Мы все боимся куда-то опоздать. Мы все торопимся успеть на уходящий поезд, и нам наплевать, что через полчаса придет следующий. Вынырнув на вокзал из суетливого сумрака метро, мы замечаем только часы, расписание и кассу. Все верно: на бегу можно думать только о скорости. Если бы на вокзалах кругом были зеркала, никто не разглядел бы в них собственного лица, сведенного судорогой как трицепс дискобола.

– Один до конечной, – я отправил купюру в амбразуру билетной кассы на Финляндском вокзале.

– Вам на Приозерск или на Выборг? – отозвалась из-за стекла коренастая тетка. Будь я скульптор, то лепил бы с нее бюст Верки Сердючки.

– А мне все равно.

– Мне тоже все равно. Решайте быстрее, мужчина, – голос из динамика ласковой бритвой резанул по ушам.

– Подальше отсюда.

Тетка задумалась, но не хотела сбиваться с рабочего ритма. Ее пальцы пробежались по клавиатуре компьютера, потом по ячейкам кассового аппарата, и спустя пять секунд ко мне вылетел квадратик билета и звенящая сдача.

– Дальше говорите, – она взглядом отодвинула меня в сторону.

Я поднял с пола рюкзачок и прошел через турникеты к поездам. Люди, растревоженные апрельской оттепелью, резвыми ручейками растекались по перронам и исчезали в жерлах вагонов. И каждый, кроме меня, знал, куда и зачем. Может быть, спросите вы меня, мне дышало в спину свирепое дыхание погони? Так у меня, возможно, и вовсе не было врагов. Тяга к перемене декораций? Но я, наоборот, недавно вернулся из Праги, а до этого три дня барствовал во Пскове. Погрузиться вдали от всех в космос своей души? Так я в последние годы только и делал, что гулял по набережным и погружался.

Вам наверняка знаком этот конфликт поста и карнавала, когда вы вдруг начинаете все делать не по уму, вам от этого страшно, и вы тонете, тонете, тонете… В такие моменты лучше всего сидеть на берегу пруда на Крестовском острове и бросать лебедям хлебный мякиш. Если пруд и лебеди не расслабляют, можно посмотреть футбол, с кем-нибудь подраться, прокутить за один вечер зарплату, чтобы проблема дальнейшего выживания решительно возобладала над деструктивными шевелениями души. Главное, не разговаривать с коллегами и близкими, а то не ровён час вам, наконец, надоест трепать языком, кивать, подстраиваться и улыбаться, и вы дадите им угля с горкой.

Вот и я сегодня впервые в жизни сорвался по-крупному. Без причин, именуемых весомыми, я разом стал врагом могущественной организации, едва не убил человека, угробил хлебную работу, репутацию надежного сотрудника и просто нормального парня, который тщательно скрывает, что считает себя лучше других. Затем я взял такси до дома, покидал в рюкзак кое-какие вещи, опустошил все заначки и рванул на вокзал, не пообедав и не выпив рюмки коньяка. Возможно, после ста пятидесяти граммов оркестр моей души подольше исполнял бы оптимистический туш: мол, молодец, чувак, из повиновения вышел, за флажки. А на трезвую и логичную голову внутри загудела неприятная полифония: где я теперь возьму монеты на хлеб и мясо, на что я куплю белый костюм и поеду в Италию? Воображение рисовало позорные сцены возобновления карьеры с нижней ступени.

В сущности, я, Егор Романович Репин, не был возмущен чем-то конкретным: геноцидом в Чечне, глобализацией или суррогатным материнством. Если бы меня спросили в лоб, что же, собственно, меня не устраивало в жизни, я бы запутался в рассуждениях про бездушный суетливый урбанизм и провоцирующие рекламные образы, в погоне за которыми людей по крупице покидает все человеческое. Я бы сказал, что мне тошно жить в мире, где всем на всех наплевать, несмотря на любые попытки приспособиться, обрасти собственностью и связями, аккуратно записывая в ежедневник полезные контакты: «Гиви Иосифович, тренер по аквааэробике». Но внутри меня хохотала какая-то сволочь: «Ты просто неудачник. Ты тридцать один год прожил в этом мире и потреблял его так, словно у тебя затянулся дембель. А сейчас реальность пошла из тебя наружу, как просроченные пельмени? Не верю!»

Если честно, я сам не понимаю, что произошло. Я всерьез не мучаюсь «проклятыми вопросами», не страдаю сезонными обострениями, меня не пробирают до печенок ни спектакли Додина, ни третий этаж Эрмитажа. Я вырос в семье обычных советских итээров, где не читали книг на голодный желудок, а на футбол ходили чаще, чем в театр. Я стал журналистом, так и не одолев школьную программу по литературе, и жил в мире, где крайние решения, обнажающие человеческую суть в романах Достоевского, принимаются редко.

Вся моя жизнь после школы – это хаотичное надкусывание адреналиновых яблок с завязанными глазами. Моя память вмещает в себя три прогоревших семьи, из которых одна была официальной, четыре брошенных вуза, пять надоевших работ, еженедельные поездки к сыну, аналитическую колонку с моим фото в популярном еженедельнике, удалой пьяный махач с азербайджанцами в бильярдной, крепкие решетки в милицейском обезьяннике, блаженство на Крите с дивной блондинкой Дашей, оглушающая стыковка со столбом во время уличного ралли, стук вагонных колес о рельсы, уходящую вдаль взлетку, первое «я тебя люблю» и последнее «давай останемся друзьями», ожидание сведения мостов, чтобы наконец доехать до дома и упасть в койку. А еще ощущение того, что последние десять лет я сижу в одном и том же ресторане, где меняются интерьеры, блюда, собеседники, а я все ем и пью, пью и ем.

В целом у меня есть все, чтобы лет в семьдесят, если мне к тому времени заменят печень, а Судьба не потеряет ко мне интерес, откинуться в кресле у камина и констатировать дебильным внукам: «Реализация голевых моментов у дедушки на уровне Пеле». Дабы не разрушать им сказку, я помолчу о том, как в начале карьеры скачивал из Интернета чужие статьи и, немного изменив, выдавал за свои. Как, прислушиваясь к каждому шороху, справлял малую нужду на лестнице жилого дома, а бдительная старушка кричала мне вслед: «Ну что же ты делаешь, сука!» И уж тем более ничего не скажу об опустошенности, которая свалилась на меня к тридцати годам от всей этой экстерном усвоенной белиберды, еще на первом курсе казавшейся мне фантазией братьев Стругацких: шенгенская виза, кокаин, мафия, скинхеды, казино, снукер, дайвинг, яхтинг, тайский массаж, групповой секс, пластиковые карты и электронная почта. И сейчас искать в жизни что-то новое и интересное не было ни сил, ни желания.

Пройдя через турникеты, я сообразил, что так и не выяснил у билетерши, в какую сторону мне ехать. На билете красовалось тавро «16 зона», что, видимо, означало какую-то дальнюю и малоосвоенную глушь. Осмотревшись вокруг, я различил лишь одну фигуру, находившуюся в состоянии динамического покоя. Парень в бежевой панаме и с кучей древних спиннингов вглядывался в бесконечность, поверх крыш вагонов, словно оттуда вот-вот должен появиться Иоанн Кронштадтский в форме матроса одноименной флотилии.

– Слышь, – обратился я к нему, – а куда дальше ехать, до Выборга или до Приозерска?

– Однохренственно, – ответил рыболов.

– И куда же мне теперь? – озадачился я вслух.

– Смотря к чему ты хочешь прийти?

– Ни к чему. К культурной и зажиточной жизни, – пошутил я.

Рыбак наконец повернул ко мне лицо, в фас выглядевшее открытым, добрым и глупым.

– Тогда тебе домой нужно, – уверенно произнес он.

– Я там уже был, – ответил я и побрел к ближайшей электричке, решив, что если уж меня понесло половодье чувств, то пусть несет дальше.

С таким же понтом я мог процедить сквозь зубы: «I`ll be back”, – смысла в этом было бы не больше. Что, кстати, за невротичная манера искать смысл в каждом чихе, в том числе и в собственном существовании? Одна пожившая голливудская звезда сказала, что жизнь очень проста: рождаешься, достигаешь успеха и умираешь. Правда, успех – штука склизкая, как селядь на Волге.

