Живи, Египет!

Теймур Махмуд

аль-Хаким Тауфик

Хакки Яхья

Махфуз Нагиб

Абдалла Мухаммед Абдель Халим

ас-Сибаи Юсуф

Куддус Иxсан Абдель

аш-Шаруни Юсуф

Xафиз Салаx

Идрис Юсуф

Фараг Альфред

Абу-н-Нага Абуль Муаты

Кемаль Иxсан

Тахир Баха

Хафиз Салах эд-Дин

Абдалла Яхья ат-Тахир

аль-Гитани Гамаль

Иxсан Абдель Куддус

 

 

Родился в 1919 году в Каире. Его мать — известная драматическая актриса Фатима аль-Юсуф — основала в 1925 году выходящий по сей день общественно-политический еженедельник «Роз аль-Юсуф».

В 1942 году окончил юридический факультет Каирского университета и стал владельцем основанного матерью журнала. После национализации прессы долгое время был главным редактором «Роз аль-Юсуф». В 1971 году назначен главным редактором газеты «Аль-Ахбар».

Начал писать в 1948 году. Из многочисленных романов Куддуса наибольшей известностью пользуются «Мужчина в нашем доме», «Черные очки», «Я свободна», «Не сплю» и другие. Ему принадлежит также большое число рассказов, объединенных в сборники «Творец любви», «Продавец любви», «Вершина любви», «Нечто в моей груди» и другие.

Рассказ «Купальник для дочери мастера Махмуда» взят из сборника «Женщины с белыми зубами» (1969).

 

Купальник для дочери мастера Махмуда

Перевод В. Кирпиченко

Впервые в жизни мастер Махмуд и его семья едут в Александрию.

Более того, впервые в жизни мастер Махмуд позволил себе взять отпуск. До сих пор он и слышать об этом не хотел. По правде говоря, он понятия не имел, что ему делать во время отпуска. Сидеть в кафе он не любит. И в парке гулять тоже. Ходить в гости или приглашать знакомых к себе не привык. Когда он сидит весь день дома, то не знает, чем себя занять. Он знает, понимает и любит лишь одно — свою работу на фабрике. Вот уже восемнадцать лет работает он на этой фабрике и ни разу не брал отпуска. Всегда получал за отпуск деньгами. И убеждал самого себя, что лучше заработать побольше. А когда был издан закон, запрещающий выплачивать деньги вместо отпуска, чтобы рабочий мог воспользоваться своим правом на отдых, мастер Махмуд стал убеждать себя в том, что у него нет причин лишать себя отпуска. И на самом деле решил отдохнуть.

Проснувшись в первый отпускной день, он попытался внушить себе, что он — счастливый, свободный человек. Он долго лежал в постели, и когда жена хотела встать, чтобы приготовить завтрак, сказал ей лениво, с улыбкой:

— Что ты спешишь, Девлет? Лежи… Ведь мы в отпуске.

Девлет тоже улыбнулась и снова легла с ним рядом. Но ненадолго. Через несколько минут она вскочила и захлопотала на кухне.

