Она вела его к себе в квартиру, всю дорогу туда мысленно ругая себя: "Кретинка, дура, что ты творишь?!"

"Ответы", твердила она себе. "Я должна получить ответы".

Подойдя к лифту, она заколебалась, боясь остаться наедине с серафимом в малом пространстве кабины. Но тот был не в том состояние, чтобы подниматься по лестнице, поэтому Кару нажала на кнопку. Он последовал за ней внутрь, и по его поведению было заметно, что ему не знаком принцип работы лифтов — ангел испуганно вздрогнул, когда механизм пришел в движение.

Войдя в квартиру, она бросила ключи в корзиночку у двери и осмотрелась. На одной стене: крылья её "АНГЕЛА, КОТОРОГО ИСТРЕБИЛИ", поразительно похожие на крылья этого серафима. Но тот, даже если и заметил сходство, ничем себя не выдал.

Пространства квартирки не хватало, чтобы развернуть крылья во всю длину, поэтому они были завернуты пологом над её кроватью, наполовину прикрывая ее. Сама кровать представляла из себя скамью глубокого красно-коричневого цвета, на которую, как в сказке "Принцесса на горошине", были свалены пуховые перины. Сейчас она была не убрана и утопала в старых альбомах Кару, которые она листала предыдущей ночью. Теперь это был единственный способ, при помощи которого она могла хоть как-то общаться со своей семьей.

Один из её альбомов был открыт на странице с изображением Бримстоуна. Она заметила, как при виде этого портрета челюсти ангела сжались, и тут же схватила альбом и прижала к груди.

Он подошел к окну и выглянул наружу.

— Как тебя зовут? — Спросила она.

— Акива.

— Откуда тебе известно моё имя?

Долгое молчание.

— Старик.

Ну, конечно же, Айзиль. Но… и тут её будто током ударило. Разве Разгат не сказал, что Айзиль спрыгнул с минарета и погиб, чтобы защитить её?

— А как ты меня нашел? — Спросила она.

Снаружи было темно, и на оконном стекле оранжевым пятнами отражались глаза Акивы.

— Это было не трудно, — это был весь его ответ.

Она собиралась уже потребовать подробностей, но он закрыл глаза и прислонился лбом к стеклу.

— Ты можешь присесть, — сказала она, указывая на обитое темно-зеленым бархатном кресло. — Если, конечно, ты не собираешься еще что-нибудь поджечь.

Его губы расплылись в мрачном подобии улыбки.

— Я не буду ничего жечь.

Он отстегнул кожаные ремни, перекрещивающиеся на его груди, и мечи, вложенные в ножны между лопаток, упали, гулко ударившись об пол. В этот момент Кару подумала, что её сосед снизу вряд ли обрадовался этому шуму.

Акива сел, вернее, рухнул в кресло. Кару отодвинула свои альбомы в сторону, чтобы высвободить для себя место на кровати, и уселась в позе лотоса прямо напротив него.

Квартира была крошечной, состоящая всего лишь из комнаты, в которую вмещались лишь кровать да кресло, и еще набор из резного столика и пары досок для рисования. Всё, чем Кару могла похвастаться — это персидский ковер, который она выторговала, когда тот был еще на ткацком станке в Табризе.

Вдоль одной стены выстроились книжные шкафы, вторая была занята окнами. Тесный коридорчик, из которого можно было попасть в малюсенькую кухню, крохотную гардеробную и ванную размером с душевую кабину.

Для такой маленького помещения потолки были нелепо высокими, посему, высота комнаты была больше её ширины. Поэтому Кару устроила над книжными шкафами антресоли, достаточно вместительные, чтоб можно было разместиться там на турецких подушках и любоваться прекрасным видом из огромных окон, вид из которых простирался над крышами Старого города до самого замка.

Она наблюдала за Акивой. Он сидел, запрокинув голову назад, прикрыв глаза, и выглядел очень ослабшим. Акива сделал осторожные круговые движения одним плечом, морщась от боли. Она уже было собралась предложить ему чаю (можно было бы и себе налить чашечку), но потом решила, что разыгрывать из себя радушную хозяйку — это уж чересчур, и приложила все усилия, чтобы сосредоточиться на мысли, кем они являются друг для друга: ОНИ БЫЛИ ВРАГАМИ.

Ведь так?

