. — А ты… Корселес тебя зовут, что ля? Да, донья Николеса Корселес, точно. Объявляй!

Шелковый платочек взмыл вверх, обозначая начало дуэ­ли.

— Все равно что с ребенком драться, ёжкин кот! — сразу вслед за этим проговорила донья Ягг, провожая взглядом вы­битую из рук соперницы шпагу. И широко, от души, зевну­ла. — Ты бы потренировалась, прежде чем занятых людей от дел отрывать. Еще и в такую рань…

Девушка крутнулась на каблуках, опуская оружие в нож­ны. Рената взвыла и попыталась вцепиться сопернице в во­лосы. Лутеция пригнулась, уворачиваясь от захвата, одновре­менно выбрасывая правую руку в сторону. Донья Риоскеро взвыла в несколько другой тональности — теперь от боли и растянулась на брусчатке.

— Тебе ухо на память отрезать? — серьезно спросила вет­реница. — Или нескольких синяков хватит? Запомни: меня трогать нельзя. Никогда. Никому. Кстати, это всех касается…

Карие глаза Лутеции серьезно обвели взглядом группу зрителей. Потом донья Ягг еще раз сладко зевнула, разверну­лась и медленно направилась к жилому крылу. Коса подпры­гивала в такт шагам.

И все. С тех самых пор университетские дамы от Лутеции отстали. Сплетничали, конечно, куда без этого, но проявлять вражду в открытую никто не решался. А посрамленная донья Риоскеро поспешила выйти замуж и покинуть стены учебно­го заведения.

Агнешка так увлеклась воспоминаниями, что чуть было не попалась. Быстро миновав последний поворот, она вышла навстречу сиятельному дону Акватико, шествующему по ко­ридору в сопровождении слуги. «Пся крев», — аутентично ругнулась княжна и отпрыгнула назад. Спрятаться было ре­шительно некуда, и девушка лихорадочно придумывала более-менее достоверное оправдание. Шаги гранда отдавались болью в висках — один, другой, третий… Агнешка вздохнула и растянула рот в радостной улыбке, готовясь произнести приветствие. Шаги — один… другой… третий… стали удаля­ться.

— Неужели вы думали, что мой достойный батюшка по­зволит кому-нибудь подслушивать под дверью? — вкрадчиво прозвучало над самым ухом. — Разумеется, он собирается за­няться этим лично.

Вскрикнуть, как и обернуться, прекрасная княжна не успела. Она грохнулась в обморок прямо в услужливо под­ставленные руки дона ди Сааведра. Опыт сделал свое дело — во второй раз кабальеро даже не покачнулся, ощутив прият­ную тяжесть.

Я в двадцатый, наверное, раз пробегала глазами по строч­кам. Но смысл прочитанного от меня ускользал. Потому что не разумею я по-галльски, ёжкин кот. Да и франкское наре­чие мне не знакомо. А странички, которые трепетали в моих дрожащих пальцах, именно на одном из этих языков написа­ны и были.

— Что это значит, князь?

Дракон растянул губы в отвратительной покровительст­венной улыбочке. Так бы и врезала вражине!

— Это означает, любезная моя супруга, что время, про­шедшее с нашей последней встречи, я провел не без пользы, посетив некоторых известных в Кордобе ростовщиков, куп­цов, и даже некоего высокопоставленного чиновника элорийского казначейства.

— Для чего? — Я отбросила бумаги. — Убедиться, что мои финансовые дела в порядке и я не буду надоедать вам про­сьбами о ссудах? Или, может, вы сами желаете занять у меня денег?

Я говорила с уверенностью, которой на самом деле не ис­пытывала. А чувствовала я себя так, будто стою на морозе в чем мать родила. Он издевается, что ли, надо мной, злыдень романский? Хочет мою простонародность подчеркнуть? Ну конечно, не к лицу аристократке денежный интерес иметь, даже и такой, как я — половинчатой. Нам, благородным донь­ям, надобно в соляриях вышиваниями заниматься да космы на солнцепеке выжаривать, чтоб посветлели. Кстати, о воло­сах… Кое-кому из казначейства скоро на гребешки тратиться не придется, лысым они ни к чему. Эх, дон Касильерес, особа моя доверенная, зря я вам, стало быть, доверялась…

— Донья Ягг, это правда, что в вашем владении находится пять кораблей? — веселился Дракон. — Пять! Настоящих, а не рыбацких утлых лодочек или долбленок, на коих любят промышлять речные разбойники на вашей далекой родине?

— Четыре, — отвечала я неохотно. — Четыре корабля. Но если бы не ваше, князь, неожиданное появление, их было бы на один больше.

— А земли?

— Ой, ну прямо «земли»! — всплеснула я руками. — Так, клочок суши на западной оконечности острова. Там вообще нет ничего — скалы да песок. Да за это место вообще денег не хотели!

— Видимо, предыдущие владельцы не были осведомлены о грядущей отмене запрета на ведение морской торговли? Королевский указ огласят со дня на день.

Я слегка смущенно пожала плечами.

— Кто успел, тот и съел. Я же не оставила дом Фуэго без куска хлеба. Тем более что юный кабальеро, уступивший мне свои владения, так стремился продолжить партию в карты, что готов был буквально на все.

В синих глазах князя плясал легион дурашливых демо­нов. Влад Дракон веселился.

— Я не собираюсь ни в чем раскаиваться, — пробормотала я.

— От вас этого не требуется.

— Тогда что вам сейчас от меня нужно?

Спрашивая, я думала о другом. Теперь, когда первый азарт спал, припомнила, что в бумагах, кои мне предлагалось прочесть, никаких цифр проставлено не было. Кто-то пыта­ется оставить меня в дураках? Или, напротив, предлагает сыграть партию на своей стороне? Осторожно, Лутоня, поду­май, осмотрись…

— Все! — пожал плечами Дракон. — Мне нужно все. Ваше движимое и недвижимое имущество, ваши корабли, вместе с командами, ваша строящаяся верфь, ваши лошади, ваши вложения в мануфактуры, ваш театр, в конце концов.

— Вы в своем уме, князь? — закричала я, позабыв об осто­рожности. — По какому праву?!

— По праву вашего супруга, донья. И оно безгранично, мо­жете проверить. Что вы скажете на это?

Влад схватил перо и что-то вывел на полях верхнего лис­та. Написанное расплывалось у меня перед глазами. Я морг­нула; как будто сквозь туман проступили крупные угловатые буквы: «д», «у», «р», «а». Там было написано «дура»!

Я всхлипнула и посмотрела в лицо мучителя. Тот понял, что привлек мое внимание, и продолжал писать.

«Ты ушла. Зачем? Цель?»

Я уже открыла рот для хлесткого ответа, но Влад почти насильно вручил мне перо.

— Предложите ваш вариант, Лутеция. Только учтите, я нуждаюсь в свежих денежных вливаниях едва ли не больше нашего любезного хозяина. Власть дорого стоит.

«Я хотела забрать кольцо», — черкнула я строчку на полях и громко произнесла:

— То есть вы намереваетесь отпустить меня замуж за дона ди Сааведра без гроша?

— Конечно! Ведь его любовь к вам так безгранична, что он примет вас, даже приди вы босиком и в рубище.

«Какое? — раздраженно царапал меж тем господарь. — Я тебе сто таких подарю!»

Я посмотрела на безымянный палец князя и покачала го­ловой. Влад фыркнул и подчеркнул самое первое свое слово двумя жирными линиями.

— Нет, Лутеция. Ваше предложение не принимается!

Я тряхнула головой, пытаясь собраться с мыслями. Сле­дующей реплики я даже примерно себе представить не мог­ла. Каких слов он от меня ждет? Но больше неведения меня злило, что, стоило Владу только намекнуть мне на некую измысленную им каверзу, и я сразу же ринулась на помощь. Без плана, без прямых указаний, без уговоров с его стороны. Мо­жет, это и есть любовь, но я скорее бы назвала свои действия следствием бабской глупости. Две жирные линии…

— Давайте закончим побыстрее. Мне хотелось бы отпра­виться в постель.

— Разделяю ваше желание…

Предательский румянец опалил щеки — таким интимным тоном была произнесена эта фраза. Князь сидел очень близ­ко, и наши колени соприкасались. Я попыталась отодвинуть­ся, он не позволил. Его левый локоть твердо упирался в сто­лешницу, правая ладонь оказалась на моей талии, видимо, господарь определял качество запирающих чар. Я быстро до­стала из рукава Агнешкин лорнет. Точно, все, как она и гово­рила — нити воды избегали Дракона, как огня.

Синие глаза твердо встретили мой взгляд. Они не проси­ли сочувствия или послушания. Скорее в них читалось пред­вкушение, какое мог испытывать мальчишка перед началом азартной игры.

— Ступайте, Лутеция. Может быть, утром вы сможете ре­шить, что вам дороже — ваши деньги или блистательный аль­кальд.

— Да вы… да я…

«Эх, будь мы с Драконом при равных условиях, то есть будь я также мужчиной, могла бы у него в честь развода па­ру-тройку княжеств оттяпать. Лузитанию там или Угр… О чем я думаю? Мне дали время! Все время мира! При усло­виях, только что оглашенных хитрым Кащеем, я дому Аква­тико не интересна. В бумагах, которые мы с Агнешкой воро­шили на хозяйском столе, были даты. И я их прекрасно по­мню. Благословления на брак от домов Терра и Виенто под­писывались еще в позапрошлом году. Но меня под венец никто гнать не спешил. Я в тот год вообще в Валахии жила-поживала под крылышком воинственной Дарины, с ве­щунами сражалась да артефакты разыскивала. Получается, женит дон Акватико своего бастарда вовсе не с целью зами­рения домов, а по финансовой необходимости. И значит…»

Пока я боялась пошевелить полной умных мыслей голо­вой, Дракон опять взял перо, но ничего написать не успел. Двери распахнулись. Хозяин кабинета почтил нас своим нео­жиданным возвращением. Тигриные глаза дона Акватико пылали гневом.

— Да вы скаред, сударь! — бросила я Дракону, вскочив со своего места. — Какая невероятная мелочность!

Тонкие листы бумаги исчезли в рукаве господаря, и он тоже поднялся.

— Не смею более задерживать. Видимо, пришло время мужского разговора.

Гордо прошествовала я к двери и, бросив через плечо «жа­дина!», отправилась в свою комнату. Мне предстояло очень серьезно поразмыслить.

Влад Дракон проводил свою супругу мечтательным взглядом и вернулся к столу.

— Как прикажете это понимать, князь? — грозно вопросил хозяин кабинета.

— Как вам будет угодно, — пожал плечами гость. — На ва­шем месте я бы отправил весточку в замковую часовню — ожидающие могут расходиться, сегодня обряда не будет.

— Но почему?

— Я передумал. Донья Лутеция Ягг, как вы сами могли убедиться, прелестная девушка, она удачлива в делах и обра­зованна. Кто же в здравом уме откажется от такого сокрови­ща?

Дон Акватико осклабился:

— По слухам, дошедшим до меня из самых достоверных источников, вы, любезный князь, получили матримониаль­ное предложение такого уровня, отклонить которое невоз­можно. Хинская императорская династия, если не ошиба­юсь? С политической точки зрения этот брак помог бы вам закрепить свое влияние на востоке континента.

— Сиятельный дон, избавьте меня от перечисления вещей очевидных, а оттого скучных, — расслабленно взмолился Дракон. — Ваши источники все так же достоверны, а ваша да­льновидность в стратегических вопросах вызывает во мне за­висть. Что ж, извольте… Я подпишу документы о расторже­нии брака с Лутецией… при условии, что все ее имущество отойдет ко мне в качестве отступного. Вы согласны? Давайте пошлем слугу вдогонку, донья Ягг не могла далеко уйти.

— Но… Щекотливая ситуация, в которой мы все оказа­лись…

— Примите мое искреннее сочувствие, ваше сиятельство. Скорблю вместе с вами, можно сказать. Нелегкое это дело — финансировать государственный переворот. Да еще в Лузи­тании, где каждый дворянин спит и видит себя монархом. Риск, знаете ли, риск…

Желтые глаза гранда воды помутнели.

— Не думаете ли вы…

— Что вы, что вы! — Дракон вытянул руку в жесте отрица­ния. — Я не посмел бы подозревать в таком недостойном деле своих… соратников по стихии, учителей, в конце концов. Не по­смел бы, если бы не «сведения из достоверных источников».

— Но, князь…

Дракон резко поднялся со своего места.

— Ваша неудавшаяся реконкиста, дон Акватико, довольно дорого мне обошлась. Поэтому ответ отрицательный. Луте­ция перестанет быть моей женой, только искупив вашу ошибку, сиятельный дон.

— И вам не жаль девушку?

Влад Дракон покачал головой и, поклонившись, вышел за дверь.

— С каким удовольствием я разнесу твою тупую башку, щенок, — прошептал хозяин кабинета. — Скоро… Очень ско­ро…

Что меня раздражает, так это люди, которые для любов­ных утех выбирают абсолютно неподходящие места. Поэто­му парочка, застигнутая мной за этими самыми утехами за ближайшим поворотом коридора, рисковала получить уве­чья. Дама распласталась прямо на полу, а кавалер нависал над ней. Я уже открыла рот для гневной тирады и даже под­скочила поближе, но, рассмотрев, что на самом деле происхо­дит, только ахнула:

— Вы что это творите, алькальд?

В прозрачных глазах ди Сааведра плескался ужас.

— Донья Брошкешевич, она… Лутеция, ваша подруга, ка­жется, умирает!

Бледное личико Агнешки застыло фарфоровой маской.

— А зачем вы ее из залы сюда притащили? — подозритель­но спросила я, опускаясь на колени и осторожно отыскивая пульсирующую жилку на тонком запястье. — Надругаться собирались?

Сердце прекрасной водяницы билось сильно и ровно, с дыханием тоже все было в порядке. Хороший, глубокий… сон или обморок? Или и то и другое. Кажется, моя в том вина. За­гоняла я ляшскую княжну, как лошадей, бывает, загоняют.

Она сегодня за один вечер столько пережила, что хватило бы на целый год обычной жизни.

— Я понимаю, что это звучит несколько странно, — начал смущенно оправдываться алькальд, — но это уже второй раз, когда прелестная донья лишается чувств. Первый был еще в зале, а вот этот… Моя вина. Я неожиданно окликнул ее в тем­ном безлюдном месте. Любая девушка…

Дон ди Сааведра говорил с таким искренним раскаянием, что мне стало чуточку жаль усатого кабальеро.

— Поможете мне ее до комнаты донести? — прервала я самообличительные речи. — Я одна не справлюсь, Агнешка у нас барышня рослая. Давайте я под мышки возьму, а вы вот здесь…

Алькальд ответил мне безумным взглядом и подхватил княжну на руки. «Не иначе нервический прилив сил с алька­льдом приключился», — подумала я и засеменила следом.

— Вот здесь, на кровать уложите… Благодарю!

Слуг мы по дороге не встретили, и поэтому, как только до­брались до комнаты, я схватила серебряный колокольчик.

— Воды со льдом в умывальном тазу принесите, — начала я перечисления появившейся на звонок служанке, — льня­ную простыню и ножницы…

Алькальд, пытаясь отдышаться, свалился в кресло. Я про­должала:

— Также мне хотелось бы каффа. И еще я пробовала у дона Акватико особый розовый сыр, такой… с прожилочка­ми. Вот его тоже принесите.

— И вина! — подала голос с кровати Агнешка. — И кусок мяса!

— С возвращением в мир живых, донья Брошкешевич, — приветствовала я подругу. — Это ты ледяной ванны испуга­лась?

— И хлеб, — не дала себя сбить с мысли водяница. — И ка­ких-нибудь фруктов. Квашеной капусты в этом месте навер­няка нет? Как же я о родном доме скучаю, матушка моя та­кую капусту квасит…

— Воду со льдом можно не нести? — предупредительно спросила служанка.

Этого я не знала. А ну как алькальду поплохеет, тут как раз и пригодилось бы. Дон ди Сааведра самолично избавил меня от излишних раздумий. Покряхтывая, он поднялся с кресла.

— Позвольте откланяться, любезные доньи.

Служанка, следуя моему знаку, удалилась. Я проводила кавалера к распахнутой двери.

— Вы знаете, об этом в приличном обществе распростра­няться не принято, но избранницы стихий вынуждены много есть. Это одна из особенностей использования сил. Донья Брошкешевич крайне истощена, так что плотный поздний ужин — то, что лекарь прописал, — улыбаясь, объяснила я. — Благодарю вас за помощь, любезный ди Сааведра. Искренне благодарю.

Мы стояли в дверях. Он попытался взять меня за руку, но я покачала головой.

— Вы кажетесь мне неплохим человеком, кабальеро, поэто­му давайте говорить начистоту. Мое сердце, так же как и моя рука, никогда не смогут принадлежать вам. Давайте примем это за аксиому и не будем требовать у судьбы доказательств.

— Я должен просить у вас прощения, донья дель Терра. Мое поведение сегодня было недостойно благородного чело­века.

— Предстоящее объяснение с батюшкой послужит вам до­статочным наказанием, — лукаво проговорила я. — Призна­ться, мне немного жаль, дорогой дон. При других обстоятель­ствах мы могли бы стать хорошими друзьями.

— Лутеция!

Он все-таки сграбастал мою руку и запечатлел на сгибе кисти почтительный поцелуй.

— Альфонсо! — Я выдернула ладонь и матерински потре­пала его по голове. — Обратите свой взор на какую-нибудь другую барышню. Уверена, что многие из них…

Алькальд молодцевато поклонился и бросил прощальный взгляд поверх моего плеча, вглубь комнаты. Кажется, новый предмет внимания отважного кабальеро в это самое мгнове­ние валялся на кровати и предвкушал, как ее жемчужные зубки будут кромсать буженину.

Я закрыла дверь и велела мечтательнице подвинуться. Чувствовала я себя богиней любви, которая одним движени­ем брови соединяет влюбленные сердца.

— Ну что там у тебя? — зевнула Агнешка. — Развелись?— Нет. Господарь потребовал отступного.

— А ты?

— А я не дала.

— Скареда!

— Я ему то же самое сказала.

— Да я вообще-то тебя имела в виду, — хихикнула водяни­ца. — Сколько там с тебя возьмешь? Разве что, как с той пар­шивой овцы…

— Ну не скажи.

Потом мы замолчали, пережидая, пока явившиеся слуги сервируют наш поздний ужин. Я вежливо их поблагодарила и пригласила подругу к столу.

— Не хочешь поведать, — с набитым ртом продолжила бе­седу Агнешка, — как тебе удалось свои финансовые дела по­править? Ведь родственники дель Терра тебя вроде золотым дождем не осыпали?

Я прикинула, что таиться особо нечего, вины за мной ни­какой не было, так что…

— У меня королевский патент на торговлю пряностями имеется.

— И что?

— Только у меня, понимаешь? У единственной. Раньше никому такого права в Элории не предоставлялось.

— Монополия? — ввернула грецкое слово водяница. — И как тебе это удалось?

— Меня наняли, а за работу этим самым патентом рассчи­тались.

— Кто нанял, на какую работу?

— Об этом я пока ничего рассказать не могу, но, поверь, ни во что противозаконное…

— Подожди. Ну хорошо — бумажка с королевской печа­тью. Но тебе еще воспользоваться ей нужно было. Вот если бы мне такое счастье привалило, я бы этот патент просто про­дала какому-нибудь купцу.

— Это было бы слишком скучно, — покачала я головой. — Тогда просто деньгами взять можно было бы и не морочиться.

— И много ты в пряностях понимаешь?

— Теперь много, поначалу, конечно, трудно пришлось — я в обучение к хинскому купцу поступила, потом еще с контра­бандистами познакомилась.— А с ними-то зачем?

— Чтобы пресечь. Знаешь, сколько королевская казна от их делишек теряла? Да что там казна — мне прямой убыток от этого был.

— А училась ты когда?

Я пожала плечами.

— Вот на это времени как раз почти и не оставалось.

Водяница укоризненно покачала золотоволосой голов­кой.

— Не понимаю. Променять университет… Личины наде­вать, другими людьми притворяться — только для того, что­бы…

Мне стало очень грустно.

— Ты меня осуждаешь?

— Может быть, немного… Не обращай внимания.

Я моргнула.

— Совсем худо мне тогда было, будто сердце из груди вы­нули, а на место поставить забыли. А потом я подумала: к ле­шему страдания! Если я для кого-то не хороша, для себя хо­роша буду.

От воспоминаний во рту сделалось солоно. День тогда был по-летнему жаркий, и, чтоб ощутить хоть немного про­хлады, я отправилась в библиотеку — туда, где ни людей, ни нелюдей, я знала, в этот час не встречу. Я ошиблась. Именно там, в бесконечном лабиринте книжных полок, я повстреча­ла своего покровителя.

— И как вам, нравится? — спросил он, кивнув на раскры­тую в моих руках книгу.

Я внимательно оглядела худенького мосластого стари­кашку в пестром плаще и честно ответила:

— Не особо…

Я вынырнула из воспоминаний. Агнешка налила еще вина.

— Ну хорошо, перестань носом шмыгать! Не осуждаю я тебя, таинственная ты наша, может, даже слегка завидую. По­тому что в моем бедственном положении привыкла винить обстоятельства, жадного родителя, судьбу, но только не себя. Впрочем, хватит уже о деньгах, тема скучная.

— О чем беседовать желаешь?

— О любви! Какие у нас планы на нежную страсть в бли­жайшем будущем?

— Донья Брошкешевич! Вам, кажется, дон ди Сааведра приглянулся? — шутливо всплеснула я руками.

— Ты же не собираешься сразу нескольких мужей завес­ти? — шаловливо спросила подруга. — Или, может, хочешь алькальда себе? Тогда Дракон…

— Замолчи!

— Какая ты, оказывается, страстная, донья Ягг, — уверну­лась от захвата Агнешка. — Успокойся! Мне мужчины с уса­ми больше нравятся.

Я присела на постель, отдуваясь.

— Не зли меня, водяница. Я в гневе страшна.

— Ты в гневе прекрасна, дурочка. Давай спать. Как там у вас говорится, утро вечера… День предстоит трудный. Я за книги пораньше засяду, а потом отправлюсь Альфонсито утешать, если твой Дракон ему дырок не наделает.

— Ты вообще сейчас о чем говоришь? — оторвала я от по­душки тяжелую голову. — Какие дырки?

— Дуэль у них на рассвете, у мужей твоих. Руку твою, сер­дце и прочие внутренности делить будут. Чем ты вообще слу­шаешь, девица рутенская? При тебе же вызов был, в обеден­ной зале. — Агнешка закутывалась в покрывало, как в ко­кон. — Контрабандистов она отлавливает… Наверное, они из жалости к тебе разбежались. Какая невнимательность…

И сколько я ни расталкивала размеренно сопящую княж­ну, больше ни слова от нее в эту ночь не добилась.

 

ГЛАВА 8,

в которой звенит сталь, идут в ход личины и мороки, раскрывается обман и строятся козни

Играть не устать, не ушло бы дело.

Русская пословица

Убил бобра, а не нашел добра.

Охотничья прибаутка

Рассвет застал меня в привратной башенке. Факелы уже едва чадили, но света было достаточно — кинжальные лучи солнца проникали внутрь сквозь бойницы восточной стены.

— Есть кто живой? — жизнерадостно прокричала я, караб­каясь по высоким ступеням. — Служивые! Мне сказали, моя шкатулка у вас на сохранении пребывает. Ау!

Площадка второго этажа была забита оружием. В настен­ных креплениях висели ряды арбалетов, луков и длинных копий с острыми наконечниками, а в центре помещения воз­вышался куб из сложенных стрел. Я присвистнула, на глазок прикинув их количество. Паляссо дель Акватико с этими припасами мог выдержать недельную осаду. Два-три лучни­ка, если расположить их вот у этих бойниц, перекрывают все подходы к восточной стене. К слову, а сами-то охранники где? Прикорнули на посту?

Я запрокинула голову. Лестница поднималась выше — туда, где, судя по звукам, располагалась голубятня. Может, стражники решили встретить рассвет на свежем воздухе в компании зубастых почтовых голубей? Сама я этих полез­ных птичек на дух не переносила. К счастью, подниматься к нерадивым охранителям мне не пришлось. Когда я обогнула кладку, чтобы продолжить восхождение, на глаза мне попа­лась шкатулка. Она стояла на полу под нижней ступенькой. Чтобы добраться до нее, я опустилась на четвереньки.

— Вы кто? И что здесь делаете? — грозно донеслось сверху. Скрипнули ступени, на макушку мне посыпался ка­кой-то мелкий сор.

Я схватила свое имущество и быстро разогнулась, отряхи­вая волосы свободной рукой.

— Я гостья сиятельного дона — студентка Квадрилиума Лутеция Ягг, — встряхнув шкатулкой, будто в доказательст­во своих слов, ответила я. — И так как… А впрочем, я уже по­лучила то, из-за чего пришлось вас потревожить. Позвольте откланяться.

Собеседника своего я толком не видела, только темный силуэт на фоне опускной двери.

— Ну, иди, с-студентка…

Неожиданная фраза застала меня уже на середине спуска. Я замерла, оглянулась и осторожно посмотрела поверх сту­пеней. Давешний серебристоливрейный мажордом оскалил­ся и махнул рукой.

— Уходи, девчонка! Кыш, я сказал!

Все-таки не следят в доме Акватико за манерами челяди, ох не следят!

Я пожала плечами, решив, что не мое это дело — взрослых элорийских дядек уму-разуму учить, и сбежала по ступеням.

Во дворе было свежо и пахло близким морем. Мне захоте­лось немедленно снять туфли, чулки и побродить по мелко­водью. К сожалению, путь мой лежал совсем в другую сторо­ну, в город. Времени не было совсем — ну вот ни одной мину­точки. И даже обещанная Агнешкой дуэль не могла меня за­держать в гостеприимном паляссо дель Акватико. Ибо дело — прежде всего. А что я с дуэлью сделать могу? Ежели в двух великовозрастных болванах взыграло ретивое, ежели гордость мужская в крови бурлит, встревать между ними чревато. Да и глупо. Да и бесполезно.

Я задумчиво посмотрела на крышку шкатулки. Погово­рить с Иравари хотелось просто до чесотки, но открыть зер­кало я не решалась. Вот за пределы замка выберусь, под пер­вой же оливой усядусь и демоницу свою призову. Там-то можно.

Пальцы сами собой пробежались по резному лабиринту крышки. Вот как только отсюда ускользну…

Где там, Агнешка сказала, наши кабальеро шпаги скре­стить надумали? У зимнего сада? Значит, нужно обогнуть хозяйственные постройки и идти вдоль восточной стены…

Я посмотрела на солнце и побрела искать место дуэли. В конце концов, это просто неприлично — оставлять без вни­мания поединок, поводом для которого сама и явилась. Не комильфо, как говорил один из моих учителей фехтования. Я только одним глазком гляну. И для собственного стиля по­лезно, и для общего развития…

На полном ходу я врезалась в чью-то мощную грудь, отле­тела и растянулась на шершавых камнях двора.

— Лутоня!

Меня ловко подхватили под мышки и поставили вертика­льно.

— Что же ты никогда не смотришь, куда идешь?

Я даже не огрызнулась. И не удивилась нисколечко. Ну подумаешь, Ваня мой рутенский чуть с ног не сбил. Не в пер­вый чай и не в последний раз.

— Какая удача, что я именно тебя повстречал, — улыбнул­ся недоросль. — Я тут Влада Дракона разыскать должен. По­можешь?

— Как не помочь, — ответила я. — Мне же заняться больше нечем, только провожатой и работать. А стражникам ты чего наплел, чтоб они тебя пропустили?

Мой сарказм пропал втуне.

— А это вторая удача за сегодняшний день. Нету никого у ворот.

— Свезло так свезло… Пошли уж, недоразумение, а то к началу не успеем.

— К началу чего? — последовал за мной Иван. — Тебе от­чет мой о прибыли передали? Алькальд обещал.

— Обещал и исполнил. Лично сможешь его поблагода­рить. У него как раз дуэль с валашским князем вот-вот нач­нется, а ты плетешься, как гусыня через тракт.

Ваня прибавил шагу и подхватил меня под руку.

— Слухи ходят, тебя в какой-то пояс заковали?

— Ага, как неконтролируемую магичку. Мэтр Пеньяте очень за безопасность Кордобы радеет.

— А Дракон что про это думает?

— Сам у него спроси! — разозлилась я. — Между прочим, какие у тебя дела с господарем? По какой надобности ты его здесь разыскиваешь?

Голубые глаза недоросля забегали самым вороватым об­разом.

— А не должен я тебе отвечать! Вот!

— Еще как должен! Ты же у нас лицедей, значит, я твоя хо­зяйка. Отвечай! Кому говорю!

Ваня изобразил сначала работу ума, затем мировую скорбь и протяжно вздохнул.

— Я поручение для него выполнял. Господарь же сам пор­талы пользовать не может, вот я вместо него… Я этой ночью на континенте был. В Романии, в Шегешваре.

— И с кем виделся?

— Ну, до самого замка я не добрался, в ближайшей дереве­ньке почтового голубя выпустил и ответа дождался. Вот его-то я господарю и несу. — Ванечка продемонстрировал на открытой ладони плотную трубочку послания.

Я на мгновение задумалась. Кажется, мой супруг затеял очередную авантюру, в подробности которой посвящать меня не собирался.

— С каких пор ты, друг ситный, на посылках у Дракона служишь?

— С недавних, — просто ответил Иван. — Господарю в Глории больше опереться не на кого. Я человек надежный, сама знаешь. А для такого рода поручений особого ума не требуется. К тому же Влад мне пообещал, что тебе от этого вреда не будет.

— Вы и обо мне подумали? — фальшиво восхитилась я. — Ну, под покровительством таких благородных кабальеро я могу ни о чем не беспокоиться.

К тому времени мы уже огибали солярий. До места пое­динка оставалось всего ничего.

— Ты это… «Мать четырех ветров» нашла? — неожиданно пробормотал Иван. — А то, знаешь, в любой момент понадо­биться может.

— Кому может понадобиться новый Источник? Зачем?

— Разным людям. Тут же вопрос стоит вовсе не о том, кому он нужен, а кому он ни в коем случае достаться не дол­жен.

Мой рутенский дурачок был на диво серьезен.