Он нарочно медлил, когда умывался и совершал омовение. Долго молился. Не спеша завтракал. Медленно брал еду, тщательно жевал, устремив взгляд в пространство. Потом вдруг спохватился, что съел вдвое против обычного, целых полторы лепешки. Ну и дела! Встав из-за стола, он уселся на диванчик подле окошка. Потом велел старшей дочери Самире сварить чашечку кофе. Послал младшую дочь Наваль купить газету. А сам стал думать о своей фабрике. Интересно, что ребята там сейчас делают? На шестом станке ослабла гайка. Заметил ли это мастер Ханафи? А вдруг нет? Он представил себе, что творится на фабрике в его отсутствие. Рабочие побросали станки и стоят себе пересмеиваются. Мастер Ханафи, который заменяет его на время отпуска, не заметил ослабшей гайки, пустил станок на полную мощность, и от станка остались одни обломки. Махмуд сокрушенно покачал головой. Но тут же в его воображении возникла иная картина: на фабрике полнейший порядок, словно он и не уходил в отпуск. Станки действуют исправно. Рабочие знают свое дело и не нуждаются в мастере Махмуде. Мастер Ханафи заметил ослабшую гайку, словно он такой же опытный и знающий специалист, как мастер Махмуд. Махмуд рассердился. Рассердился, представив себе, что фабрика работает без него, что он может отсутствовать и ничего не случится. Собственно говоря, что такое отпуск? Временное, оплаченное увольнение. Он рассердился еще пуще, вообразив, что его не в отпуск отправили, а временно уволили с фабрики. Он поднял руку, погладил себя по курчавым волосам, словно стараясь унять досаду. Отхлебнул глоток кофе из чашки, которую подала Самира, и пробормотал себе под нос: «Ну что ж. Все они для меня все равно что дети. Да благословит их аллах. Мастера Ханафи я выучил самолично. Немало получил он от меня затрещин». Махмуд улыбнулся, вспоминая те дни, когда мастер Ханафи был мальчишкой-подмастерьем, и он, Махмуд, учил его уму-разуму. «Конечно, это моя школа».

Он обвел взглядом комнату, чтобы отвлечься от назойливых мыслей. Проводил глазами жену, сновавшую по квартире. Толстуха. До сих пор он не замечал, до чего она растолстела. А дочь Самира развешивает простыни на балконе. Не спешит. Смотрит на улицу, по пояс высунулась за балконную решетку. Нехорошо. Ведь ей уже семнадцать. Взрослая девица. «Эй, дочка, как не стыдно! Будет тебе на балконе вертеться». И Наваль тоже неймется: то войдет, то выйдет, то сядет, то вскочит с места. Ну, не беда. Этой всего восемь, самый непоседливый возраст. А все же надо бы Девлет ее приструнить. Да что поделаешь! Девлет сама неграмотная. Но добрая. Подруга жизни.

Взял газету, которую принесла Наваль. Попытался читать… «Нет, все же Девлет должна ее приструнить». И странное чувство овладевает им. Он чувствует себя чужим. Чужим в собственном доме. Чужим в своем квартале, где сейчас наперебой кричат торговцы. Ему не пристало встревать в болтовню жены с соседками. Даже жене он чужой. Он никогда еще не видел Девлет в одиннадцать утра. Он привык видеть ее в шесть, перед уходом на работу, и в семь вечера, когда возвращался с фабрики. В одиннадцать она совсем другая, непохожая на ту Девлет, которую он знает. Так странно в одиннадцать часов видеть вокруг себя лица дочерей и жены. В это время он привык видеть лица рабочих, слышать вокруг себя гул станков, жить жизнью фабрики. А здесь, у себя дома, он чувствует себя потерянным, лишенным своего «я», словно он не мастер Махмуд, а посторонний человек, который случайно сюда забрел. Он смотрит вокруг, и ему кажется, что все это он видит впервые. Заглядывает к себе в душу и не узнает самого себя.

Вдруг он видит, как Самира высунулась из окна, и кричит в ярости:

— Это еще что такое? Ты почему из окон высовываешься, бесстыдница?

Самира глядит на него со страхом, как на разъяренного зверя. Она тоже не узнает отца.

Мастеру Махмуду чудится, будто это вовсе не он только что кричал на Самиру.