Я дошел по платформе почти до головного вагона, пока не высмотрел свободное место у окна. Ведь смотреть на мелькающие деревья значительно приятнее, чем на сдавленные лица соплеменников. Напротив меня прижималась друг к другу юная пара, явно мечтавшая скорее добраться до дачи и застелить простыни.

– Понимаешь, бурундучок, – страстно шептал в ухо девушке кавалер спортивного телосложения, – лицензию на склад легче получить, чем на кабак, а на извоз легче, чем на склад.

Чувствовалось, что барышня не променяла бы эти речи на любую из арий Паваротти, даже если бы тенора привели за руку на ее день рождения. На ее губах играла благожелательная улыбка, но глаза оставались взрослыми не по годам. Этим сочетанием она напоминала Масика, мою бывшую герлфренд, которую я провожал в Барселону десять дней назад.

– Успех у женщин имеют успешные мужчины, – Масик впечатала в пепельницу фильтр тонкой сигареты. – Я уже немолода, и у меня нет времени ждать, пока ты займешься наконец своей карьерой.

– Солнышко, – я старался говорить тише, чтобы на нас не грели уши другие посетители кафе, – тебе всего 22 года.

– Не всего, а уже, – она вскинула на меня гневный взгляд. – И я до сих пор езжу на работу в метро. В толпе потного гегемона. Конечно, к тебе никогда не прижимался крановщик пятидесяти лет, не дышал тебе в уши луком и перегаром. Толпа никогда не кончала тебе на новую юбку. Ты у нас свободный художник, спишь сколько хочешь, работаешь в свободное от отдыха время. А мог бы давно стать редактором.

– Но я и так зарабатываю намного больше моих редакторов, – возразил я. – И всегда тебе говорил: не хочешь работать – сиди дома, вари супы. Денег нам хватит. Главное, чтобы мы были друг за друга. Тогда есть шанс на счастье.

– Счастье? Супы? – Я впервые почувствовал, что она держит меня за блаженного. – У нас дома нет даже скороварки. Нашей ванне 15 лет. Мы за полтора года не ездили дальше Греции. А эти твои прогулки с пивом по Неве. Мы не добиваемся прогресса как взрослые люди, которые строят семейную жизнь. Поэтому не говори мне ничего про счастье.

Масик выхватила из пачки новую «суперлайт», я по привычке поднес зажигалку. Я читал ее как заголовок в газете: она все для себя решила и хотела поскорее закончить неприятную беседу.

– Милый, – сказала она гораздо мягче, словно врач больному, который стесняется идти на клизмы, – не думай, что мы расстаемся, потому что я не люблю тебя. Очень люблю. Тем более ты мне очень многое дал. Я не в смысле денег. Но я взрослая женщина и хочу устроить свою жизнь, пока молода. К тому же я всегда мечтала работать референтом в «Медиасвязь интерколе» и получать тысячу евро в месяц. Понятно, что просто так такие должности не предлагают.

– Только через Барселону, – не удержался я.

– Только не надо делать из меня шалаву, – Масик с вызовом посмотрела мне в глаза. – Все так живут, и если я буду тянуть резину, то вместо меня полетит другая. Я могла бы наврать тебе, что встретила наконец свою большую любовь, но мы с тобой договаривались во всем быть друг с другом честными. Поэтому я говорю тебе как есть. Не обижайся. Такова се ля ви. Ле блядуа.

Когда она ушла, я смотрел в окно и гадил мимо пепельницы. На календаре середина весны, за стеклом сыпал снег, который тут же превращался на тротуаре в коричневую труднопроходимую грязь. Хуже, наверное, только то же самое с ветром.

Масик привела миллион первое доказательство, что мужчина неотделим от своего имущества. Но ведь никому из нас не хочется узнать, что интерес девушки к футболу – это лишь следование совету какой-нибудь Аннет Бич, автора «Настольной книги стервы»: «Проявляя участие к хобби самца, вы удовлетворяете его глубинную потребность в одобрении, что позволит вам сделать его более управляемым». Никому не хочется обнаружить в сортире у любимой журнал, заложенный на статье «36 способов надеть на мужчину ошейник». Поскольку ощущение свободы или одиночества зависит от настроения, лучше быть одному и ловить волну.

– Что-нибудь желаете? – Улыбающаяся официантка просекла минорные аккорды в моих глазах, за которыми у клиента обычно следуют три по сто коньяку и жалкие попытки познакомиться с девушками.

– Нет, – ответил я, поднимаясь.

На следующее утро я собирал мысли на краешке дивана в квартире Дэна и наблюдал, как гриф штанги методично опускается ему за спину. Кажется, это упражнение называется «французский жим сидя» и особенно развивает трицепсы. Повторе на десятом Дэн сделал глубокий выдох, опустил снаряд на ковер и прошелся по комнате.

– Вот такой пердимонокль, – изрек он, отхлебывая морковный сок из графина. – Вместо того чтобы жужжать от счастья как шмель в огороде, он не спит ночью и надирается с утра. Ты подумай, не нужно больше ходить с висящей головой и рассматривать трещины на асфальте. Для тебя теперь за каждым углом – тайна и новая жизнь. Ты же из-за гнилой дыни бухать не начинаешь.

– Да мы с Масей больше года вместе, – заорал я. – Это срок. А раз она ушла, значит, я где-то ошибся. Где-то ее прокатил. Несколько раз даже дома не ночевал. Вот она и прогнулась под зама генерального директора. В Америке мы бы его самого нагнули за харассмент. А она вчера приходила, наверное, хотела, чтобы я ей тормоза включил.

– Типичная лихорадка воображения, – перебил Дэн. – Когда твоя скво с тобой прощалась, у нее уже были и билет, и виза, и новое бикини.

– С чего ты взял?

– Потому что успех у женщин имеют успешные мужчины, – Дэн стащил с себя потную футболку. – Сделал дело – вымой тело. Пока я истекаю шампунем в душе, ты подумай, как не допустить разграбления совместно нажитого имущества. Она пару раз прошвырнется по магазинам и поймет, что тысячи евро в месяц ей крайне мало. И съешь что-нибудь из холодильника. Пора тебе начинать жить.

Всякий раз, когда я приходил к Дэну с застрявшими в мозгу занозами, я возвращался счастливым. Он не вымещал на мне жизненный опыт под предлогом помощи. Он, кажется, вообще не стремился помогать. Он просто впускал меня в свой мир, не похожий на мещанскую мечту, как вера не похожа на крестный ход в Троицу. Хотя я сомневаюсь, что он верил хотя бы в закон Ома.

В квартире Дэна самой ненужной вещью был телевизор: маленький серый ящик на холодильнике под потолком. Дэн говорил, что иногда посматривает новости, когда готовит еду. Он искренне не знал, кто такой Джастин Тимберлейк, и считал, что в мире ежегодно производится не более десяти фильмов, которые стоит смотреть. В квартире не было книжных полок, а несколько десятков фолиантов стопками валялись на дне шкафа в прихожей. Эти книги он дочитал до конца, а остальные просто выкидывал, если они не прорубали его до двадцатой страницы. Он называл Достоевского «великим и запарным» и рукоплескал, когда одно издательство выпустило «Войну и мир», сократив текст в четыре раза. Зато рядом с музыкальным центром высились стойки с сотнями компакт-дисков, в основном малоизвестных в России блюзменов, а над кроватью висел родной Gibson Lespol. Под настроение Дэн перебирал струны, сидя перед открытым окном.

Он снес все перегородки внутри квартиры, только капитальную стену между прихожей и гостиной рабочие наотрез отказались трогать. Эти семьдесят квадратных метров пространства Дэн не пытался содержать в порядке путем регулярных плановых уборок, зато безжалостно отправлял в мусор предметы, вдруг показавшиеся ему ненужными. Благодаря этому в квартире царил относительный порядок. Оранжевые стены, фиолетовые шторы, голубой диван создавали веселый шизофренический антураж, за которым угадывалась самобытная личность хозяина. Соседи считали Дэна чертовски смелым парнем, поскольку он был единственным во всем доме уникумом, который, живя на втором этаже, отказался от решеток на окнах. И, конечно, только он открывал дверь не спрашивая «кто там?».

Лязгнула дверная ручка, и из ванной выплыл Дэн в бордовом халате. На груди с левой стороны красовался манерный вензель «ДР» – Даниил Ретунский – и фамильный герб с Колобком на копье, который он по приколу заказал в генеалогической конторе. Его длинные русые волосы на глазах скручивались в кудряшки.