Кару рассматривала его, мысленно поправляя эскиз, который нарисовала тогда по памяти. Её пальцы зудели от желания скорее схватить карандаш и зарисовать его с натуры. Дурацкие пальцы.

Акива открыл глаза и перехватил её взгляд. Кару покраснела.

— Ты не очень-то расслабляйся, — взволнованно сказала она.

Он с трудом выпрямился.

— Извини. Чувствую себя, как после сражения.

Сражение. Он настороженно наблюдал, пока она обдумывала сказанное.

— Сражение. Битва с химерами. Потому что вы враги.

Он кивнул.

— Почему?

— Почему? — Повторил он, как будто слово "враги" нуждалось в каком-нибудь объяснение.

— Да, почему вы враждуете?

— Мы всегда были врагами. Война длится уже тысячи лет…

— Это ничего не объясняет. Две расы не могут просто так, ни с того ни с сего стать врагами. С чего-то же всё началось.

Акива медленно кивнул.

— Да, с чего-то началось. — Он потер лицо руками. — Что тебе известно о химерах?

Что она знала о химерах?

— Немного, — призналась она. — До той ночи, когда ты напал на меня, я даже понятия не имела, что их больше четырех. Я и не подозревала, что существует целая раса.

Он покачал головой.

— Несколько рас, объединенных между собой.

— Ого.

Кару подумала, что это имеет смысл, учитывая, какими непохожими друг на друга были химеры.

— Означает ли это, что есть еще такие же, как Исса и Бримстоун?

Акива кивнул. Сказанное открыло новые грани действительности того мира, в который удалось заглянуть Кару. Она представляла себе племена на бескрайних просторах, целое поселение таких, как Исса, семейства Бримстоунов. Ей хотелось встретится с ними. Почему её держали подальше от них?

— Не понимаю, что за жизнь у тебя была. Бримстоун вырастил тебя в своем магазине? Не в самой крепости? — Спросил Акива.

— До той ночи я и понятия не имела, что творилось по другую сторону той двери в лавке.

— Значит, он все же решил пустить тебя туда?

Кару поджала губы, вспоминая ярость Бримстоуна.

— Типа того. Скажем так, я там побывала.

— И что увидела там?

— С чего бы мне всё тебе рассказывать? Вы враги, а значит, ты и мой враг.

— Кару, я не враг тебе.

— Они — моя семья. Их враги — мои враги.

— Семья, — повторил Акива, качая головой. — Но откуда ты? Кто ты, на самом деле, такая?

— Почему последние время все только об этом меня и спрашивают? — Спросила Кару, поддавшись вспышке гнева, хотя сама задавалась этим вопросом почти каждый день с тех пор, как стала достаточно взрослой, чтобы осознавать крайнюю странность своего существования.

— Я есть я. А вот кто ты такой?

Это был риторический вопрос, но он воспринял его серьезно и ответил:

— Я воин.

— Тогда почему ты здесь? Твоя война там. Зачем ты явился сюда?

Он глубоко и судорожно вздохнул, и снова откинулся в кресло.

— Мне нужно… кое-что, — ответил он. — Что-то, не относящееся к войне. Я жил ею на протяжении полувека…

Кару перебила его:

— Тебе уже пятьдесят?!

— В моем мире жизнь длинна.

— Что ж, тебе повезло, — сказала Кару. — У нас же, если захочется долгой жизни, придется выдернуть у себя все зубы плоскогубцами.

Упоминание зубов зажгло опасный огонек в глазах Акивы, но он произнес лишь:

— Долгая жизнь — это бремя, когда влачишь её в страданиях.

Страдания? Он говорил о себе? Кару спросила его об этом.

Его глаза медленно закрылись, как будто он всё время боролся с собой, стараясь держать их открытыми, а потом неожиданно сдался. Акива так долго молчал, что Кару уже начала гадать, не заснул ли он, и не стала настаивать, посчитав, что это было бы навязчивостью с ее стороны. Она была уверенна, что он говорил о себе. Кару вспомнила, каким он был в Марракеше. Что должна была с ним сделать жизнь, чтобы его глаза стали такими?

И вновь Кару испытала побуждение позаботиться о нем, предложить ему что-нибудь, но она воспротивилась этому. Правда, она позволила себе рассматривать Акиву — его отточенные черты, угольно черные брови и ресницы, черточки на его руках, раскинутых вверх ладонями на подлокотниках кресел. Его голова была запрокинута назад, и от этого на шее был очень хорошо виден ожог и, чуть выше, ритмично вздрагивающая яремная вена.