Он уткнулся в газету, чтобы не видеть испуганного взгляда дочери. Лицо его, прикрытое газетой, сморщилось, словно он вот-вот заплачет. Морщины на лбу стали резче. Нет у него сына. В его семье мальчики — не жильцы на этом свете. Перед Самирой родился у них мальчик, такой славный, здоровый. Врачиха, которая его принимала, сказала, что никогда не видела такого здорового и крепкого младенца. Они назвали его Мухаммедом. Малыш умер двух месяцев от роду. Умер внезапно. На все воля аллаха. После Самиры родились еще два мальчика. Оба умерли, не дожив до года. Остались у него только Самира да Наваль. Будь Мухаммед в живых, ему исполнилось бы уже восемнадцать… или нет, все двадцать. Может, он поступил бы к отцу на фабрику, стал рабочим. Кто знает? Может, с божьей помощью, удалось бы выучить его на инженера… Но к чему сейчас думать об этом? Махмуд давно уже примирился с судьбой. Такова воля аллаха. Прости меня, господи.

Он отбросил газету. Медленно, с ленцой, встал на ноги. Постоял у окна, выглянул на улицу украдкой, словно стесняясь, что кто-то увидит его дома в неурочный час. Потом пошел в спальню, лег на кровать. Делать было нечего. Оставалось лишь ждать обеда.

Наваль включила радио. Он никогда не слушал радио в такое время, передачи были совсем не те, которые он привык слушать в семь вечера. Вошла Девлет, сказала:

— Я приготовила тамариндовый настой. Он прекрасно освежает. Хочешь выпить стакан?

Мастер Махмуд нехотя отозвался:

— Ладно, неси…

* * *

Проснувшись на следующее утро, мастер Махмуд сразу вспомнил, что его ждет долгий, праздный день. Встав с постели, он бродил по квартире медленной усталой походкой, и на лице его были написаны скука и раздражение. А дочка его Наваль бегала, прыгала, щебетала и пела без умолку. Непроизвольно занес он руку и влепил ей пощечину, прикрикнув:

— Да уймись же ты наконец!

Наваль разревелась. Прибежала мать, увела ее в другую комнату, попыталась успокоить. Мастер Махмуд спохватился, сообразил, что он не прав, и к скуке и раздражению на его лице прибавилось выражение раскаяния.

Он позавтракал молча. Съел всего пол-лепешки. А Девлет уговаривала его:

— Да ешь же как следует.

Махмуд отмахнулся:

— Нет, нет. Я целые сутки только и делаю, что ем да сплю. От такой жизни и подохнуть недолго.

Он пересел на диванчик. Поджал под себя ноги. Сгибая колени, почувствовал боль в суставах. Наверное, ревматизм. Немного погодя ощутил боль в желудке. О боже! Это еще что за новости? Совсем ты стал дряхл и немощен, мастер Махмуд. Сходить, что ли, к врачу? В фабричную лечебницу? И вдруг глаза у него заблестели. Он знает, что с ним такое. Проворно спустил он на пол ноги, встал с дивана. Пошел в спальню, переоделся и вышел из дому, ни с кем не попрощавшись.

Когда он стоял на автобусной остановке, его смуглое лицо дышало энергией, и все морщины на нем разгладились. Он взглянул на часы: десять. Опоздал. Ну ничего, все равно надо ехать.

И он поехал на фабрику. У ворот ему встретилась группа рабочих, один крикнул:

— Что такое, мастер Махмуд? Неужто уже отгулял отпуск?

Они обступили его, каждый хотел с ним поздороваться, приветливо заглянуть в глаза. Он смотрел в их лица с нежностью.

— Ей-богу, ребята, соскучился я по вас.

Он зашел в комнату контролера, который тоже встретил его радушно, предложил стул, угостил чашечкой кофе. Мастер Махмуд уселся, не зная толком, что сказать, не зная даже, в сущности, зачем он пришел. Он знал лишь, что останься он дома, он чувствовал бы себя как рыба, выброшенная на берег. Они с контролером завели разговор о том о сем. Тут в комнату ворвался мастер Ханафи в синем рабочем костюме и, не замечая мастера Махмуда, обратился к контролеру:

— На шестом станке гайка ослабла. Дайте заявку на склад, чтоб прислали новую. Я остановил станок.

Мастер Махмуд с тревогой проговорил:

— Зачем ты его остановил, Ханафи? Он может работать, только не в полную мощность. А запасных частей на складе нет. Ты же сам знаешь.