– Ты пробовал добавлять в кофе апельсиновый сок? – спросил он, включая чайник. – Нет? Вот поэтому ты и не можешь поймать в себе гармонию и принести ее в жизнь.

– А ты в этом халате выглядишь как глиста на балу прессы, – он часто злил меня своим пафосом. – На Роберта де Ниро не тянешь.

– Конечно, не тяну. Я моложе, красивее, обаятельнее. Я даже более успешен: не связан контрактами, не завишу от стилиста и могу чесать, где чешется. У меня впереди целый день, который я распишу как Леонардо – «Мадонну Альбу». Или «Литту» – неважно…

В его речь ворвался сухой щелчок закипевшего чайника. Спустя минуту адская смесь кофе с соком помогла Дэну поймать кураж, за который его любили женщины и ненавидели их ухажеры.

– Де Ниро не доступны элементарные радости, – он заходил по комнате с чашкой. – Сопутствующие его звездному статусу ограничения, на мой взгляд, не окупаются славой и деньгами. Просыпаюсь, например, я, подхожу к окну, почесываю себе в паху и ору дурным голосом: «Эге-ге-ге-гей!» То есть веду себя как по-настоящему счастливый человек. А в это время из-за забора в меня целится объективом просочившийся папарацци. И назавтра я вижу себя на обложке таблоида «Петербург-песец» с членом в руке на фоне бильярдного стола и выкриком «Ретунский любит покатать шары».

Он взял из вазы на столе фисташку, снял скорлупу и подбросил орешек вверх, пытаясь поймать его ртом. Но объект отскочил от носа и поскакал по линолеуму под диван. Дэна это нисколько не расстроило.

– Или прихожу я в ресторан и вижу женщину, сотворенную Господом по мотивам моих эротических фантазий, – продолжал он, очищая новый орех. – Я заказываю на ее столик белую орхидею в шампанском. Она загорается румянцем восторга, потому что, в основном, ей предлагают пиво с фисташками, и то в обмен на гарантии близости. Официант показывает ей на меня. Я томно улыбаюсь и, не спеша, иду к ней. Я знаю – она моя. У нас с ней могут получиться кричащая любовь и энергичные дети. Но как только она узнает мое лицо, то бледнеет, оголяет зубы и бросается ко мне: “О, Ретунский, Голливуд, Нудль, коза ностра, йа-йа». Она трясет мою руку и лыбится, как будто ей оттягивают уши к затылку. Типа так и нужно вести себя с человеком, которого часто показывают по телевизору. «О, Ретунский, капучино, Аль Пачино, йа-йа». За столиком она будет слушать меня с открытым ртом и смеяться как Регина Дубовицкая. Даже если я расскажу ей о ликвидации варшавского гетто. Ни любви, ни детей у нас не будет. В лучшем случае она с восторгом расскажет подругам как приняла в туалете у самого Ретунского. В худшем наутро скажет, что беременна. Или что я ее изнасиловал. Она выкатит мне иск на 20 миллионов долларов, и ее бесплатно возьмутся защищать адвокаты Резник и Падва. В итоге у меня отберут каждый второй носок, не говоря уже о виллах и яхтах. Нет, я не хочу жить в таких стремаках и напрягах.

Если бы я не знал Дэна двадцать три года, я бы решил, что он лукавит. Ведь у многих дворовых бунтарей живет в глазах готовность недорого продать все самое лучшее в душе. Но Дэн действительно послал бы на три буквы волшебника, который предложил бы ему поменяться местами с Робертом де Ниро. Мой друг все свои тридцать лет занимался лишь одним делом – играл с миром. Местами у него получалось божественно, местами он плевался и уходил зализывать раны. Много лет назад он, как любимую женщину, положил под себя свою жизнь и каждый день занимался лишь поиском новых оттенков удовольствия.

А у меня чаще бывало наоборот: жизнь подолгу имела меня, настраивая ходить на надоевшую работу, жить с опостылевшими женщинами, пить, когда пьют, петь, когда поют. Я регулярно пытался распрямить плечи, но, видимо, делал что-то не так, поскольку по-прежнему не любил свое отражение в зеркале. Я старался завидовать Дэну как можно незаметнее. Ведь умному человеку ни к чему заливать про белую зависть. Зависть всегда одна.

– Тебя послушать, так ты венец творения, – как работник слова, я не хотел проигрывать дискуссию в одни ворота. – Ты у нас кто? У тебя нет ни семьи, ни детей, ни образования, ни карьеры. Ты, выражаясь современным языком, лузер. Неудачник. Несостоявшаяся личность. А Роберт де Ниро – мировая звезда, и миллионы девушек целуют перед сном его постер.

– Угощайся, – Дэн протянул мне только что раскуренную трубку. – Это хороший ганджубас. Голландский. Тут один перец на квартире плантацию организовал.

– Трубка с утра – день свободен, – мне показалось, что моя ирония наконец проломила брешь в его неподъемном самомнении. – Потом лежишь, ходишь, думаешь. Можно ничего не делать.

– А зачем люди работают? – Дэн поднял брошенную перчатку.

– Чтобы самореализоваться: заставить себя уважать, что-то создать, оставить после себя.

– Хорошо, – Дэн выпустил струю дыма в потолок. – Вот ты журналист. Если бы у тебя было пять миллионов долларов, ты бы писал свои статьи про то, что в Смольном воруют бюджетные деньги?

– Нет, конечно. Я бы спустился на плоту по Амазонке или залез на Килиманджаро.

– То есть делал бы то, что тебе нравится. Например, лежал бы на диване и курил дурь. Амазонка, амиго, это далеко и страшно. Хочешь, я тебе покажу, зачем люди получают образование, бегают на работу, едят там друг друга, сажают себе сердце? Держи.

Дэн крутанулся на стуле вокруг своей оси. Он взял со стола и бросил мне коробку из-под печенья «Бабушкины сказки». Внутри покоилось до зависти много долларов. От них пахло неумолимой властью бесконечных возможностей.

– И откуда столько кэша? – Я попытался снизить градус своего изумления.

– Ум, незамутненный карьерой, образованием, семьей и детьми. – Дэн постучал себя указательным пальцем по темени. Звук получился не слишком умным.

– И сколько здесь?

– Две недели назад было сто пятьдесят штук. С тех пор у меня были траты, – Дэн равнодушно выбивал трубку в пепельницу.

– И ты вот так запросто держишь их на столе? И хвастаешься гостям?

– А по-твоему я их должен завинтить в термос и прикопать в огороде? Или оборудовать тайник в сливном бачке? Нет, амиго, это мои деньги, и я их имею. Если я начну их пересчитывать, то эти деньги будут иметь меня. Поэтому каждый уважающий себя собственник время от времени должен делать одну явную глупость.

Дэн эффектно щелкнул блестящей бензиновой зажигалкой: тремя пальцами открыл крышку и высек пламя. Подцепив из коробки стодолларовую банкноту, он навел на нее огонь. Я впервые в жизни услышал, как трещат горящие деньги.

Вспомнилось, как несколько лет назад я с подругой гостил в Парголово у ее отца – уставшего от детективных сюжетов бандюгана. Присутствовало с десяток гостей смежных профессий с женами-домохозяйками. За столом обсуждался широкий круг вопросов: как победить чеченцев, голубой ли Киркоров, что вкуснее, фуа-гра или картошка с селедкой. И тут один дядька простодушно заявил: «А мне на днях \'\'сотку\'\' паленую всучили. Вот». Зеленая купюра пошла по рукам. Ловкие руки гостей мяли ее, сгибали пополам, ковыряли ногтем, кто-то рассматривал хитрые глаза Бенджамина Франклина через специальную лупу. Все сходились, что явных признаков подделки нет, но владелец раритета с печалью ссылался на детектор валют. Над обветрившимися салатами повисло напряжение, разговор стал по-настоящему интересным. Рыночного вида дамы боролись с искушением немедленно поехать домой – инспектировать семейный общак. Мужчины пробовали поднять разговор о футболе, но через полчаса стол все равно опустел.

Сотня Дэна извивалась в пепельнице.

– Поздравляю, – говорю, – ты только что разбил два литра хорошего скотча. Выбросил на помойку обед в «Дворянском гнезде». А еще ты мог бы накормить и напоить до полусмерти взвод бездомных. Или просто отдать эту купюру мне, своему небогатому другу.

– Не хочу, – прервал меня Дэн. – Просто не хочу. Да ты и сам не возьмешь.