И опять его внешние данные поразили Кару. Просто не верилось, что он был живой кровью и плотью, никогда до этого она не встречала никого настолько прекрасного. Он объединял в себе элементы земли и пламени. Казалось бы, в ангеле обязательно должно было быть что-нибудь от воздуха, но нет. Он был абсолютно осязаемым: сильный, крепкий и реальный.

Его глаза открылись и Кару от неожиданности подпрыгнула от того, снова пойманная на рассматривании его.

"Сколько еще ей сегодня придется краснеть?!"

— Извини, — сказал он слабым голосом. — Кажется, я заснул.

— Гмм. — Она не нашлась что на это ответить. — Хочешь пить?

— Да, очень.

Он произнес это с такой благодарностью, что Кару почувствовала укол вины, что не предложила воды ему раньше.

Высвободив ноги из позы лотоса, она поднялась и принесла ему стакан воды, который он в миг осушил.

— Спасибо, — сказал он странным проникновенным голосом, словно благодарил за нечто большие, чем стакан воды.

— Гмм… — прочистила она горло, чувствуя огромную неловкость.

В комнате некуда больше деться кроме кровати, поэтому Кару села на прежнее место. Ей хотелось снять ботинки, но как на это решится, если у тебя есть все шансы в скором времени сорваться и побежать или пнуть кого-нибудь. Хотя, судя по тому, насколько усталым выглядел Акива, вряд ли стоило опасаться его.

Поэтому она решила оставаться обутой.

— Я так и не узнала, зачем вы сожгли порталы. Как это поможет покончить с войной?

Акива сжал в руках пустой стакан и сказал:

— Через них шла магия. Темная магия.

— Оттуда? Там нет никакой магии.

— Сказала летающая девушка.

— Ладно, но это благодаря загаданному желанию, из вашего мира.

— От Бримстоуна.

Она подтвердила это кивком головы.

— Итак тебе известно, что он чародей.

— Я… эээ. Да.

Хотя на самом деле она не думала никогда о Бримстоуне, как о чародее. Он ведь не более чем исполнитель желаний? А что она о нем знает, нет, ну правда? А сколько всего не знает?

У нее создавалось ощущение будто она стоит в кромешной темноте и не знает где же она на самом деле: в шкафу или посреди бескрайнего простора беззвездной ночью.

Калейдоскоп видений промелькнул в ее голове. Легкое шипение магии, когда она входила в магазин. Подносы с зубами и драгоценными камнями, каменные столы в подземном соборе с мертвыми химерами на них. Мертвыми, которые, как на собственном горьком опыте довелось выяснить Кару, запросто оживали. А еще она вспомнила, как Исса ругала ее и просила не усложнять жизнь Бримстоуна еще больше — его "безрадостную" жизнь, как она тогда сказала. Его беспрерывная работа. Что это за работа была?

Она наугад взяла один из альбомов, и начала быстро пролистывать страницы с изображением ее химер, от чего они отрывисто задвигались, на манер мультфильма.

— Что это была за магия?

Акива не ответил, и, подняв взгляд, она ожидала вновь увидеть его спящим. Но он тоже смотрел на видения, мелькавшие в ее альбоме. Кару резко закрыла альбом, и теперь его глаза пристально разглядывали её, вновь что-то сосредоточенно выискивая.

— Что? — Спросила она, придя в замешательство.

— Кару, — сказал он, — означает "надежда".

Она приподняла брови, как бы говоря, — "И что из этого?!"

— Почему он дал тебе это имя?

Она пожала плечами. Незнание начинало порядком доставать.

— А почему тебя родители назвали Акивой?

При упоминании родителей лицо Акивы посуровело, и отчетливая настороженность его взгляда сменилась изнуренностью.

— Они не выбирали мне имя. — Ответил он. — Слуга назвал его из списка. Другой Акива был убит, так что имя освободилось.

— О. — Кару не знала, как реагировать на его слова. По сравнению с этим ее собственное происхождение казалось по-семейному миленьким.

— Я был зачат, чтоб стать воином, — произнес Акива блеклым голосом и опять закрыл глаза, на этот раз крепко, словно сдерживая нахлынувшую боль. Долгое время он хранил молчание, а когда заговорил вновь, рассказал куда больше, чем она надеялась.