Обернувшись к нему, мастер Ханафи радостно воскликнул:

— Дядя Махмуд!..

Кинулся к нему, обнял, засыпал вопросами:

— Как поживаешь, мастер Махмуд? Как дела? Соскучились мы…

Разжав объятия, Ханафи продолжал:

— Ну что это такое? Ты ведь отдыхать должен, а приходишь на работу. И чего тебя сюда принесло?

Мастер Махмуд с печалью в голосе ответил:

— Эх, сынок, не привычен я к отпускам…

Потом глаза его блеснули, и он продолжал:

— Не останавливай станок, Ханафи. Просто пусти его на семьдесят два оборота. Помаленьку. Идем, я тебе покажу.

И мастер Махмуд отправился в цех. Ханафи пошел за ним со словами:

— Клянусь аллахом, мастер Махмуд, мы без тебя как без рук.

Махмуд скинул пиджак и начал копаться в станке. Рабочие стояли вокруг, улыбаясь, и глаза их светились приязнью.

Станок заработал. А мастер Махмуд стал ходить взад-вперед по цеху, наблюдая за работой, словно он вовсе и не был в отпуске. Потом он заметил, что улыбки рабочих стали гаснуть, а мастер Ханафи начал его избегать. Он почувствовал, что каждое его движение вызывает какую-то неловкость. Может быть, мастер Ханафи досадовал, что он вмешивается в работу, тогда как ему положено быть в отпуске. Может, это смущает рабочих. Они не знают, кого им слушаться — его или мастера Ханафи. Но нет, пустое. Немыслимо, чтобы Ханафи или кто-нибудь из рабочих тяготился его присутствием в цехе, даже если он числится в отпуске. Просто немыслимо. Все они для него все равно что дети. Он воспитал их. И потом, он не может сидеть дома. Решительно не может.

И тем не менее он ощущал неловкость. Ощущал и смущение своих товарищей. Но все же оставался на фабрике до конца смены. Потом вернулся домой, как обычно, купив по дороге фруктов. Его встретила Девлет, такая близкая, знакомая. Девлет в семь вечера. Красивая, милая, улыбающаяся. И Самира и Наваль. Нет, он здесь не чужой. Он у себя дома.

В постель он лег с улыбкой… Но не успел смежить веки, как тут же вновь открыл глаза. А что он будет делать завтра? И что за неловкость он там почувствовал?

Всю ночь он пролежал без сна.

Но все же на другой день снова пошел на фабрику. Не мог иначе. Останься он дома, пришлось бы вызвать врача.

Рабочие встретили его приветливо. Даже более приветливо, чем накануне. Он пошел в цех. Осмотрел каждый станок. Потом мастер Ханафи вдруг спросил его:

— А ты, мастер Махмуд, тянул жребий?

Махмуд переспросил с удивлением:

— Какой такой жребий?

— Да ведь фабрика сняла в Александрии меблированную квартиру для семей рабочих. Каждая семья имеет право прожить там десять дней. По жребию. Кому выпадет жребий, берет семью и едет в Александрию.

— Да что ты, Ханафи, разве мне место в Александрии?

— А почему нет? Это твое право. Поезжай, проветрись. Все мастера из-за этого ссорятся, каждый хочет съездить. Я внесу твою фамилию в список. Уж если не ради себя, то хоть ради семьи поезжай. Пусть дочки отдохнут немного.

И Ханафи поднялся в контору, чтобы внести его в список. А мастер Махмуд только плечами пожал.

Вернувшись из конторы, Ханафи объявил:

— В обеденный перерыв будет жеребьевка.

Мастер Махмуд внимания не обратил на его слова.

Он ходил меж станков, очень довольный собой. Здесь он чувствует себя человеком. Здесь он подлинный мастер Махмуд.