Я до сих пор не знаю, где он срубил эти деньги. Я знаю только, что они его погубили. Сам Дэн с этой формулировкой наверняка поспорил бы, назвав причиной своей гибели изуродованную потребительскими установками душонку убийцы. Он считал, что не является частью общества, потому что не имеет трудовой книжки, ИНН, страхового свидетельства, медицинского полиса и даже школьный аттестат куда-то потерял. Но именно из среды людей, которые бережно хранят эти документы в отдельном ящике стола, вышел по его душу алчный человек с ножом.

Дэн оделся, не дожидаясь, когда высохнут его длинные кудри. В черном пальто, белом шарфе и длинноносых ботинках он выглядел как небрежный гастролирующий шансонье.

Во дворе он направился к своему красному «линкольну», за который его пытался осудить каждый встречный. Мол, машина непрактичная: бензина много ест, запчасти дорогие, и все в таком духе. Дэн пожимал плечами и отвечал, что просто в детстве мечтал о такой.

Я думал, он собирается сесть за руль, но он лишь забрал противосолнечные очки из салона.

– Не поедем, что ли? – спросил я.

– Я же вчера на ней ездил, – удивился вопросу Дэн. – Значит, сегодня интереснее погулять ногами.

– Тогда пошли в «Морской волк», там чешское пиво недорого.

– Ну что за плебейские замашки? – скривился Дэн. – Начинать пить в час дня от нечего делать.

– А ты предлагаешь партейку в крикет? – Мне надоел его наставнический тон. – Или пару робберов в бридж?

– Зачем? Будем чудить. Спорим, что я подожгу водоем у пожарной части?

– Так мы это уже делали: нужно вылить в воду две канистры бензина.

Дэн задумался. Он умел вкусно и совершенно бесплатно развлечь себя и товарищей общением с людьми на улице. Правда, в последнее время шутки его становились все более отмороженными. Невинному проведению уличных интервью для гей-журнала он предпочитал вынырнуть из темной подворотни к садящемуся в джип буржуа и, неторопливо наведя на него игрушечный пистолет с глушителем, сказать что-то вроде «Иванов тебя последний раз предупреждает, не трогай его девушку». Он редко повторял свои кренделя, поэтому изобретение новых уже давалось с трудом. Но жизнь без чудачеств казалась ему пресной.

– Тогда я соберу на улице двадцать пенсионеров, и через пять минут они без всякого грубого нажима будут скандировать «Хайль Гитлер!», – сказал он, после минутного раздумья.

– Даня, ты увлекся идеей чистоты белой расы?

– Чистота белой расы – это что-то вроде стерильной канализации. А больше всех рас мне нравятся индейцы – они ближе к природе. Доверься мне, амиго. Я сделаю тебе интересно.

Через полчаса мы подъехали на такси к кинотеатру «Колизей» на Невском. По дороге Дэн попросил остановить у рынка, исчез на несколько минут и вернулся с коробкой.

– Сахар-рафинад, – пояснил он. – Расфасован в упаковки по сто кусков. В коробке – пятьдесят упаковок.

У «Колизея» Дэн уверенно повел меня к дверям выхода из зрительного зала.

– На этой неделе кинотеатр решил сделать подарок участникам Великой Отечественной, – сообщил он. – Каждый день в 12 часов бесплатно показывают старый фильм о войне. Сегодня, кажется, «Подвиг разведчика». Сейчас без двадцати два, сеанс вот-вот закончится.

– И ты хочешь, чтобы они орали «Хайль Гитлер!» за этот сахар? После фильма? По-моему, плохая идея.

– Почему? Старик, я не собираюсь дразнить голодающих мясом. Речь идет о сахаре, который каждый пенс держит дома в трехлитровых банках.

– Не каждый.

– Ну что ты от меня хочешь услышать? – Дэн посмотрел с укоризной. – Да, мне тоже не по себе. Сам не знаю, что из этого получится. Возможно, нас побьют камнями.

Где-то рядом лязгнул засов, и двери со скрежетом отворились. В проеме показались нескладные стариковские фигуры, морщась на солнечный свет.

– Уважаемые победители фашизма! – выкрикнул Дэн. – Преклоняясь перед вашим подвигом во имя человечества, мы, патриоты земли Русской, решили по мере возможностей помочь вам продуктами.

Я наблюдал за выходившими. Стариков среди них оказалось не более половины – остальные просочились посмотреть фильм на халяву. Но из них только одна пожилая пара равнодушно прошла мимо Дэна, подбрасывающего вверх коробку, остальные заинтересованно столпились полукругом. Слышалось подзабытое «Что дают?».

– Мы с вами одной крови, – митинговал Дэн. – Нас обобрали до копейки жиды и черножопые, нас лишили Родины. Посмотрите, весь бизнес под ними, все олигархи – Абрамовичи. А куда пойти нам, русским парням и девчонкам, – только к станку и на панель. Поэтому мы решили вовсе не работать, брить головы, бить их смуглые лица и портить их вещи.

С кудрявыми локонами до плеч Дэн был мало похож на русского националиста, однако вокруг него моментально скучковались человек тридцать. Напряжение нарастало, как в телешоу «Поле чудес», когда всем интересно, что объявит призом ведущий: набор тарелок или ключи от квартиры. Если бы Дэн сразу сказал про сахар, слушатели уже чапали бы до дома.

– Мы понимаем, что нам не дадут прийти к власти, – нагнетал интригу оратор. – Но мы им хотя бы нагадим. За вас, за победителей. Слава России!

Дэн выбросил вверх правую руку:

– Слава России!!

Старики, наученные на своем веку предвыборной щедростью кандидатов, быстро смекнули, что молодому барину требуется одобрение, и это может пополнить их холодильник.

– Слава России!!! – выкрикнули мы с Дэном хором. Ответом было слабое эхо из толпы и две вскинутые женские ручонки.

– Вместе мы – сила! – Дэн начал раскачиваться, словно его кровь медленно нагревали кипятильником. – Мы, русские, – великая нация, потомки великих этрусков и атлантов! Слава этрускам!

– Слава этрускам! – Я видел, как шевелятся губы слушателей и растет число вскинутых рук.

– Мы победим! – Дэн как будто готовился зайтись в танце дервишей. – Мы обязательно победим! Мы не можем не победить! Вы – народ, а мы – ваша дружина. А вместе мы великая Россия, вместе мы – нация. Слава дружине!

– Слава дружине! – грянуло в ответ.

– Нация должна быть единой, – оратор сжал перед собой кулаки. – Когда мы научимся подчиняться, мы станем свободными. Нация должна быть сильной! Единой! Могучей! Слава России! Зиг хайль!

– Зиг хайль! – послушно рявкнули подтянувшиеся пенсионеры.

Я не увидел на лице Дэна торжества, он сразу как-то сдулся и потерял интерес к происходящему, не обращая внимания на резвые аплодисменты.

– Молодой человек, – старушка в зеленой беретке рассматривала его с хитрым прищуром, – а что вы реально можете предложить?

– Сахар-рафинад, – честно признался патриот. – Подходите, всем хватит.

Сообщение вызвало разочарование, но никто не ушел.

– Вы что же – фашисты? – грозно уставился на Дэна глыбообразный дед с палочкой, сжимавший свободный кулак размером с мою голову.

– Нет, – устало отозвался Дэн. – Мы – патриоты.

– Вы-то – патриоты? С вашим Гитлером?

– Это теперь не наш, а ваш Гитлер, – Дэн вскрыл коробку, поставил ее на асфальт и, тронув меня за рукав, направился в сторону гудящего, как проснувшийся улей, Невского проспекта.

Я пошел следом, внутренне сжавшись, словно ожидал, что мне в спину сейчас прилетит пачка сахара. Но до меня не долетело даже сочного русского слова.

– Давай немного помолчим, – сказал Дэн, когда я догнал его на тротуаре. – Вынужден признать, что без ста граммов жизнь не будет мне в радость.

Я охотно кивнул, ибо после вчерашнего был страшно далек от status quo. Солнце окончательно победило тучи в небесной битве. Мы купили коньяк и решили выпить его в сквере на Марата. Два глотка из бутылки частично смыли из моей головы негатив. И даже отмороженная выходка Дэна уже не выглядела столь похожей на удар железом по стеклу. В конце концов, пенсионеры продавали голоса на выборах за куда меньшее количество сахара. И мой журнал участвовал в этих играх, даже не спрашивая моего мнения.