— Меня забрали от матери в возрасте пяти лет. Я не помню ее лица, только то, что она не сделала ничего, когда за мной пришли. Это самые ранние мои воспоминания. Я был так мал, что стоявшие надо мной солдаты казались лишь ногами. Они были дворцовой стражей, поэтому их латы были серебряными, и я видел в них свое отражение. Множество отражений моего перепуганного лица, снова и снова. Они доставили меня в тренировочный лагерь, где я стал одним из целого легиона таких же перепуганных детей. — Он нервно глотнул. — И там они наказывали нас за страх и научили подавлять его. Так началась моя жизнь, подавление страха, пока я не перестал его чувствовать окончательно. И все остальное тоже.

Кару представила его маленьким, напуганным и брошенным. Нежность подступила к сердцу, как слезы подступают к глазам.

Тихим голосом он продолжил:

— Я появился на свет только благодаря войне — войне, которая началась тысячу лет назад с массового уничтожения моего народа. Старики, дети — пощады не было никому. В Астрае, столицу империи, ворвались химеры, чтобы истребить серафимов. Мы враждуем, потому что химеры являются чудовищами. Моя жизнь залита кровью, потому что мой мир свиреп.

— А потом я попал сюда, и люди… — мечтательное изумление вкралось в тон его голоса. — Люди перемещаются свободно, без оружия, без страха собираются в открытых местах, сидят на площадях, смеются, стареют. И я увидел девушку… девушку с черными глазами и лазурными волосами, и… печаль. Ее печаль была такой глубокой, но за секунду превращалась в свет. И когда я увидел ее улыбку, то подумал: "Каково оно, вызвать у нее улыбку?" Мне казалось… мне казалось, что это будет как узнать, что такое улыбаться. Она была связана с врагом, и, хотя все, чего мне хотелось, это лишь рассмотреть ее, я сделал то, чему меня учили, и я… Я причинил ей боль. А вернувшись домой, не мог перестать думать о тебе, и был так благодарен, что ты сумела дать мне отпор, что не позволила убить себя.

ТЫ. Кару не упустила перемены в его словах. Она сидела не моргая, едва дыша.

— Я вернулся, чтобы найти тебя, — сказал Акива. — Не знаю, почему. Кару. Кару. Я не знаю, почему. — Его голос был настолько слабым, что она едва могла расслышать его. — Просто найти тебя и побыть в твоем мире…

Кару ждала, но он не произнес больше не слова, а потом… потом что-то стало происходить вокруг него.

Дрожание — сначала как аура, становясь светом и превращаясь в крылья, которые открылись и словно выбросились из-за его спины, распластываясь по креслу и метя по полу огромными арабесками огня. Его магия перестала действовать, и, увидев, как появляются его крылья, Кару почти вскрикнула. Но пламя не стало распространяться. Оно было без дыма, как будто существовало отдельно от всего. Легкое движение огоньков-перьев гипнотизировало. Затаив дыхание, Кару некоторое время просто сидела и наблюдала за ними, пока горение перьев не прекратилось. На этот раз он уснул по-настоящему.

Она поднялась и забрала стакан из его рук, выключила свет. Его крылья были прекрасной иллюминацией, достаточной даже для рисования. Она взяла альбом и карандаш и зарисовала Акиву спящим, в центре его огромных крыльев, а потом по памяти, с открытыми глазами. Она изо всех сил старалась точно передать линию их разреза, использовав уголь для их подводки и изобразив их экзотичность. Кару не захотела лишить его огненные зрачки их цвета. Она достала коробку с фломастерами и нашла нужный цвет.

Она еще долгое время занималась рисованием, а он лежал, не двигаясь, лишь его грудь легонько вздымалась от дыхания да мерцали его крылья, отчего по комнате шло дрожащее сияние как от огня камина.

Кару не собиралась спать, но где-то после полуночи прилегла на кровать, все еще наполовину засыпанную ее альбомами, чтоб "просто дать глазам отдохнуть пару минут", и провалилась в сон.

Проснулась она перед рассветом — что-то разбудило ее, какой-то быстрый, отчетливый звук — и комната вокруг нее на миг показалась незнакомой, но, увидев крылья над собой, она тут же успокоилась. Но лишь на секунду. Она находилась в своей квартире, на своей кровати, а звук, который разбудил ее, издал Акива.

Он стоял над ней и его глаза будто расплавились. Они были широко раскрыты, их оранжевые радужки обведены белой каймой. И в каждой руке у него было по серповидному кинжалу.