— Ты сама посуди, ветреница, теперешний Источник ис­сякает, у кого новый окажется, тот на вершину и взойдет. Не только стихийные дома на «Мать четырех ветров» планы имеют. От доксов, которые дядюшку колдовством лечили, я слыхал…

— Знаешь, Иван-царевич, — перебила я, — о таких вещах не на ходу беседуют, да и в другом месте. Давай ты сейчас Дракону послание передашь, и мы вместе в город отправим­ся. Там найдем местечко укромное и все спокойно обсудим.

Ваня кивнул, соглашаясь.

Я выдернула свою руку и стала плести морок. Двое лице­деев не должны вызывать у встречных никаких подозрений. Образ Сильвестрис — синеволосой танцовщицы подходил для моих целей идеально. Спутник одобрительно хмыкнул, подтверждая, что личина удалась на славу.

— Если кто вопросы задавать примется, говори — за указа­ниями к Дракону явились. Нас на праздник Урожая пред­ставление показывать наняли, а валашский господарь в нем тоже участие принять должен.

Новость была мелкой, но любопытной.

— Кто-то от трудов праведных на благо будущей империи решил отдохнуть, вакации устроить, в марионеток поиграть? Ему что, заняться больше нечем?

— Пеньяте крепко Дракона держит, — серьезно пояснил Ваня. — Пока запретную печать не снимает, все, что заблаго­рассудится, требовать может — и денег, и услуг всяких. Да не об этом сейчас речь. Что ж ты меня с мысли сбиваешь? Спро­сит кто, скажем: пьеса, которую разыграть должны, на ино­земном наречии писана, на галльском. Вот Дракон и обещал нам ее перевести.

Я припомнила тонкие листы пергамента, на полях кото­рых мы с супругом вели оживленную переписку, и кивнула.

— Чудесный план. Только сдается мне, никто нас ни о чем спрашивать не будет. Не до нас…

Насколько там было «не до нас», я поняла, только когда мы с Ванечкой добрались до предполагаемого места дуэли. Кого там только не было! Облаченные в ливреи слуги, попроще одетая челядь; с десяток магов, среди которых подавляющее большинство составляли маги воды; дамы, по случаю утрен­него выхода кутающиеся в светлые мантильи; стражники с ко­пьями (теперь мне стало понятно, почему ни в привратной башне, ни у ворот никого не было). Казалось, весь замок со­брался здесь, на квадратной мощеной площадке у зимнего сада. Народу было больше, чем у балагана в ярмарочный день.

— Учись, как толпу на представления собирать, — поучи­тельно шепнула я Ивану. — В жизни пригодится.

Ваня мою тираду близко к сердцу не принял, а заработал локтями, споро освобождая нам дорогу в столпотворении. Я семенила в арьергарде, тихонько радуясь, что спутник мой — настоящий богатырь и места нам нынче достанутся са­мые удобные. Пронзительно тренькнул серебряный гонг в ру­ках распорядителя, и любопытствующие расступились. Я вы­глянула из-за саженного Ваниного плеча. В центре остались лишь двое — кордобский алькальд и Дракон. Ди Сааведра был хмур и сосредоточен, усы его воинственно топорщились. Он вперился в соперника грозным взглядом и выглядел как сжа­тая до предела пружина, готовая вот-вот разжаться и смести все на своем пути. Валашский господарь, напротив, представ­лял собою картину расслабленности и скуки. Темные его во­лосы, стянутые в тугую косицу, глянцевели в лучах утреннего солнца, а синие глаза разглядывали толпу с высокомерным равнодушием. Вот его взгляд остановился на нас с Ванечкой. Я внимания удостоена не была, в отличие от моего спутника. Соболья бровь господаря вопросительно приподнялась. Ваня утвердительно замахал руками на манер деревенской воро­жеи. Дракон удовлетворенно кивнул и подбородком указал на разминающегося перед боем соперника.

— Пока я занят, о мой верный дурачок, но постараюсь освободиться как можно скорее. Что сможет противопоста­вить жалкий ди Сааведра моему ослепительному великоле­пию?.. Не извольте беспокоиться, господарь, я вам эпистолку в зубах приволок и буду ждать, сколько потребуется… — ше­потом озвучила я безмолвный диалог.

Ваня обиделся, покраснел, но руками махать перестал.

Я поискала глазами Агнешку, но не нашла и решила, что моя подруга предпочла провести рассветные часы за книга­ми.

Серебристый звук гонга прозвучал во второй раз. Сопер­ники подобрались. Влад держал шпагу острием к земле. Я изу­чала его позу, не находя ни единой погрешности. Ступни раз­ведены под углом и плотно прижаты друг к другу, плечи раз­вернуты, но не опущены, свободная рука заведена за пояс. Дракон был готов как к защите, так и к нападению, и только от действий соперника зависело, какую манеру боя изберет князь. Стойка алькальда тоже не вызывала нареканий. Ростом он был гораздо ниже господаря, поэтому, скорее всего, плани­ровал тактику нижних стремительных атак. Я припомнила, какое впечатление на меня произвел капитан (тогда еще капи­тан) во время ночной засады во дворе заброшенного храма. Ди Сааведра был воином, прекрасно обученным солдатом, это сквозило в каждом его жесте, в полном отсутствии позерства и желания произвести впечатление на толпу. Жесты его были скупы и расчетливы. Мне стало страшно за Влада, пожалуй, впервые за всю историю нашего знакомства. Дракон для меня всегда был лучшим, самым-самым — самым хитрым страте­гом, самым могучим колдуном, самым мудрым правителем. Только вот не пригодится сейчас ему хитромудрость, и сотни прочитанных заумных книг не заменят многочасовых каждо­дневных тренировок или опыта настоящего боя, когда руко­пашная, когда стенка на стенку, когда или ты, или тебя. А ма­гия… Что ж, секунданты именно для того и предназначены, чтоб колдовство отследить и пресечь, небось и амулеты огра­ничивающие еще с ночи подготовлены.

Кстати, секундантов я заметила только сейчас. Их было двое. Рыхловатый седовласый кабальеро лет сорока, в огром­ной шляпе с павлиньим пером, и крошечный хинский маг. Настоящий! Хинский! В шелковом алом халате, расшитом по подолу четырьмя медальонами, в плоской шапочке с бах­ромой и лакированным веером в цепких руках. Длинные ли­сьи глаза хинянина глядели вокруг с веселой хитринкой. Он явно наслаждался новыми впечатлениями. А уж не его ли предсказания я давеча в кабинете дона Акватико читала? «Нырнувший дракон, не действуй. Возгордившийся дракон. Будет раскаяние…»

— Это что за забавный дедушка? — негромко спросил Ва­нечка. — И почему он голову не держит?

— Он так здоровается, — ответила я и церемонно поклони­лась, сложив руки далеко перед грудью. — Ему мой морок — меньше чем ничего.

— Откуда он тебя знает?

— Мы не знакомы, — пояснила я уже с раздражением.

Ванина болтовня отвлекала меня от поединка, а соперни­ки между тем уже обменялись приветствиями и скрестили шпаги.

— Просто он увидел собрата по ремеслу, использующего не стихийную магию.

— Может, «сосестру». Ты же девица, а не…

— Поумничай мне здесь еще! — шикнула я и отвесила бы затрещину, если бы смогла дотянуться до белесой макуш­ки. — Почему он медлит, демон его раздери?!

Мой последний возглас относился уже непосредственно к дуэли. Ди Сааведра, прижав подбородок к груди, уверенно атаковал. Влад хладнокровно парировал удары, но действо­вал без огонька. Вместо того чтоб использовать преимущест­во роста, он просто не позволял алькальду нанести решите­льный укол. Нет, выглядело это, конечно, эффектно. Сухо­щавый Дракон, в узких черных штанах, так выгодно подчер­кивающих бедра, в белой сорочке, сквозь тонкий лен которой прорисовываются длинные мышцы спины, изящные жесты, почти танцевальные па выпадов и отступлений… Позер, ёжкин кот!

— Како-о-ой мужчина! — протяжно выдохнула дама, стоя­щая в толпе зрителей неподалеку от меня.

— Выбрали себе новую твердыню для покорения, моя до­рогая? — интимно поддразнил ее спутник. — Дважды поду­майте. Всего-навсего иноземец… Варвар.

— Ах, герцог, мало кто может сравниться с вами!

— Тсс… Графиня, не забывайте, мы здесь инкогнито…

Я скосила глаза. Инкогнито аристократы понимали не­сколько комично. Оба они были в атласных полумасках. При этом дама не скрывала вычурного изумрудного колье в деко­льте расшитого платья, а на кавалере красовалась перевязь со знаками дома огня — золотистыми саламандрами.

Я отвернулась. С губ алькальда сорвался низкий боевой клич — его выпад достиг цели. Белый лен сорочки Влада окрасился кровью. Любвеобильная графиня пошатнулась и наступила мне на ногу. Я замерла, не почувствовав боли.

— Как несправедлива жизнь, — всхлипнула графиня. — Уродливые коротышки не должны побеждать.

— Не делайте поспешных выводов, Адонсия, дорогая. Ка­бальеро договорились сражаться вовсе не до первой крови. У вашего протеже еще есть шансы согреть сегодня ваше ложе.

Герцог обнял свою спутницу за талию и слегка сместился ей за спину. Теперь мне было слышно каждое слово, которым обменивались мои соседи, но интересовало меня совсем дру­гое. Я надеялась, что рана Дракона не была глубокой. Укол пришелся в правый бок; я молилась всем подряд богам, что­бы клинок скользнул по ребрам, не задев никаких важных для жизни органов. Как можно было так бездарно открыть­ся? Он что, совсем ум потерял, злыдень?

Бой продолжался. После удачного укола атака алькальда стала еще более яростной. А Дракона будто подменили — осторожная контратака, выпад, финт… Графиня уже повиз­гивала от восторга.

— Лутоня, — потянул меня за руку Иван, — ты на дедушку-то глянь. Нет, ну какой же старикан забавный!

Хинянин, прищурившись, отчего глаза его совсем уж пре­вратились в узкие щелочки, и оскалив острые зубы, водил го­ловой из стороны в сторону. Веер трепетал подобно птичье­му крылу.

— Ну чисто крыса принюхивается, — веселился недо­росль. — Для человека он сильно мелкий, а для крупной кры­сы в самый раз!

— Гляди, чтоб он тебя в крысу не превратил, — прервала я дурачка.

— Он что, может?

— За непочтительность? Запросто! У них там церемониал строгий, над волшебниками глумиться запрещено. И да, Ваня, сил ему хватит. И нет, я расколдовать не смогу, и Влад не сможет. Хинская магия нами не изучена. Некоторые ис­следователи склонны сравнивать ее со стихийной…

Моя неожиданная болтливость, кажется, проистекала от расстроенных чувств. Огромная ручища недоросля легла мне на затылок.

— Не боись, Лутоня, все хорошо с твоим господарем бу­дет, не боись, успокойся.

Я всхлипнула и прислонилась к Ваниному боку.

— У меня за спиной мужик в маске трется. Видишь?

Ваня серьезно кивнул.

— Он меня только что ущипнул, — продолжила я гром­ко. — За то самое, за что щипаться неприлично.

Иван просветлел лицом.

— Руку ему сломать?

Но герцог инкогнито вместе со своей страстной спутни­цей уже скрылись в толпе.

Кровь Дракона уже пятнала кладку двора, видимо, рана была глубже, чем я надеялась. И еще он очень терял в темпе. Юркий ди Сааведра успевал, казалось, со всех сторон.

— Пожалуйста, пожалуйста, — шептала я, ощущая соль на губах. — Пожалуйста…

— Надо было низкий укол во второй сектор наносить, — умничал кто-то в толпе.

И в этот момент Влад подловил клинок соперника гардой, продавил руку и… Для этого приема Дракону понадобилась нечеловеческая сила. Шпага противника отлетела в сторону. Ди Сааведра опустился на одно колено, тяжело дыша.

— Примите извинения, князь.

— Я удовлетворен, — кивнул победитель и опустился на землю рядом с проигравшим.

Моя попытка рвануть на помощь осталась никем не заме­ченной — Ванечка держал меня крепко.

— Погоди, погоди, заполошная. Там без нас разберутся. Ну, немного подожди… Сейчас время подгадаем, чтоб при­близиться. Что ж ты такая сильная? Ай! Не кусайся!

К слову, помощников на месте дуэли хватало и без меня. Распоряжался там хинский маг — толково и без лишней суе­ты. Двое слуг, поддерживая под руки, увели алькальда, оста­льные ожидали указаний, почтительно наблюдая со стороны. Хинянин опустился на корточки рядом с князем. Алыми волнами взмыли полы халата, тонкие сухие пальцы прикос­нулись к раненому, пробежались по груди, животу… Влад за­стонал. Старик довольно кивнул и достал из рукава лакиро­ванный футляр. Тяжелый взгляд узких глаз упал на толпу, подобно приказу.

— Прошу никому мне не мешать.

Отщелкнулась крышка, являя атласное нутро коробочки. Что там лежало, мне со своего места видно не было, я шагну­ла поближе, потянув за собой Ивана.

— Иголки, что ли? — недоверчиво прошептал недо­росль. — Шить он его собрался?

Иголки были длинными — в две ладони, не меньше, с жем­чужными навершиями. Одну за другой хинянин доставал их из футляра и втыкал в тело Дракона в каком-то никому, кро­ме мага, не ведомом порядке.

— Я остановил кровотечение, — сообщил старик в про­странство. — Отнесите князя в мои покои.

Четверо слуг ринулись исполнять приказание. Я прово­жала взглядом процессию. Маг поднял руки, пряча в рукав опустевший футляр.

— Ты тоже иди с нами, девушка. — Слова звучали будто прямо у меня в голове. — И захвати своего богатыря, я хочу с ним побеседовать.

Мое согласие ничего не значило, потому что кивала я уже в шелково-алую спину удаляющегося хинянина. Ваня тро­нул меня за плечо.

— Ты тоже это слышала? Что делать будем?

— Конечно, примем приглашение. У тебя есть другие со­ображения?

— Втыкать в себя иголки не позволю!

— Думаю, что зовут нас совсем для других целей.

К моему удивлению, приглашали нас вовсе не в комнаты. Процессия — впереди четверка слуг с драгоценной ношей, следом хинский маг, широкими рукавами халата подобный экзотической бабочке, ну и мы с Иваном, борющиеся с жела­нием взяться за руки, как детишки в ночном лесу, — двига­лась в сторону ближайших, восточных, врат. За спиной остался гомон толпы, но никто из зрителей последовать за нами не спешил. Мы миновали межвратное пространство, и хинянин остановился.

— Передайте князя вот этому юноше. — Веер плавно ука­зал на Ивана. — Дальше слугам идти запрещено.

Ваня принял ношу без всяких усилий.

— Уважаемый мэтр, ваши покои находятся вне замка? — спросила я преувеличенно вежливо.

Хинянин улыбнулся:

— Слишком много воды. Только безумец будет жить в ме­сте, где нет равновесия элементов. В моем пристанище ты сможешь снять маску, девочка, там тебя не потревожат не­прошеные соглядатаи.

— Личина не доставляет мне неудобств, — пожала я плеча­ми. — Указывайте путь, мэтр. Наш богатырь уже заскучал.

Маг размеренно зашагал по мощенной камнем дороге. Я приблизилась к Ване и взглянула на Влада. Он был бледен, но не более обычного.

— Ты видел, мудрый Черепаха? — то ли в бреду, то ли во сне пробормотал Дракон. — Даже я что-то почувствовал…

— Замолчи! Иглы остановили кровотечение ненадолго, при любом напряжении оно может возобновиться. Ты же не хочешь совсем опустеть?

— Меня зовут Цай, — повернулся ко мне хинянин. — Цай означает «черепаха».

Мы свернули с мощеной дороги на едва заметную тропинку, петляющую меж валунов, и еще немного прошли вдоль берега.

— Мы почти на месте, — сообщил хинянин. Он с треском раскрыл веер и провел им в воздухе широкий полукруг. — Добро пожаловать в мою скромную обитель.

Горячий воздух дрогнул, поплыл, расступаясь, и явил на­шим взорам огромный четырехскатный шатер. Ваня двинул­ся к гостеприимно откинутому пологу. Кажется, моего ду­рачка уже ничего в этом мире не могло удивить.

Маг поклонился, пропуская меня перед собой.

Внутри было очень жарко. На небольшом постаменте в центре шатра курились благовония, ароматный дым подни­мался к потолку, к бамбуковым ветряным колокольцам, кои­ми этот потолок был увешан.

— Сюда, — скомандовал Цай, указывая на низкую лежан­ку. — Осторожно уложи его на спину. Молодец, вот так…

Маг щелчком сложил веер, одновременно полог позади него опустился. Повеяло прохладой, мелодично затрещали бамбуковые трубочки. Влад застонал.

— Девушка снимет с тебя одежду. — Хинянин склонился к Дракону и стал одну за другой вытаскивать иглы.

Я поставила на пол шкатулку, которую, оказывается, все это время держала в руках, и приблизилась к Владу. Мои руки дрожали, когда я снимала с него сорочку. Порез шел от подмышки к самому бедру. Я осторожно растянула завязку штанов и покраснела под пристальным взглядом раненого.

— Я промою рану и наложу лечебный бальзам, а затем мы повторим сеанс иглоукалывания. Ты же собираешься уже се­годня быть на ногах? Так вот, для тебя будет полезнее, если потоки желчи мы разделим с потоками крови. Большой па­рень сейчас принесет нам воды. Ты же умеешь кипятить воду, богатырь? И мы промоем рану и наложим лечебный ба­льзам, а затем повторим…

Речь старика звучала размеренно, подобно капели, он за­говаривал и уговаривал, пытаясь ввести Влада в транс или забытье. К сожалению, для моего супруга этого было мало, на дне его синих глаз затаилась боль.

— Тебе очень плохо, птица-синица? — прошептал Дра­кон. — Прости. Я сломаю ректору обе руки.

«Он, вообще, о чем сейчас говорит? О моем поясе? Ну, са­мое время, ёжкин кот!»

— Ты можешь дать нам ключ, мудрая Черепаха?

— То есть вы предпочитаете заняться разоблачением вет­реницы, а не лечением одного неразумного юноши? — спро­сил Цай, растирая в фарфоровой ступке душистые травы. —

Конечно, твои раны могут еще немного потерпеть, но для на­слаждений тела будешь бесполезен, подобно трухлявому бревну. Ну что скажешь, девушка, что ничтожнейший из ма­гов должен делать в первую очередь?

— Если мне будет дозволено выразить мои недостойные вашего слуха мысли, о величайший из магов, — витиевато от­ветила я, — излечите этого неразумного юношу.

Цай дробно рассмеялся и отложил пестик.

— Я вылечу твоего возлюбленного, птица, и дам ему не­сколько советов, как доставить тебе наибольшее удовольст­вие на ложе страсти. Ведь женщины делятся на несколько ти­пов в зависимости от формы…

Ванечка ахнул, восхищенно прищелкнул языком и про­шептал:

— Записать бы для памяти!

А я отчаянно покраснела и выбежала из шатра.

Альфонсо ди Сааведра страдал не телом, но духом. Он возлежал в своих покоях на большой кровати, в сапогах и за­маранной кровью и пылью одежде, нисколько не заботясь о чистоте простыней. Ну что ж, желание алькальда, некогда не­осторожно пришедшее в его голову во время ночного посе­щения заброшенного храма, исполнилось. Он скрестил шпа­ги с валашским князем и выяснил, какие новые фокусы выу­чил тот за прошедший десяток лет.

— Разрешите вас потревожить? — Хрустальный голосок доньи Брошкешевич был полон сочувствия. — Дон ди Саа­ведра, я явилась к вам, чтобы сказать… чтобы сообщить…

Агнешка прелестно покраснела, тряхнула локонами и сму­щенно потупилась.

Алькальд устало спросил:

— Что вы хотели мне сказать, любезная донья?

— Вы благороднейший кабальеро, — пылко ответила де­вушка. — Вы не убили Дракона, хотя такая возможность у вас была. К сожалению, занятия с книгами не позволили мне явиться на место дуэли. Но во дворце сейчас все говорят о ва­шем благородстве, дон, о вашем умении владеть шпагой, и я…

— Что — вы? — Губы алькальда тронула грустная улыбка.

Агнешка решительно приблизилась и благоговейно опус­тилась на колени у изножья кровати.

— Вы явились утешить меня?

Лазоревые очи твердо встретили мужской взгляд.

— Скорее наградить…

Водяница щелкнула пальцами, и дверь спальни с грохо­том захлопнулась.

Ванечка нашел меня на берегу, у самой кромки воды. Я си­дела на гладком камне, подставив лицо соленому ветру.

— О чем задумалась? — присел он рядом, сложив огром­ные ладони на коленях. — Там все вовсе не так страшно было. Черепаха князя быстро подлатал.

— Знаю, — тихонько ответила я. — Иначе я бы почувство­вала. Такая вот магия… или любовь…

Мы помолчали.

— Без ветра скучаешь?

— Нет, он же никуда не исчез, — удивилась я. — Приходит поиграть, проказник. А вот о силе, пожалуй, да, скучаю. Это знаешь, навроде того, как хочешь чихнуть, а не можешь — звон в ушах, грудь огнем жжет, а все никак.

— Давай возвращаться, что ли, — потянулся богатырь. — Дедушка велел мне тебя привести.

— Не ври, сам небось вызвался. Тебе со мной без свидете­лей поговорить надо.

— И ты знаешь о чем?

— Догадываюсь.

— Ну, так начинай, я парень простой, к этим вашим экиво­кам не приучен.

— Сначала ответь мне на другой вопрос…

Я смотрела вдаль; суетливые чайки с криками носились над волнами, камнем падали к самой воде, чтоб через мгнове­ние взмыть вверх, унося в клювах добычу.

— Почему в моей комнате — там, где Игоря Стрэмэтурару убили, твой платок оказался? Ты был там?

Вода пыталась лизнуть носки моих туфель, и я подобрала ноги повыше.

— Так вот с какими мыслями ты со мной дружбу во­дишь, — проговорил, наконец, Ванечка, и в словах его мне по­слышалась горечь. — Подозревала меня? Думала, это я сту­дента на тот свет отправил? А потом, стало быть, пот трудо­вой с чела утер, а утиральник на покойнике позабыл? Склад­но да ладно получается!

Укоризна на меня не действовала. Сама такие приемчики в денежных спорах пользовала неоднократно. «Вы что же, господин хороший, мне не доверяете? Не первая у нас с вами сделка! Да как вы могли честность мою кристальную под со­мнение поставить? Обидно мне это, просто до слез. Ай-ай-ай!»

— Я жду толкового ответа, Иван-царевич.

— Слова, слова… — раздраженно пробормотал недоросль и резко развернул меня за плечи. — Смотри!

Огромные ладони накрыли мои виски. Зрение подерну­лось волшебной дымкой.

Игоря Стрэмэтурару я поначалу не узнала, привычная смотреть на людей немного под другим углом — с высоты своего роста. Рыжий ветреник явно робеет перед своим собе­седником, но пытается скрыть страх за бравадой.

— С кем имею честь?

— Имя мое вам ни о чем не скажет, — басит Ванечка. — Да и знакомства с вами я заводить не намерен. Только, по моему мнению, недостойно благородному кабальеро о дамах такие речи вести.

— Уел он тебя, рыжий, — ехидничает кто-то сбоку.

Картинка чуть меняется — сдвигается угол обзора. Мне удается заметить потрепанные шпалеры одной из студенче­ских гостиных, круглый столик у пустого камина и человек пять-шесть парней, вальяжно развалившихся в глубоких креслах и наблюдающих разговор со стороны.

— Желаете выйти? — настойчиво спрашивает Иван. — Может, предпочтете побеседовать без свидетелей?

Игорь кривит полные губы и кричит, нет — выплевывает ругательство, грязное противное словцо, из тех, которыми пытаются уязвить других люди, ни разу не благородные.

— Значит, ваше желание в расчет можно не принимать, — спокойно продолжает богатырь. — Куда? Стой, болезный, воспитывать тебя будем!

Мелькают перед глазами силуэты, приближается рыжий затылок, и огромная ладонь хватает беглеца за воротник.

В коридоре темновато, но Ваня держит студента за шкир­ку на вытянутой руке, поэтому я могу любоваться и трясу­щимися губами ветреника, и влажными от готовых пролить­ся слез глазами.

— Еще раз, дрищ романский, в сторону Лутеции Ягг слово кривое скажешь… Да чего там слово, даже смотреть на нее не смей. Понял? Иначе пеняй на себя.

— Я не хотел никого оскорбить!

— Не хотел, а оскорбил? Экий ты, парень, недальновид­ный. В твои-то годы и в твоем окружении просчитывать надо, что к чему. На вот, сопли утри…

Тот самый платок с петухами появляется, будто из возду­ха. Игорь послушно хватает его и подносит к лицу. Ваня от­ворачивается, но я успеваю заметить, каким нехорошим све­том зажглись зеленые глаза господина Стрэмэтурару. Слы­шится звук шагов, перед глазами мелькают стены коридора, чадящие светильники — один, другой… Потом близко, очень близко оказывается мозаичный пол. Звук падения сменяется хриплым Ваниным стоном.

— Глупый жирдяй, ты надеялся справиться грубой силой со мной?

Негромкий смешок, шорох шагов. Остроносые, по по­следней кордобской моде, туфли приближаются к лицу.

— Со мной, потомком богини? Да знаешь ли ты, несчаст­ный, с кем связался?

Снизу Игорь кажется огромным и грозным, его лицо кри­вит злобная гримаса, а руки сжимают и скручивают жгутом тонкое льняное полотно.

— С кем? — хриплый Ванечкин шепот почти неузнаваем.

Богатырь, покряхтывая, поднимается на ноги, оказывает­ся со своим соперником лицом к лицу…

— Я — стрегони, дурень. Понял? Навести на тебя чары при помощи вещи, которая тебе принадлежит, при помощи очень личной, часто соприкасающейся с твоим рыхлым телом вещи для меня проще, чем тебе высморкаться. Понял, дуболом? Я сын самой Дыи, повелительницы молний! Я могу здесь творить все, что мне будет угодно. Потому что тут, в ма­гической столице мира, никто не верит в ведовство.

Каждый раз, когда пальцы ветреника сжимают платок, Иван вздрагивает. Мне становится страшно. Игорь все гово­рит и говорит, его глаза безумны, а движения все больше на­поминают движения деревянной марионетки, будто к пле­чам и рукам его прикреплены невидимые нити, за которые дергает огромный кукловод.

— Ты покойник, жирдяй! Я сверну тебе шею, и никто — ты слышишь, никто не заподозрит меня. А потом я разыщу лич­ную вещь твоей драгоценной Лутеции, и уже сегодня вече­ром эта маленькая тварь будет валяться у меня в ногах, умо­ляя, чтоб я удостоил ее своим вниманием.

— Я хотел спросить… — негромко прерывает Ваня страст­ный монолог.

Лицо Игоря выражает недоумение. Глаза моргают, как после сна.

— Что?..

— Твоя мама не рассказывала тебе о людях, на которых ве­довство не действует?

Ответа Ваня не ждет. Голова студента дергается от пря­мого удара в челюсть, и сам Игорь отлетает в темноту кори­дора.

— Мое слово твердое, дрыщ! Узнаю, что ослушался, что донью Ягг чем-то обидел…

Я отвела Ванины руки от своего лица и прищурилась. По­сле полутьмы университетского коридора было излишне ярко.

— Спасибо, защитник.

— Всегда пожалуйста, — последовал лукавый ответ. — Игорь твой, хотя о покойниках плохо и не говорят, тот еще потрох был, если начистоту.

Я пожала плечами.

— Догадки у меня кое-какие были на его счет, но дружбы я с ним не водила. Поэтому и разочарования особого не испы­тываю. Ты мне лучше, добрый молодец, поясни, почему ты сначала от его колдовства на пол грохнулся, если не действу­ют на тебя ведьмовские штучки.

— Ну, они не совсем не действуют. Эх, не знаю, как тебе объяснить простыми словами… Сложных-то я отродясь не знал… Вот он сперва колданул — оно подействовало, еще как подействовало. Думал — там, в коридоре, все внутренности на пол и извергну. А потом — отпустило малёхо, а чуть пого­дя — и совсем прошло. И все, больше надо мной твой Игорь власти не имел. Понимаешь? Одного раза хватило.

— Понятно. Поэтому ты и платок свой отбирать не стал?

— Побрезговал, — кивнул Ваня, соглашаясь.

— А стойкость эта твоя откуда? Тоже от доксов, как и воз­можность картинки показывать или многослойные мороки вокруг театра наводить?

Недоросль отчаянно покраснел.

— Для шпиона, мой юный друг, ты слишком плохо врать обучен, — пожурила я. — Я же тебя узнала. К стыду своему, не сразу. Маркиз…

— Ты сейчас что-то странное говоришь, Лутоня.

— Это же просто. Когда ваш театр представление на пло­щади давал, злодея главного играл именно ты. В маске. Губы еще кармином подвел, но именно маркиза в этом злодее и опознала. А был ли он вообще, твой загадочный хозяин, а, Ва­нечка? Не с тобой ли, друг ситный, я беседы в загадочном ме­сте вела? Точно с тобой! И собака эта (Парус, что ли?) к тво­им командам приучена.

Вся напускная дурашливость моего собеседника куда-то исчезла. Я смотрела на него испытующе и строго и видела пе­ред собой вовсе не деревенского дурачка, коим он так хотел иногда казаться, а сильного, уверенного в себе мужика, взрослого и себе на уме.

— Мне и прибавить к твоим словам нечего, — пожал он са­женными плечами. — Деньги тебе сразу вернуть или отсроч­ку какую дать изволишь? Я все равно их все потратил. Труп­пу у предыдущего владельца купил, бумаги всякие нужные выправил, а это здесь, как ты знаешь, не две копейки стоит. Так что, подождешь?

— К чему мне сейчас деньги? Я на них театр ваш приобре­ла, с тобой, охламоном, и твоим дядюшкой-златоустом в при­дачу.

— Это неплохое вложение, — улыбнулся Иван. — Вот уви­дишь.

— Тогда переходи ко второму вопросу, — предложила я. — Как давно и с какими целями ты прибыл в Кордобу? Ну и на десерт третий вопрос тебе задам. На кого, касатик, работа­ешь?

Иван потер ладонями лицо.

— Все равно скоро сама все узнаешь, так что таиться не буду. Мы и правда с дядюшкой по палестинам путешествова­ли, у доксов побывали. И все мои умения и знания новые именно там я и получил. А потом морем в Рутению вернулись. Колоб хотел родные места посетить, да и у меня кое-ка­кие дела на родине были…

— И что?