– У «Колизея» ты видел три тысячи восемьсот пятый аргумент за то, что человек тратит жизнь на борьбу за излишества, – Дэн откинулся на спинку скамейки. – Эх, сейчас бы цветик-семицветик.

– И что бы ты загадал?

– Я бы побывал по очереди: птицей, рыбой, змеей, львом, дождевым червем и снова самим собой. А последнее желание я бы потратил на людей: лишил бы их зависти. Правда, для общества это чревато. Откуда у нормального человека возьмется так называемое здоровое честолюбие, если он перестанет завидовать? Начнется хаос, рухнут все властные вертикали и диагонали, потому что люди не захотят полжизни унижаться, чтобы в конце немного покомандовать. Правда, семьи станут крепче: мужики перестанут мучиться, сравнивая своих жен с киноактрисами, а юные леди – разменивать нас на поездку в Барселону.

– Да хрен с ней, с Барселоной! Сделай лучше так, чтобы не нужно было кушать и зарабатывать на это деньги.

– И ничего не изменится. Люди будут рвать друг друга, чтобы иметь дома малахитовый толчок. Ты еще будешь? – Дэн кивнул на бутылку.

– Да вроде нормально вставило. Возьмем с собой, потом еще присядем.

– А жадность я бы ликвидировал вместе с завистью.

Дэн оглянулся по сторонам, взял недопитый коньяк, поставил на дорожку в 20 метрах от нас и вернулся обратно.

– Сейчас ты увидишь сцену человеческого счастья.

– Там же больше половины было!

– По-твоему, счастье не стоит пятисот рублей?

– Молчу, молчу, только не нужно больше жечь деньги.

Ждать пришлось недолго: из-за дома вырулила недавняя школьница с коляской и остановилась метров за пять до бутылки. Она осторожно приблизилась, присела на корточки и впала в медитативный транс. Прошло около минуты, прежде чем она резко вскочила, как будто увидела за стеклом рогатое рыльце, бросилась обратно к коляске и покатила ее в обход сквера.

– Печально, – резюмировал Дэн. – Женщина не верит в чудеса. Хотя давно ли читала про Пьеро и Мальвину.

– Моя бабуля рассказывала, – вспомнил я. – Выходит она с тележкой на улицу, а рядом с ней тормозит навороченное авто. Из него выходит мужик, от которого за версту пахнет деньгами. «Бабка, – говорит, – давай отвезу, куда скажешь». Бабуля испугалась, назвала край города. А мужик: не вопрос, бесплатно отвезу. Старая чует: что-то здесь не так, ненормальное что-то. Так и не поехала. А мужику, наверное, хотелось Господу должок вернуть…

– Смотри, – прервал Дэн, и мы сделали вид, что крайне увлечены беседой.

Со стороны Невского походкой потенциального суицидника двигался тощий мужичок неопределенного возраста. Похоже, жизнь ставила на нем бесчеловечные эксперименты: голова завалена набок, рот распахнут наподобие пылесосного сопла. Уставившись в асфальт под ногами, он едва не врезался в нашу бутыль. Идентифицировав объект, он застыл как памятник Ленину, пытаясь осознать, что его физическое тело пребывает в реальности, а не в объятиях Морфея. Затем счастливец прочесал взором все стороны света, не забыв взглянуть и на небо – вдруг хор ангелов погрозит ему пальцем. Не обнаружив ничего подозрительного, мужчинка схватил емкость и долго изучал оттенок жидкости на свет, затем откупорил пробку, поводил носом, осторожно пригубил. Мы с Дэном почувствовали, как коньяк катится по его пищеводу и падает в пустой желудок. На лице, словно на табло, высветилось: «Гол!», «Бинго!», «Оно!» Спустя секунду он энергичной походкой несся в глубину дворов, а на лице играло желание быть.

– Возможно, спасли человека от петли, – резюмировал Дэн. – Если бы я был тимуровцем, я ставил бы коньяк на его пути каждый день. Через неделю он бы рехнулся.

– Он, наоборот, привыкнет, – не согласился я. – Но потом ты женишься или у тебя кончатся деньги, и он прыгнет с крыши от горя.

– Возможно, ты и прав, – отозвался Дэн.

Мы покинули сквер и пешком дошли до Владимирской площади.

– А приятно делать добро, – подытожил Дэн. – Жалко, я не вижу здесь группы нуждающихся францисканцев. Давай подарим одиннадцать алых роз двум самым замороченным девушкам, которых найдем.

– С перспективой интима?

– Ну, это уж вопрос вдохновения…

Замороченные девчонки курили у скамейки на Большой Московской. Разговор между ними явно не шел. Они были похожи на двух медичек, которые надоели друг другу на работе, но, прежде чем разъехаться по домам, решили подождать приключений в людном месте. Они были скромны, как паук в ожидании мухи. Мухой стал Дэн.

– Кавалерственные дамы, – молвил он, – будьте так любезны, подскажите двум джентльменам, как пройти на Трафальгарскую площадь?

Дамы переглянулись, и одна из них уверенно объяснила путь, обозначая повороты ладонью. Дэн ликовал.

– Потрясающе, – он поцеловал рассказчице руку. – А как же нам быть с Ла-Маншем?

Девушка хотела что-то ответить, но Дэн великодушно не стал добивать ее интеллектом.

– Мы с другом не торопимся жить, – произнес он. – Тем более мы не можем пройти мимо вашего сияния и шарма. Мы, не колеблясь, отдали бы половину наших молодых жизней, за счастье станцевать с вами мазурку. А вы в каких танцах сильны?

– Киркоров, Орбакайте, – ответила одна из дам.

– Да мы все можем, – ее товарка не хотела выглядеть легкой добычей. – Рок-н-ролл, латинос, ламбаду. Были бы кавалеры приличные.

– О, ламбада! – Дэн вознес глаза к небу. – Эта предкоитальная мистерия. Но лично я особенно силен в тарантелле. Вы не сочтете за дерзость, если мы пригласим вас отобедать вон в ту таверну, – Дэн показал на бликующую вывеску на другой стороне Владимирского проспекта.

– Там шоу с семи вечера, а сейчас всего три, – сообщила та, что знала дорогу к Трафальгару.

– Вижу, что вы знаете толк в движухе, – сказал Дэн. – А пока взрывать танцпол рано, мы можем предаться трапезе и беседе.

– Опять пить, – вздохнула добыча и твердо шагнула за нами.

По дороге мы перешли на «ты» и познакомились. Девушек звали Лена и Наташа, работали в поликлинике в регистратуре. Обоим по 22 года, недавно окончили медучилище. Девчонки были не промах, и к тому же сыгранной парой. Губы улыбались, а глаза «качали» нас с интенсивностью старика Мюллера. Непривычный куртуазный подход Дэна заставлял подозревать в нем опасного извращенца. Но с той же долей вероятности он мог оказаться выходцем из вожделенного мира евроремонта и афрозагара. А ради этого стоило рискнуть.

Едва мы сдали одежду в гардероб, кавалерственные дамы отпросились в туалет. А мы прошли в пустой зал, заставленный по периметру громоздкими столами и стульями. Между баром и сценой – пространство для самовыражения.

– Женсовет, – прокомментировал Дэн отлучку спутниц. – Обсуждаются ключевые вопросы: кто с кем и как далеко мы затанцуем сегодня.

– Ты на входе достал из кармана зарплату их главврача за год. Ясен перец, им потребовался тайм-аут. На хату вряд ли поедут, будут разводить на отношения. Но если поставить вопрос ребром, согласятся легко.

– Слушай, – Дэн наморщил лоб. – А может, мы с тобой тоже закроемся в кабинке, пошепчемся, потрясем болтами. После этого будем с ними пить, базарить, колбаситься. И все это кончится за полночь банальным коитусом в миссионерской позиции. Удовольствие, положа руку на сердце, сомнительное. Если ты, конечно, не одержим идеей поиметь, например, тысячу девок, чтобы потом хвастаться об этом детям.

– Ты предлагаешь сводить их в театр? Так вперед, еще не поздно. «Князь Игорь» в Мариинке.

– А как насчет игры?

– Заставим их кричать «Зиг хайль!»? Или петь «Вечерний звон»?

– Так тебе их жалко! Ты собираешься построить с одной из них ячейку общества?

– Собираюсь, но не с ними.

– Тогда нам в любом случае придется обмануть их основной инстинкт. Девчонки зажигают не первый год, им это уже поднадоело. Они ищут, кто бы их кормил и терпел.