В обеденный перерыв, когда все рабочие и мастера собрались на дворе фабрики, вышел один из служащих и объявил, что мастер Махмуд выиграл по жребию и имеет право через пять дней занять квартиру в Александрии. Прежде чем мастер Махмуд успел взять в толк, что говорит служащий, рабочие радостно зашумели и бросились его поздравлять:

— Подыши и за нас морским воздухом, мастер Махмуд.

— Не забудь прочитать за нас «Фатиху» в мечети святого Абуль Аббаса.

— Будь осторожен, мастер Махмуд, гляди не утони!

Мастер Махмуд растерялся и не знал, что делать, что говорить. На лице его застыла глупая улыбка. Он хотел было отказаться, но стало жаль упустить такой случай. Подумать только, квартира в Александрии, да еще задаром… Море… Мечеть святого Абуль Аббаса. Всю жизнь слышал он об Александрии, но ни разу там не бывал. К нему подошел мастер Ханафи.

— Иди, дядя Махмуд, собирай вещи. Поздравляю тебя. Еще увидимся до твоего отъезда.

Махмуд вышел за ворота растерянный, все с той же глупой улыбкой на лице.

Едва он сообщил новость жене, как та взвизгнула от радости. Самира кинулась к окну, чтобы крикнуть соседке:

— Санийя, мы едем в Александрию!

Потом к другому окну:

— Дарийя, мы едем в Александрию!

Наваль, бегая вокруг стола, распевала:

— Ля-ля-ля, девчонки из Александрии, мы едем к вам, мы едем к морю.

Соседка Азиза, высунувшись из своего окошка, сказала Девлет:

— Милая, поздравляю. Слушай, привези-ка мне бутылочку морской воды.

Из-за ее спины выглянул муж, маляр Хасан:

— Скажи мастеру Махмуду, чтоб не забыл привезти нам рыбки.

Хадига тоже высунула голову из окна:

— Девлет, ты знаешь халву вроде тянучки? Ее только в Александрии делают.

А Девлет, радостная и гордая, кивает головой, твердит:

— Хорошо, миленькая. Привезу, дорогая. А лучше поедемте с нами.

Мастеру Махмуду некуда было деваться. Раз уж подняли столько шума, оставалось лишь ехать. На этом и порешили.

Мастер Махмуд так и не узнал, что все мастера фабрики добровольно вычеркнули свои фамилии из списка, чтобы квартира досталась ему.

Пять дней пролетели незаметно. За эти дни мастер Махмуд ни разу не соскучился, у него свободной минуты не было. Нужно было сделать так много. Он купил чемодан. Потом пришлось купить и второй. Купил себе две рубашки и брюки. Купил платье жене, по платью Самире и Наваль. Шляпу, чтобы прикрыть голову от солнца. Снял со своего текущего счета двадцать фунтов. Потом еще двадцать. И едва успевал купить одно, как выяснялось, что необходимо еще другое… Он кричал, смеялся, был полон энергии.

Девлет упорно желала сварить пять кило мяса и взять с собой в Александрию. Махмуд кричал:

— Ты что, мать, думаешь, в Александрии мяса нет?

Девлет, словно речь шла о чем-то очень важном, настаивала:

— Говорят, в Александрии мясо плохое, не уваривается.

— Ежели александрийцы его едят, будем есть и мы.

И с улыбкой он добавлял:

— Или, по крайности, поедим рыбки.

Самира подошла к матери и умоляюще прошептала:

— Скажи папе, чтоб он купил мне купальник.

Девлет взглянула на дочь в полнейшем изумлении.

— Ты собираешься надеть купальник?!

Самира, бесстрашно глядя на мать, ответила:

— А что? У всех девушек есть купальники. И Санийя, наша соседка, когда в прошлом году ездила в Порт-Саид, тоже брала с собой купальник. Она даже сфотографировалась в купальнике. Или ты хочешь, чтобы я ходила на пляж, закутанная в малаю?