— Ну и встретили как-то темной ночкой на тракте, у самой романской границы…

— Значит, опять за старое принялись? Разбойничать стали?

Иван не возражал.

— Будто мы чему-нибудь другому обучены! Только од­нажды не на тот обоз напали. Оборотни, драконья свора, его охраняла. Ну, нас и повязали, как котят в мешок, и в судеб­ный приказ отволокли. А тут, наудачу, князь в тот замок по­жаловал…

— Так тебя Влад сюда отправил?

— И меня, и дядюшку. Шпионить да докладывать велел. У него самого возможности за тобой отправиться не было, а посторонних людей он в это дело посвящать не желал. Ска­зал — забавно получается, что у его дражайшей супруги дру­зья сплошь лиходеи, но других нет, так что работать будем с тем, что под руку попало. Такие вот дела… Десять лун я за то­бой, Лутеция Ягг, наблюдаю и еще десять бы наблюдал, если бы не твои эскапады с сильными мира сего.

— И что же тебя в моих действиях насторожило?

— То, что Источник ты принялась собирать, а пуще все­го — что даже не догадывалась, какую опасную кампанию за­теяла.

— Значит, Влада сюда именно ты вызвал? После того как я отказалась с кланом Терра дружбу водить?

Иван кивнул.

— И господарь меня бы отсюда забрал, не дав завершить начатое. То есть я, конечно, сошка мелкая, и без меня бы справились…

— Вот тут ты роковую ошибку допускаешь, — перебил меня собеседник.

— В чем?

— Недооцениваешь свое значение.

— Меня всегда пытаются втемную использовать, — пожа­ловалась я. — И ты, и Дракон твой, и…

— И загадочный покровитель, имени которого ты произ­нести не можешь из-за огромного благоговения. Брось, Луто­ня, я давно разобрался, что к чему. После того как доке Шамуил открыл для меня мой личный вид магии, котелок у меня варит прекрасно.

— Я заметила. Очень интересно получается — ты был глуп, потому что не мог контролировать свою силу? А теперь, когда…

— Не уводи разговор в сторону. Ты передала сверток, ко­торый от меня получила?

— А что там было?

— То есть ты даже не полюбопытствовала? На тебя не по­хоже.

— У меня были другие дела, — покраснела я. — Все нава­лилось кучей, только успевай разгребать. Так что?

— А вот не скажу! — развеселился Иван. — Хороша ложка к обеду.

— Ах ты! — Разозлившись, я отвесила недорослю затре­щину. Он перехватил мою руку, занесенную для повторного удара, и поцеловал ладонь.

— Ну все, все, донья Лутеция Ягг. Пошли в шатер, спро­сим у Дракона, для какой надобности он свою драгоценную шкуру продырявить позволил.

Я рассеянно поднялась с камня.

— А еще мне любопытно, откуда здесь хинский маг поя­вился. Это тоже спросим.

— Я тебе сам ответить могу. Черепаха — официальный им­ператорский посол. Поговаривают, император собирается твоего Дракона на своей внучатой племяннице женить, магичке хинской. Дедушка с этим поручением в Романию и от­правился, а как князя самого там не застал…

— Но ведь…

— Дедушка говорит, чтоб ты не кручинилась, хинская дева согласна и второй женой быть. Не пыхти, я шучу. Все-все! Больше не буду! Ай, я уже совсем грустный!

Но от моей карающей длани недоросль все равно уверну­ться не успел. Ладонь звонко шлепнула Ивана по спине, и я охнула от боли.

— Знаешь, что мне во всей этой истории с новым Источ­ником покоя не дает? — негромко проговорила я, когда мы с Ванечкой уже поднимались по косогору. — Покровитель-то мой ни разу не маг, вот ни на столечко. Так зачем ему понадо­билась «Мать четырех ветров»?

— Скоро мы обо всем узнаем. Если верить гороскопам Цая да тем сведениям, что мне собрать удалось, через десять дней все и решится.

— А что там у нас грядет?

— Праздник Урожая. Кажется, в этом году он будет неза­бываемым.

И мы пошли дальше. Я опиралась на руку Ивана, опасаясь оступиться на крутом подъеме.

— А дедушка-то наш просто кладезь премудрости, — не выдержал Ваня долгого молчания. — Он такие интересные вещи мне поведал. Слушай, Лутонь, а у тебя подруженции какой одинокой нет? Такой, чтоб не совсем уродина, но и не записная красавица. Мне несколько Цаевых теорий прове­рить надобно.

— Нечего у меня одалживаться, — фыркнула я. — Или сво­их заведи, или в веселый дом отправляйся. Думаю, твое стремление к познанию там всячески поддержат.

Вот так вот фривольно беседуя, мы и вернулись к шатру.

— Вань, мне еще одна вещь покоя не дает, — протянула я задумчиво. — Что связывает тебя с Бланкой? Ведь донья дель Соль меня к человеку с зеленым фонарем направила, именно ей я потом сверток передала.

— Много будешь знать… — ответил недоросль, но мысль свою не закончил.

Полог шатра трепетал на ветру, будто приглашая нас по­быстрее войти внутрь.

Обнаженный Влад находился там же, где я его остави­ла, — лежал на замаранном кровью хинском шелке. Я броси­ла туда встревоженный взгляд.

— А вот и наши заговорщики, — хихикнул Черепаха, скрючившийся на полу возле низкого столика. — Нальешь мне чаю, девушка?

— Всенепременно.

Я приблизилась к лежанке, борясь с желанием прикосну­ться к острым скулам и запекшимся губам спящего.

— Поторопись, — не отставал Цай. — Мне хотелось бы утолить жажду до прибытия новой гостьи.

В далекой и давней мохнатовской юности бабуля учила меня, что для хинян чаепития являются очень важным эле­ментом уклада. Если старик просит меня о такой услуге, зна­чит, он, во-первых, хочет, чтоб я оказала ему уважение, а во-вторых, оказывает это самое уважение мне. Или про­сто-напросто проверяет, на что я способна. Сложным обря­дам хинского чаепития люди годами учатся. Это вам не розо­вое элорийское из горлышка хлебать. Однако лицом в грязь ударить ох как не хотелось.

Я приблизилась к жаровенке, над которой бухтело аро­матное хинское зелье, и взяла в руку глиняный черпачок. Ополоснула крошечную чашечку, затем чайник, стоявший рядом на столике.

— Поясни свои движения, красавица, — попросил Цай, не отводя от меня взгляда узких черных глаз.

Точно, проверку мне устраивает.

Тонкая струйка кипятка полилась из носика точно в чаш­ку. Для того чтоб соблюсти нужное расстояние, мне при­шлось привстать на цыпочки. В конце концов, Иравари все­гда говорила, что форма обряда превалирует над содержани­ем, а также о том, что при любых сомнениях лучше напускать на себя самый уверенный вид.

— Я посвящаю эти действия всем четырем стихиям, мэтр. Чай олицетворяет воду, сосуд, в который он попадает, — зем­лю, истосковавшуюся без живительной влаги, а ветер ласка­ет воду, изливающуюся с небес.

Маг кивнул, по его лицу мало что можно было уразуметь, но кажется, мое толкование пришлось ему по нраву.

— А чем же ты изобразишь огонь?

Ёжкин кот, мне казалось, что огня от жаровни должно хватить… Соврать что-то про горящее сердце? Нет, символ должен быть простым и понятным. Вот была бы у меня дох­лая саламандра — символ дома Фуэго или…

Я осторожно поставила на стол опустевший чайничек, ле­вая рука скользнула в рукав.

— Я изображу огонь огнем. — И я торжественно раздавила над чашечкой слюдяной шарик, полученный в подарок от Зигфрида. Вещица была копеечная, но в хозяйстве иногда незаменимая. Жидкое пламя разлилось по поверхности чая, порозовело, вспыхнуло и, наконец, погасло.

— Очень красиво, — похвалил меня Цай. — Пить, конечно, это абсолютно невозможно, но ты с честью выдержала испы­тание:

Старик отодвинул мое подношение и отправился к жаровенке, хозяйничать самостоятельно. Я вежливо отхлебнула предложенное зелье и даже не поморщилась. В это время дня, впрочем, как и в любое другое, я предпочитала каффа, но хиняне напиток сей не жаловали. Поэтому я любовалась мас­лянистыми переливами жидкости в сосуде и сущностей не умножала. Ваня же пил с удовольствием, отдуваясь и по­кряхтывая.

— А Дракон наш как? Долго еще спать будет?

— Сие уже не от нас с тобой, богатырь, зависит. Давай-ка, дева, разоблачайся. Будем пояс твой варварский осматри­вать, — отставил в сторону чашечку хинянин.

— Мне казалось, мы гостей ждем, — даже не пошевели­лась я.

Оживление, которое демонстрировал Ваня, мне совер­шенно не понравилось.

— Не гостей — гостью, — поправил дед.

Горячий ветер ворвался в прохладу шатра вместе с растре­панной Агнешкой.

— Мир этому дому, — чинно поклонилась водяница. — Потрудиться пришлось, пока я вас отыскала, уважаемый Цай.

Тот благосклонно кивнул.

— А вот и донья Брошкешевич, именно так мне вас и опи­сывали. — И повернулся к Ивану: — А ты, богатырь, сходи к морю, проветрись, ракушек нам принеси.

— Это еще зачем?

— Просто уйди! — раздраженно бросила я. — Или при тебе раздеваться прикажешь?

— Подумаешь! — бормотал недоросль. — Можно поду­мать, ты как-то по-другому там устроена. Можно подумать, от твоей красоты неземной в руках себя не удержу. Прям на­брошусь на твои прелести при всей честной компании. Что я, с бабами в баню, что ли, не ходил? Что я…

Бубнеж отдалялся, пока совсем не затих.

Я дернула шнуровку платья, но Цай остановил меня дви­жением руки и обратился к Агнешке:

— Вы осмотрели алькальда, донья?

Княжна смущенно порозовела. Но ответила твердо:

— Да! Дон ди Сааведра чист, на его теле я не обнаружила ни меток, ни свежих порезов.

— Шрамы?

— Несколько, но уже очень старые, полностью затянув­шиеся.

— То есть вы с уверенностью можете сказать…

— Да, мэтр. Конечно, мои познания в области одержимо­сти не сравнимы с вашими, но дон ди Сааведра, по моему мнению…

— Ты с ним любовью занималась, что ли? — воскликнула я, прерывая такую познавательную беседу. — Ты делала это только для того, чтобы тело его осмотреть? Других способов не нашлось?

Агнешка спокойно встретила мой взгляд.

— Например, каких? В баню его отвести? Так в Элории это не принято, ваши рутенские совместные купания счита­ются здесь лишь еще одним способом удовлетворить похоть.

Я сжала губы куриной гузкой.

— А в постель к постороннему мужику прыгнуть — это дело благородное и одухотворенное?

Еще минута, и мы с княжной вцепились бы друг другу в волосы. Даже воздух между нами звенел и вибрировал от ба­бьей злобы. Цай захихикал.

— В моей родной деревне говорят: «В один рот невозмож­но засунуть обе ложки».

— Дело не в ревности! — возразила я. — Если бы донья Брошкешевич хоть что-то к алькальду испытывала, хоть ка­пельку расположения! А так… Ну неправильно ведь это!

— Думай что тебе угодно, — пожала плечами водяница. — Раздевайся уже, ревнительница морали.

— Без тебя обойдусь! — оттолкнула я ее руки.

Агнешка оказалась неожиданно сильной, поэтому платье с меня слетело в мгновение ока. Цай приблизился, спрятал в просторный рукав свой веер и приступил к осмотру.

— Во-первых, — зло шептала водяница, придерживающая меня за плечи, — мне Альфонсо нравится. По-настоящему нравится. А во-вторых, можешь не дуться, между нами ниче­го не было.

— Верь в это, птица, — добродушно проворковал хиня­нин. — Я могу ошибаться в порывах женского сердца, но твоя осторожная подруга не стала бы растрачивать свою магию перед решающей битвой. Для адепта силы любить простого человека — это только отдавать.

Мне стало обидно за алькальда.

— Получается, раз мужчина не маг вовсе, то он и страсти нежной недостоин? Несправедливость какая!

— Почему она плачет? — осторожно спросила Агнешка у хинянина. — С ней все в порядке?

Я всхлипнула.

— Глаза бы мои вас всех не видели!

— Смена настроений от бурного восторга до черного отча­яния, бледность, неровный пульс, — бормотал маг, — сухость покровов… — Цепкие пальцы пробежались по коже головы под волосами. — Пояс нарушил циркуляцию жизненных по­токов, а это очень плохо.

— Ты можешь подобрать ключ к этому замку? — раздался хриплый голос Влада.

Князь, видимо уже давненько пришедший в себя, поднял­ся с лежанки и приблизился ко мне. Я ощутила такой бурный восторг, что в груди стало горячо и больно.

— Черепаха все может, — хихикнул Цай. — Как учит ваша народная мудрость, ломать — не строить. Но твоя супруга, Дракон, может не перенести этого обряда. Моментальное освобождение такого количества силы сопряжено с опасно­стями. Тем более что заперт здесь не только ветер. Ваше ди­карское разделение стихий…

— Я заберу, сколько смогу, — перебил Влад хинянина и обнял меня за плечи. — Мы проведем обряд вместе.

— Я тоже буду участвовать, — решительно произнесла Аг­нешка. — Теоретически возможно разделить силу на троих адептов.

— Это очень благородно, мои любезные неучи, но практиче­ски невозможно. — Хихиканье Цая меня уже начинало раздра­жать. — Даже божественный сосуд не может всего вместить. И, донья Брошкешевич, никогда не пытайтесь дробить магию на маленькие части. Последствия всегда бывали печальны.

— Значит, не мне первой пришла в голову эта мысль? — заинтересованно переспросила Агнешка.

— Существует легенда, что тысячи лет назад на небоскло­не было два солнца, — многозначительно ответил Цай и умолк.

— И что произошло?

Хинянин пошевелил бровями; они у него были знатные, черненые, напомаженные и напоминали по форме крылыш­ки ночных цикад. Казалось, еще чуть-чуть, и с переносья мэт­ра взлетит к потолку стрекочущее насекомое.

— Миры разделились, и богам пришлось населять опус­тевшую землю новыми людьми.

Влад отпустил мое плечо и присел на подушки.

— Что же ты посоветуешь нам сделать, мудрая Черепаха?

Агнешка помогала мне одеваться, но все ее внимание было приковано к хинянину.

— Нам придется еще немного подождать, — спокойно отве­тил Цай. — Человек, который наградил нашу птицу этим поя­сом, сделал это, следуя какому-то плану. Пока нам не будут известны причины, пытаться нарушить колдовство опасно.

— Какие причины могут толкнуть на это нашего много­уважаемого ректора? — спросила я, оправляя складки пла­тья.— Я имею в виду, кроме общей склочности характера.

— Или жадности, — продолжила водяница, присаживаясь на подушку у столика. — Или стремления к власти. Или не­кто управляет его действиями, оставаясь в тени.

— Например?— В тягучем голосе Влада сквозил неподде­льный интерес.

На мгновение я даже ощутила мимолетную ревность — умница Агнешка уделывала меня в умозаключениях по всем статьям.

Прежде чем ответить, княжна обвела нашу небольшую компанию испытующим взором.

— После убийства Игоря Стрэмэтурару все стало очевид­но, не так ли?

Воцарилась гнетущая тишина. Ну конечно, всем все было понятно. Всем, кроме меня, ёжкин кот!

— Ты что-то важное в книгах узнала? — нарушила я мрач­ную торжественность момента. — В тех, которые утром дол­жны были доставить?

Влад кивнул водянице, будто бы давая разрешение, и та грустно мне улыбнулась.

— Темные твари, Лутеция. Эти слова что-то тебе говорят?

Я пожала плечами. То ли сон, то ли явь, кажется, бабушка мне что-то рассказывала. И не в личной беседе, а через ка­кой-то многослойный сон, полный символов и иносказаний. И было это, кажется, не так уж давно…

— Кровососы? — сделала я пробный выпад. — Упыри, ма­ги-перерожденцы?

— Скорее некие сущности, пытающиеся проникнуть в наш мир.

Я складывала в уме сложную головоломку из фактов, до­мыслов, обрывков слухов. Вся троица — мой супруг, его сти­хийная соратница и маг, чьи мотивы и способности пока были мне неясны, — наблюдала за мной с интересом.

— Те самые, от которых романские князья уже десяток по­колений Арадский пролом закрыть пытаются? — наконец сформулировала я свою мысль..

Дракон кивнул и наградил меня кривой усмешкой.

— Один из моих предков построил Арадский замок как раз у грани разлома и населил это княжество оборотнями — вовкудлаками.

— Это соседство тоже имеет смысл?

— Конечно. Богиня волков Тзевана позаботилась о своих детях, наградив их особенной полузвериной кровью.

— Но для защиты мира этого было недостаточно, понадо­бился также сильный маг? А так как ни один оборотень к сти­хиям не приспособлен, Валахия приняла Романский васса­литет?

— Ты правильно рассуждаешь, птица-синица, — похвалил меня Дракон. — И если со мной что-нибудь случится, тебе придется вернуться в Арад и занять мое место.

— С каких пор я последней надеждой стала? Других магов на континенте ты уже извел?

— На других я не женился.

Я фыркнула и тряхнула головой.

— Еще успеешь, какие твои годы. Вон, хинская принцесса, по слухам, магичка не из последних…

Мою обличительную речь прервал дребезжащий смешок Цая.

— В древности мой народ почитал богиню Сяо Чинь Нянь, Даму с Метлой, обитающую на звезде Метлы Сяо Чоу. Если долго шли дожди, крестьяне, желая испросить у богини солнечной погоды, вырезали из бумаги метлу и…

— Я не понимаю иносказаний, — огрызнулась я.

— Мэтр намекает тебе, что пора перестать выносить сор из избы, — строго отбрила Агнешка. — Мы говорим о серьезных вещах, так что, будь любезна, отложи скандал.

Я отчаянно покраснела и потупилась. «Да что же с тобой творится, девка, раз ты в руках себя удержать не в состоянии и о деле подумать? Кровь бурлит? Кровь…»

— И каким же образом наши арадские неприятности сюда, на остров, переместились?

Дракон протянул мне руку.

— Присядь со мной, Лутоня, ты вся дрожишь.

Я кивнула и опустилась на подушку.

— Еще и Источник этот…

Близость Влада успокаивала, мне хотелось ощутить его прикосновения, чтоб он обнял меня, прижал к себе и больше никогда не отпускал.

— Мне казалось, новый Источник — это музыкальный ин­струмент, навроде гуслей или даже арфы. Ну, то есть, когда я еще не догадывалась, что «Мать четырех ветров» разыскиваю. Заказчик мой очень двусмысленно приказы формулировал.

На меня вдруг напала неудержимая болтливость. Любое сказанное слово приносило облегчение, и я говорила, гово­рила, говорила… А слушатели внимали моим речам с дол­жным, как мне казалось, почтением.

— Ты чем-то ее опоил, Цай? — спросил Влад одними губа­ми. — Зелье откровенности?

Цикадные брови мага затрепетали.

— Это было несложно, а в любом деле важна простота. Продолжай, девушка, продолжай.

Вынужденная пауза свела мне судорогой губы.

— Думала, ему музу какую грецкую призвать надобно. По­тому что в первых сверточках деревяшки были разные, жил­ки да колючки. Кто только нам этот хлам не доставлял — и купцы, и контрабандисты, и разбойники всякие. А потом порталом прибыл галльский паладин, от него я тубус полу­чила кожаный, а в нем папирус старинный. Рыцарь тот еще просил моему покровителю на словах передать, что стан не простой, а четвертной.

— Ты понял? — хихикнул Цай. — Имени покровителя она произнести не может. Догадываешься, кто собирается на этот раз Источник открыть?

— А я еще подумала: «Какой такой стан?», там же просто закорючки стояли, даже на буквы не похожие. А потом я с од­ним менестрелем разговорилась в трактире и поняла, что стан — нотный, и мой покровитель…

Зубы стучали как от холода, меня била крупная дрожь. Влад обнял меня за плечи, я ахнула и замолчала.

— Хватит, птица-синица, мы все поняли.

Его губы были прохладными и пахли мятой. Я прижалась всем телом к Дракону, отвечая на поцелуй.

— Донья Брошкешевич, а не пойти ли нам навстречу к юному кабальеро Ивану? — донесся издалека дребезжащий голос Цая. — Компания молоденькой девушки благотворно отразится на моем ци.

— А ваше бесценное общество обогатит меня новыми зна­ниями, — хрустально посмеивалась Агнешка. — Нам дейст­вительно понадобятся раковины моллюсков, мэтр?

Что ответил хинянин, я не слышала.

 

ГЛАВА 9,

в которой повествование ведется от лица нескольких персонажей, а героиня уходит в тень, но не пропадает из вида

Любая женщина кажется красивой в темноте, издалека или под бумажным зонтиком.

Японскаяпословица

Belle fille et mechante robe trouvent toujours qui les accroche.

(Красивая девушка и плохое платье всегда находят, за что зацепиться).

Французская пословица

Дон ди Сааведра был раздражен. О степени его недоволь­ства можно было судить в основном по встопорщенным усам, но и прозрачные очи благородного кабальеро, мечущие мол­нии, как бы намекали, что к их обладателю с глупостями сей­час лучше не соваться. Алькальд мерял шагами мозаичные плиты внутреннего дворика и поминутно поглядывал на увитую плющом арку входа. Светало, в листьях веерных пальм щебетали птицы.

— Вы взволнованы? — Агнешка приблизилась почти бес­шумно и прильнула всем телом. — Могу ли я поделиться с вами своим спокойствием?

Алькальд отстранился.

— Не время и не место, моя любезная донья.

Княжна капризно всхлипнула.

— Альфонсито, чем я заслужила такое пренебрежение? Вот уже несколько дней вы избегаете оставаться со мной нае­дине.

Голубые очи наполнились слезами обиды, но ди Сааведра молчал, и соленой влаге так и не пришлось пролиться.

— Впрочем, как вам будет угодно, сударь, — холодно про­изнесла Агнешка. — Особа, которую вы ожидаете, явиться на встречу не смогла, поэтому…

— Мьерда! — ругнулся алькальд. — Делать политику рука­ми женщин я не привык.

Агнешка закатила глаза. Наивность дона ди Сааведра в некоторых вопросах была просто божественной. Да где бы она была, их жесткая мужская политика, если бы не чисто женская хитрость и изворотливость? Все-таки следовало по­слать на эту встречу Лутецию, в ее обществе алькальд давно бы размяк и ринулся исполнять указания. Есть в юной ветре­нице некие черты, заставляющие мужчин немедленно устремляться ей на помощь. Но вот ведь незадача — донья дель Терра предпочитает, прикрываясь нелепыми личинами, выбираться из замка и проводить время в обществе хинского посла, а не помогать своему сиятельному супругу плести сеть интриг. Поначалу Агнешка решила, что за пределы дворца Лутецию влечет страсть к Дракону. Но Влад стен паляссо дель Акватико почти не покидал, ведя многочасовые беседы с хозяином замка или фехтуя в тренировочном зале. А по ве­черам сидел в библиотеке, заучивая свои реплики из пьесы, которой обещали порадовать гостей на празднике Урожая. Из всего вышеперечисленного донья Брошкешевич заклю­чила, что князь предпринимает отчаянные шаги, чтоб огра­дить свою супругу от всяческих неприятностей. И если бы существовала возможность немедленно снять с Лутеции ограничивающий ее силу пояс, ветреница давно бы уже была в Валахии, подальше от треволнений, связанных с новым Ис­точником и опасными темными тварями.

Тем временем раздраженный алькальд молча буравил прелестницу пытливым взглядом.

— Вы готовы к разговору? — с сарказмом осведомилась Агнешка. — Мне велено передать вам список людей, которых следует незамедлительно подвергнуть тайному досмотру.

— Я предстаю перед прислугой в смешном свете! — вос­кликнул алькальд, выхватывая из нежных ручек письмо. — Будь проклят тот день, когда я поддался на уговоры валаш­ского змея!

Взгляд прозрачных глаз пробежался по строчкам.

— Не понимаю, почему нельзя арестовать и допросить всех зрителей дуэли? Если Дракон с хинянином так уверены, что в толпе были одержимые…

— Мы должны действовать с осторожностью, — спокойно парировала Агнешка. — Нельзя их спугнуть. Кроме жажды крови, темные твари отличаются сверхчеловеческой изво­ротливостью. Если мы с вами, алькальд, допустим хотя бы одну ошибку, последствия могут быть ужасны. Князь счита­ет, что твари предпримут попытку прорыва во время пробуж­дения нового Источника. Одержимые, слуги тьмы, помогут им в этом.

Дон ди Сааведра потер лоб, будто пытаясь унять боль.

— Передайте Дракону, что обязанности хозяев праздника Урожая принял на себя дом Акватико. Все соберутся здесь.

— Как вам это удалось? — восхищенно спросила Агнеш­ка. — Ведь традиционно ежегодный бал должен был прохо­дить в Квадрилиуме. Разве возможно успеть все подготовить за оставшиеся дни?

Вместо ответа на первую часть вопроса Ди Сааведра по­жал плечами.

— Не думаю, что организация праздника вызовет у хозяй­ки, сиятельной доньи Акватико, какие-либо затруднения. Женщины дома воды…

— Да, да, именно наши женщины, чурающиеся политики, организуют все наилучшим образом, — хрустально рассмея­лась Агнешка. — А вы, случайно, не осведомлены, дорогой Альфонсито, почему наш Дракон настаивает именно на пляссо дель Акватико?

Вопрос был задан зря. Несмотря на некоторую так не иду­щую ему простоватость, глупцом алькальд не был. Прозрач­ные, как топазы, глаза потемнели.

— Даже если осведомлен, вам, моя дорогая, я об этом сооб­щать не намерен.

Водяница покраснела. Когда она оставила распаленного кабальеро на ложе страсти, так и не позволив ему получить желаемого, была уверена, что он побежит за ней, как хвостик, будет соблазнять, уговаривать, добиваться. Вместо этого дон ди Сааведра счел себя оскорбленным и… И все. Ни слова, ни взгляда, ни улыбки.

— Хорошо, я передам князю ваши слова, — кивнула Аг­нешка.

Ди Сааведра отвернулся, со вниманием рассматривая ка­менную чашу небольшого фонтана.

— Прощайте.

— Еще одно. Этот человек, мажордом, на которого указала Лутеция. Он…

— Да, — кивнул алькальд, не оборачиваясь к собеседни­це. — Старый добрый Жименас. Он не мог скрыть свою одер­жимость, отведав всего каплю крови, которую ваш Дракон предусмотрительно оставил на шкатулке.

— Господарь настаивает, что его царапина была случай­ной, — тряхнула локонами Агнешка. — И именно реакция ва­шего мажордома подсказала Владу о близости тьмы. Вы осмотрели этого Жименаса? Где была его метка?

— Я осматривал тело уже после того, как Жименас покон­чил с собой. Отметина располагалась под правой лопаткой. — Сааведра пытался спрятать грусть за сухим деловым тоном, но у него не особо получалось. Видимо, со старым мажордо­мом алькальда связывало некое подобие дружбы. — Я привел экзорциста в камеру… с тем чтобы он изгнал тьму, но не успел…

— И как она выглядела? — жадно переспросила Агнеш­ка. — Я имею в виду его метку.

Алькальд задумчиво повел головой.

— Это было похоже на клеймо, будто кто-то рисовал на коже раскаленным кончиком шпаги. Очень тонкие линии, спираль, улитка, лабиринт… Но, когда я смотрел на него, мне казалось, что меня кто-то туда утащит, прямо в центр…

Ляшская княжна оставляла своего собеседника не без со­жалений. Чудный, страстный кабальеро. С каким бы удово­льствием она прильнула к его расшитой позументом груди, поцеловала мягкие губы и увлекла бы жертву своих чар в ближайшую беседку, чтобы выразить всю глубину симпатии, которая владела сейчас княжной. Но… Влад Дракон, пору­чивший Агнешке осмотреть тело алькальда на предмет тай­ных знаков, был недвусмыслен в своих указаниях.

Разговор тот происходил украдкой, в дворцовом розарии за третьим поворотом садового лабиринта. Собеседники из­бегали лишних движений, так как стена цветущих кустов была чуть более пяти футов высотой, и, чтобы скрыться от возможных соглядатаев, Агнешке и Дракону приходилось пригибаться. Ляшской княжне эта ситуация напоминала детскую игру в прятки.

— Берегите свою силу, донья, всю до капли, как зеницу ока, — серьезно произнес Дракон.

— Вы хотите сказать… — вызвать на щеках смущенный ру­мянец не получилось, и Агнешка потупила взор.

— Вы прекрасно понимаете, что я хотел сказать. Альфонсито — взрослый мальчик и в состоянии подождать.

Агнешка подняла глаза; кривоватая улыбка князя излуча­ла сарказм.

— Ваша задача не будет легкой, моя любезная донья. Вам придется действовать на самой грани приличий, до кото­рых, впрочем, ни вам, ни мне дела нет. И постарайтесь не оскорбить алькальда своим отказом. Кабальеро горяч и не простит нам посягательства на свою честь. Будьте тактич­ной и мягкой, наврите ему что-нибудь, в конце концов. Для нас очень важно задействовать в игре человека благородно­го и наделенного властью. Личная гвардия алькальда, по моим сведениям, насчитывает более трехсот человек и но­минально независима от четырех стихийных домов. Когда дело дойдет до драки, такой союзник, как ди Сааведра, будет незаменим.

— Если темные твари, как вы говорите, угрожают самой основе стихийной магии, не лучше ли было привлечь на нашу сторону грандов четырех домов? В конце концов, силь­ные маги…

Донья Брошкешевич чуть запнулась. Судя по равнодуш­ной улыбке, Дракон ее рассуждения находил комичными, если не глупыми.

— Скольких грандов Кордобы вы знаете лично? — растя­гивая гласные, спросил князь.

— Только дона Акватико.

— Ну так поверьте, что остальные не лучше. Дон Виенто, глава ветра — выживший из ума старик, Фуэго жаден просто до безумия, а Терра… Пожалуй, только с досточтимым Фи­липпе Алехандро можно иметь дело, но моя драгоценная су­пруга позаботилась о том, чтобы мы с ее дедом не нашли об­щий язык. Не поймите меня превратно…

Агнешка улыбнулась воспоминаниям, скользя в полутьме замковых переходов. Разговор с Драконом приключился презанятнейший, и уже не в первый раз юная водяница пере­бирала в памяти все его подробности. Влад Дракон, пред­ставлявшийся на расстоянии эдаким монолитом, глыбой льда, бесчувственным интриганом, при личном знакомстве немного обнажил свои слабые места.