Лена и Наташа выпорхнули к нам летящей походкой, словно их только что благословил папа римский. Они накрасили губы одной помадой и поправили прически. Одна из них была натуральной брюнеткой, другая крашеной, но разница не бросалась в глаза. Дэн заказал официантке два пива для девушек и два сока для нас. Девушки удивились.

– Нам нужно быть в форме, – пояснил мой друг. – Работа такая.

– А чем вы занимаетесь? – спросила Наташа, которая в их паре отвечала за поддержание разговора, в то время как Лена анализировала ситуацию.

– Работа высокооплачиваемая, разовая, связанная с риском, – загадочно произнес Дэн.

– Бандиты, что ли? – Наташа подалась назад.

– Бандиты в тюрьме сидят, – продолжал Дэн. – А мы работаем на государство. Ну и на себя чуть-чуть. Много уродов людям жить мешают.

Пышная официантка, традиционная как женская доля и плутоватая как сорок разбойников, принесла на подносе напитки. Плохонький меццо-сопрано, лившийся из динамиков, зачем-то сообщал всему свету, что владелица его беременна. Но это временно. Лена и Наташа сделали по глотку, осушив кружки на треть.

– Вы, наверное, на войне были? – поинтересовалась Наташа.

– Для нас везде война, – отрезал я.

– Вам небось и в людей стрелять приходилось?

Дэн послал ей выразительный взгляд, после чего девушки заговорили о себе. Лена в 19 лет сходила замуж, но через год развелась – молодой муж плотно сидел на героине. Наташа в школе считалась перспективной гимнасткой, но работа постепенно вытеснила спорт, поскольку мать кормить ее не собиралась. Во время учебной практики в больнице в нее запустил костылем пожилой пациент, результаты анализов которого она не могла найти. В итоге один глаз у нее был практически «для вида». Со спортом пришлось расстаться окончательно. На второй кружке пива Лена призналась, что больше всего на свете ненавидит хачей и ментов. Хачей – после просмотра фильма «Чистилище». А менты однажды забрали ее, пьяную, в отдел и устроили темную в кабинете. Жаловаться Лена не пошла.

Когда девчонкам принесли по третьему пиву, Лена сфокусировала взгляд на лице Дэна.

– А в вашу организацию баб берут? – спросила она.

– Тебя зовут Никита? – улыбнулся Дэн.

– Да она со мной рядом не сидела. Если бы меня к вам взяли, я бы все препятствия прошла, все тесты, все конкурсы, – Ленины решительные глаза горели даже в полусумраке бара. – А потом пришла бы к мужу своему, торчку сраному, и сказала бы: «Ну здравствуй, сука!» И пулю бы ему между глаз.

– За что?

– А зачем такое мудило на свете живет? Кому он нужен? А потом я бы этих ментов ублюдочных по одному бы перестреляла. Но не сразу. Сначала я бы им яйца прострелила, потом коленные чашечки, потом локти. Я знаю, что это самая страшная боль для человека. И ничего бы мне за это не было. А потом хачей…

– Стой, Черная моя Мамба, стой, – Дэн выставил ладони вперед. – Методы красных кхмеров у нас не поощряются. Но я чувствую в тебе серьезный потенциал.

– Да? – Ее зеленые глаза, казалось, превратились в карие из-за нахлынувшей решимости.

– Тогда запоминай, – Дэн наклонился к Лене. – В воскресенье в 6 часов утра ты позвонишь дежурному ФСБ по городу. Телефон в «Желтых страницах» есть. Ты скажешь ему: «Цоб-цобе. Дато Туташхиа ждет патронов по телефону…» Диктуешь им свой номер, вешаешь трубку и ждешь.

– Дато – кто?

– Туташхиа – очень сентиментальный грузинский бандит-убийца. Жил, боролся и погиб сто лет назад. Когда тебе перезвонят, скажешь: хочу чистить общество от разной мрази, и прежде всего – от коррумпированных сотрудников милиции.

– А если не позвонят?

– Тогда на следующее утро звони им каждый час.

– А ты не прикалываешся?

– Сударыня, – губы Дэна вытянулись в суровую струнку, – в нашей организации такими вещами не шутят. Ты тоже хочешь послужить обществу?

Наташа, к которой был обращен вопрос, задумалась.

– Не знаю, – сказала она наконец. – Я людям в поликлинике и так служу. А у вас хорошо платят?

– Забудешь, как метро выглядит.

– Я подумаю. А ты точно не шутишь?

В этот момент у Дэна зазвонил мобильник. Он встал из-за стола и вышел на середину танцпола.

– Проблемы по последнему варианту, – сообщил он мне, вернувшись. – Девчонки, очень сожалею, но нас вызывают. Мы позвоним на днях, если будем живы.

Он записал их телефоны, потом заказал для девушек десять кружек «семерки», большой пакет чипсов и заплатил по счету. Наташа поцеловала его взасос, а Лена подставила мне щеку.

Мы с Дэном вышли из заведения и дворами вышли на улицу Рубинштейна.

– Хорошие девчонки, – нарушил молчание я. – Жалко, что убийцы.

– Не больше, чем все остальные. Не больше, чем даже мы с тобой. – Он поправлял локоны расческой, глядя на свое отражение в витрине магазина. – У меня был случай. Пригласил одну скромную девушку в дорогой ресторан, и там она как с цепи сорвалась. Икра, лангусты, фуа-гра – всего много и без хлеба. Это был ее звездный час. Она к этому шла, а сейчас с кем-то сравнивала себя и тащилась. На меня – ноль внимания. Знаешь, что я сделал? Неторопливо поужинал, выпил, потом вышел в туалет и оттуда домой. И оставил ее наедине со счетом. Да-да, и не надо так на меня смотреть! Я всего лишь сыграл по предложенным мне правилам. Какие дамы, понимаешь, такие и джентльмены.

– Как ты думаешь, они позвонят? – спросил я.

– Какая разница…

Я шел рядом с Дэном по выложенному плиткой тротуару. Мне с трудом верилось, что это он четыре года назад привел к себе в квартиру беспризорника, игравшего в переходе на гитаре, пообещав его лечить, кормить и усыновить. Пять дней спустя отъевшийся гаврош исчез, захватив с собой бумажник, золотой перстень и плеер. «Ничего не поделаешь – зов улицы», – пошутил тогда потерпевший и через два дня улетел помыться на Маврикий. Вернувшись, он констатировал, что идея получить готового ребенка потерпела крах, и потомство придется добывать естественным путем. А потом он встретил Аню Санько и разлюбил людей окончательно. Он говорил, что когда-нибудь женится на тихой скромной девушке из сибирской деревни, в которой нет телевизора, и у них будет четверо детей. Но никогда не ездил по стране восточнее Урала.

– Вот теперь не грех и пообедать, – улыбающийся Дэн распахнул перед нами дверь итальянского ресторана «Гондола».

Гардеробщик завертелся, как Баба-яга на помеле, что является верным признаком дорогого меню. Я с тоской подумал, что нельзя весь день пользоваться щедростью Дэна, словно я состою с ним в интимных отношениях. И внутри меня начались привычные терзания: как отобедать вкусно и монет сохранить побольше. Я знаю, это у многих такая привычка: сначала смотреть на цену, а потом на название блюд. Наверное, так, как мы, средний класс, никто над деньгами не парится. Богатым, понятно, пять тысяч рублей туда-сюда погоды не сделают. У бедных тоже все просто: купил к столу водки, на оставшиеся деньги еды – и порядок. И только мы, менеджеры и специалисты, пытаемся одновременно копить на аэрогриль и на поездку в Неаполь. Только мы при этом носим распаренные носки и месяцами не меняем бритвенные лезвия, отчего на шее появляется характерное раздражение. И только мы однажды упиваемся черным ромом «баккарди» в найт-клабе, а потом несколько дней экономим на обедах, терзая желудок – голодом, а душу – щемящим чувством вины.

А Дэн, кажется, и не задумывался, по каким социальным слоям тащит его судьба. Гардеробщик едва успел поймать скинутое им пальто.

– Крестный отец у себя? – зашептал он на ухо ожидавшему чаевых слуге. – Передай, что пришел Дэнни из Провензано.

Он шагнул в полупустой зал, где негромко звучала легкомысленная оперетта. Погрузив руки в карманы брюк, Дэн обратился к трудам питерских импрессионистов на стенах.