Девлет поразмыслила немного. Добрая и наивная, она старалась сообразить, что к чему. Потом сказала:

— Ну ладно, только если мы скажем об этом отцу сейчас, он рассердится, и мы вообще никуда не поедем. Погоди до приезда в Александрию. Аллах нам поможет.

Самира недовольно надула губки.

Так мастер Махмуд очутился в Александрии.

Он сидел на пляже «Камп-Сезар» в окружении своей семьи… Сидел он под зонтиком. А на песке было расстелено одеяло. Рядом стояли кастрюльки с едой, прихваченной из дому. Кастрюлька с фаршированными овощами. Кастрюлька с жареным мясом. Коробка печенья. И еще коробка с семечками и орешками из Каира. Несколько лепешек. Огурцы, виноград.

Мастер Махмуд растерянно озирался. Все тут было для него в новинку: песчаный пляж, люди, море. Какое же оно огромное! Великий боже, воистину ты всемогущ! Махмуд переводит глаза на женщин и девушек в купальниках. Раньше ему случалось видеть женщин в купальниках лишь на картинках в журналах да в тех немногих кинофильмах, которые он смотрел. Но впервые в жизни он видит их воочию. Спаси аллах! И они ничуть не стесняются! Он взглянул на жену, улыбнулся молча. Потом взглянул на свою дочь Самиру, и лицо его потемнело. Обернулся к младшей дочери Наваль, погладил ее по спине. Снова покосился на женщин и девиц в купальниках. Вспомнил, что это грешно. Мысленно испросил прощения у аллаха, взял огурец, раскусил его с хрустом. Подставив лицо морскому ветерку, глубоко вздохнул и распустил пояс на брюках. Улыбаясь, сказал Девлет:

— Надо мне было галабею надеть. В ней посвободнее.

Девлет украдкой бросила быстрый взгляд на Самиру, потом ответила Махмуду:

— Клянусь пророком, тебе следовало купить купальные трусы, как у всех людей.

Мастер Махмуд поднял глаза на жену и переспросил сурово:

— Трусы? Да ты что, Девлет? Разве нам это пристало?!

Девлет смолкла, испугавшись его строгого взгляда. Но тут отважно вмешалась Самира:

— Почему, папа? Чем мы хуже других? Ведь все…

Мастер Махмуд прервал ее все с той же суровостью:

— Замолчи сию минуту.

И Самира замолчала, тяжко вздохнув.

Подошли кучкой молодые рабочие с фабрики, тоже проводившие отпуск в Александрии. Мастер Махмуд встал. Они окружили его, уважительно поздоровались. Ни один не осмелился даже взглянуть на его дочерей. Самира выпрямилась, пригладила волосы. Девлет украдкой рассматривала рабочих, переводя взгляд с одного на другого, словно выбирала жениха для дочери. Вскоре рабочие отошли. Они расположились на другом конце пляжа из уважения к семье мастера Махмуда. У Самиры вытянулось лицо. Девлет сокрушенно вздыхала. Мастер Махмуд снова сел, чувствуя неловкость и смущение, словно предстал голым перед людьми.

Самира поднялась было, но мастер Махмуд негромко прикрикнул:

— Ты куда?

— Хочу пройтись немного.

— Сиди на месте.

Девлет попросила:

— Ну отпусти же ее поразмять ноги.

Но мастер Махмуд решительно отказал:

— Нет, не пущу.

Самира негодующе осведомилась:

— Зачем же я в Александрию приехала, чтоб сиднем сидеть на месте?

Спокойно и решительно мастер Махмуд ответил:

— Приехала, чтоб дышать воздухом. Вот и дыши. Воздуху тут вволю.

Самира в отчаянье уронила голову на руки. Девлет горестно вздохнула. Наваль вскочила с места. Мастер Махмуд обернулся к ней и все так же строго сказал:

— Играй в песочек здесь, подле нас. Смотри не отходи никуда.

Воцарилось тяжелое молчание.