— Всего лишь мужчина… как забавно… — шептала Агнеш­ка, внимательно отсчитывая пятнадцать шагов от поворота.

Дон ди Сааведра не собирался проводить все утро в роза­рии. Его внимания и участия ожидал десяток неотложных дел, и алькальд, проводив прелестную доныо Брошкешевич рассеянным взглядом, решительно направился к выходу.

— Уделите мне несколько минут вашего драгоценного времени?

Лутеция была в черном. Черное шелковое платье с квад­ратным вырезом, гагатовый гребень в темных волосах, кру­жевная мантилья.

— Если вы торопитесь, я с удовольствием сопроводила бы вас. — Девушка говорила негромко, ее янтарные глаза излу­чали спокойную уверенность. — Могу ли я расценивать ваше молчание как согласие, любезный дон?

Ди Сааведра, дернувшись, поклонился и предложил собе­седнице руку. Казалось, в этот момент вся кровь ударила ка­бальеро в голову. Ибо Лутеция дель Терра была прекрасна до головокружения, до обморока, до зубовного скрежета. Неве­роятные усилия требовались кабальеро, чтоб отвести вожде­леющий взгляд от белоснежной груди, контрастирующей с черным шелком декольте. А эти губы, а розоватые мочки ушей, а длинная беззащитная шея за кружевом мантильи…

— Вы здоровы?

Ветреница, видимо уловив замешательство собеседника, тихонько рассмеялась.

— Погодите минутку. — И быстро провела рукой в воздухе.

Пальчики девушки будто наигрывали мелодию на неви­димой мандолине. Воздух сгустился туманом, вбирая в себя крошечные капельки еще не исчезнувшей утренней росы. Последовала вспышка, будто солнечные лучи отразились од­новременно в сотне зеркал. Алькальд зажмурился. А когда открыл глаза, перед ним стояла дородная матрона, дама во всех отношениях выдающаяся — как впереди, так и по бокам.

— Наверное, так нам будет проще вести деловой разго­вор. — Телеса матроны колыхались в такт словам. — Или мне для надежности придумать какой-нибудь изъян, некий штрих, придающий композиции завершенность?

Алькальд растерянно молчал.

— К примеру, миленький горб, — продолжала матрона, пухленькая ручка которой выписывала в воздухе замыслова­тые фигуры. — Или шрам через все лицо…

Наконец ди Сааведра понял, что его разыгрывают, и со смехом перехватил запястье шалуньи.

— Достаточно, ваша цель и без того достигнута!

Преображенная Лутеция ответила раскатистым хохотом.

— Донья Брошкешевич жаловалась, что совсем не видит­ся с вами в последнее время, — светским тоном изрек аль­кальд, размеренно сопровождая свою даму по дорожке роза­рия. — Мне было бы любопытно узнать, какие сюрпризы вы успели для нас за это время подготовить.

— Ах, сударь, вы беззастенчивый льстец, — ворковала мат­рона. Девушка, спрятанная под грузной личиной, получала от представления нешуточное удовольствие, чего, впрочем, скрывать и не собиралась. — Какие уж каверзы! При нашем уме…

— А чем занят ваш супруг?

Спутница алькальда резко остановилась.

— Мне очень давно не было так весело, как с вами сей­час. — Янтарные глаза, нелепо смотрящиеся на чужом, слегка обрюзгшем лице, наполнились печалью. — Спасибо, Аль­фонсо.

Ди Сааведра слегка поклонился; его ноздрей коснулся свежий полынный аромат. Ах, тысяча демонов, какая доса­да…

— О чем вы хотели говорить со мной, Лутеция?

Она молчала, будто взвешивая все «за» и «против».

— Мне нужно, чтобы вы представили меня тайной курии, алькальд.

— Не понимаю, о чем вы.

— Отрицать очевидное — не лучшая политика в отноше­нии настойчивой женщины. Во-первых, я из абсолютно на­дежных источников осведомлена о существовании некого совета четырех домов, куда допущены только гранды, самые главные люди Кордобы, сливки сливок, так сказать. Да и, че­стно говоря, наличие такого собрания не требует особых под­тверждений. Оно логично, следовательно, существует.

— Аплодирую вашему уму, донья, но, к сожалению, не яв­ляясь не только грандом дома воды, но даже и магом…

— Давайте говорить начистоту, — резко возразила собе­седница. — Вы не хуже меня знаете, что времени на недомол­вки не осталось. Через несколько дней все решится, к вящей славе одного из стихийных домов или к бесславию всей сти­хийной магии.

— Но я…

— Вы — алькальд, вы — судия столицы магического коро­левства. И, как я с удивлением выяснила, ваша должность — единственная из высоких званий, вступление в которую не требует одобрения нашего солнцеподобного величества.

— Значит…

— Значит, остается только курия, любезный кабальеро. Вы ставленник грандов всех четырех домов и, я уверена, зна­комы с каждым из них.

— Хорошо, — устало проговорил ди Сааведра. — В сущест­вовании тайной курии вы меня убедили. Осталось поведать мне причину, ради которой достойные мужи соберутся вмес­те и призовут вас, Лутеция.

Матрона с янтарными глазами расхохоталась.

— Им будет достаточно, что я, Лутеция Ягг, связанная со всеми четырьмя домами, делаю первый шаг к знакомству. Вы считаете меня высокомерной, Альфонсо? Это не гак. Ну, раз­ве что совсем чуть-чуть. Меня явно готовили к некому дейст­ву, причем разделив мою скромную персону на манер запе­ченного поросенка. И каждый из участников рассчитывает на свой кусок яства. Смотрите, я — избранница ветра, изнача­льно подававшая немалые надежды, но по праву крови при­надлежащая клану Терра. Затем Акватико… Ну, здесь и так все понятно.

— Будьте любезны уточнить, — пробормотал алькальд.

Из широченных складок платья матрона извлекла боль­шой шелковый веер и кокетливо раскрыла его перед грудью.

— Брак, Альфонсито. Я уверена, что моя скромная персо­на привлекла внимание вашего батюшки задолго до нашей с вами встречи в портовой таверне. Когда мы с вами познако­мились, вы уже знали мое имя, как и то, что ваша женитьба — вопрос времени.

Ди Сааведра слегка покраснел, но кивнул.

— Таким образом, — продолжала Лутеция, — скромная студентка из Рутении оказалась связана с тремя стихийными домами. Фуэго, видимо, чувствовали себя слегка обделенны­ми. Но это продолжалось недолго — мэтр Пеньяте уравнял счет, заковав меня в железо.

Ди Сааведра внимал монологу с неослабевающим интере­сом.

— Вы уверены, что все это не череда нелепых случайно­стей, а воплощение некоего коварного плана?

— Случайностей не бывает, — грустно ответила собесед­ница. — Даже пройдоха Стрэмэтурару был в моей истории вовсе не случайным.

Алькальд тихонько сжал дрожащую девичью ладошку.

— Можно мне задать вам один нескромный вопрос, Луте­ция? Если не захотите, можете не отвечать. Князь осведом­лен о ваших планах?

— Нет, — просто ответила девушка. — И надеюсь, его неве­дение продлится как можно дольше.

— Но почему? Почему вы не хотите позволить ему защи­тить себя?

— Сейчас не я, а вы преувеличиваете мою важность, Аль­фонсо. К тому же безопасность Лутеции Ягг гарантирована ее незаменимостью, по крайней мере, до активации нового Источника. Влад — другое дело, для кордобских магов его присутствие всего лишь досадная помеха.

— Ваш супруг попросил у меня военной поддержки.

— Так помогите ему, — пожала плечами собеседница. — В случае победы вы войдете в легенды, как спаситель Кордо­бы от темных тварей. А в случае поражения… Что ж, думаю, в этом случае просто некому будет вас упрекнуть.

Собеседники замолчали, размеренно, плечом к плечу ша­гая по мозаичной дорожке. У позеленевшей от времени чаши фонтана Лутеция тронула спутника за локоть.

— У меня есть к вам еще одна просьба, Альфонсито. Толь­ко она слегка… то есть совсем…

— Говорите, — подбодрил алькальд девушку, чей смущен­ный румянец пробивался даже через наброшенную личи­ну. — Обещаю не истолковывать ваши слова превратно.

— Ёжкин кот! — пробормотала ветреница и громко про­должала: — Помогите мне увидеть голым Зигфрида фон Кляйнерманна.

Прежде чем ответить, алькальду пришлось досчитать про себя до пятидесяти.

Утро, вступившее в свои права, предвещало прекрасный безветренный день, когда Агнешка Брошкешевич покинула пределы пляссо дель Акватико. Дорога была знакома до ме­лочей, княжна размеренно шагала по тропке, огибающей ва­луны песчаника, и наслаждалась прогулкой.

— Погоды-то нынче какие стоят!

Бас у рутенского кабальеро Ивана был грудной, раскати­стый, поэтому княжна поначалу вознамерилась лишиться чувств, но затем, когда молодой человек приблизился, пере­думала. Голубые глаза юноши светились такой детской не­поддельной наивностью, что смотреться в их безмятежную глубину было гораздо приятнее, чем в черноту обморока.

— Да, — пролепетала Агнешка. — Погоды стоят. Нынче…

— Вы направляетесь к премудрому Цаю? Позволите про­водить вас, донья.

Донья благосклонно оперлась на предложенную руку.

— Вы ждали меня, Иван?

— Пожалуй, ждал, — ответил богатырь после долгого раз­думчивого молчания. — Я, знаете, шел себе, шел, птичек слу­шал, а потом подумалось мне: а хорошо бы встретить донью Брошкешевич. Тем более что побеседовать нам с вами давно пора.

Чайки визгливо кричали в небе, как бы демонстрируя, что слушать кабальеро было чего. Агнешка улыбнулась и слегка покраснела. Рослая княжна редко получала в свое распоря­жение кавалера, который не уступал бы ей в росте. И сейчас, рядом с огромным Иваном, девушке приятно было себя чув­ствовать маленькой и беззащитной. Она наслаждалась не­спешной прогулкой, гадая, о чем таком важном хотел побесе­довать с ней рутенский богатырь.

— Медленнее, видимо, уже некуда! — раздался с вышины сварливый возглас. — Хотя нет, ежели вы ползком перемеща­ться надумаете, так совсем здорово получится!

Лутеция дель Терра кричала с вершины валуна, на кото­ром восседала с видом самым что ни на есть недовольным.

— Желаете, чтоб у меня нос от жары облупился? Битый час вас караулю, солнцем палимая и всеми ветрами обдувае­мая.

Агнешка ощутила укол раздражения.

— Спускайся оттуда, — холодно велела она ветренице. — И хватит представление устраивать. У тебя испарина на лбу и грудь ходуном ходит. Ты бежала сюда со всех ног, чтобы с нами у этого места пересечься. И, судя по сбившемуся дыха­нию, от самого паляссо дель Акватико бежала.

Лутеция раскинула руки и одним длинным плавным прыжком оказалась на тропинке.

— Умная ты, Агнешка, аж противно: — В карих глазах де­вушки плескалось веселье. — Или завидно, это с какой сторо­ны посмотреть. Бежала я, бежала. Кавалер твой мне понадо­бился. Прощайся, Иван, с доньей Брошкешевич и идем со мной.

— Куда? — деловито осведомился богатырь.

Лутеция лукаво улыбнулась:

— Пригнись, на ушко скажу.

За считаные мгновения богатырские уши сменили цвет с розовато-телесного на малиновый.

— Как же можно? — лепетал Иван, разгибаясь. — Не пойду я с тобой туда. Без тебя пойду, с тобой ни за что! Ди Сааведра совсем умишка лишился, что ли?

— Ну чего ты кочевряжишься? — ласково уговаривала ветреница. — Мы же с тобой товарищи по оружию, а не па­рень с девицей. Мы же в разных переделках бывали. Я же по­мощи прошу, а не для развлечения.

— А муж твой что на это сказал?

— Ничего! А молчание — это знак согласия — всем извест­но.

— Да ты ему и не рассказала ничего, шебутная.

— Меньше знаешь — крепче спишь, — сыпала сентенциями Лутеция. — Вань, ну давай уже, решайся. Мне вместо тебя чет­верку носильщиков нанимать придется. За деньги. А я жад­ная.

— Ладно, — протянул парень, видимо сраженный послед­ним аргументом. — Только морок какой набрось, чтоб я со стыда не сгорел.

— Всенепременно, — присела в церемониальном поклоне Лутеция. — Я знала, что могу положиться на своего Ивана-царевича!

— Нетушки, я у тебя Иван-дурак, — хохотнул парень. — У тебя нынче все в дураках ходят.

Агнешка наблюдала за воцарившимся весельем отстраненно. Таинственные совместные вылазки Ивана и Лутеции ее интересовали мало, гораздо больше княжну сейчас зани­мал цветущий вид зловредной подруги. Лутеция просто лу­чилась спокойной уверенной красотой. Блестели волосы, уложенные в аккуратную дамскую прическу, румянились всегда бледные щеки, широкая улыбка не сходила с ярких губ.

— Меня Цай пользует, — пояснила Лутеция, заметив при­стальный взгляд Агнешки. — Иглами своими. По десять раз на дню я к нему на экзекуции хожу.

— Помогает?

— Как видишь, — повела плечами ветреница. — Черепаха говорит, если все пять жизненных потоков по правильным руслам пустить, то здоровья мне на любой обряд хватит. Ока­зывается, по хинским учениям, стихий вовсе не четыре, как у нас принято…

— А он успеет твой пояс до праздника снять? — перебила подругу Агнешка.

Ветреница всплеснула руками.

— И лишить ректора минуты триумфа? Ты чего? Пеньяте нам в жизни такого кульбита не простит. Пусть уж потешит­ся старикан, покуражится.

— Кажется, ты времени зря не теряла, — одобрила Агнеш­ка. — Выяснила, как тебе Источник разбудить предстоит?

— Более или менее. Как время придет, со всем разберусь. Меня пока только одна мелочь гложет: не знаю, что я от Вани для своего покровителя передавала. В сверток-то я заглянуть не догадалась.

— А спросить у кабальеро тебе скромность не позволяет?

Иван мялся в сторонке, переступая с ноги на ногу.

— Я спрашивала, — грустно ответила Лутеция. — Только вот ответа не получила. Вопрошаемый сразу юлить начинает да отнекиваться. Зная своего покровителя, думаю, зарок там какой или заклятие наложено.

Агнешка тряхнула золотистыми локонами.

— Тогда я попробую спросить. Иван, что было в свертке, который вы передали донье Лутеции? Отвечайте! Смотрите мне в глаза! Не отвлекайтесь!

— Деревяшка, — пробормотал парень. — Поленце.

Лутеция встрепенулась, но Агнешка остановила ее реши­тельным жестом.

— Что за полено? Для чего?

— Для чего, не ведаю, — грустно ответил кабальеро. — Де­рево, кажись, туя или каркас пустынный. Мне его доксы по­жаловали, на случай, если с дядюшкой поломка какая слу­чится, чтоб можно было его подлатать.

— А другое дерево для големов не подходит? — не выдер­жала Лутоня. — Олива там или сосна?

Иван повел в сторону подруги мутным взглядом, но отве­чал Агнешке:

— Его еще «живое дерево» называют, живое из живого. Я это поленце берег как зеницу ока.

— А продал тогда зачем?

— Деньги нужны были, — повинился Ванечка. — Да к тому же мне пригрозили, что дядюшку распилят, ежели я и дальше жадничать буду.

— И кому же… — продолжала вопрошать Агнешка, но Лу­тоня перебила ее:

— Дело ясное, что дело темное. Спасибо, подруга!

— Мыслями своими не поделишься?

— Отчего же не поделиться? Только, кажется, тебе лучше будет нашу премудрую Черепаху о том расспросить. Цай рас­сказчик знатный.

— Ну, раз так, — обиженно протянула Агнешка, — пожа­луй, я пойду.

— И нам пора, — кивнула ветреница. — Ты и правда очень умна, донья Брошкешевич. Позволь выразить тебе свое вос­хищение. Принимай!

Лутеция изобразила кокетливый воздушный поцелуй и дернула за рукав Ивана.

— Давай, царевич, пошевеливайся, у нас тобой еще дел не­впроворот. Кстати, ты на швабском бегло говоришь?

— Бегло-то бегло, — обстоятельно отвечал кабальеро. — Только тарабарщина все больше получается.

— Значит, будешь помалкивать.

Агнешка не стала прислушиваться. Предстоящая беседа с хинским магом интересовала ее гораздо больше. Пять сти­хий, оказывается. Пять, а не четыре. А это значит… Либо очень многое, либо совсем ничего.

— Слышь, донья Брошкешевич, — обернулась через плечо медлящая ветреница. — У меня к тебе еще одно дельце имеет­ся.

Агнешка саркастически искривила губы.

— Совет хочешь дать или указания?

— Вань, ты давай топай дальше. Я тебя догоню. Иди, иди, не бойся, не подеремся, значит, и смотреть тут не на что. Сек­реты у нас девичьи, не для мужских ушей.

Богатырь прикоснулся к полям шляпы, прощаясь, и скрылся за валуном. Лутеция смотрела на собеседницу, буд­то подбирая слова. Княжна терпеливо ждала первого хода, не собираясь никому облегчать жизнь. Ветреница краснела, то ли от смущения, то ли от злости, и, наконец, осторожно поин­тересовалась:

— Тебе кто из них больше по сердцу — Иван или дон ди Сааведра?

Агнешка фыркнула:

— Я еще не решила. А что, у тебя на этих достойных кава­леров планы?

Лутеция рассмеялась:

— В мои планы входит одного из них удачно женить, же­лательно на девушке из приличной ляшской семьи. А также хотелось бы, чтоб девушка эта своих поклонников до смерто­убийства взаимного не довела. Но этого ведь не произойдет? Она ведь княжна, а не какая-то портовая вертихвостка?

— И кого бы ты этой загадочной девушке выбрать посове­товала?

— Это уж пусть ей сердце подскажет и светлый ум. Она ведь без посторонней помощи что-то в этих кабальеро раз­глядела, значит, и выбор сама сделает. Только очень я эту благородную донью попрошу, чтоб она была с мужчинами осмотрительна. И это не только кавалеров касается.

— Это мы сейчас о чем? — недоуменно спросила княжна.

— Обо всем, — погасив улыбку, ответила Лутеция. — Игра ведется жесткая, мужская. И даже ум здесь не пригодится, а только хитрость и осторожность. Заклинаю тебя, подруга, никому здесь не верь.

— А тебе можно?

— До определенного предела. Сейчас, в это самое мгнове­ние, верь, а дальше — как сама почуешь.

Агнешка задумалась.

— Ты хочешь сказать, что, если я сейчас попрошу тебя платье снять, ты мне не откажешь?

Темноволосая головка ветреницы кивнула одобрительно.

— Приятно с умными людьми беседы вести. Рада, что ты поняла. Засим прощаюсь. Кавалер твой заждался меня, поди.

— Еще минуту, — схватила водяница затянутый черным шелком локоток. — Не хочу на случай надеяться. Да и к тому же мало ли как все обернется. Не смогу же я при всем чест­ном народе на тебе платье рвать.

— А по-другому как?

— Условимся о тайном слове, чтоб только мы двое могли понять, что дело не чисто. Причем слово должно быть яркое, заметное…

— Петух! — азартно предложила Лутеция.

— Почему?

— Символично. У нас в Рутении именно петухами всякую нечисть усмиряли.

— У нас тоже, — кивнула Агнешка. — До встречи тогда, ветреница. Поспеши! Кабальеро Иван наверняка уже далеко ушел.

— Прощай!

— Что-нибудь передать Дракону при встрече? — шалов­ливо спросила княжна. — Привет или поцелуй от блудной супруги?

— Если о здоровье своем не печешься, то передавай поце­луй, — расхохоталась нисколько не обидевшаяся подруга. — Только потом пеняй на себя — у меня рука тяжелая.

И, махнув на прощанье этой самой «тяжелой рукой», Лу­теция скрылась из виду.

— Третьи петухи, красный петух, петушиное слово… — бормотала Агнешка, взбираясь на пригорок, за которым вид­нелось море и алые скаты шелкового Цаева шатра.

Мудрая Черепаха был занят делом. Потоки энергии ци его пациента требовали постоянной корректировки.

— Расковывать вас с супругой давно пора, — проговорил маг, устанавливая третью иглу. — Сила воды не любит за­стоя.

— Еще немного, — отвечал растянувшийся на кровати Дракон. — Иногда лучше переждать, чтобы решить все проб­лемы одним махом.

— Ты собираешься воспользоваться порталом, чтобы за­брать девушку из Кордобы?

— Она не согласится; сказала, хочет до самого конца оста­ться, в глаза бывшим друзьям посмотреть.

— Что ж, правда похожа на лекарство — полезна, хотя и го­рька.

Влад охнул — десятая игла вошла глубже, чем рассчиты­вал маг.

— Вы сейчас нечасто видитесь? — как ни в чем не бывало, продолжал Цай. — Она, судя по всему, так выбирает время для визитов, чтоб не встретиться с тобой?

— Лутеции грустно и одиноко, и, к сожалению, я не смогу ей в этом помочь.

Полог шатра сдвинулся.

— Вы поели? — серебристым голоском вопросила гостья.

Цай кивнул, одобряя выбранную Агнешкой форму при­ветствия.

— Так здороваются на моей родине. Подожди, дитя, я поч­ти закончил.

Водяница присела на циновку.

— Лутеция говорила, что вам должно понравиться. Она осведомлена о ваших обычаях и неплохо знает один из диа­лектов.

— Да, твоя подруга впитывает знания, как морская губка.

— И где же теперь эта… мм… диковинка? — лениво спро­сил Влад, приподнимаясь на локте. — В каких расчудесных местах нынче знания раздают?

Агнешка пожала плечами.

— С ней Иван, а куда она его зазывала, я так и не выяснила.

— Ванечка — это хорошо, Ванечка у нас парень надежный и вовсе не так простоват, как хочет казаться.

— Алькальд просил вам передать, что празднество прой­дет в плясса дель Акватико.

Цай многозначительно пошевелил глянцевитыми бровями.

— Что ж, задача несколько упростилась. Большая удача, что ди Сааведра на нашей стороне. А что с его гарнизоном?

— Стражники с сегодняшнего дня охраняют провал, — зевнул Дракон. — При любых подозрениях на прорыв с той стороны нам немедленно сообщат.

Водяница серьезно спросила:

— Значит, пока будет проходить обряд пробуждения но­вого Источника, мы можем быть спокойны?

— Провал — самое удобное для тварей место, — ответил Влад. — По своей структуре он очень напоминает мне…

— Самый удобный путь всегда самый очевидный, — пере­бил Цай, снимающий крышечку с чайной чашки. — Если бы я хотел куда-то проникнуть, я действовал бы хитрее.

— Заброшенный храм? Но магия крови никогда не была близка к стихийной.

— Посмотрим. — Черепаха сложил губы трубочкой, дуя в чашку. — Может, твари и не собираются атаковать сейчас, а будут действовать с осторожностью. Слишком много одер­жимых бродит нынче по вашей благословенной Кордобе, а способ изгнания нам неведом.

— Учитель думает, что через несколько лет в столице мо­жет не остаться людей? — вежливо спросила Агнешка. — Но насколько я поняла, управление чужим телом не доставляет твари удовольствия. Это не жизнь, а они хотят именно жить, а не дергать за ниточки безвольных кукол.

— Посмотрим, — снова проговорил Цай. — Мы сделали все от нас зависящее, чтобы защитить этот несчастный ост­ров и этот благословенный мир. Теперь дело за малым — ма­ленькая княгиня разбудит Источник, и тогда у нас будет вы­бор: остаться и принять бой или бежать на континент, оста­вив элорийцев самим во всем разбираться.

— Почему тогда мы не можем бежать сейчас? — Агнешка вовсе не трусила, просто в ее обычае было разобраться в во­просе досконально, прежде чем делать выводы. — Думаю, пояс Лутеции не является для нас препятствием, как и огра­ничивающая метка князя. Мы можем подкупить кого-нибудь из грандов и воспользоваться порталом.

Дракон ответил не сразу. Агнешке даже на секунду показа­лось, что князь задремал. Он лежал с закрытыми глазами, рес­ницы отбрасывали тень на мраморно-бледную кожу. Наконец он открыл глаза и одарил водяницу кривоватой улыбкой.

— Я не хочу спорить с судьбой. Знаете, любезная донья, су­ществует такой миф, или поверье, или, может быть, сказка — о богине судьбы, прародительнице мира. Руты зовут ее Ма­кошь. Сидит триславная матушка на кисельном берегу молоч­ной реки и прядет нити воли и доли для каждого из живущих.

— И Лутеция…

— Лутоня была предназначена для того, чтобы разбудить Источник. С самого рождения. И как она должна была прий­ти к этому своему предназначению, вопрос вообще десятый. Ее постоянно что-то сбивало с пути, она отвлекалась, ввязы­валась в какие-то немыслимые авантюры, но шла к цели, даже не сознавая, к чему идет. Просто она должна разбудить Источник, и она это сделает.

— Получается, вы опасаетесь спорить с богиней? — дерзко спросила Агнешка.

— Зачем? — удивленно изогнул бровь Дракон. — Чтобы доказать кому-то, что я главный в судьбе своей женщины?

— Ну хотя бы! — Агнешке стало немножко завидно от этих слов «моя женщина», сказанных с искренностью и просто­той. — Все знают, что вы, князь, почти бог и способны менять вероятности по своему желанию.

— Почти, любезная донья, только почти. Может быть, если бы мы встретились с моей суженой в день ее рождения, я смог бы что-то изменить.

В разговор вклинилось дребезжащее хихиканье Черепахи.

— Десятилетнему мальчику вряд ли бы позволили при­сутствовать при родах, даже в моей просвещенной стране это было бы неприлично.

Влад тоже улыбнулся.

— Ты прав, я увлекся фантазиями. А отвечая на ваш во­прос, любезная донья Брошкешевич, скажу так: как только моя супруга разбудит элорийский Источник, ее предназна­чением стану я.

— Тебе придется очень постараться, мальчик мой, — по­кряхтывая, поднялся со своего места Цай. — Твоя княгиня очень увлекающаяся натура. Теперь потерпи, мне нужно изв­лечь иглы.

Иван конечно же бывал в веселых домах. То есть как бы­вал… Так! Бывал — и все. И обсуждать это Иван ни с кем не намерен. И у черного хода в эти самые дома бывал, и у парад­ного. И в комнатах. И под льняными, а иногда, если финансы позволяли, то и под шелковыми простынями нежился, и…

Пронзительный свист из окна второго этажа прервал пу­таные богатырские воспоминания.

— Ва-аня, — протяжно прошептали сверху. — Ваня! Он де­рется, мне помощь нужна.

— Бестолковка! — ругнулся увалень, но устремился на призыв, будто пришпоренная лошадь. — Говорил же — вмес­те идти, для надежности…

— Ш-ш-ш… — Лутоня нешироко отворила дверь, только чтоб протиснуться, и сразу же захлопнула створку, едва друг оказался внутри. — Надо было всем вместе в засаде сидеть или ди Сааведру на стреме оставить.

Коридорчик был узкий и захламленный. Видно не было ни зги, только мягким зеленым светом мерцали Лутонины кошачьи глаза.

— На чем оставить? — также шепотом переспросил Ваня.

— В дозоре, значит, на страже. Слово не запоминай, вряд ли пригодится, его лихие людишки пользуют.

Иван не послушался, повторив про себя: «на стреме». Свое разбойничье прошлое под предводительством дядюш­ки Колоба парень помнил прекрасно и мог бы вернуться к нему в любой момент. Ибо мужчины от таких вещей не заре­каются, так же, как от сумы и тюрьмы. Никто же не предска­жет, как карга судьбы ляжет, в какой причудливый клубок сплетет твои волю и долю богиня судеб.

— Прости, дружище, на меня личина эта так действует, — виновато прошептала Лутоня, прокладывая путь в кромеш­ной темноте.

— Это ты сейчас того самого Изиидо изображаешь?

— Его, родимого. Он у нас кабальеро веселый да обходите­льный, дамочки его любят. Ты же сам требовал строжайшей конспирации.

Ветреница визгливо хихикнула каким-то своим мыслям, и Иван понял, что Лутеция Ягг, бесшабашная ветреница, ум­ница, красавица и внучка бабы Яги… боится. И что колотит ее сейчас мелкая дрожь вовсе не от азарта, а от накрывающего с головой ужаса.

— Что там?

— Плохо, все плохо, — тоненько всхлипнула девушка и за­шуршала, вставляя ключ в невидимый Ивану замок. — Шею береги и помни: мне он живой нужен и по возможности не­вредимый.

Дверь распахнулась, залив коридор ярким холодным све­том. Ваня зажмурился и ступил за порог, позволяя спутнице разбираться с запорами.

— Какое до боли знакомое лицо! — протянул некто хрип­лым, будто от крика сорванным голосом. — К такому лицу со­болья шапка полагается — слышь, дурак, а ты корыто ка­кое-то напялил.

Иван неторопливо снял шляпу, поискал глазами, куда бы ее пристроить, и просто отбросил подальше. Потому что из мебели в комнате была только большая кровать, на которой восседал изрядно потрепанный, но бодрый Зигфрид фон Кляйнерманн. А этому господину Иван свое имущество до­верять не собирался.

Зигфрид хмыкнул и запахнул на груди алый шелковый халат.

— Чего молчишь, чучело?

— Ди Сааведра где? — через плечо спросил Ваня.

— В соседней комнате, с девушкой, — ответила Лутоня. — Я их там заперла, прежде чем за помощью бежать. От греха. Альфонсо ранен.

— Наша общая подруга опасалась, что я возжелаю челове­чины! — расхохотался Зигфрид. — Она же у нас заботливая, любого обогреет, обласкает, надежду подарит. А понадобит­ся — шлюху швабскую подошлет. Я прав, скажи, фрау Ягг?

— Прав, прав, — рассеянно пробормотала девушка. — А то, что ты к этой барышне уже год будто на лекции ходишь, это мелочь, которую и в расчет принимать не стоит. Это я, интри­ганка такая, поспособствовала.