– Пикассо, – изрек он громче, чем позволяли приличия, – падлой буду, чистый Пикассо. Бессмертный дух Катькиного сада. Эй, гарсон, гарсон, да-да, вы, с усами!

Вальяжный официант с профессиональным прищуром взглянул на Дэна и принес нам две папки меню. Через пару минут он вернулся и замер рядом с блокнотом в руке. Но Дэн неторопливо изучал перечень блюд.

– Мне пасту феттучини, моему другу – тортеллини, – пропел он, не поднимая глаз от меню. – Ещё нарезку пекорино с фруктами, мидии и сухой белый «чинзано». Обязательно в запечатанной бутылке. И еще принесите книгу отзывов.

Подбородок официанта взлетел на целых полтора сантиметра, но он заткнул пальцами свой фонтан слов и ушел на кухню, виляя бедрами.

– Теперь точно в тарелку плюнет, – сказал я, когда официант удалился. – Профессиональная гордость. У него, между прочим, работа нервная, а натура тонкая. Жажда наживы заставляет его ежедневно прислуживать людям, которых он в душе презирает. Это серьезный внутренний конфликт.

– Я летом по Франции катался, так там халдеи себя не ломают, – Дэн закинул ногу за ногу. – Работа как работа, не хуже других. А ты, кстати, напрягся, пока я тут еду выбирал. Тебя действительно волнует, что он о тебе думает? Ты ему понравиться хочешь, старик? Так давай я вас познакомлю.

– Дурак, – буркнул я.

– А ты пережиток советской эпохи. Пока ты пытаешься нравиться официантам, комплексы и фобии в тебе не умрут. Ты будешь заливать их водкой и пивом, быстро состаришься, станешь импотентом и умрешь на пороге собеса.

– Зато тебе будут всю жизнь плевать в тарелку.

– Не будут. Я представляю опасность их доходам.

Наверное, у него в тот день случилось такое настроение – быть подонком, хулиганом и провокатором. Но так было не всегда. Однажды его мать поссорилась с пожилой фурией в ЖЭКе из-за ерунды – какое-то слово легло не тем углом. Дэн мог вмешаться через дружественные мне газеты, а мог за деньги заказать маме все то, что ей не хотели делать бесплатно. Но он вник в жизнь фурии чуть ли не на неделю. Благодаря его комбинациям двое ее взрослых сыновей пришли к ней мириться, на могиле мужа вдруг бесплатно поставили памятник, а к ней зачастил крестный Дэна – веселый, но непутевый учитель физики. Женщина расцветала на глазах. Правда, потом они все снова переругались, но Дэна это уже мало интересовало. Он говорил, что давно не анализирует свои поступки, а живет как свободный человек с некоторым грузом совести в груди.

– Слушай, а ты вообще часто сталкивался с битыми окнами, сахаром в бензобаке и все такое? – поинтересовался я.

– За что? – Он не смог скрыть, что задумывался на эту тему.

– А рядом с тобой себя ощущаешь как будто в новогоднюю ночь делал уроки и просрал все интересное. Ты вот деньги жжешь, работа для тебя каторга. А люди на это всю жизнь тратят и очень не хотят после встречи с тобой увидеть в зеркале рога и копыта. За это, мон ами, не только сахар в бензобак. Могут и ножом в спину.

Тогда я еще не знал, что на следующий день в Дэна воткнут нож целых двадцать восемь раз. И перережут горло.

Когда мы вышли из «Гондолы», была середина вечера. Точнее мы не знали. Дэн не носил часов отродясь, а я свои потерял в драке полтора года назад. При желании время можно было посмотреть на экране мобильника. Но какое нам, двум пьяным от счастья сеньорам, дело до положения двух стрелок на циферблате кремлевских курантов?

После ужина с вермутом я поймал за волосы ощущение бесконечности времени. Ведь большинство из нас живет в классической системе координат «работа – дом». Метания между этими двумя субстанциями принято называть стабильностью. Стоит нам дольше привычного зависнуть между этих полюсов, как в нас нарастает колокольный звон. Потому что за опоздание на работу или домой нередко предусмотрено моральное или материальное наказание. Несколько раз за вечер меня пронзала суетная мысль, что я засиделся и мне давно пора домой к Масику. Иначе она обидится. Но потом вспоминал, что Масика в квартире нет, а завтра днем она обещала забрать свои вещи и вернуть мне ключи. Сейчас эта перспектива казалась мне скорее интригующей, чем грустной.

В ресторане Дэн так и не открыл книгу отзывов, дал гардеробщику сотню и заложил две хлопушки под стульчак в туалете. Выпитый вермут воплотился в нас в воздушное опьянение, когда хочется лежать летом в поле, грызть травинку и смотреть в голубое небо на сугробообразный веер за самолетом.

Дэн помог бабульке в серой беретке перейти улицу, пояснив, что начал подготовку к Пасхе. Потом он снял с себя шляпу, и мы вместе атаковали стайку цыганок у метро. Дэн предлагал погадать им и дать приворот на удачу в наркобизнесе, а я причитал дурным голосом: «Вижу мужа твоего с бензопилой на лесосеке». Цыганки шипели не по-русски, прохожие одобрительно посмеивались. Мы шли по линиям Васильевского острова, рассказывая друг другу жестокие и потные мужские анекдоты. Шли без цели, смысла и даже мечты и были очень довольны этим.

– А все-таки мне кажется, старче, – Дэн сменил тон на серьезный, – что ты еще не совсем отошел и расслабился. Лечите душу ощущениями. Я думаю, тебе полезно будет ещё немного почудить.

– Ну давай поорем, – я и сам хотел сбросить с души остатки хвори. – Чего ты еще придумал, злодеянин?

Дэн поддел носком ботинка кусок асфальта, отколовшийся от тротуара. Потом осторожно очистил его от талого снега и грязи.

– Что ты делаешь? – спросил я и поймал взгляд, которым Дэн смерил милицейский «воронок», стоявший с включенными фарами у продуктового магазина в двадцати метрах впереди нас. – Не вздумай! Не вздумай, я тебе говорю!

– Да, детка, да, – с киношным пафосом подтвердил Дэн.

Помешать ему я не успел. Он сделал два широких пружинящих скачка, как толкатель ядра, и запустил кусок асфальта в лобовое стекло спецмашины. Попадание пришлось в левую половину – туда, где поджидал коллег водитель. Сплошные лучи трещин разошлись по всему стеклу, а сам камень исчез в салоне. Но Дэн и не думал бежать. Он неторопливо согнул руку в локте, сжал кулак, поднял вверх средний палец, поцеловал его и вытянул в направлении «воронка». Только тут мне удалось стряхнуть с себя оцепенение, и я матерно заорал, что, дескать, нечего здесь больше делать и не пора ли нам пробежаться.

– На старт, внимание, марш, – скомандовал Дэн, и мы, как два гепарда, понеслись в подворотню. Вслед нам с опозданием донесся срывающийся вопль: «Стоять!»

По местным дворам я в детстве катался на трехколесном велосипеде. Все они сообщались между собой и теоретически мы могли бежать по ним, пересекая тихие улицы, километра два до самой Невы. Со спортом я в последнее время не дружил, поэтому одышка от резкого спурта сразу сбила мне дыхание. Тем не менее ноги несли меня на крыльях собственного ужаса. Я слабо представлял себе, что произойдет, если нас поймают разъяренные люди в форме. Бить будут до утра – это точно.

Мы пронеслись через улицу и снова нырнули в лабиринт дворов. Топот наших ног разносил звенящее эхо, но мне казалось, что это звуки приближающейся погони.

– Опаньки, – Дэн сбавил скорость и замер перед двухметровым бетонным забором, который перекрывал нам путь вперед – Роковое препятствие. Главстройболт. Новый понтовый дом в престижном районе. Интересно, они соблюдают высотный регламент?

Дэн нисколько не запыхался, а из меня вместо матюгов вылетали звуки, напоминающие хрип собаки с затяжной пневмонией. Хулиган направился в подворотню, которая открывалась слева от забора.

– Там прохода нет, – крикнул я голосом висельника.

– А мы найдем, – отозвался его голос из темноты.

Мы оказались в классическом дворе-колодце: асфальтовая площадка десять на десять метров, уставленная автомобилями, и шесть этажей вверх.

– Обложили меня, обложили, – пропел Дэн, оглядываясь вокруг. – Предлагаю попытать счастья за этой дверью. Тем более что больше и негде его пытать.