Мысли мастера Махмуда обратились к молодым рабочим, которые только что подходили к нему, и снова он почувствовал стеснение. Он взял еще один огурец и стал его грызть.

Закусив, мастер Махмуд уснул на песке, овеваемый морским ветерком. Он очнулся от сна внезапно, словно его краб укусил, и окинул взором свое семейство. Самиры не было. А Девлет глядела на море и улыбалась, растянув рот до ушей. Он проследил за ее взглядом и увидел Самиру… в море. Она стояла в воде, подобрав платье выше колен. И ноги у нее были голые… голые! Он вскочил и как сумасшедший бросился к морю с криком:

— Самира!.. Самира, ступай сейчас же сюда!.. Сейчас же, слышишь?

Самира повела плечами с надменным видом и кокетливо ударила ногой по воде. Потом повернулась к отцу. Он схватил ее за руку и потащил назад. От игривого настроения девушки не осталось и следа, глаза ее расширились от страха. Усадив Самиру под зонтик, мастер Махмуд дрожащим от гнева голосом крикнул жене:

— Собирай вещи! Пошли домой! Живо.

Испуганное семейство стало торопливо собираться.

Едва переступив порог, мастер Махмуд повернулся к Самире и влепил ей затрещину, вопя:

— Раздеваешься перед людьми?! Осрамить меня хочешь?

И оплеухи сыплются одна за другой.

Самира кричит. Наваль кричит. А Девлет умоляет мужа:

— Ради бога, довольно. Она ничего дурного не сделала. Клянусь пророком, напрасно ты ее обижаешь, Махмуд.

Наконец ей удалось вызволить дочь. Она увела ее в ванную и затворила дверь. А мастер Махмуд долго еще дух не мог перевести от негодования. Но понемногу он успокоился. Снял рубашку и брюки. Надел галабею и лег на кровать. Снова представил себе молодых рабочих, встретившихся ему на пляже. А вдруг они видели ноги Самиры?! Голые ноги! Вернутся на фабрику и будут рассказывать всем сальности про ноги дочки мастера Махмуда. Он ощутил стеснение в груди и мысленно обратился к аллаху, прося у него прощения и помощи. Прости, господи! Прости… Потом он стал размышлять спокойно. Почему он так думает о своих товарищах по работе? Ведь все они для него как собственные дети. Всех он знает. Они порядочные, хорошие парни. Образумься, мастер Махмуд. И вообще, что тут такого? Ведь на пляже полно девчонок в купальниках. Почему все должны смотреть только на твою дочь Самиру? Обидел ты ее, мастер. Ей-ей, обидел. Девчонка ничего особенного не сделала. Все они такие. Даже дочери вполне достойных людей. За что же ты ее наказал? Мир изменился, мастер Махмуд.

Уснуть он не мог. Понимал, что обидел дочку. И сам чувствовал себя обиженным. Не находил никакого решения. Ворочался с боку на бок. А Девлет, лежа рядом, уговаривала его:

— Спи, Махмуд. Выкинь эту историю из головы. Самира больше не будет так делать.

На другое утро мастер Махмуд рано вышел из дома и отправился в ближайший магазин. Там он купил купальник.

Потом вернулся домой, позвал свою младшую дочь Наваль и тихо, избегая глядеть ей в глаза, сказал:

— Возьми, надень.

Лицо Наваль просияло от радости. А Девлет воскликнула:

— Да хранит тебя аллах, Махмуд.

Самира вздохнула и принялась расчесывать волосы так яростно, словно намеревалась вырвать их все с корнем.

* * *

Мастер Махмуд сидел на пляже, глядя на свою младшую дочь Наваль, которая играла подле него на песке в своем новом купальнике.

По щеке его скатилась слеза.

Жена его Девлет взглянула на него с тревогой и спросила испуганно:

— Что с тобой, мастер Махмуд?

Вытирая слезу рукавом рубашки, Махмуд ответил:

— Ничего… Просто я вспомнил свою мать.