— Ты! Что тебе стоило хоть немножко, хоть капельку…

Иван не вслушивался, о чувствах Зигфрида к юной ветре­нице он и так знал. Давно, еще с той памятной встречи на по­стоялом дворе заснеженного Рутенского тракта. Да все об этом знали. Пожалуй, кроме самой девушки. Лутоня, она же все в своего парня сыграть норовит — в друзей до гробовой доски, в бой плечо к плечу да в победную пирушку по его окончании. Не замечает она нежной страсти, сквозящей в каждом взгляде серых глаз швабского кабальеро. И в обще­нии очень уж проста, двойного дна ни в беседах, ни во встре­чах под луной не видит. И ни кокетства в ней никакого нет, ни ужимок, мужскому глазу приятных. И даже странно, что поклонники за ветреницей косяками ходят, как прилипалы при крупной рыбе.

Воспользовавшись тем, что внимание барона сосредото­чено на собеседнице, Иван осторожно наклонился. В голени­ще ботфорта был припрятан добрый нож. Нападать на Зигф­рида богатырь не собирался, так и до смертоубийства недале­ко. Но если метнуть оружие поверх белесой бароновой голо­вы, туда, где у самого потолка болтается на канатах зеркало — большой лист посеребренной меди, тогда…

— Замри, болван! — взвизгнул Зигфрид. — Без шуточек! Лу­тоня, я его на лоскутки порву! Вели ему… Вели остановиться!

Тут огневик пустил совсем уж неприличного петуха и за­кашлялся. Ворот халата разъехался, обнажая бледное плечо, на котором хищным цветком расцветала метка.

У Ивана от эдакого зрелища в затылке заломило, и он дей­ствительно замер.

— Ах, какая жалость, что ни одного вовкудлака в округе нет. Вот бы я тебя, касатика, скрутила! — бормотала Лутоня, обходя лежбище справа. — Ты б переспросил у своего хозяи­на, или кто там тебя сейчас за ниточки дергает, почему им оборотни не по вкусу? А то вот так и помру необразованная. Интересно же. Слышишь, Зиг?

— Кровь у них, по слухам, поганая, — доверчиво отвечал ог­невик. — Как ты понимаешь, сам я не пробовал, но так говорят.

— Понятно… А кукловод твой сейчас где?

— Где, где… На бороде! Лутоня-а-а, а давай твоего оболтуса выгоним, а? Поболтаем о том о сем, как в былые времена? — Зигфрид кривлялся, строя умильные рожи, от которых у Ива­на мороз по коже пошел. — Ты же знаешь, тебя я не обижу.

— А чем тебе свидетели-то помешали? Так даже интерес­нее. — Ветреница скользнула на ложе и запрокинула голову к потолку, к полированной поверхности зеркала.

— Какая встреча!..

Громыхнуло, взвизгнуло. Иван ринулся вперед, прикры­вая своим телом девушку. С потолка на его спину посыпа­лись мириады острых зеркальных осколков.

По ощущениям, сердце у Ванечки ушло… нет, не в пятки, как можно было бы подумать, а в уши. Билось где-то внутри головы, будто пойманная птаха внутри огромного барабана. Тук, тук, тук…

— Если ты сию секунду с меня не слезешь, жениться при­дется, чтоб позор прикрыть, — глухо прозвучало снизу. — Ай, нет, ёжкин кот! Я ведь замужем уже!

— Твой муж меня на кусочки порежет, — сокрушенно прого­ворил Иван, осторожно вытаскивая из-под обломков кровати слегка помятую, но живую и на вид вполне бодрую Лутоню.

— Мы ему не расскажем, — заговорщицки пообещала де­вушка. — Зигфрид где?

Она завертела головой, потешно вытягивая шею. Такой вот — без личины, растрепанной и чумазой, Лутоня нрави­лась Ивану гораздо больше. Без этих всяких глупостей нра­вилась, по-товарищески. Ваня даже немного гордился своим спокойствием перед девичьим обаянием, потому что влюб­ленных дураков вокруг его подруги вьется и так много, а друг он, почитай, один и остался. Потому что барон… А кстати, ба­рон-то наш где?

Дверь выпала из петель почти бесшумно. Рослая блон­динка, выбравшаяся из дверного проема, была Ивану незна­кома, поэтому парень поздоровался со всей доступной в его положении вежливостью.

— А, Гретхен! — приветливо кивнула Лутоня. — А друг твой сердечный, кажись, сбежал. Ну и мы тут слегка тебе об­становку… к лешему разнесли.

Гретхен пробормотала что-то на швабском. Судя по по­красневшим щекам ветреницы, тирада вышла забористой.

— Прощенья просим, — поклонился Иван. — Зеркало-то у вас, оказывается, дорогущее было, из стекла.

Где-то вдали послышались встревоженные голоса.

— Уходите, — велела куртизанка. — Забирайте своего аль­кальда и убирайтесь.

— Слышишь, царевич, кажется, нам намекают, что при­сутствие наше здесь нежелательно. — Лутоня пошарила за воротом темного кожаного камзола и достала кошель.

— Это тебе, хозяюшка, за беспокойство. И умоляю, если Зигфрид фон Кляйнерманн объявится…

— Я сообщу, — подобрела Гретхен, взвесив кошель на ла­дони.

— А как ты начальству погром объяснишь?

Блондинка пожала плечами.

— Никак. Думаешь, вы у меня первые беспокойные клиен­ты?

— Вот и славно. Вань, бери алькальда, нам его надо в какое-нибудь тихое местечко доставить.

Ди Сааведра тихонько лежал в соседней комнате, оказав­шейся гардеробной. Бесчувственное тело кабальеро было за­ботливо прикрыто платьями Гретхен. Иван отодвинул ба­рахло, взвалил алькальда на плечо и обернулся к дамам, ожи­дая указаний. Лутоня подбородком указала на дверь и тепло попрощалась с куртизанкой.

— Да уж, неладно все получилось, — сокрушалась ветре­ница уже на узкой улочке.

— Это его Кляйнерманн так приложил?

— Нет, Альфонсо прежде меня в зеркало заглянул и… Поэ­тому мне так интересно было, что он там увидал.

— Куда идем?

— Тут же вроде твое пристанище недалеко? То, которое в подвале заброшенного храма.

— Алькальдовы апартаменты ближе.

— А храм удобнее, — возразила Лутоня. — У меня еще одна важная встреча на сегодня назначена. Без ди Сааведры меня туда не пустят, к тому же как-то неловко эдакой зама­рашкой в гости идти. Мне умыться надобно, причесаться, в порядок себя привести. Иван поправил на плече бесчувственное тело алькальда и зашагал вперед.

— Зигфрида мы разыскать не попытаемся?

— А чего его разыскивать? Он у Гретхен остался, скорее всего, в какой-нибудь каморке пересидел, пока она нас вы­проваживала. Думаешь, он босиком в халате на голое тело да­леко убежать смог бы?

— Тогда… Я не понимаю…

Лутоня резко развернулась и привстала на цыпочки, ловя Иванов взгляд.

— Вань, Зигфрида я в обиду не дам. И чего бы там сиятель­ный князь Дракон про него не плел, я друзей в беде не брошу. Что хотела, я узнала, опасность приметила. При нашей сле­дующей встрече я должна быть готова темную тварь, которая на нашем огневике жирует, прочь изгнать. А я пока не знаю как, зато знаю, с кем на эту тему разговаривать надобно.

— А что ты в зеркале увидела, не хочешь поведать?

Ветреница побледнела, но спокойно ответила:

— Именно то, что ожидала. И даже еще немного сверх того.

 

ГЛАВА 10,

в которой выясняется личность таинственного покровителя, Дракон попадает в пикантную ситуацию, а Источник пробуждается

И я там был, мед-пиво пил, по усам текло, да в рот не попало.

Присказка в конце почти любой сказки

Один человек роет колодец, тысячи людей пьют воду.

Китайская пословица

Бал в паляссо дель Акватико превзошел все самые смелые ожидания досужих сплетников. Дом воды в который раз под­твердил слухи о своем богатстве и величии. Убранство зала отличалось блеском и некоей избыточной роскошью. Насы­щенный цвет гобеленов оттенял белизну мраморных стен. Многочисленные вычурные фонтанчики, выполненные из редкого нетающего льда, истекали пряным вином к радости присутствующих. Позолоченная мебель причудливой фор­мы, расставленная в самых неожиданных местах, была к услугам гостей. У кресел и кушеток на круглых столиках по­стоянно обновлялись напитки и легкие закуски, чтобы поч­тенные гранды не заскучали, пока легкомысленная моло­дежь развлекалась танцами.

Герцог Фуэго дель Карреро, облюбовавший нишу оконно­го проема, в лорнет разглядывал танцующих. После парочки (а если быть абсолютно точным, то и десятка) бокалов хмель­ного элорийского настроение сиятельного гранда было благо­душным. Взгляд выпуклых темных глаз аристократа скользил от дамы к даме, узнавая или знакомясь, пока не остановился на тоненькой фигурке, затянутой в белый, расшитый жемчу­гом шелк. Донья Лутеция дель Терра. Однако слухи не врут; внучка Филиппе Алехандро отличается наивной живостью, коей начисто лишены большинство кордобских аристокра­ток. Милый полевой цветок, простушка. И хотя темноволо­сую головку прелестницы украшала массивная диадема, а шею — драгоценное ожерелье, казалось, в любое мгновение донья Лутеция может подхватить шелковый подол и убежать прочь в поисках более интересных развлечений. Шалунья…

— Тигр поджидает в засаде трепетную лань? — неожидан­но раздалось за спиной. — Кто же из этих кривляк станет се­годня добычей?

Герцог вздрогнул; бокал накренился, несколько гранато­вых капель замарали перевязь.

— Ваши саламандры истекают кровью. — Холеная ручка интимно прикоснулась к мужской груди, скользнув ниже. Графиня ди Васко ни скромностью, ни излишней наивно­стью не страдала. Вот и сейчас, склонившись перед сидящим в кресле герцогом, она позволяла последнему любоваться полной грудью, эффектно приподнятой корсетом.

— Адонсия, — промурлыкал герцог, — ваша непочтитель­ность к символам дома Фуэго может быть наказана.

— По первому зову, дорогой. Ваша прошлая экзекуция оставила у меня самые приятные воспоминания. — Графиня хищно улыбнулась и присела в соседнее кресло. — Позволи­те разделить с вами этот уютный уголок?

Адонсия раскрыла перед грудью большой веер. Его лако­вые пластины были украшены россыпью драгоценностей и искусным кружевом.

Кордобские дамы на веерах не экономили. Ведь вещицы эти, кроме высокого статуса своей владелицы, могли проде­монстрировать человеку искушенному также ее, владелицы, тайные желания. Язык вееров в высшем свете был распро­странен чрезвычайно. Ведь так трудно выразить свою благо­склонность тому или иному поклоннику под пристальными взорами знакомых, подруг, соперниц, ревнивых мужей, не­приветливых матрон, чей век уже минул, и потому чужое лю­бовное счастье вызывает порицание и злобу. Вот и сейчас графиня несколько раз взмахнула веером, будто освежая по­током воздуха разгоряченные щечки. На самом деле движе­ние означало приглашение к танцу. Герцог призыв проигно­рировал. Адонсия проследила за его взглядом и беззлобно фыркнула.

— На ваше счастье, я нисколько не ревнива. Но вы не отве­тили на мой вопрос, дорогой. Вашим вниманием завладела маленькая влашская птичка, та, которая танцует сейчас с Драконом? Донья Лутеция, то ли Ягг, то ли Терра?

— Валашская, моя дорогая. Правильно говорить именно так. Но эта птичка вовсе не дикарка, как может показаться на первый взгляд. Она аристократка, по крайней мере, по отцу. И, если слухи не врут, у малышки есть все шансы стать грандессой земли, или ветра, или даже обеих стихий. Девочку го­товили разбудить новый Источник чуть ли не с младенчества.

— Ах, будто эти громкие магические титулы хоть что-то значат! — Закрытый веер несколько раз хлопнул по ладони — графиня выражала недоверие. — Без владений, денег и свя­зей все эти мэтры, адепты первого круга и иже с ними подоб­ны шутам с погремушками. Но не будем о политике. Как вы находите ее партнера, светлейшего князя Дракона? Велико­лепный мужчина, не правда ли?

Если целью Адонсии было вызвать ревность любовника, реплика достигла цели.

— В его внешности есть что-то отталкивающее, — искри­вились полные губы герцога. — Слишком резкие черты лица, слишком крупный нос. С возрастом ваш Дракон станет по­хож на хищного ястреба. А она — голубка.

— В ней тоже всего слишком, — приняла подачу графи­ня. — Вы только взгляните на эту излишне белую кожу, эти большие глаза неопределенного цвета…

— Это янтарь, моя дорогая. У доньи Ягг глаза цвета янта­ря. Я уверен, что, когда мне будет позволено в них заглянуть, я рассмотрю россыпь золотистых искорок вокруг зрачка.

— Да вы романтик!

Саркастическое замечание повисло в пустоте, не достиг­нув ушей распалившегося гранда.

— Она чиста, голубка Лутеция, чиста и невинна. Взгляни­те, с какой грациозностью она уклоняется от настойчивых мужских объятий. Поверьте, ее партнер в данный момент озабочен вовсе не выполнением фигур танца, а тем, чтобы прижаться поближе.

— Чиста? Невинна? Кажется, вы попались, мой доро­гой, — воскликнула графиня. Пластины веера затрещали. — Ну что ж, я вам докажу, что самые страшные демоны водятся в самых тихих озерах. Я загоню для вас добычу .

— Пожалуй, — кивнул гранд, отставляя недопитый бо­кал. — Я приму вашу помощь. Обычная игра: вы обидите ма­лышку, я утешу. А наградой ловкому загонщику станет ваш вожделенный дикарь. Только вам, Адонсия, придется пото­ропиться — претенденток скрасить вечер валашского Драко­на будет предостаточно.

Герцог поднялся и подал руку своей даме. Откладывать задуманное было не в его правилах.

Я запрокинула голову, любуясь парящей в высоте, у само­го переплетения потолочных балок, огромной люстрой. Час­тичкой своего сознания, той самой, которая отвечала за кро­хоборство, я невольно подсчитывала, во сколько золотых дублонов обошлось устроителям праздника это ветреное колдовство. Тысячи две, не меньше. Это же магия штучная — поднять эдакое колесище в воздух, да еще магический огонь в сотне свечей поддерживать. Да уж, чего у дам воды не отнять, так это умения празднества устраивать.

— Даже если она упадет, я успею нас выдернуть, — про­шептал Дракон, одарив меня своей кривоватой усмешкой.

— В любом случае, пострадают самые рослые. Коротыш­кам вроде меня и бояться нечего.

Шаг, второй, вправо, влево, поклон, поворот… Как же я танцы ненавижу, оказывается.

— Твоя сосредоточенность оскорбительна, птица-синица. Неужели кавалер не может отвлечь тебя от грустных мыслей?

— Если бы кавалер не пытался мне ноги оттоптать, а раз­влек ни к чему не обязывающей беседой…

— То есть раскаяния мы не ощущаем?

— Нисколечко. Может, плюнем на куртуазность и прогу­ляемся?

— Ты не покинешь бальную залу, Лутоня!

Указание это Влад повторял уже раз двухсотый. Никуда не уходить, ни с кем наедине не оставаться, каждые несколь­ко минут мелькать пред синими очами супруга и повелителя, не нарушать, не капризничать. Поначалу я думала, что Дра­кон опасается Зигфрида, моего одержимого друга, шатающе­гося неизвестно где, но когда меня чуть не насильно оттащи­ли от группки студентов, к которым я подошла просто поздо­роваться…

— Долго еще мне здесь веселье изображать? — недовольно спросила я. — Дон Акватико говорил, что как только Источ­ник активируется, я смогу быть свободна.

— Его величество запаздывает. Начинать праздник без него было бы недопустимой грубостью. А проведение обряда и вовсе невозможно.

— Ага, мне говорили, что элорийский монарх должен ру­ководить обрядом. Только вот уже никто не помнит — это просто традиция, вызванная желанием сохранить равнове­сие власти стихийных домов, или необходимость.

Музыка закончилась, скрипачам было дозволено пере­дохнуть, и Влад подвел меня к сервировочному столику. Вкушать яства на балу я опасалась, не желая нарушить хруп­кое равновесие своего многострадального организма, поэто­му скорбно вздохнула и отвернулась от закусок.

— Как ты себя чувствуешь? — Дракон коснулся моей та­лии. — Пояс доставляет неудобства?

— Не очень, — улыбнулась я, не пытаясь скрыть удоволь­ствие от прикосновения. — Мудрая Черепаха свое дело знает получше, чем некоторые мои знакомые маги воды.

— Старик за глаза осыпает тебя комплиментами. Мне впо­ру начинать ревновать.

— Как ты с ним познакомился?

Влад подозвал юркого лакея и велел принести воды и льда, и уже, наблюдая за моими крошечными глотками, отве­тил:

— Это давняя история, и пожалуй, ты знаешь некоторую ее часть. Давным-давно один не по годам разумный и оттого дерзкий княжич угодил в ловушку. Злая женщина пленила его, заковала в цепи, лишила магии. Юноша угасал от обезво­живания и потери крови, которую эта злодейка пила. Он уже почти смирился с неволей, когда однажды на пол его темни­цы свалилась из гобелена мелкая чернокосая крестьянская девчонка.

Я улыбнулась, вспомнив нашу самую первую встречу с Драконом. Мы с Иравари тогда были озабочены самым важ­ным женским делом — выяснением личности суженого. Вот и выяснили. Сколько же мне лет было? Семь или восемь…

— Я тогда еще дедушкой тебя назвала. Ты страшный был — жуть, чисто Кащей.

— На тебе было что-то желтое, сарафан или рубаха, и ты по-птичьи наклоняла голову к плечу, птица-синица. — Влад говорил негромко, я потянулась к нему, чтобы лучше слы­шать. Наши пальцы сплелись.

И громко стучало мое сердце, и прервалось дыхание. И по­няла я, что никогда и никуда не денусь от своего Кащея. Даже если гнать будет, не уйду. Потому что только с ним рядом я живу, а не просто существую.

Влад привлек меня к себе. Нет, мы не целовались, и объя­тий никаких не было — слишком много чужих глаз. Но, судя по тому, как пульсировали зрачки моего супруга и повелите­ля, очень немногое отделяло его от того, чтоб оттащить меня в угол и…

— А как же Цай? — срывающимся голосом спросила я.

— Кто? — Дракон моргнул и очнулся. — Ах да… Я очень долго не мог прийти в себя после всех событий. Магия крови изрядно подорвала мою стихию, отец встревожился и нанял самых известных на континенте лекарей. Одним из них и был хинский маг Цай.

— А хиняне, что ли, магию крови пользуют? — с интересом спросила я. — Ну, раз лечить от нее умеют?

Дракон рассмеялся и поцеловал меня в кончик носа.

— Именно о твоем любопытстве меня и предупреждает мудрая Черепаха. Он думает, что ты бросишь меня в погоне за чем-то новым и неизведанным и серьезно намерен предло­жить тебе отправиться с ним к Желтой реке, дабы изучать основы иглоукалывания.

Я озиралась, выясняя, не заметил ли кто нашего мимолет­ного поцелуя, поэтому не ответила.

— Ты поедешь? — неожиданно хриплым голосом спросил Влад.

— Что?

Дракон улыбался, но в гл азах его читалась неуверенность.

— Ты отправишься с Цаем изучать хинские таинства?

Захотелось жеманно хихикнуть и пропищать что-то на манер: «Можно подумать, ты меня отпустишь!» Но я сдержа­лась. Потому что… А вдруг действительно отпустит? Скажет: «Поезжай, учись. А я пока еще полконтинента завоюю, чтоб не скучать». А я тогда просто умру. Потому что пойму, что он меня не любит. Ценит, может быть, страсть испытывает, бла­годарность за спасение. Но не любит.

Поэтому я буркнула:

— Нет, — и опустила нос в бокал с ледяной водой.

— Я оставлю тебя ненадолго, — проговорил Дракон, устремив взгляд куда-то в толпу. — Не шали.

Я проводила взглядом его прямую спину, всхлипнула и направилась к креслу. Остановил меня ощутимый тычок в бок.

— Осторожнее, сударыня!

Бокал звякнул о паркет, разбившись.

— Простите. — Я легко поклонилась рослой даме, прегра­дившей мне путь, и взглядом поблагодарила лакея, подо­бравшего осколки. — Моя задумчивость стала причиной ин­цидента.

— Не льстите себе, разве способны вы думать?

Я вздернула подбородок и гневно взглянула на собесед­ницу. Будет она мне еще гадости говорить! Красотка перезре­лая!

— Вам ли об этом судить!

— А вы дерзки! — Дама нервически обмахивалась веером.

Язык вееров я как-то выучить не удосужилась. В обще­стве, в котором мне приходилось вращаться до последнего времени, он принят не был. Представив себе пронырливого трактирщика или контрабандиста, подающего тайные знаки при помощи опахала, я чуть было не рассмеялась.

— Последнее время среди дам Кордобы приняты дуэли, — наступала меж тем красотка. — Так что мой вам совет, милоч­ка, будьте осмотрительнее.

За плечом прекрасной воительницы маячил долговязый господин. Уголком глаза я заметила золоченых саламандр, коими украшена была перевязь гранда. Фуэго? Ах, какая до­сада! У меня же с домом огня как раз спорный вопросец обра­зовался. Там и земли-то всего ничего, но вся моя. Как гово­рится, было ваше, стало наше. Только вот если поглубже коп­нуть да выяснить, что юного наследника нарочно в трактире подпоили, прежде чем за карточный стол усаживать… Сло­вом, не хотелось бы мне это дело ворошить. Я томно взгляну­ла на благородного дона. Ну, что ж ты строгий такой, дядень­ка? Прямо будто аршин проглотил. Посмотри на меня добродушненько. Разве можно такой расчудесной донье препятст­вия в делах учинять?

Черепаха со всей определенностью обещал, что, пока он меня иголками пользует да потоки крови по правильным ме­ридианам разгоняет, очарование мое для сильного пола бу­дет убийственно. На всех ведь действовало до сего момента, даже личины на себя приходилось натягивать, чтоб от дела собеседников не отвлекать.

Наконец гранд огня заметил мои гримасы и расплылся в улыбке. Я улыбнулась в ответ и буквально в последний мо­мент успела перехватить занесенную для удара руку приста­вучей дамы.

— Я, Адонсия, графиня ди Васко, вызываю вас на поеди­нок, — зашипела она мне в лицо. К слову, для этого эффект­ного заявления графине пришлось наклониться, так что я даже испугалась, представив, как вываливаются на меня освобожденные из корсажа груди.

Балаган, честное слово!

Я сжала пухлое запястье.

— Я вам нос откушу! — И улыбнулась так широко, что за ушами хрустнуло. — И до дуэли дело не дойдет.

Видимо, что-то такое было в моем лице — опасное, бесша­башное и злое, потому что Адонсия растерянно всхлипнула.

— Пустите…

И тут мне показалось, что в толпе мелькнул и пропал мой одержимый огневик. Будто прикрыл он подбородок полой расшитого золотой вязью плаща и нырнул за колонну.

Я разжала пальцы, безвольно опустив руку. Зачем он здесь? Готовит вторжение темных тварей? Но Влад уверен, что паляссо дель Акватико — последнее место, где они смогут проникнуть в наш мир. Здесь же ни одного зеркала нет. А даже если и найдется, что такое одно маленькое зеркальце для ожидающих там, за гранью мира, легионов?

— Вас что-то опечалило, восхитительная донья?

Журчащий баритон вливался в мои уши теплой патокой.

— Все прекрасно, сударь, — улыбнулась я гранду с сала­мандровой перевязью и попыталась ускользнуть. Если мой сиятельный супруг повстречает Зигфрида первым, за со­хранность долговязого огневика я не поручусь.

— Позвольте вас сопроводить, — не отставал Фуэго.

Я молча рассекала толпу, по опыту зная, что любой мой ответ может быть расценен как приглашение к беседе.

Приметный Зигфридов плащ мелькнул у каминной ниши. Я прибавила шаг, обогнула лакея, шушукающуюся па­рочку, согбенного под тяжестью огромной церемониальной цепи старичка. Вокруг стало неожиданно пусто, будто спа­сался люд от пожара. Разбежался, но далеко не отошел. Остался издали наблюдать — сгорит все, не сгорит.

— Его величество Карлос Первый, король Элорийский и прочая, и прочая, и прочая! — громыхнуло в вышине и раска­тилось по зале звонким магическим эхом.

Старичок цепко ухватил меня за запястье и с неожидан­ной силой развернул. Белый шелк юбок взметнулся волна­ми, голова закружилась. Я на мгновение прикрыла глаза.

— Простите, ваше величество, я вас не узнала, — виновато прошептала, пытаясь собрать в кучку разбегающиеся мысли.

— …При свете то есть, — зачем-то добавила я и отчаянно покраснела, поняв, какую двусмысленность сейчас произ­несла.

Король осклабился, продемонстрировав острые длинные зубы, так плотно сидящие, что вызывали мысли об огромной хищной рыбе. Но ничего не ответил, продвигаясь через весь огромный зал к массивному резного дуба трону, который ожидал его на постаменте. Я семенила рядышком, ибо руку мою никто отпускать не собирался.

Гости расступились, образовав довольно широкий про­ход. До меня доносился завистливый шепоток дам; взгляды, казалось, оставляли грязные пятна на моем горящем лице.

— Я тебе свой новый роман посылал, — почти не шевеля губами, проворчал его величество. — Прочла?

— Это который про благородного кабальеро, попавшего в тело простолюдина по воле злой колдуньи? — Ошибиться я не боялась, у любимого сочинителя всея Элории в каждой истории кто-то в кого-то попадал.

— Нет, про дерзкую простолюдинку, у которой в наказа­ние отобрали разрешение на торговлю пряностями!

Я смутилась.

— Вот честное слово, времени не было! Вы сами меня с по­ручениями загоняли. Я и не спала даже, и питалась не так чтоб очень…

Король фыркнул, не разжимая губ.

— Я прочту, — пискнула я со всей искренностью и попыта­лась освободить уже саднящую руку. — Эссе еще напишу на тему. Вот Источник разбужу — и сразу…

— Ваше величество! Как же так! Мы ожидали вашего при­бытия у парадного подъезда!

Подбегать и одновременно кланяться было делом непро­стым, но дон Акватико старался изо всех сил. Он попросту не разгибался, а так и несся на нас, склонив голову, будто впер­вые выпущенный на корриду бычок.

— Да мы по-свойски решили заглянуть, — ответствовало наше эксцентричное величество, усаживаясь на трон. — По­льзование личным королевским порталом все еще входит в наши королевские привилегии.

Дон Акватико сделал вид, что не понял сарказма, я сдела­ла вид, что рука ни капельки не болит.

— Донья дель Терра будет сидеть рядом со мной, — сооб­щил король в пространство.

— Велите принести табурет для доньи дель Терра, — на­распев прокричал дон Акватико.

— Я не посмею, ваше величество.

Поклон получился рискованно низким. А я еще про Адонсины груди плохое думала. Меня сейчас от позора отделял всего один слой белого шелка.

— Красивое платье, — кивнул на мое декольте король. — Садись уже, ты мне обзор закрываешь.

Скрипки вновь ожили, вереница гостей потянулась к тро­ну. Засвидетельствование почтения могло затянуться надол­го. Поэтому я, стараясь широко не зевать, уселась поудобнее и задумалась.

Я же поначалу и представить не могла, что бойкий пожи­лой кабальеро, с коим мы повстречались в пустынной биб­лиотеке Квадрилиума, — наше солнцеподобное величество Карлос Первый. Думала, библиотекарь какой бессонницей мается. Поэтому о литературе с ним беседовала откровенно. Моего нового знакомца интересовали истории художествен­ные, в которых автор дает волю своей фантазии. Меня при­влекали исторические трактаты, но общий язык мы нашли довольно быстро. Я с иронией критиковала фабулу королев­ских романов, собеседник искренне смеялся, иногда согла­шаясь, иногда споря до хрипоты. Когда в одну темную без­лунную ночь «библиотекарь» открыл мне свое инкогнито, я чуть было со стыда не сгорела. Но обошлось. Величество на­ходил меня забавной, а я продолжала рубить правду-матку о его трудах, ибо хода назад уже не было.

Потом беседы наши приобрели другой оттенок. Я охотно рассказывала о своей жизни в университете, о безденежье, о неловких попытках пополнить пустые карманы. Король ока­зался человеком хозяйственным, но авантюрной жилки не лишенным. Его советы, которые я незамедлительно вопло­щала в жизнь, были чудо как хороши. Это же на самом деле он придумал торговлю пряностями да благовониями, а когда понял, что я справляюсь, подарил мне королевский патент.

Более всего в покровителе привлекала меня наша схо­жесть — как и мне, ему приходилось скрываться под личи­ной, чтобы чего-то добиться. И если для себя я выбрала образ провинциального кавалера Изиидо, его величество притво­рялся недалеким эксцентричным аристократом. Вся власть в Элории фактически была поделена между четырьмя стихий­ными домами, король воспринимался всего лишь как цере­мониальная фигура и, несмотря на некоторые привилегии, настоящей власти был лишен.

— Предки мои постарались, — сокрушался Карлос, кутав­шийся в горностаевую мантию от библиотечных сквозня­ков. — Буквально за несколько поколений главенство коро­левского дома, призванного регулировать отношения между кланами стихийных магов, сошло на нет. Изоляция, демоны ее дери, внутрисемейные браки… Дедушка мой влез в такие долги перед домом Акватико, что, наверное, только правнуки смогут с ними расплатиться.

Я на эти жалобы могла только сочувственно кивать, но, когда мне предложили помочь в возрождении былого вели­чия короны, согласилась. Таким вот образом Лутеция Ягг стала работать на Элорийский престол. Не без выгоды для себя, конечно, но и не без удовольствия.

— Кругом шпионы и наушники, — поучал меня король. — Никому доверять нельзя, даже себе. В Квадрилиуме такие умельцы обитают, что все тайны им раскроешь, даже не заме­тив, как рот открыла.

— Так что, мне язык себе подрезать от греха?

— Заклятие на тебя наложу. Знаешь, какая магия элорийским королям с древности положена была?

— Какая? — У меня, наверное, даже кончик носа шевелил­ся от любопытства. — Не стихийная ведь?

— Предтечи могли людьми управлять. Страшная магия была, сильная. Сейчас-то, конечно, почти ничего не оста­лось — так, крохи. Но, для того чтобы ты никому ничего лиш­него не сболтнула, мне и крох хватит.

Я раздумывала недолго. В конце концов, почему бы не сделать приятное хорошему человеку, который к тому же и патент на торговлю пряностями отобрать может.

— Приветствую его величество! — Знакомый голос выдер­нул меня из воспоминаний.

У королевского трона Влад Дракон склонился в вежли­вом церемониальном поклоне. Ну, если на полвершка опу­щенный подбородок можно считать поклоном.

— Рады лицезреть вас, князь, — простецки ответил Карлос Первый. — Развлечете нас свежими континентальными сплетнями? А то мы здесь совсем оторваны от большого мира.

— С превеликим удовольствием, ваше величество.

Опять засуетился дон Акватико, все это время стоявший в почтительном удалении по левую руку короля. Слуги при­несли еще один стул, музыка грянула, скрывая образовавшу­юся заминку, и я на минуточку оглохла. Первое, что я услы­шала, когда слух, наконец, вернулся, был журчащий тенорок нашего величества.

— Вот, а она, представьте себе, тайную курию собрала, чтоб они пообещали вам зла не делать. Дерзкая девчонка!

Простоте монаршей беседы я немного удивилась. У Кар­лоса Первого было как бы две ипостаси. Одна — внушитель­ная и неприступная, предназначенная для всякого рода цере­моний и выходов в свет, а другая — свойская, с которой я при­выкла общаться во время наших тайных встреч. Но то я, а то правитель немаленького государства.

— Шпионская сеть его величества всегда вызывала у меня зависть, — улыбнулся Дракон, метнув в мою сторону строгий взгляд. — Моя супруга, насколько я понимаю, также прини­мает участие в вашей великолепной игре?

Я чинно сложила руки на коленях и делала вид, что тема беседы нисколько меня не касается. В дальнем конце залы суетились слуги, подготавливая помост. Я прищурилась.

— Сначала гам представление обещанное покажут, а сле­дом и твой черед подойдет, — прозвучало у моего плеча.

Я обернулась. Говоривший — низкорослый, почти кар­лик — был закутан в серый плащ по самую макушку, так что личность его я не признала.

— Лутоня, это же я. — Из складок плаща показалась рука — хрупкая пятерня из полированного дерева.

— Колобок?

— Ну, или Бромиста, как тебе будет угодно.

Деревянный голем отбросил капюшон плаща и низко склонился, вызвав удивленное перешептывание гостей.

— Лицедеи! — захлопал в ладоши Карлос Первый. — Обо­жаю представления! Мэтр Пеньяте обещал показать нам не­забываемое зрелище в этом году. Вы, князь, кажется, тоже принимаете участие в действе?

Влад поклонился:

— Надеюсь доставить его величеству удовольствие. — И, отпущенный мановением монаршей руки, удалился в со­провождении ростовой куклы.

Бывший Колоб оглядывался и посматривал на меня сму­щенно, будто извинялся за что-то. Супруг же, напротив, взглядом меня не удостоил.

— Дерзкий мальчишка, — озвучил любимое ругательство король. — Сети он шпионской позавидовал. Нормальный ка­бальеро позавидовал бы, да и стал по одному чужих шпионов убирать.

— Позвольте полюбопытствовать, как же ненормальный кабальеро поступил в этой ситуации?

— Уж поступил, будь покойна…

Волен же величество наговаривать, у Дракона и интере­сов никаких в Элории до сего времени не было, и в местные игрища он не лез. Молчала я, видимо, очень красноречиво, потому что Карлос Первый недовольно скривился.

— Если ты своего супруга передо мной защищать надума­ла…

Угрозы я не испугалась, ответила спокойно и твердо:

— Он — мой муж. И даже если весь мир ополчится на него, я останусь рядом прикрывать его спину.

У короля были черные глаза, блестящие, как зрелые олив­ки, и он с минуту буравил меня взглядом.

— Вы стоите друг друга, даже боюсь себе представить, что ваша пара способна натворить на континенте.

Я промолчала; намек на то, что «творить» что-нибудь в расчудесной Элории не следует, к сведению приняла.

Громыхнули фанфары, сменившие уставшие скрипки. Оснащенная колесиками сцена двинулась через зал, побли­же к главным зрителям. Его величество опять захлопал в ла­доши, радуясь развлечению.

— Мэтр Пеньяте где? Я хочу разделить с ним удовольст­вие.

— Я здесь, ваше величество.

Ректор поклонился с непередаваемым изяществом и ис­коса бросил быстрый взгляд на меня.

— Рад, что донья Ягг пребывает в добром здравии.

— Вашими молитвами, — елейно улыбнулась я.

Он что, думал, я от его поясочка конечности отброшу? Ко­нечно, если бы не друзья — маги воды, да хитромудрый Чере­паха, это вполне могло бы произойти.

— Я освобожу вас непосредственно перед обрядом, — поо­бещал ректор.

— Уж будьте так любезны.

— К сожалению, потом, донья Ягг, нам придется вернуть его. Природа неконтролируемых стихий такова, что, прежде чем мы убедимся в вашей безопасности для окружающих, нам следует проявить осторожность.

Я зевнула, изящно прикрыв рот ладошкой. Только через мой труп, дражайший мэтр. Я лее сопротивляться буду, дра­ться, если понадобится. Как лягушку надую, ёжкин кот!

— О ком вы сейчас секретничаете? — воскликнул ко­роль. — Донья Ягг? Я не вижу здесь такой персоны. Мэтр, ви­димо, ошибся. Восхитительная донья, кою вы имеете честь лицезреть, давно уже носит другое имя. Не так ли, княгиня?

Мамочки! А ведь он прав. У замужней дамы и прозвание должно быть другое, по мужу. Как же зовут теперь Лутонюшку? Пеньяте успел придумать прежде меня. Он склонился еще ниже.

— Прошу прощения, донна Дракон!

Мне очень недоставало веера — прикрыть пылающее лицо.

— Она вас простила, — пришел на помощь король. — А те­перь, милейший ректор, давайте наслаждаться представле­нием. Лицедеи готовы начать.

Пеньяте попятился, открывая для нас обзор.

— Если будет угодно его величеству, я в нескольких сло­вах опишу предстоящее зрелище. Пьеса, которую мы осмели­лись предложить вашему вниманию, написана на франкском моими студентами около десяти лет назад…

Тем временем на сцене появились первые актеры. Исто­рия эта была мне смутно знакома. К правителю некоего вы­мышленного королевства являются двое проходимцев, кото­рые обещают сшить ему новое платье из волшебной ткани. Волшебство заключается в том, что ткань будет невидима для глупцов. Правитель, сам не семи пядей во лбу, соглаша­ется на сделку, намереваясь выяснить, насколько умны его придворные.

Ушлых проходимцев представляли Бромиста с Ванечкой. Их разновеликий дуэт выглядел комично, и, судя по тому, что зрители покатывались со смеху после некоторых реплик, авторы вложили в уста их персонажей довольно забавные диалоги. Я мысленно отругала себя за то, что не удосужилась выучить франкского наречия.

Мошенники некоторое время кривлялись около пустого ткацкого станка, а затем отправились к «королю». В бута­форской короне их встречал Влад. Участие в этом безобра­зии, кажется, доставляло Дракону удовольствие. Он бойко отыграл диалог, изображая глуповатого напыщенного ари­стократа, затем задумчиво обошел пустую вешалку, на кото­рой «висело» то самое невидимое платье.

Я уже догадывалась, что за этим последует, и с ненави­стью обернулась к ректору.

— Вам так хотелось его унизить?

Пеньяте прижал руки к груди в притворном удивлении.

— Восхитительная донна, это всего лишь шутка! Отдача долга, так сказать.

Мое рычание было не слышно из-за бравурной музыки, я повернулась к сцене и зажмурилась. Действо шло своим че­редом. Возбужденные возгласы зала подсказали мне, что ку­льминация близится.

«Не буду, не буду смотреть…» И я открыла глаза. Влад Дра­кон, обнаженный, стоял на сцене. Теплый свет потолочных светильников ласкал его мраморную кожу, волосы достигали плеч, оставляя тени на ключицах. Я сглотнула, встретившись с взглядом синих глаз. Дракон был спокоен — совершенно, не­человечески спокоен. Где-то там, в толпе, повизгивали сканда­лизированные дамы, или не скандализированные, а, напротив, возбужденные. Мне было не до них. Я с отчетливостью поня­ла, что, по крайней мере, в этом Пеньяте проиграл. Что нет ни­какого унижения в том, что мой красавец-муж оказался обна­женным перед огромной толпой народа.

Они сорвали овации. О, какие восторженные крики раз­дались в зале, когда представление окончилось! С потолка обрушился дождь розовых лепестков. Дракон сдержанно по­клонился и, шагнув со сцены, приблизился к нам.

— Если его величество позволит, я хотел бы обратиться к мэтру Пеньяте.

— Ну что ж, ректор, — продолжая аплодировать, рассме­ялся король. — Князь выполнил все ваши условия. Теперь мы можем ему позволить пользоваться порталами.

Пожилой огневик был растерян. Кажется, он рассчитывал на другой итог задуманной им каверзы. Глазки ректора воро­вато забегали, прежде чем их взгляд остановился на мне. «Ну что ж, — читалось в нем, — Дракон ускользнул, но его девчон­ка все еще в моих руках».

— Благодарю, князь, — кивнул, наконец, ректор. — Я дово­лен и в ближайшее время вычеркну ваше имя из «Книги за­прета».

— Сейчас, — ласково поправил его Влад. — Умоляю вас сделать это немедленно, еще до того, как я успею переодеться.

«Сценический костюм» Дракона вызывал немалую ажи­тацию среди ближайших дам, и я уже всерьез намеревалась сдернуть оконную гардину, чтобы прикрыть мраморную Драконью наготу.

Снова поднялась суета. Засновали слуги, ожили скрипа­чи, чтобы заполнить приятной музыкой образовавшуюся па­узу. Некоторые гости уже пили прямо из фонтанчиков, види­мо отчаявшись, что кто-нибудь их обслужит.

Наконец «Книга запрета» была явлена зрителям, и под аплодисменты ректор Квадрилиума мэтр Пеньяте вымарал из нее имя моего супруга.

— Теперь вы можете одеться, князь, — отечески сказал его величество. — Празднество сегодня удалось на славу, наде­юсь, его заключительная часть доставит нам не меньшее удо­вольствие.

Дракон поклонился и… ушел. Ушел, не сказав мне ни сло­вечка, даже не посмотрев в мою сторону. У-у-у, злыдень!

— Тебе стоит подготовиться, девочка. В гардеробной ждут медички из университета.

— Ваше величество, — пробормотала я, присев в реверан­се, — забыла вас предупредить. Если там петь понадобится, у меня…

— Голоса нет, что ли? — иронично переспросил монарх.

— Есть, — совсем уж пригорюнилась я. — Только против­ный. От моего пения мухи в полете дохнут.

— Что ж, теперь я знаю, кого нужно призывать на борьбу с мошкарой. Иди, ничего не бойся. Ректор, проводите свою по­допечную.

Медички были мне незнакомы, — все, кроме их начальни­цы. Я приветливо поздоровалась, получив в ответ насторо­женные глубокие поклоны. Сестра Матильда вообще смот­рела на меня, как на заморское чудо-юдо.

— Сиятельная донья позволит ей помочь?

Я фыркнула.

— Сударыня, это же я, все та же Лутеция Ягг, нерадивая студентка и прочая и прочая. То, что на мне сейчас бальное платье и драгоценности, дела не меняет.

— Как будет угодно донье.

Я решила не спорить и не умножать сущности. Сейчас есть дела и поважнее.

Меня осторожно разоблачили. Я осталась стоять в центре небольшой гардеробной в одном белье и с диадемой на голо­ве. Актерка, балагашцица, честное слово!

— Требуются свободные одежды, — ворковала некогда свойская сестра Матильда. — Ректор отомкнет пояс уже пе­ред алтарем, чтоб освобожденная сила сразу же поглотилась.

Я безвольно продела руки в рукава шелкового балахона.

— Пройдемте, донна, — повлекли меня к двери.

Вышли мы не в сам бальный зал, а на опоясывающую его галерею. Ажурная лесенка спускалась к сцене, на которой уже стоял накрытый парчой алтарь и были разложены пред­меты для обряда. У нижней ступеньки меня ожидал мэтр Пе­ньяте, в правой руке ректора поблескивал довольно большой ключ. Я поискала глазами Дракона, но не нашла. Шаг, дру­гой. Я споткнулась, одна из сестер поддержала меня.

— У вас щека чем-то измазана, — шепнула она доверитель­но и сунула что-то мне под нос. — Взгляните!

Зеркальце было совсем крошечным. На мгновение мне показалось, что я смотрю в расширенные от ужаса глаза Ира­вари, а потом чернота поглотила меня.

На таком шикарном балу Агнешка присутствовала впер­вые. Те, которые проводил ее родитель в мрачном Казимижском замке, были менее помпезны. Парочка жонглеров и ак­робатов, заезжий менестрель с тягучими балладами и небо­льшой оркестр дудочников, набранный из попавших под руку крестьян, — вот и все развлечения, которые были знако­мы юной княжне. Сегодня все было совсем по-другому. Ши­карно разодетая публика и праздничное убранство залы ра­довали глаз, слух услаждала великолепная музыка, а вкус — тонкие вина и пикантные закуски.

— Великолепная донья позволит пригласить ее на танец?

Вопреки ожиданиям, к ее руке склонился вовсе не благо­родный кабальеро ди Сааведра, а шуршащий алым шелком хинский маг.

— Извольте, — улыбнулась водяница. — Не ожидала, что учитель танцует.

Цай, уверенно выполняющий фигуры, ответил на улыбку.

— В моем возрасте любая возможность побыть близко к такой ослепительной красоте ценится высоко.

Агнешка слегка покраснела, но комплимент пришелся ей по вкусу.

Лутеция танцевала с Драконом. Водяница время от вре­мени посматривала на нее, чтобы не упустить ничего важно­го. Вот музыка смолкла; Дракон увел свою даму. Агнешка пе­ревела дух и приняла от кавалера бокал рубинового вина.

— Надеюсь, обряд пройдет удачно и уже к завтрашнему утру в храмах Элории пробудится новый Источник. Знаете, как его называют? «Мать четырех ветров». Символичное на­звание.

Черепаха пожал алыми плечами.

— Четырех? Действительно…

— Ну да, четыре стихии олицетворяются четырьмя пото­ками.

— Восхитительная донья плохо усвоила мои уроки. Меня это печалит. Ваша легкомысленная подруга была более вни­мательна.

Агнешка немного обиделась. В чем в чем, а в учебе она могла дать фору кому угодно, а уж Лутеции Ягг и подавно.

— Ваши маги, — продолжал меж тем Дай, — обладают ограниченным воображением и отрывочными знаниями о природе магии. Зашоренный разум не может развиваться и…

— Так, значит, стихий пять? Припоминаю, вы говорили об этом. Огонь, вода, земля, связующий их ветер и… какая же пятая?

— На самом деле стихий больше. Магия безгранична и разнообразна в своих проявлениях. А какая стихия придет сегодня в этот мир, зависит от нашей маленькой княгини и от нас с вами.

— Я перестала понимать вас, учитель.

— Выбор. Сегодня рутенская девочка, внучка вашей ска­зочной бабы Яги, будет стоять перед выбором. И наша с вами задача не подпустить к ней никого, кто на этот выбор сможет повлиять.

— А если она не справится, если мы допустим промах? Что тогда произойдет?

— Мир не погибнет, не погаснет солнце, не сдвинется зем­ная твердь. Большинство жителей этого прекрасного мира продолжат жить, как и жили. Просто сначала немножко из­менится вера, мораль, отношение к ближнему и дальнему. Все это будет происходить незаметно для простых умов. И в один прекрасный день на главной площади Кордобы прове­дут, к примеру, первое человеческое жертвоприношение. Вы напуганы, дорогая? Я вовсе не хотел, чтобы в ваших аквама­риновых глазках появились слезы.

Агнешка с удивлением поняла, что пожилой маг… флир­тует!

— Где ди Сааведра? — Незаметно подошедший Дракон разрушил неловкость момента. — Я не вижу его в зале.

— Он отправился за город, проверять караулы у провала.

Князь помрачнел и вполголоса ругнулся.

— Донья Брошкешевич… — Тут взгляд синих глаз уперся в хинянина, Влад запнулся и под руку отвел Агнешку на не­сколько шагов в сторону. — У вас нет какой-нибудь личной вещи нашего алькальда? Он вам, случайно, ну не знаю… клок волос на память не дарил?

Водяница фыркнула.

— Локоны обычно дарят женщины. Может быть, медаль­он?

— Нет, это металл. Мне необходимо что-то, на чем мог со­храниться его запах.

Агнешка отрицательно мотнула головой и отчаянно по­краснела. Но Дракон смотрел на нее с такой мольбой…

— Держите! — Из-за отворота рукава девушка достала за­маранный кружевной платочек. — На ткани кровь, я как-то случайно прокусила его губу…

— Вы лучшая! — Влад легонько поцеловал ее в лоб. — Боги да благословят ваш огненный темперамент вкупе с сен­тиментальностью.

— О чем вы беседовали? — спросил Цай, когда Дракон удалился. В вопросе Агнешке послышался оттенок настоя­щей мужской ревности.

А может, и не послышался, потому что все театральное представление водянице пришлось провести спиной к сце­не — ее кавалер об этом позаботился, выбрав для нее стул, спрятанный за массивной колонной. Агнешка бегло говори­ла на франкском, поэтому искренне смеялась над двусмыс­ленными шуточками, озвученными лицедеями.

— Наш рутенский кабальеро уверенно держится на сце­не, — комментировал маг, который себя зрелища не лишал. — Деревянный голем удачно оттеняет его габариты. Интересная магия задействована в активации этого создания. Не знал, что доксы научились вдыхать жизнь во что-то, кроме глины.

Когда пьеса подошла к кульминации и зал ахнул, Агнеш­ка не выдержала — вскочила и выглянула из-за колонны. Дракон был хорош, ослепительно хорош. Его тело, будто вы­точенное из цельной глыбы чистейшего льда, сияло, а глаза горели таким величием, что у княжны перехватило дыхание.

— Что есть физическое совершенство в сравнении с внут­ренним? — проворчал Цай.

— А что вас привлекло во мне, учитель? Неужели мой ум? — шаловливо спросила водяница. — Или все же мои юные прелести?

Цай улыбнулся:

— Я всего лишь мужчина, дорогая.

В ушах стучит кровь, я вдыхаю, расправляя легкие. Голо­ва кружится. Монотонный стук сменяется звоном, я ощущаю в руке нечто маленькое и плоское. Зеркальце? Я подношу его к лицу. Действительно, щека чем-то измазана. Вот ведь зама­рашка! Оттираю пятно. Оглядываюсь, медленно повернув голову. Медички куда-то испарились. На галерее я в одино­честве. Мэтр Пеньяте в нетерпении переминается далеко внизу. Я вздергиваю подбородок и ступаю на лестницу. Полы балахона развеваются, тонкий шелк ласкает кожу. Ощущение такое острое, что хочется зажмуриться. Звон в ушах нарастает. Щелчок!

— …Я всего лишь мужчина, дорогая…

— …Вульгарное зрелище, белый цвет ей абсолютно не к лицу…

— …Эта вещь позволит им отыскать алькальда, поторо­пись…

— …К сожалению, теперь мы не сможем убрать князя без­болезненно… все члены тайной курии… да, девчонка постара­лась… на континенте… лучше там подослать верных людей… не попробуем — не узнаем…

Кажется, я могу слышать всех, кто говорит сейчас в зале. Причем слышать одновременно.

Скрипучий тенорок Бромисты:

— Видал, как зрители на князя нашего пялились? Как ты думаешь, почему? Потому что красавец? Ну и поэтому тоже, конечно. Но он, во-первых, мужчина. Человек то есть. Мне-то раздевайся не раздевайся, хоть три шкуры рубанком с себя сними, все равно эффект не тот будет. Завидую? Ко­нечно, завидую! Хочу ли человеком стать? Конечно, хочу…

Хрустальный смех Агнешки, чье-то неаппетитное хлюпа­нье, тяжелое дыхание…

— Вы смущаете меня, сударь…

Что же со мной происходит, ёжкин кот?!

— Иди и сделай, что должна, — звучит в голове. — Просто иди и сделай. Не отвлекайся на мелочи. Пусть этот против­ный старик освободит тебя от пояса, и ты разбудишь «Мать четырех ветров».. Иди, иди, иди…

Что-то опять щелкает. Я просыпаюсь.

— Донна позволит ей помочь? — Сестра Матильда под­хватила меня под локоть с другой стороны.

По лестнице я спускалась на манер вещей старицы, ведо­мая под руки, с заплетающимися ногами. Только что слюни по подбородку не текли. Ну, то есть я на это очень надеялась.

— Сударыня! — поклонился ректор. — Пройдемте.

Я оттолкнула помощниц и гордо прошествовала к алтарю.

— Прошу вас стоять ровно и развести руки в стороны, — приказал Пеньяте. — Как только пояс будет снят, я активи­рую защитный полог, и ни одно живое существо не сможет проникнуть к алтарю до окончания обряда.

Я кивнула.

— Перед вами на постаменте разложены части головолом­ки, которую вам предстоит собрать.

Я снова кивнула, подумав, что чего-нибудь в этом роде и ожидала. Мне на глаза попался лист с нотами, тонкие метал­лические трубки, ноздреватый камень с выбитыми рунами, мерцающее перо, обруч, похожий на те, которые вставляют в нижние юбки для придания формы кринолину. Там еще мно­го чего лежало, но я решила не отвлекаться.

— Во времени вы не ограничены. Приготовьтесь, сейчас к вам вернется сила.

Ректор поднял над головой ключ, вызвав во мне мимолет­ный испуг, пробормотал нечто вроде — «раз-два-три-понеслась» — и прицельно тюкнул меня… по темечку.

Пояс громыхнул по дощатой сцене. Я задохнулась — то ли от возмущения, то ли от ворвавшегося в легкие свежего мор­ского воздуха. И пока я пыхтела, Пеньяте нагнулся, поднял с пола свое пыточное орудие и юркой змейкой соскользнул с возвышения.

С потолка на него несся воздушный смерч, но огневик ока­зался проворнее. Он хлопнул в ладоши, прокричал свою тара­барщину, и меня накрыла тишина. Будто огромная ладонь опустилась над сценой, и пространство разделилось на «здесь» и «там». Там была жизнь, было движение. Пока не очень заметное, осторожное, будто гости ожидали, что кто-то подаст знак к продолжению праздника. Или некто не выдер­жит и первым подзовет к себе лакея с напитком, или махнет музыкантам, чтоб те грянули что-нибудь развеселое. Пока же толпа настороженно смотрела исключительно на меня. Я ско­льзила взглядом по лицам, не узнавая, и только остроносый лик Бромисты привлек мое внимание, на мгновение, не боль­ше. Бывший атаман Колобок широко мне улыбнулся, как бы поддерживая. Я улыбнулась в ответ и решила заняться делом.

Что мы имеем? А имеем мы предположительно ту самую «мать» тех самых «ветров». И число им — четыре, столько же, сколько выемок на этом замечательном обруче. Значит, вот эти вот трубочки, если расположить их, сориентировав по сторонам света…

Я прикладывала части головоломки то так, то эдак, ожи­дая некоего озарения, которое сделает понятным принцип конструкции. Более всего этот процесс напомнил мне, как я когда-то в Араде складывала из тоненьких слюдяных оскол­ков то самое «яйцо Кащея», древний артефакт, ключ, помога­ющий путешествовать между мирами.

Колесо обросло трубочками, как еж иголками. Лысова­тый, к слову, еж получился бы, но другой емкой метафоры мне в этот момент на ум не пришло. Я положила своего «лы­сого ежика» на алтарь и осторожно дунула, подпуская ветер. Нити силы принялись за работу. Я дунула посильнее, ветер вздернул колесо к потолку. Трубочки звенели, обруч крутил­ся, как ярмарочная карусель. Гости в зале оживленно задви­гались.

Рано радуетесь, голубчики. На столе оставалось еще не­мало добра, и его тоже надо к чему-то приспособить. Я опять дунула, в воздух поднялся свиток. Нотной грамоте я обучена не была, поэтому ткнула пальцем в первую строчку и велела: «Сам пой!»

И мой проказник-ветер засвистел, выводя такие виртуоз­ные рулады, что заслушаешься.

Так просто? Может, мне не думать сейчас надобно, а про­сто позволить должному произойти?

— Каким ты хочешь быть? — Шепотом, будто опасаясь, что кто-то подслушает и посмеется над моей наивностью. — Научи меня, как тебе помочь. Я справлюсь, я сообразитель­ная.

Звякнули ветряные колокольцы. Источник услышал меня, он согласился принять мою помощь!

Я набрала побольше воздуха в грудь и изо всех сил дунула на алтарь. Поднялось облако пыли, а когда оно развеялось, на парче осталось всего три предмета. Два осколка (ноздрева­тый песчаник и блестящий полированный гагат) и перо, не­когда белое и принадлежавшее, скорее всего, чайке.

Я склонилась над алтарем. Парча почему-то неимоверно раздражала. Я выдернула ткань из-под частичек Источника с такой быстротой, что даже птичье перо не пошевелилось. Вот! Теперь мне было приятно смотреть вниз. Алтарь оказал­ся обычной каменной плитой, выдолбленной в нескольких местах.

Занятый пением ветер свистнул настойчиво. Я поняла, что мне предлагается разложить артефакты на предназна­ченные для них места. Ну, это просто. Гагат — вода, потому что черный, земля — катыш песчаника. Перо — ветер, а что тогда олицетворяет огонь? Это вам не чайные церемонии из головы придумывать, тут точно знать надо. Может, перо — это вода? Потому что чайка — птица морская? Я взяла пе­рышко в руку, покрутила то так, то эдак, потом резко бросила его на камень. Огненный всполох заставил меня зажмурить-с я. Однако… Если судить по неказистому оперению, рутенские жар-птицы красотой не отличаются. Точно, перо — это огонь. Я разложила артефакты. Одно из углублений осталось пустым. Я подула. Ничего не произошло.

Чем же заполнить четвертое место? Положить туда перга­мент? Или колокольчики? Нет, Лутоня, бестолковка! Вспомни, что говорили тебе мудрый Цай и хитрый Карлос Первый. Пять стихий! Пять. И если все получится по жела­нию нашего величества, грандом пятой стихии станет имен­но он, и это уравняет его власть с властью остальных стихий­ных домов. А уж расширить привилегии наш монарх и без тебя, бестолковки, сумеет.

Чего же здесь не хватает? Точно! Был еще сверток с дере­вяшкой, живое дерево из далекой доксовой страны. Король угрозами да подкупом его у Ванечки выменял. Где полено? Почему его здесь нет?

Я встревоженно взглянула в зал. Там уже вовсю продол­жалось празднество. Рябило в глазах от сменяющихся фигур танца, появились жонглеры, даже его величество отвлекся от обряда, беседуя о чем-то с приближенными.

«Ну и ладно, будет еще триста лет ждать нового Источни­ка, — обиделась я не на шутку. — Нет деревяшки, что-то дру­гое на ее место положу!»

Я пошарила в рукаве халата и достала плоский кругляш. Зеркальце!

«Вот если его туда определить, интересно, какая стихия станет пятой?»

«Магия крови!» — раздалось в голове. От неожиданности я сжала пальцы, зеркальце треснуло, осколки впились в ла­донь. Я вскрикнула. На белом шелке балахона расцветали кровавые цветы.

— Нет! — орала я. — Не бывать этому!

Но моя рука против моей воли тянулась вперед. Еще ми­нута, еще одно мгновение — и кровь моя падет на алтарь и придет в этот мир пятая стихия.

Не хочу. Нет, не буду. Одержимые кровью упыри и вурда­лаки наводнят наши земли, размножаясь с молниеносной быстротой. Даже море не спасет мир от запустения, даже изо­ляция. Разве что быстро изничтожить все порталы, ведущие на континент. Все до единого. И что тогда? А как же мы? Я, Влад, мои друзья?

— Я не пущу вас сюда, темные твари! — взвизгнула я, бы­стро наматывая на порез полу халата.

Кровь не остановила, но теперь хотя бы она не брызгала во все стороны.

— Пустишь, — отвечало эхо в моей голове. — Пустишь как миленькая. У тебя нет этой гадкой живой деревяшки (украсть ее было простым делом). Зато у тебя есть кровь. За­полни отверстие, разбуди Источник и будешь свободна.

— Нет! — Я упала на пол и стала пятиться подальше от ал­таря.

— Да-а-а-а!

Жестокий кукольник вздергивает меня за ниточки, я сама, как кукла, медленно иду обратно, поскрипывая суста­вами. Так вот ты какая, одержимость. Агнешка! На помощь! Какое у нас условное слово было? Петухи! Петухи-и-и-и!

— Тебя чего треплет-то так? — участливо раздалось будто издалека.

Я разлепила веки. Надо мной склонился Бромиста.

— А я, главное, смотрю, ты по полу катаешься, в кровище вся. Тут мне светлейший князь Влад и говорит: «Не могли бы вы, многоуважаемый…»

— Нет, кому я вру? — Деревянные ручки поддержали меня за спину и помогли сесть. — Дракон закричал: «Помоги ей!», а я ему: «Как можно, ведь купол? Ведь ни одна живая душа…» А он ка-а-ак рявкнет: «Ты голем, а не какая-то там живая душа!» И главное, чуть не силой меня к тебе забросил. Я вообще сильный, ты знаешь, но легкий.

Все время журчащего Бромистиного монолога меня коло­тила дрожь. В голове спорили голоса — противные, визгли­вые, ужасающие.

— Попалась я, дядюшка, — прошептала я, ощутив, что еще немного, и опять накатит липкая чернота. — Не дай мне окро­пить кровью алтарь.

А потом я завыла и запричитала теми самыми разными го­лосами, голосами демонов, которыми была одержима, ибо было их сотни. Сотни, тысячи, легион, копошащийся клубок змей, липких, злобных, ядовитых…

Из обморока меня вывела мелодия, напеваемая вполголо­са. Я открыла глаза. Голова моя все так же покоилась на дере­вянных коленях голема. А сам Бромиста подпевал ветру, дер­жа в свободной руке нотный лист.

— Задорная песня. И твои припадки, кстати, успокаива­ет. — Его улыбка обнажила блестящие лакированные зубы и небольшие петельки, которыми крепилась к голове нижняя челюсть. — Долго нам здесь еще сидеть? Народ за сферой волноваться начинает.

— Недолго, — успокоила я собеседника. — Как только я истеку кровью, опасность минует, и сразу сможешь выхо­дить.

— Эй! Мы так не договаривались! Меня твой Дракон по­том со свету сживет!

— А ты, дядюшка, сбеги, — пошутила я.

— Да уж сбегал однажды, друга хорошего в беде бросил, — не поддержал шутку Бромиста. — До сих пор стыдно. А чего, говоришь, ты Источник пробудить не можешь? Что там за артефактище у тебя украли?

Я рассказала. Голем вытянул шею, рассматривая поверх­ность алтаря.

— Ну, так давай я щепку от себя отколю. Все равно — дере­во, оно дерево и есть.

Я взвилась, управляемая изнутри, полная не своей, чужой темной яростью. «Разорвать, убить, изничтожить! Раскро­шить череп, вытащить оттуда пергамент с заклинаниями, ко­торые наделили этого уродца неким подобием жизни, облом­ки выбросить прочь, за пределы сферы. В девчонке еще пол­но крови. Ну, хоть пару капель найдется. Выдавить, выда­вить ее на алтарь, открыть врата, впустить нас. Мы хотим сюда, хотим в этот мир. Здесь тепло и вкусно пахнет и есть свет, краски, есть жизнь, есть кровь!»

— Когда завтра начнешь синяки считать, помни, у меня не было другого выхода, — устало проскрипел голем и всем те­лом навалился на алтарную плоскость. — И на щепки време­ни ты мне тоже не дала.

Мелодия ветра, казалось, стала громче, торжественнее и глубже свет, и ветряные колокольчики звенели уже почти как настоящие колокола.

— Не поминай лихом, Лутоня. Прости, что так тогда полу­чилось…

И хрупкая деревянная кукла замерла, так и не успев дого­ворить.

Истошный звериный вой разрывал меня изнутри. Тело моего друга меняло очертания. Дерево пошло трещинами, из которых с неимоверной быстротой стали пробиваться кро­шечные ростки. Они тянулись вверх, на них набухали почки, листья скручивались в длинные иглы, бутоны превращались в прекрасные цветы. Пахло хвоей и мускатом. Ветер сдувал опадающие лепестки, обнажая набухающие плоды, под ве­сом которых гнулись ветви огромного, уже почти достигаю­щего потолка дерева.

— Пробудись, — шептала, глотая слезы. — Пробудись, Мать четырех ветров! Пожалуйста. За это отдал жизнь очень хороший… Пусть не совсем человек, но хороший!

Я ревела взахлеб, вытирая лицо окровавленными рукава­ми, когда сверху снизошел золотистый свет. Ослепитель­но-рыжие белки неслись по стволу прямо на меня. И все во­круг превратилось в золото. Золотой ветер связывал золотую воду, которая питала золотую землю, которая питала золо­той огонь, из которого плавился золотой… Человечек?

— Это природа, — у ближайшей белки оказался глубокий женский голос. — Твой друг благородно поступил, пожертво­вав собой.

Белка достала из-за спины орешек и лихо его раскусила. В ее лапке оказалось два камешка — песчаник и гагат, перыш­ко жар-птицы рыжуха пристроила за ухом.

— Ты чего ревешь?

Я уже ничему не удивлялась. Белки так белки, хорошо хоть не пауки или летучие мыши. Источник сам выбирает для себя форму, но ведь она не главное. Я всхлипнула, при­слушиваясь к себе. Где-то на задворках сознания копоши­лись демоны.

— Они боятся моего света, — сказала белка. — Темные тва­ри. Они не смогут теперь прийти.

— А как же те, которые уже поселились в людях? Ты смо­жешь их изгнать?

— Дерзкая, дерзкая Лутоня. — На хитрой мордочке появи­лась улыбка. — Отвлекать богов по мелочам…

И тут золото вспыхнуло, потекло, и я пришла в себя уже в темноте.

— Она ослепнет? — донесся встревоженный голос Агнеш­ки. — Князь, что делать? У нее кровь!

— Все кончено, ты разбудила Источник! Девочка моя, ты просто умница. Пятая стихия…

— Петух! — простонала я. — Агнешка! Петухи, много пету­хов…

— Ты бредишь, Лутоня?

— Хуже, князь, Лутеция одержима.

 

ГЛАВА 11,

в которой мирятся те, кто ссорился, и побеждает любовь

Что было, что будет, чем сердце успокоится…

Присказка

На Дракона стало страшно смотреть. Под скулами захо­дили желваки, глаза зажглись злым огнем. Он подхватил на руки бесчувственную девушку и побежал к выходу из залы. Агнешка неслась следом изо всех сил, но Цай ее все равно опережал. Гости паляссо дель Акватико на мечущихся ино­странцев особого внимания не обратили. Хорошенькая вет­реница свое дело сделала, грандессой вскорости станет. За­видная доля, если, конечно, девчонка выживет. Но какой же неземной красоты Источник ей удалось разбудить! В центре бальной залы теперь возвышалась огромная сосна. От обыч­ных земных товарок громадина отличалась тем, что ветви ее украшали вовсе не шишки, а золотистые яблоки. Плоды были такой невероятной прозрачности, что на свету можно было рассмотреть семечки, скрываемые золотистой мяко­тью.

Восторженный шепот «молодильные яблоки!» распро­странился по зале, как лесной пожар. Но первого же гостя, попытавшегося дотянуться до волшебных плодов, цапнула белка. Вскорости уже несколько десятков гостей украсились следами беличьих резцов.

— Прикажите выставить стражу! — Его величество Кар­лос Первый не отрываясь смотрел на новый Источник, мо­литвенно сложив руки перед грудью. — Чуду надо позволить произойти, пообвыкнуть в нашем мире. Скоро Источник рас­пространится по острову, заглянет в каждый храм и оставит там свою частицу.

Одна из длиннохвостых белок вскарабкалась по горноста­евой мантии и спокойно села на королевское плечо. Король нежно почесал за рыжим ушком. Курию надо собрать сегод­ня, и теперь участие в ней примет уже пять адептов. Лутеция Ягг оправдала с лихвой надежды, на нее возложенные, и Кар­лос Первый собирался наградить ее по-королевски. Кстати, как там она?

Его величество оглянулся как раз вовремя, чтобы рас­смотреть скрывающегося в дверном проеме Дракона. Что ж, король может быть спокоен. Муж юной ветреницы позабо­тится о ней лучше всех прочих. И король опять погладил бел­ку, сидящую на его плече.

Я ничего не видела. То есть совсем. Изо всех сил вцепив­шись в камзол того, кто пах моим мужем, я прислушивалась к окружающим звукам, цепляясь за них, чтобы не провалиться опять в беспамятство.

— Пропустите нас, ректор! — раздалось над ухом.

— Я должен осмотреть княгиню. Мои обязанности…

Бахнуло, на мгновение заложило уши.

— Вы использовали ветер, князь? — Испуганный голосок Агнешки.

— Скорее это моя супруга притворяется, что еще не при­шла в себя. Лутоня, ты меня слышишь?

Я кивнула и уткнулась во вкусно пахнущую грудь. Навек бы здесь осталась!

— Ты можешь говорить?

Я пожала плечами.

— А открыть глаза?

Я фыркнула, спиной почувствовав какую-то поверхность.

— Мы сейчас уложим тебя на кровать, я плотно задерну шторы, и ты… Выйдите все, заприте дверь снаружи. Донья Брошкешевич, ключ пусть будет у вас. Не открывайте ни при каких условиях. Вы поняли меня, Агнешка?

— Да пошел ты! — Истеричный голос принадлежал вовсе не мне, но доносился он явно из моего искривленного рта. — Ты, ты, мерзавец, во всем виноват! Бессердечный ублюдок! Я все для тебя делала, душу тебе отдала, сердце. Я открыла для тебя такие грани магии, о которых ты, грязный дикарь, даже не подозревал!Я открыла глаза. Фиолетовая полутьма. Комната была мне незнакома. Я лежала на покрытой коричневым покрывалом кровати. Рядом вполоборота ко мне сидел Дракон. Он успел снять камзол, оставшись в белой, тонкого шелка сорочке.

— А как я любила тебя! И так и эдак… и еще вот так…

И тут я выдала несколько абсолютно неприличных пасса­жей, не имевших ничего общего с действительностью.

Влад задумчиво кивнул и потянулся к изголовью.

— Лутоня, если ты слышишь меня… Я делаю это для твоей безопасности. Я не хочу, чтобы тварь, захватившая твое тело, причинила тебе вред. Ты слышишь меня, девочка?

Я кусалась и царапалась, но Дракон плотно привязал мои запястья к изголовью.

Переждав попытки дотянуться до его ненавистного лица ногами, он присел рядышком, положил ладонь на мой живот и серьезно спросил:

— Кто ты? Судя по упрекам, мы встречались с тобой раньше.

Из моего горла исторгся совиный хохот.

— Встречались, любовничек, еще как встречались!

Мои бедра елозили по кровати, чтоб Владова ладонь спус­тилась ниже, еще ниже, туда, где было горячо…

— Вспомни охотничий домик, маленький принц. Вспом­ни, что мы там с тобой вытворяли. Неужели тебе не хочется повторить?

Дракон убрал руку.

— Стефания? Но это невозможно!

— Тебе тогда лучше было бы убить меня. Дурацкое благо­родство, отпустить женщину, которая пытками склоняла тебя принять магию крови.

Князь растерянно потер лоб и будто с усилием произнес:

— Тебя сопроводили на корабль, который отходил в…

— Надо было лучше выбирать сопровождающих! Бедне­нький, обиженный Дракончик! Все эти годы в каждой жен­щине ты искал меня. Сколько от меня ты нашел в этой ма­лютке? У нее такая же белая кожа, такие же полные груди?

Влад пожал плечами.

— Извини, но я не помню, была ли у тебя даже одна грудь. Странно…

Я завизжала, визг длился и длился; потом, истончившись, перешел в перхающий кашель.— Раньше ты был хитрее, любовничек. Ты обязательно сделал бы вид, что твои чувства не угасли, усыпил мою бди­тельность и нанес удар. И момент ты выбрал бы идеально — когда я, расслабленная и утомленная любовью, лежала бы на атласных простынях…

Влад задумчиво кивал, будто слова его интересовали мало. Он как будто к чему-то прислушивался, но это что-то происходило за пределами комнаты.

А я слышала каждое слово, исторгавшееся из моего рта. И сердце мое кровоточило.

— Ты поглупел? Из-за этой малышки? Ей удалось при­вить тебе толику сострадания и благородства? Я видела, ка­кими глазами ты смотришь на свою Лутецию. Пожалуй, та­кими взглядами ты не одаривал меня даже в расцвете нашей страсти. Знаешь что? Я тебе отомщу! Я убью твою горлицу, твою влашскую ведьму.

— Правильно говорить — валашскую, — поморщился Дра­кон. — И к чему такие крайние меры? Зачем убивать? Неуже­ли юные тела попадаются тебе на каждом шагу?

— А ты любишь ее тело?

— Тебе не понять, Стефания. Когда любишь, не задумыва­ешься — душу, тело, добрый нрав или большое сердце. Ты просто любишь. И знаешь, дама из прошлого, если когда-ни­будь через много-много лет у меня мой внук спросит, как вы­глядела его бабушка в тот день, когда пробудила Элорийский Источник, я смогу без труда описать внешность своей пти­цы-синицы. До самой крошечной черточки. Ее образ запе­чатлен в моем сердце и…

Осторожный стук в дверь прервал страстный монолог Дракона.

— И что? — Это спрашивала не Стафания, а я, вынырнув­шая на мгновение из болезненной вязкой пустоты.

— Я люблю тебя, Лутоня.

Открылась и быстро закрылась дверь. Стефания заорала, когда рассмотрела того, кто появился за плечом Дракона.

Из моих глаз брызнули слезы, и я прошептала:

— Как я рада тебя видеть, братец Волчек!

Михай Димитру, предводитель Драконьей своры, элитно­го отряда Владовых вовкудлаков, принюхался.

— И я рад. Тебя, девчонка, рад… а кое-кого, так не очень… Он зашебаршил чем-то у пояса, затем поднес к моему лицу ладонь. На указательном пальце набухала рубиновая капелька крови. Я дернула головой, но Михай просто мазнул пальцем по моим губам. Во рту стало солоно и очень свежо.

— Это же надо, как вы нашу кровь не любите!

Меня не просто колотило, а подбрасывало на кровати, будто при землетрясении. Влад прижимал меня всем телом, но плечевые суставы все равно выворачивались, как у сло­манной игрушки.

— Потерпи, моя хорошая, потерпи еще немножко…

А потом все кончилось.

Я лежала на кровати изможденная и мокрая, как мышь.

— Диадема у тебя красивая, — светски сообщил мне Ми­хай, присаживаясь рядышком.

Недорослик вертел головой по сторонам, осматривая об­становку. Русые волосы топорщились хохолком, значит, пе­рекидывался недавно — примета верная.

— Может, ты б ее отвязал уже, а, Влад? А то очень уж на непотребства всякие похоже.

— Ты помечтай, помечтай, — ласково ответил мой су­пруг. — От жены своей давно поварешкой не получал?

И братчики в голос заржали, похлопывая друг друга по плечам и всячески по-мужски демонстрируя радость от встречи.

Потом Дракон стал раздавать указания, Михай куда-то убежал, а в комнату ворвалась Агнешка и донельзя разозлен­ный дон Акватико.

Гранд воды с порога начал сыпать обвинениями, жалова­ться на все прибывающих романских ратников, на белок, по­грызших бесценные гобелены, на его величество, который за­претил отлов грызунов.

— Ты как? — шепотом спросила Агнешка, распутывая узлы на моих запястьях.

— Лучше всех, — разревелась я. — Влад сказал, что любит меня.

— Это и так всем понятно было, — погладила меня по воло­сам водяница. — Сейчас мужчин выгоним — ванну тебе подго­товлю, грязь с тебя смоем, кудри твои буйные расчешем…

Проснулась я на рассвете. Сквозь неплотно прикрытые шторы в комнату заглянул первый солнечный луч. Я зевну­ла, потянулась, завозилась в постели, умащиваясь поудоб­нее.

— Сегодня будет трудный день, — сквозь сон пробормотал супруг и повелитель. — Нужно закончить все дела в Элории и возвращаться домой. Курия еще вчера настойчиво просила убрать из Кордобы валашскую дружину.

— И много ты вовкудлаков сюда притащил?

Дракон зевнул, сел на постели и энергично потер ладоня­ми лицо.

— Сотню. Мы с Цаем навскидку определили количество одержимых и решили, что меньшими силами не обойдемся.

Я натянула простыню на обнаженные плечи, отбросила с лица волосы и приготовилась к подробному допросу.

— Погоди! Значит, Драконья свора дожидалась у телепор­та, пока ректор соизволит тебе разрешение на перемещение порталами вернуть? И ты все это заранее спланировал?

— Какое заранее, — отвечал смущенно Влад. — Импрови­зация чистой воды. Ивана нашего пришлось в Романию но­чью гонять, чтоб он весточку Михаю передал. А уж дальше братчик сам управился. Иди сюда, мне тебе срочно нужно не­что важное на ухо шепнуть.

Я увернулась, оставив в руках нападавшего простыню, и отбежала к окну.

— Получается, твои ребята всю ночь по городу носились, одержимых вынюхивая?

Влад кивнул, пожирая меня взглядом.

— И каждого заставили кровушки своей отхлебнуть?

— Вот никакого в тебе изящества ума нет, — вздохнул Дракон с притворной обидой. — Ты хочешь, чтобы потом из поколения в поколение байка передавалась, что страшный континентальный князь заставлял ни в чем не повинных лю­дей кровь пить? Даже Михай сообразил, что осторожнее дей­ствовать надо. Эликсир лечебный мы населению раздавали. Красное элорийское прекрасно сошло за основу, вот в нем мы и развели… гм… ингредиент. Иди сюда!

— А Зигфрид? — проигнорировала я приказ. — Его обна­ружили?

— Твой разлюбезный братец Волчек самолично след брал, так что барон в порядке, отсыпается после нервического при­падка и, кажется, готовится к свадьбе. Представь себе, Кляйнерманн укрывался в паляссо дель Терра. Крессенсия защи­щала своего любезного с яростью дикой волчицы. Так что Михай там слегка покуролесил, а после клятвенно пообещал досточтимому Филиппе Алехандро, что внучка с зятем нане­сут старику покаянный визит.

— Ладно, — проворчала я, натягивая чулки. Может, и погорячилась я с дедом, может, зря обвиняла огульно, его версии событий не выслушав…

Чулки отвлекли мое внимание. Я на мгновение отвела гла­за и тут же оказалась на постели, прижатая телом Дракона.

— Супружеский долг надо выполнять, княгиня, — назида­тельно шепнул Влад, отчего по спине моей прошла теплая волна предвкушения.

— Неужели я плохо его исполнила нынешней ночью?

— Так то ночью, — серьезно отвечал суженый. — Утренних долгов я еще не получил, а о дневных и вечерних после пого­ворим.

Я очень близко видела его густые ресницы, синеватую жилку у виска, четкие длинные брови с прихотливым изло­мом.

— Я так измучился из-за тебя, дурочка. Не бросай меня больше.

— Не брошу. Никогда…

Мягкие губы, лед и мята. Я изгибаюсь раздразненной кошкой. Да…

Целую сладкую вечность спустя в дверь спальни постучали.

— Отдыхай, моя хорошая. — Влад поцеловал меня в пере­вязанную ладонь. — Через час пришлю служанок, чтобы по­могли тебе одеться.

— Будь осторожен, дон Акватико может не сдержаться.

— Я буду сама предусмотрительность и любезность.

Когда за Драконом закрылась дверь, мне показалось, что краски померкли. Своим присутствием князь отгонял от меня плохие мысли. А сейчас вдруг накатило. Смешливый пройдоха Бромиста! Недолгой оказалась твоя кукольная жизнь. Обидно-то как!

Я сняла с руки повязку. Порез был довольно глубоким. Ка­жется, на память о студенческой вольнице у меня останется шрам. Память… Что-то такое крутилось в голове, как назойли­вая букашка, но в цельную мысль собираться не желало.

Я выбралась из постели как была, в одних чулках, но одежды своей не обнаружила. Ах да, Влад же хотел ко мне ко­го-то с облачением прислать.

— Я, между прочим, не одна! Почему мой мужчина дол­жен на твои прелести пялиться? — раздался голос Иравари.

Я завертела головой, выискивая, откуда демоница могла меня видеть. На ворсистом ковре валялась крошечная зерка­льная блестка. Видимо, ее обронил вчера человек, который перевязывал мои порезы.

Я поднесла осколочек к глазу, в нем махала крошечными ручками крошечная Иравари.

— А я же тебя поначалу подозревала, — покаянно произ­несла я, наматывая на себя простыню свободной рукой. — Ты меня простишь?

— В чем подозревала? — пискнула демоница. — Громче го­вори, связь плохая!

— Я думала, это ты Игоря иссушила, — заорала я. — Все же один к одному складывалось. Демоны Тонкого мира любят кровь, перемещаются среди отражений, да еще божествен­ность эта… Ты же знала, что Игорь был потомок богини?

— Я не слышу тебя! — потрескивала Иравари. — Нормаль­ное зеркало раздобудь.

— Не могу, я до сих пор в паляссо дель Акватико.

— У тебя рядом зеркало есть, я чувствую, но не вижу — оно чем-то прикрыто. Ищи!

Блестка, видимо не выдержав магического напряжения, растаяла, как снежинка на ладони. Я стала обстукивать сте­ны в поисках выдвижной панели или плотной ширмы. Раз Иравари чует зеркало, его надо найти.

Минут через пять я что-то нащупала. Шелковая шпалера оконного проема легонько поддалась под пальцами. Я сдви­нула ее вверх вершка на два, когда в мою дверь постучали.

— Донна желает одеваться? — Пышногрудая темноволо­сая служанка, лет тридцати на вид, приветливо мне поклони­лась и свалила на кровать целый ворох платьев. — Мы подбе­рем для донны самый лучший наряд.

Женщина вернулась к двери, захлопнула ее и, хитро под­мигнув мне из-под чепца, достала из-за корсажа ключ.

Даже если я не узнала бы этого лица, к слову, искусно под­гримированного, эти груди я не могла спутать ни с чьими другими. Передо мной стояла и запирала дверь моей спальни на ключ графиня Адонсия ди Васко.

— Вы?! — Я внимательно вгляделась еще раз и еще. — А не ваш ли, сударыня, зажигательный танец я имела удовольст­вие наблюдать на площади Розы несколько недель тому на­зад? Вас еще тогда звали Силъвестрис и волосы ваши отлива­ли синевой?

— А ты наблюдательна! — Посетительница сняла сначала чепец, а затем, мгновение подумав, и черный парик. — А я хо­рошая актриса.

— Вы явились требовать сатисфакции? — Я отступила к оконному проему, прикидывая, что, ежели дойдет до драки, от простыни придется очень быстро избавиться.

— Вот именно! — обрадовалась женщина и достала из-под вороха разложенных платьев нож.

Ее глаза были абсолютно безумны. В рукопашной я бы, пожалуй, попробовала за себя постоять, но сейчас, когда у со­перницы появилось оружие, предпочла поберечься. Надо выиграть время, надо разговорить безумицу. Ведь всем изве­стно, что натуры нервические любят работать на публику.

— И для чего вам понадобился этот сложный маскарад? — сделала я первый ход. — Сразу две личности, причем принад­лежащие к разным сословиям, представлять совсем не просто.

— Ну, разумеется, чтобы отомстить! Ты слыхала, навер­ное, поговорку о том, что месть это блюдо, которое подают холодным? Даже такая деревенщина, как ты, должна была ее слышать!

Я отрицательно мотнула головой.

— Это значит, что мщение должно откладываться на дол­гий срок для того, чтобы мститель получил от процесса мак­симальное удовольствие. Моя месть затянулась на годы, на десятилетия, но оно того стоило.

— Вы ошибаетесь, — проникновенно произнесла я. — Де­сять лет назад я не могла вам сделать ничего плохого. Я же девчонкой была совсем.

— Еще как могла, деревенщина!

«Жива останусь, обязательно куда-нибудь для памяти черкну, что даже безумицам на возраст намекать нельзя, — уходя в сторону от ножевой атаки, подумала я. — Такая ошибка может стать фатальной».

Ходит в Кордобе среди завсегдатаев корриды одна любо­пытная байка. Сказывают, поначалу на арену и коров дозво­лено выпускать было. Корова, она ежели статная да откорм­ленная, не хуже быка выглядит. Только вот от таких «коровь­их боев» тореадоры калечились в огромных количествах, да смертей было — не сосчитать. Это потом уже умные люди разницу приметили. Когда бык атакует, перед самым ударом, когда вот-вот коснутся рога его мягкой человеческой плоти, на мгновение закрывает он глаза. Всего на одно мгновение, но для умелого тореро и этого довольно. А корова — нет, так с открытыми гляделками и прет, и поэтому нет против нее ни единого шанса.

Я сдернула с себя простыню и на манер мулеты стала вы­писывать ею в воздухе сложные фигуры.

— Торо!

Полотняный жгут охватил запястье соперницы. Я резко дернула. Нож упал на ковер.

«То-то же, ёжкин кот! Потому что надо хоть иногда тело тренировать, а не излишествам предаваться, — назидательно подумала я, уже предчувствуя победу. — Нет у Адонсии су­против меня ни единого шанса. Дамочка-то рыхловата».

— У тебя красивое тело, — тяжело дыша, проговорила обе­зоруженная графиня. — Соразмерное, с гладкой кожей…

— Вас удивляет этот факт? — настороженно переспроси­ла я.

Она расхохоталась — гулко, по-совиному.

— В этом мире меня уже давно ничто не может удивить. Ты спрашивала о мести? Ее объект вовсе не ты. Я мщу Дракону.

Я испугалась, да так, что волосы зашевелились на голове. Я вспомнила, где я слышала этот противный ухающий смех.

— Это не вами случайно я одержима была… тетенька?

Ее хохот ввинчивался в уши, причиняя боль.

— Мною! Конечно, мною, деточка!

Адонсия широко раскрывала рот, так широко, что каза­лось, еще чуть-чуть — и уголки надорвутся. Глаза ее округли­лись, изменяя цвет. В их черноте растворялись зрачки.

— И не только ты. Для существа моего уровня дергать за ниточки сразу нескольких кукол — приятное разнообразие. Это был мой, лично мой театр! Твой любезный друг Кляй­нерманн также делил со мною свое тело. Ах, какое удовольст­вие — управлять человечком, который даже не подозревает о твоем присутствии. Я вкладывала в его пустую головешку мечты о грядущем величии, ненависть к бывшему другу, грязные страстишки. Как я веселилась, когда простачок Зиги готовил покушение на Дракона!

— А зубы у вас по задумке так быстро растут? — испуганно спросила я. — Просто, кажется, у вас во рту их уже два ряда образовалось.

— Деревенщина! Ты смеешь шутить в такой момент?

А что мне еще оставалось? Картинка-то вырисовывалась вовсе бредовая. Голенькая барышня, прижимающаяся спи­ной к шпалере, а перед ней — чудовище вида ужасного.

Потому что приятное глазу лицо графини плавилось, как свечной воск. Скулы разъезжались в стороны, прятался подбо­родок, почти исчез нос, оставив по центру морды две волосатые ноздри. Брр… А собачьи уши? А зубы, длинные и острые?

Когда я все это увидела впервые, в зеркале любвеобиль­ной Гретхен, испугалась не очень. Да и видела я ее тогда мгновение, не больше. А теперь…

Ноздрей коснулся отвратительный запах разлагающейся плоти. Меня вообще спасать кто-нибудь будет? Ау! Где мои боевые вовкудлаки?

Рука моя под повязкой начинала кровить. Графиня с удо­вольствием рассматривала расползающееся на ткани пятно.

— Я люблю кровь. Вкус ее люблю, цвет, запах. А какую ма­гию она дает! У этого студента, твоего любовника, была заме­чательная кровь. Попробовав капельку, я уже не могла оста­новиться.

Я дернулась в сторону. Если выбежать в коридор и успеть захлопнуть дверь…

— Куда?! — Длинная пятипалая лапа потянулась ко мне через всю комнату.

Под руку подвернулся табурет, им-то я и запустила в тварь. Бах! Графиня исчезла. Груда деревяшек осыпалась на пол. В тот же миг Адонсия упала на меня сверху, как огром­ный паук.

Я заорала и вцепилась ей в морду, вдавливая большие па­льцы в глазницы. Казалось, под моими ладонями копошатся черви, воняло просто гадостно. Я дышала ртом и усиливала нажим. Тварь клацала зубами. Подкатила тошнота. Я начи­нала слабеть. Нет, к таким дракам жизнь меня не готовила.

— Я тебя сожру, деревенщина, а кишки на люстру подве­шу. Твой Дракон ошалеет от счастья…

— Жаль, что ты этого уже не увидишь, — пыхтела я.

— Думаешь, он тебя любит? Как бы не так! Он не может любить, уж я-то знаю.

— Что ты там знаешь!

Глазные яблоки твари лопнули, брызнув мне в лицо во­нючей слизью. Адонсия завизжала от боли. Я откатилась в сторону и поднялась на четвереньки.

— Чтоб неповадно было!

Тварь лежала на животе, поводя головой из стороны в сто­рону. Я шарила рукой по ковру. Нож, где-то здесь он валял­ся… Вот!

Я вскочила, держа лезвие от себя на уровне пояса. Тварь с хлюпаньем втягивала в себя воздух.

— Что там происходит? — услышала я возмущенный ше­пот Иравари. — У меня обзора никакого! Лутоня, ты жива?

— Жива, — ответила я. — И даже, кажется, победила.

— Зеркало открой!

Я, не выпуская ножа, осторожно пересекла комнату и ото­двинула шпалеру. Иравари, одетая с таким шиком, будто со­биралась позировать для картины придворного художника, помахала мне рукой.

— Почему не добиваешь?

— Я тебе убийца, что ли? Сейчас Михая позову, пусть он ее своими методами изгоняет.

— Ну и зря, — зевнула демоница. — Мы таких перерож­денцев сразу в расход пускаем, не цацкаемся.

— Ты не понимаешь — она, кажется, именно за смертью ко мне и пришла. Даже изничтожив меня, скрыться уже не смо­жет. Во дворце полно оборотней, ее схватят. И понимает она это не хуже меня.

И тут Адонсия подпрыгнула, испуская из пустых глазниц красные лучи. Рукоять ножа раскалилась докрасна, я охнула и разжала руку.

— Доболталась, бестолочь! — ругнулась Иравари. — А я даже помочь тебе ничем не могу! Ветреница-недоучка!

— А сама… Я замолчала, осененная простой мыслью.

— Осторожно! Справа! — Истошный крик подруги заглу­шил мой мягкий смех.

— Ты со мной поиграеш-ш-шь? — шепнул явившийся на зов ветер. — Пош-ш-шалим?..

Князь Влад любовался розами в обществе алькальда и не­скольких высокородных кабальеро, когда на мощеную до­рожку розария с неба спустилась его супруга. Шелковые полы платья донны Дракон развевал ветер.

— Дон ди Сааведра… — величественно поздоровалась Лу­теция, ступив расшитыми туфельками на твердую поверх­ность.

— Сударь… — повторила приветствие для мужа.

Сопровождающие лица, поджидавшие в отдалении окон­чание беседы князя, удивления не выказали.

Влад, иронично подняв бровь, снял свой камзол и набро­сил на плечи супруге.

— Ты почему голая? В свите пара-тройка вовкудлаков, на которых мороки не действуют.

— Значит, так. — Тоненький пальчик обвиняюще уставил­ся в княжью грудь. — С твоими бабами я разбиралась послед­ний раз. А теперь немедленно прикажи оборотням арестовать графиню ди Васко, или как там ее на самом деле зовут, которая валяется в моей спальне в абсолютно непотребном виде.

Дракон вполголоса отдал распоряжения и обернулся к су­пруге:

— Ты не пострадала?

— Я? Нет. Но, если объявится еще какая-нибудь твоя быв­шая пассия, пострадаешь ты, причем от моих рук!

— Злюка! — улыбнулся Влад и почтительно поцеловал руку своей княгини.

Одеться мне удалось только в комнате Агнешки. Даже и платье ее пришлось одалживать — узкое в груди, зато длин­ное просто до безобразия.

— Малявка, — дразнилась водяница.

— Дылда! — не отставала я, пытаясь подколоть булавками волочащийся по полу подол.

— Может, все-таки служанок позвать?— И не подумаю. У меня с некоторых пор образовалось стойкое отвращение к местной прислуге.

Из зазеркалья за нашей перепалкой наблюдала расслаб­ленная Иравари.

Зеркало наколдовала Агнешка, после того как я чуть не десять минут клянчила и уговаривала.

— Дон Акватико меня от дома отлучит!

— Плевать! Скажешь «не очень-то и хотелось» и гордо удалишься в закат.

— Я никогда этого не делала.

— Все бывает впервые. Колдовство точно водное, так что тебе и карты в руки. Между прочим, Дракон одним щелчком пальцев такие линзы овеществляет!

— Так то Дракон.

— А ты не прибедняйся!

В общем, уговорила я ее, на «слабо» взяла. Агнешка на самом-то деле барышня азартная, только скрывает это под мас­кой скромницы.

В нашей истории, как я погляжу, все подряд маски наде­вали по любому поводу.

— Что теперь с графиней будет? — спросила Агнешка, ког­да возня с булавками закончилась нашей маленькой победой.

— Ну, глаза, положим, она себе новые отрастит, — пожала я плечами. — А дальше… Влад сказал, что ее нужно в Романию доставить. Семья погибшего Игоря Стрэмэтурару тре­бует ее выдачи.

— А ты не хочешь мне подробности вкратце пересказать?

— В особенности ту часть подробностей, которая касается подозрений, — саркастически поддержала Иравари. — Меня, знаешь ли, в предательстве еще не обвиняли.

— Ой, ну какие там подробности, — пробормотала я. — Просто все одно к одному складывалось. Сначала твой Лени­нел мне рассказывает, что вы, демоны, не можете перед боже­ственной кровью устоять, потом Игоря иссушают. А у него в родителях богиня романская…

— И все? — вскричала Иравари. — Тебе этого хватило?

— А мажордом, который одержимым через зеркало стал? — возразила я. — Для меня это вообще последней кап­лей оказалось. Знаешь, как я рыдала?

— Меня это должно утешить? Ты просто спросить меня не могла?

— Вы так и будете вопросами разговаривать? — встряла Агнешка.

Я фыркнула и покаянно сложила руки перед грудью.

— Прости, Иравари!

— Да ты мне теперь тысячу имен-перевертышей должна.

— Хоть две. Вот времени немного свободного образуется, сразу за работу засяду.

— Ага, лет через пять, когда твой Дракон тебя из постели выпустит.

Агнешка неприлично захихикала. Я покраснела, как ма­ков цвет. Дела постельные в этой компании обсуждать я го­това не была.

Князь осчастливил нас своим посещением в полдень. Во­рвался черной молнией в разморенную сиестой комнату и скептически оглядел наш девичник.

— Собирайся, нас ждут в паляссо дель Терра!

Я сомнамбулой сползла с оттоманки, на которой расслаб­ленно валялась, прихлебывая то вино, то каффа, вот уже би­тый час. В животе булькнуло.

Подруженьки захихикали. Иравари быстренько затемни­ла зеркало со своей стороны, а Агнешка удостоилась моего гневного взгляда.

Князь взял меня за руку и вывел в коридор.

— Я присутствовал на допросе Стефании. Смотри!

На ладони Влада лежало мое венчальное колечко.

— Она нашла его в твоей постели.

Я сглотнула.

— Влад, я очень хотела отыскать именно это кольцо. Вот правда, очень-очень хотела. Но сейчас, после всего, что прои­зошло, и в чьих руках оно побывало… На нем же кровь!

Я опасалась, что Дракон не воспримет серьезно мои «дев­чачьи фанаберии». Но он серьезно кивнул.

— Примерно так я и думал. — Золотой обруч вспыхнул на его ладони и рассыпался в пыль.— Поэтому посетил ювели­ра…

Вот, честное слово, хотелось, чтобы он извлек из-за пазу­хи атласную коробочку, преклонил передо мною колено и хрипловатым от сдерживаемых слез голосом попросил моей руки. Но мечты мои разбились о действительность.

Нет, голос, конечно, был хрипловат — от страсти, я пола­гаю, потому что, прислоненная к шершавой стене коридора, я эту страсть очень неплохо ощущала.

— Не смей без крайней необходимости снимать! — велел супруг и повелитель, надевая на мой палец драгоценный обо­док. — Снимешь — я почувствую и сразу примчусь.

Я ответила поцелуем.

Замок клана земли, окруженный со всех сторон вековеч­ными соснами, расположился на холме, с которого открывал­ся чудесный вид на Кордобу. Сам замок, приземистый и осно­вательный, как и стихия, адепты которой здесь обитали, по­строен был из гладкого серого камня. Таким же серым камнем были выложены внутренний двор и подъездные дорожки. И если девиз, под которым, возможно, строился паляссо дель Акватико был «Роскошь и богатство», то девиз паляссо дель Терра звучал для меня скорее как «Удобство и аккуратность».

Пахло солнцем и хвоей. Я улыбнулась и спрыгнула с под­ножки кареты в объятия своего супруга.

— Кажется, сиятельный дон Филиппе Алехандро решил не утруждаться нашей встречей? — пробормотала я, рассмат­ривая группу приветствующих. — Не очень-то и хотелось!

— Не паясничай, — с улыбкой приказал Влад. — Твой де­душка не совсем здоров, поэтому поджидает нас в замке.

— И что послужило причиной его неожиданной болезни?

Влад пожал плечами, поприветствовал донью Крессенсию дель Терра, величественно поджидающую нас у парад­ного подъезда в окружении парочки магов земли и ливрей­ных слуг, и ответил уже на лестнице:

— Старость и время никому не удавалось обмануть. По­старайся быть со стариком если не ласковой, то хотя бы спра­ведливой.

Крессенсия бросала на меня укоризненные взгляды, я от­вечала саркастичными улыбочками. Потому что рутенских девушек обижать не смей! Они думали, я тут на поклон сразу же отправлюсь? Не на такую напали!

Привычные злобные мыслишки копошились в голове, каж­дая из них становилась на отведенное для нее место. Моя мама ни в чем виновата не была. Разве можно наказывать за любовь? А ежели кому-то здесь аристократизма в невестке недоставало, так могли бы и помягче с ней обойтись. Как можно?

Сиятельный дон Филиппе Алехандро дель Терра ждал нас в своей спальне. Я рассеянно кивнула, во все глаза рас­сматривая гранда земли. Странно, он же еще вчера, на балу, огурцом выглядел. Я-то, конечно, специально его не разы­скивала, но уголком глаза видела. Высокий был, как сосна прямой. (Эх, жаль мне его рост по наследству не передался, коротышкой я оказалась, в мамину родню.) А сейчас — не че­ловек, оболочка от человека. Кости черепа просматриваются под тонкой кожей, влажные пряди абсолютно седых волос облепили лоб. И только глаза — огромные, карие, с золоти­стыми крапинками вокруг зрачков, смотрят на посетителей с живым интересом.

Я потянула носом. Густой полынный аромат перебивал запахи болезни и старости. Кажется, кое-кто возбуждающи­ми эликсирами вчера злоупотребил. Вот секрет неожидан­ной бодрости и раскрылся, впрочем, как и сегодняшней сла­бости. Похмелье от зелий тяжелое, по себе знаю.

— Девочка, — прошептал возлежащий на постели ста­рик, — подойди…

Я приблизилась. Влад почтительно остался стоять в две­рях, что уверенности мне не добавляло.

— Ваше здоровье, сударь… Как вы себя чувствуете?

— Пустое, — прошелестело в ответ. — Старики должны умирать, это жизнь. Присядь.

Ёжкин кот! И как мне теперь прикажете? На смертном одре плеваться?

Я присела на краешек постели и не протестовала, когда сухая старческая ладонь нашла мою руку.

— Нам нужно было с тобой поговорить. Очень нужно. Многое в жизни я делал не так, но… девочка, Лутеция, ты должна меня выслушать. Я знаю, тебя воспитали в неприя­тии нашего дома.

Обвинений в сторону бабули я снести не могла.

— Уж как сумели, раз клан Терра в моей судьбе участие принимать отказывался. Может, вместо слова «неприятие» уместнее будет использовать «справедливость»? Вы, сияте­льный дон, изгнали моего отца, не одобрив его мезальянса, вы отказали в помощи моим родителям, когда они более все­го в ней нуждались, когда в Кордобе свирепствовала Черная смерть. Неужели всего этого недостаточно, чтобы оправдать мое отношение?

Старик зашелся сухим кашлем, судорожно сжав мою ла­донь. Крессенсия, подскочившая к ложу, протянула дону Филиппе Алехандро льняную салфетку. Тот кивком побла­годарил и поднес ткань к лицу.

— Мои оправдания сейчас будут звучать нелепо, Лутеция. Но, поверь, изгнание наследника было лишь представлени­ем, временной мерой. Браки магов обычно бесплодны, и то, что у адептов земли и ветра появился отпрыск, привлекло не­желательное внимание других домов. Поэтому я не протесто­вал, когда твои родители решили отправить тебя к бабушке в Рутению. Их действиями руководило вовсе не равнодушие к твоей судьбе, но забота о твоей безопасности. Тебя успели вывезти незадолго до начала эпидемии. Дитя двух стихий, девочка, появившаяся на свет, чтоб разбудить Источник. Нам нужно было беречь тебя.

— Что ж, я исполнила свое предназначение. — Голос мой слегка дрожал. — Клан Терра получил или вскорости полу­чит, причитающиеся ему плюшки. Вы довольны, сударь?

Старик опять закашлялся. Я с удивлением поняла, что он смеется.

— Ты все сделала правильно, моя дорогая. Теперь я дол­жен…

— Да ничего вы мне не должны! — Я, наконец, вырвала свою ладонь и резко встала. — Ничегошеньки! Если мне бу­дет позволено, я хотела бы посетить усыпальницу, где поко­ятся мои родители, и сразу покинуть паляссо дель Терра, Кордобу, Элорию!..

Голос сорвался на визг, твердые руки Влада легли на мои плечи.

— Твой муж проводит тебя. Иди…

Я отвернулась, но старик продолжал:

— Мы не прощаемся, Лутеция.

Усыпальница располагалась в подвалах замка. От сопро­вождения я отказалась наотрез. Дракон остановился у под­ножия лестницы.— Справишься?

Я кивнула и шмыгнула носом.

— Если старик дель Терра какую-нибудь пакость измыс­лил сотворить напоследок, я весь замок по камешку разнесу. Сил хватит — ветер со мной.

— Воительница, — улыбнулся Влад. — Поверь хотя бы мне — ничего плохого твой дед не задумал. Скажу тебе боль­ше: если бы не он, у нашей с тобой истории мог быть другой финал, более зловещий. Ты понимаешь?

— Платок дай, — невпопад ответила я. — Хочешь пойти со мной?

— Хочу, — протянул мне белоснежный кусочек шелка су­пруг. — Но я обещал твоему дедушке, что не буду. Не знаю, что ждет тебя в конце коридора, но уверен, что опасность тебе не грозит.

— Интриганы!

— Кажется, кто-то тянет время? — иронично изогнулись брови благоверного. — Боишься? Факел тебе дать?

— Вот еще! Я в темноте, как кошка, вижу! — фыркнула я и крутнулась на каблуках. — Не скучай. Если испугаешься, по­кричи, примчусь тебе на помощь.

И я отправилась на встречу с родителями, провожаемая почти осязаемым взглядом Дракона.

Когда тоненькая фигурка его жены скрылась за поворо­том коридора, князь Влад ощутил в груди пустоту. Расстава­ться с Лутоней для него было не внове, но такое острое чувст­во потери раньше его не посещало. Так вот она какая, супру­жеская любовь? Не жажда обладания, но необходимая, как воздух, близость. Влад хмыкнул и присел на нижнюю ступе­ньку лестницы. Время тянулось невыносимо медленно без его птицы-синицы.

Факел, кое-как приткнутый в стенную щель, почти дого­рел, когда под сводами раздался цокот каблучков. Лутоня возвращалась. Шаги были неуверенными. Влад вскочил и бросился навстречу. Подбежал, обнял, придержал затылок, рассматривая бледное, залитое слезами личико.

— Ну что? Ты видела усыпальницу? Родителей?

— Что? — растерянно переспросила девушка. — Усыпальницу-то видела. Только вот… Хитрый старик! Пройдем! Лутоня взлетела по лестнице со скоростью ветра. Ножки ее не касались ступеней, волосы развевались за спиной, ко­ридоры паляссо дель Терра наполнились соленым морским духом, криками чаек и клочьями пенного тумана. Ветер при­мчался к донье Дракон по первому зову.

Двери спальни открылись, будто от штормового порыва.

— Князь, постойте! Давайте позволим им поговорить нае­дине! — Донья Крессенсия дель Терра осторожно прикрыла створки и повернулась к Владу. — Он так долго ждал этой возможности.

Дракон пожал плечами. Вторые роли для него были не­привычны. Но ничего оскорбительного в желании деда по­быть с внучкой лично для себя он не видел.

— Присядем? — Крессенсия указала на широкую резную скамью. — Отец нездоров, и в любой момент ему может пона­добиться моя помощь.

— Извольте.

— Вас, наверное, интересует тема происходящей сейчас в спальне беседы?

— Нисколько. Все это дела давно минувших дней.

Донья разочарованно раскрыла веер. Дракон ждал.

— Они не умерли, — наконец не выдержала донья дель Терра. — Мой брат и его жена. Усыпальница пуста.

Дракон изобразил вежливое любопытство, скрывая на­стоящее. Восхитительная Крессенсия относилась к тому типу дам, коих равнодушием вызвать на откровенность было не в пример легче, чем уговорами.

— Алехандро всегда бредил дальними странствиями. Ког­да он стал ухаживать за доньей Анной, матерью вашей, князь, супруги, семья не была против. Отцу казалось, что женитьба изменит устремления его наследника. Любимчик Алеханд­ро… Никогда никого не слушался, всегда мог настоять на своем. У нас ведь приличная разница в возрасте. Когда мой брат уже учился в университете, я только играла в куклы под присмотром дуэньи. Так что всю эту историю я помню не очень хорошо. Помню, как злился отец, когда выяснилось, что наша новая невестка поддерживает страсть супруга к пу­тешествиям. Ветреница, она мечтала, как будет надувать для мужа паруса. Когда родилась внучка, для отца это была новая надежда на то, что наследник остепенится.

Крессенсия замолчала, на ее остроскулом лице читалась задумчивость. Казалось, девушка уже поведала обо всем, что хотела.

— Ваш брат уехал за своей мечтой? — спросил Влад. — Они оба отправились?

— Чудесная мечта о новых, еще не открытых землях. Ка­равеллы в открытом океане. Экспедиция организовывалась под эгидой короны. Мэтр Алехандро дель Терра с супругой отправились в плаванье под флагами Кордобы. Все происхо­дило в строжайшей тайне, слишком многие стремились по­мешать экспедиции. Клан воды, опасаясь усиления влияния королевской власти, всячески пытался помешать.

— Это было пятнадцать лет назад, — покачал головой Дра­кон. — Что с ними сталось?

— Мы не знаем, — ответила Крессенсия. В одном мой отец уверен точно: они оба живы. Алехандро адепт первого круга, прямой наследник дома земли. Если бы с ним случилось что-то плохое, отец в то же мгновение об этом бы узнал.

Собеседники немного помолчали. О чем думала Крессен­сия, по ее спокойному, грустному лицу было непросто дога­даться. Дракон же размышлял о том, каким ударом для Лутони может стать известие о том, что родители ее просто-напросто бросили.

— Я не успел поздравить вас с предстоящим бракосочета­нием, — наконец нарушил молчание князь. — Примите мои наилучшие пожелания, дражайшая донья дель Терра.

— Благодарю, — смущенно кивнула девушка. — Я передам Зигфриду ваши слова.

— Вы следуете по стопам своего брата, заключая межклановый брак. Это требует определенной смелости. Браво!

— В отличие от Алехандро, я не смогу одарить батюшку внуками…

Дверь в спальню раскрылась от сильного толчка. На поро­ге появилась Лутоня. Влад резко встал, но прежде чем подой­ти к супруге, склонился к плечу собеседницы.

— У вас будет мальчик. Вовкудлаки обладают специфиче­ским чутьем. Господин Димитру, который имел честь обща­ться с вами накануне…

— О боги! — ахнула Крессенсия. — Мальчик?

— О чем беседуете? — громко спросила Лутоня. Девушка, вопреки опасениям Дракона, выглядела спокойной и дело­витой. — Или вы, князь, при живой супруге за другими дама­ми ухаживать принялись?

Крессенсия вскочила, пробормотала что-то неразборчи­вое, быстро поцеловала племянницу и убежала, придержи­вая руками разлетающийся подол платья.

— А ее дед к себе звал, — пожала плечами Лутоня.

— Ему совсем плохо?

— Ему лучше всех, ты просто со стариками мало общаешь­ся. — Княгиня осмотрелась по сторонам, взяла под руку су­пруга и решительно повлекла его к выходу из залы. — Они же как дети, старики то есть. Внимания к себе требуют любыми способами. Дедуля сначала припадки изображал, а под конец беседы уже был вполне бодрый кавалер.

— Так вы помирились? Твоя тетушка меня немного про­светила о ваших семейных перипетиях.

— Помирились. Меня поначалу, знаешь, злость такая ра­зобрала за то, что от меня правду скрыли. Я, как дура, всю па­утину в их усыпальнице подолом собрала, пока крышку ото­двинула. И что же я обнаруживаю после трудов своих?

— Ума не приложу, — сдерживая смех, ответил Влад.

— Бумаги! Представляешь? Стопку писем, написанных мне родителями, когда я еще пешком под стол ходила.

— И что же ты сделала?

— Сначала уселась прямо посреди усыпальницы все это читать, потом ревела, потом злилась.

— А потом?

— Попыталась посмотреть на все дело с другой стороны. Он же гордый до демонов, наш дон Филиппе Алехандро. Раз­ве мог он перед всем миром признаться, что сын и наследник его ослушался? Вот ты бы смог?

Дракон не ответил. В роли отца он пока представлял себя ровно до того момента, как некто черноволосый и карегла­зый топочет босыми ножками и бежит ему навстречу по глад­кому паркету Арадского замка.

Но Лутоня ответа и не ждала, она продолжала говорить со свойственным ей напором.

— Вот тогда и появилась усыпальница фамильная да рас­сказы о Черной смерти.

У подъезда паляссо дель Терра супругов ждала карета. Дракон задернул занавеси, чтобы яркое кордобское солнце не мешало их беседе.

— Теперь ты захочешь отыскать родителей?

— Зачем? — удивились янтарные глаза. — Они живы и, на­деюсь, счастливы. Если судьбе будет угодно с ними увидеть­ся, я буду рада. А так-то зачем?

Дракон обнял свою птицу-синиду.

— Тебе больно, девочка?

— Нет. — Лутоня тихонько плакала. — Немножко обидно, но не так, чтобы очень. Это же доля такая, а с ней никто не спорит. Родители были друг у друга, зато у меня и бабушка была замечательная, и Мохнаговка, и лешие с домовыми. Разве не хорошо? А если бы все иначе сложилось, я, может, и с тобой не встретилась…

Девушка еще долго бормотала что-то, уткнувшись в Дра­конье плечо, вспоминала какие-то детские обиды и радости. Потом успокоилась и, кажется, задремала. Влад гладил ее во­лосы, стирал с высоких скул следы слез.

И в этот момент, в прохладной полутьме кареты, Дракон решил для себя, что если… Нет — когда. Когда у него появят­ся дети, он не покинет их и сделает все, что от него зависит, чтоб они были счастливы.

Мы покидали Кордобу на закате. На снежно-белой лошади ехала я во главе отряда, рядом с венценосным супругом, и была абсолютно счастлива. Казалось, все жители столицы высыпали в этот вечерний час на улицы, чтобы нас приветствовать.

— Это они радуются, что ты войной на них не пошел, — со­общила я в пространство.

— На самом деле его величество Карлос Первый, адепт пя­той стихии, указ о народном ликовании издал, — улыбнулся Дракон. — Сразу за указом про запрет отлова и отстрела бо­жественных белок.

— Да уж, развела я им тут живность!

Портал, открытый для нас вратами главного храма, мер­цал холодным фиолетовым светом.

— Диспозиция следующая, — подъехал Михай на вороном жеребчике. — Сначала запускаем два отряда вовкудлаков, потом вас с князем.

— А как же куртуазность? — притворно возмутилась я. — Дамы вперед и все такое?

— Ты чего? — не поддержал шутки братец Волчек. — А если там засада? Ребята первыми пойдут! Потом, за вами, еще один отряд. Следом — все цивильные, хинянин с сопро­вождением.

«Сопровождение» хинского мага — ляшская княжна Аг­нешка Брошкешевич — смотрела на учителя абсолютно влюб­ленными глазами и участия в обсуждении не принимала. Я сначала удивлялась ее странному выбору, алькальд или Ва­нечка, в моем понимании, были более завидными кавалерами, чем мудрая Черепаха, но потом, кажется, поняла. Агнешка превыше всего в людях ценила ум, а уж чего-чего, а ума у Цая хватило бы на десяток более молодых благородных кабальеро.

— Ваня остается в Кордобе? — спросила я подругу. — Мне не удалось с ним сегодня поговорить.

Агнешка моргнула, будто очнувшись ото сна.

— Что? Ах, я тоже его не видела. После того как ты пробу­дила Источник, он не попадался мне на глаза.

— А Альфонсо? — тихонько спросила я. — Попрощались?

Щеки водяницы порозовели.

— Да. Дон ди Сааведра испросил у его величества отпуск и отправился в провинцию — залечивать сердечные раны.

— Понятно.

Фиолетовый зев портальных врат поглощал наших рат­ников одного за другим.

— Сударыня, — протянул мне руку Дракон, — вам следует спешиться.

— Как вам будет угодно, князь, — скромно потупила я очи, спрыгивая в объятия супруга. — Надеюсь, мы к утру доедем хотя бы до Шегешвара, а не будем разбивать лагерь каждые несколько лиг?

— Я над этим подумаю, — задумчиво рассматривая мою грудь, сообщил Влад. — Романские леса просто созданы для… гм… привалов.

Континент встретил нас неприветливо — мелким секу­щим дождем и холодным ветром. Глубокой ночью мы разби­ли лагерь на большой поляне. Взметнулись к небесам жаркие костры и скаты походных шатров. Михай, умудряющийся быть в десяти местах одновременно, руководил хозяйствен­ными работами. Женщины к священнодействию не допуска­лись. Когда я предложила свою помощь, меня вежливо — «как можно, господарыня!» — оттерли в сторону.

— Княжий шатер готов!

— Иди к себе, — тронула меня за руку Агнешка.

— Идем со мной, — попросила я. — Мне страшно одной оставаться. Как глаза закрою, сразу… мерещится всякое.

— Не бойся, — ласково улыбнулась девушка. — Там тебя ждет кое-кто.

— Кто?

— Ты будешь рада…

В шатре, согретом теплом жаровенки, меня ждала укры­тая шкурами постель и бутыль «Красного элорийского». Первым делом я обрадовалась вину, нацедив себе в бокал на донышко, затем потянула ноздрями хвойный дымок, кото­рый курился, подымаясь к потолку, и только обрадовалась теплому одеялу…

В моей постели кто-то был! Я сдернула покрывало и вскрикнула.

Там спал абсолютно мне незнакомый пацан, лет пятнадцати на вид. Я тронула незнакомца за плечо. Мальчишка открыл глазищи, блеснувшие изумрудной зеленью, и широко зевнул.

— Лутонюшка! А я тебя ждал, ждал, да и прикорнул мале­нько.

— Ты кто?

— Не узнаешь? Это же я — Колобок.

— Дядюшка? Ты же в Источнике погиб! Как?

Я схватила друга в охапку, вертела во все стороны, рас­сматривая и не веря своему счастью.

— Желание я загадал, — обстоятельно рассказывал Коло­бок, стоически терпевший мои прикосновения. — Ну, когда Источник-то пробудился. Самое заветное желание — челове­ком стать. Вот оно и исполнилось. Деревянное тело у меня забрали, а это вот пожаловали.

— А почему сразу не признался?

— Меня Ванечка из дворца вытащил, когда там суматоха началась. Ваня у нас мужик здравый, он рассудил, что, ежели личность свою раскрою, меня живо маги элорийские в обо­рот возьмут. Так и буду до старости при храме да при универ­ситете подвизаться. А оно мне надо?

На голове новообретенного друга топорщился хохолок золотистых волос, а золотые веснушки рассыпались по ще­кам и на крыльях чуть длинноватого носа. Красавец станет, когда вырастет.

— А ведь правда, — кивнула я, вытирая мокрое лицо рука­вом. — Такое свидетельство силы пятой стихии королю при­годилось бы.

— Ну, мы и решили, что надо на континент двигаться. Князь Влад наше желание поддержал.

— Значит, Влад про это знал?

И ни словечком мне, злыдень, не обмолвился, пока я пока­янными слезами его грудь орошала.

Колобок хитро стрельнул глазищами по сторонам и заго­ворщицки шепнул:

— Подозреваю, что рассудочность Ванина в основном от Дракона и происходит. Только — тсс… Ивана обижать нель­зя, а то мало ли…

— Что значит — мало ли? — возмутилась я. — Да ты никак, дядюшка, собираешься теперь до следующей старости у него на горбу ездить? Отпусти ты уже «племянничка» своего в во­льное плаванье. Он большой уже, ему жениться пора!

— Жениться отказываюсь! — пробубнил ввалившийся в шатер Иван. — На абы ком не хотелось бы, а суженую свою я еще не встретил.

Богатырь наш был облачен в доспехи Драконьей своры, которые ему необычайно шли.

Потом прибежала Агнешка с Цаем, не отпускающим ее от себя ни на мгновение. Потом — Михай, расставивший посты, проверивший караулы и уставший.

Мы весело допили мою бутыль элорийского, братец Вол­чек куда-то метнулся и принес еще вина. Мы пели песни, тра­вили байки и вообще приятно проводили время.

— А на кого мы с тобой, Лутоня, театр наш бросили? — спросил изрядно захмелевший Иван. — Неужто вот так вот, без хозяина, и останется?

— Ты за кого меня принимаешь? — прервала я на полусло­ве грустную песню о тяжкой женской доле. — Хотя… Я управ­ляющего оставила, и на верфи и на другой присмотр. А про театр забыла! Я же думала, ты им займешься!

— Да я бы с радостью, — кручинился Иван. — Только дя­дюшка вот… Дядюшка без меня никуда.

Сам дядюшка в это время хлебал винище, не делая скидок на свой юный возраст, и влажными от любви к себе глазами пытался рассмотреть свое ослепительное изображение в кро­шечном ручном зеркальце. Из зазеркалья ему строила рожи Иравари.

— А давай его Зигфриду подарим, на свадьбу! — осенила Ивана мысль. — Скажем, что ежели семейная жизнь замуча­ет, всегда будет, чем отвлечься.

— Вот и славно. А жена его будет счастлива, что отвлека­ется он балаганом, а не визитами в веселый дом.

На том и порешили, и опрокинули чарочку за то, что мы такие молодцы.

Потом веселье стало затухать. Агнешка с Цаем пустились в какие-то заумные рассуждения о тонкостях акупунктуры, Ваня с дядюшкой вполголоса строили планы на будущее, а я, притихшая, сидела в уголке, любуясь, как завивается спира­лями дым от жаровенки.

— Утром прощаться с тобой будем? — подсел ко мне Михай.

— Да? — прикрывшись ладошкой, зевнула я. — Ты с нами в Арад не едешь?

— Это ты в Арад не едешь, — отбрил братец Волчек. — Влад решил, что мало вы в Кордобе отдохнули, продолжение планирует.

— А сейчас он где?

Михай пожал плечами.

— Точно не скажу. Дел, требующих его внимания, накопи­лась прорва. Скорее всего, твой суженый сейчас по всему континенту своими порталами скачет.

Я потерла пальцами виски. Ничего не понимаю. Влад не тот человек, чтоб о своих обязанностях забывать. Еще одно путешествие? Зачем?

Когда угли в жаровне уже едва тлели, а гости вповалку спали там, где настиг их сон, я выскользнула из шатра. Ветер дул северный, и я шепнула ему, чтобы помог, чтоб укрыл мой запах от вовкудлаков. Дружок не подвел, помогать в прока­зах ему нравилось.

Я углубилась в лес. Набухшие темнотой ели приняли меня как родную. Дождь давно перестал. Я сбросила туфли — их каблуки проваливались в мягкий грунт — и пошла боси­ком. Как только отыскалась тропинка, сбегающая с косогора к реке, дело пошло веселее. В густой аромат смолы вплетался запах близкой воды.

Я спустилась в низину, к белому молочному туману, к мерцающим огонькам ночных насекомых и залюбовалась лунной дорожкой, которая праздничным полотенцем рас­стилалась по воде.

А потом я сделала то, ради чего это ночное путешествие и затевалось — сняла с безымянного пальца обручальное ко­лечко.

Раз, два, три…

— Ты с ума сошла? Мне пришлось беседу с канцлером Альбы сворачивать, думал, ты опять во что-то вляпалась! А ты, оказывается, пошалить решила?

Мой обычно бесстрастный муж просто пылал праведным гневом. Но, к счастью, я уже знала способ его погасить. При­поднявшись на цыпочки, я запечатлела на подбородке супру­га поцелуй.

— Что случилось? — слегка оттаял повелитель.

— Ты не поставил меня в известность о своих планах. — Строгость слов смягчилась очередным поцелуем. — Я от­правлюсь за тобой, куда бы ты ни решил, но…

Он обнял меня и прижал к себе крепко-крепко.

— В радости и горе, любовь моя, мы будем вместе. Помни об этом всегда.

— И куда теперь?

— В Рутению, к бабе Яге. Как преданный зять, я должен убедить ее, что достоин ее внучки.

— Она разозлится, проклинать тебя будет, наколдует еще всякого разного, — честно предупредила я.

— Ну ты же выступишь моей защитницей?

Я рассмеялась:

— Мои доводы бабуля в расчет принимать не привыкла, так что вы как-нибудь сами, князь. В ножки поклонитесь, за­гадки разгадаете. Ну вам же не впервой к рутенским девам свататься?

Потом меня ущипнули за неприличное место и сообщили, что как-нибудь сами со всем сдюжат и без сопливых разбе­рутся, а потом…

А потом мой муж взял меня за руку и тихонько сказал:

— Идем.

И мы одновременно ступили на лунную дорожку.

Вупперталь 2014

 

Сноски

1 Здесь и далее цитаты из «И-Цзин» — «Книги перемен».