Его самообладание невольно настраивало на хеппи-энд, хотя разумных оснований этому не имелось. Я следовал за ним послушным кокер-спаниелем. Рассчитывать, что здесь живут приличные люди, не приходилось: дверь советских времен с выбитыми стеклами, маргинальные надписи на стенах и сортир под лестницей. Давно не мытые ступеньки спиралью огибали шахту лифта.

Мы взлетели на третий этаж как зигзаг молнии и встали за шахтой, чтобы наши тени не было видно со двора. Тут я наконец собрался с мыслями.

– Драть тебя в клюс буксирным гаком через канифас, – что-то подобное я слышал от приятелей-мореманов.

– Потом, потом, – Дэн шкодливо улыбнулся. – Если захочешь, можешь высечь меня батогами. Но после. У тебя есть какие-нибудь документы?

– Есть редакционное удостоверение, – я нервно ощупал куртку, – ручка тоже есть, блокнот отсутствует.

– Хреново. У меня вообще ничего нет. А нужно зайти в какую-нибудь квартиру и зависнуть там часа на два.

Где-то во дворе хлопнула дверь. В детективах в таких случаях пишут что-то вроде «…и по спине пробежал неприятный холодок». Очень близко к истине.

– Да кто тебя за порог пустит? – Я почувствовал, как у меня дрогнул голос.

– Вот я ищу, кто бы пустил.

– А если не найдешь?

– Ну тогда, – он поднес палец к шляпе, и я понял, что друг мой скорее с упоением играет роль, чем пытается спастись. – Ты, кстати, не знаешь, как в тюрьме себя правильно вести, в камеру заходить, все такое?

– Там предварительно объясняют, – я на всякий случай щелкнул его по шляпе. – Главное – поздоровайся и на пол не плюйся. Но ты не волнуйся, тебя при задержании так отмудохают, что от уголовной ответственности придется освободить. Ты станешь мычать у монастырей, чтобы тебе подали на хлебушек.

Он одобрительно посмотрел на меня, как будто мы с ним два кавалера ордена Мужества. Так смотрит педагог, услышавший в ученике отзвук своего интеллекта.

– А я скажу, что это ты кидался, и мне поверят, – он плохо умел останавливаться, соревнуясь в остроумии. – Ладно, короче, мы с тобой два добровольца переписи населения России, которая сейчас, как я слышал, в самом разгаре.

– Ерунда, – я еще раз прочесал карманы. – У них документы с голограммой, бланки. А у нас одна ручка на двоих. Стоп. Что это у нас? Отчет о деятельности ГУВД за прошлый год. Три листа.

Один из них я отдал Дэну. Потом снял с удостоверения пленку, запихал в нее визитную карточку и кредитку таким образом, чтобы голограмма бросалась в глаза. С помощью жвачки мы закрепили эту конструкцию на лацкане пальто Дэна и шагнули к двери квартиры № 7. Дверь была металлической с панорамным глазком и четырьмя врезными замками.

– Основательные люди проживают, – подметил Дэн. – Им не страшна многодневная осада.

На лестнице было хорошо слышно, как трубный глас звонка громыхнул по квартире. Обычно от таких звуков нервные женщины роняют на пол салатницы. Тем не менее никакого движения в квартире мы не услышали. Дэн позвонил еще раз.

– Необитаемый остров, – покачал он головой. – И нам придется попытать счастья в квартире с номером «6». Кстати, масоны считали это число дурным… Хотя нет, смотри-ка, проснулись.

За дверью слышалось нарастающее шарканье тапок об пол.

– Кто? – Командирский голос за дверью был реально испуган и напускно строг.

– До вас дошла всероссийская перепись населения, – приветливо залопотал Дэн. – Откройте ваш сейф и впишите себя в историю страны.

– Кто такие, я спрашиваю?

– Мы комсомольцы-добровольцы, товарищ генерал. Ваш адрес нам дали в военкомате. Мы работаем над образом типичного защитника Отечества.

Последовала пауза секунд на десять, и мне показалось, что Дэн переиграл. Но загремели замки, и сердце наполнилось радостью спасения. Дверь приоткрылась, но между ней и косяком протянулась прочная цепь. В зазор выглянуло худое грубоватое лицо с остатками волос, которые стильный человек сбрил бы вовсе.

– Где ваши документы? – спросил хозяин жилища.

– Вот, – я протянул редакционную корку как наш самый убедительный козырь.

Лицо вооружилось очками брежневской эпохи.

– Вы что – журналисты?

– Так точно, товарищ генерал, – отчеканил Дэн. – Мы участвуем в переписи населения, чтобы найти интересные судьбы и рассказать о них нашим читателям

– Это вам в военкомате сказали, что у меня интересная судьба? – Он был удивлен, как будто его решили посвятить в тамплиеры.

– Так точно. Сказали, что вы герой.

Хозяин был сбит с толку, он глазел то на наши лица, то на документы, словно додумывая, где больше правды.

– Если вы заняты, товарищ генерал, мы можем зайти попозже, – рискнул я.

– Вообще-то я не генерал, а полковник. В отставке. Но прошу остаться, – сдался герой, откинул цепочку и распахнул перед нами дверь.

Победа! Пока мы раздевались в прихожей, полковник зашел в гостиную, из которой доносились звуки теленовостей, и объявил как можно небрежнее, что к нему пришли журналисты. Как зачем? Писать о нем статью.

Затем он проводил нас в комнатушку, которую величал кабинетом. Но письменного стола здесь не было вовсе: только старый шкаф, стеллажи с книгами, односпальная кровать, кресло, телевизор. На стенах – с десяток черно-белых фото хозяина, словно матрешки прослеживающие его путь от сперматозоида до полковника в отставке. Бросалось в глаза, что озабоченность на лице росла пропорционально количеству звезд на погонах. Рядом с креслом стоял складной столик с бутылкой из-под виски, в которой плескалось что-то похожее на первач, остатками еды и одной рюмкой.

– Это ко мне сослуживец заходил, – соврал полковник, отодвинув столик в сторону.

Он пригласил нас присесть на диван, а сам расположился в кресле. Дэн для вида пошелестел тремя листами с отчетом.

– Начнем с нескольких анкетных вопросов – сказал он, не поднимая глаз. – Для порядка. Вы, как офицер, понимаете.

Полковник кивнул. Его звали Владислав Иванович Чернецов, 1940 года рождения, появился на свет в белорусском городке Речица. Окончил Высшее артиллерийское училище в Минске. Служить начал под Иркутском, продолжил уже при штабе в Новосибирске и Омске. С 1992 года преподавал в Академии тыла и транспорта. В 1994 году перевели в Питер, год спустя дали полковника, хотя он в жизни не командовал даже ротой, и выперли на пенсию. Владислав Иванович, не привыкший обсуждать приказы, пил по этому поводу даже меньше месяца, после чего устроился начальником пожарно-сторожевого отдела в крупную типографию. Работа отставнику нравилась. Ее смысл заключался в том, чтобы помешать рабочим выносить за проходную журналы, которые они же печатали. Проживал Чернецов в трехкомнатной квартире с женой, дочерью, зятем, внучкой и доберманом Зямой.

Этот рассказ занял полчаса, еще столько же он поминал добрым словом своих нынешних подчиненных, в основном бывших офицеров, пьянство которых ему никак не удается одолеть, а на месте одной уволенной глотки вырастает три новых. А сегодня бухгалтерша нашептала ему, как самый надежный боец его смены, примерный отец двух дочек, поехав с ней в банк, не вынес вида упакованных купюр и весь обратный путь уговаривал рвануть с ними в аэропорт. Потом Владислав Иванович вспоминал бесчисленных начштабов и комдивов, приказы которых ему выпало исполнять в жизни.

– Вот Бойченко у нас комбриг был под Омском, – от возбуждения у Чернецова заметно раздувались ноздри. – Вот мужик был – кремень! В артдивизионе сто литовцев совсем замучили два десятка чеченцев: выставляли их после отбоя на тумбочки и заставляли петь по-литовски: «Мы – фашисты, мы – лесные братья». И в эту часть без предупреждения Бойченко приехал, снял караул и один в казарму пошел. Через полчаса вышел и уехал. С утра у половины литовцев морды в хлам разбиты, и вся казарма до самого дембеля по утрам пела «Червону руту».

– Правильно ли я вас понял, – уточнил я, – что в командире вам импонирует склонность решать вопросы с позиции силы?

– Так армия всегда на кулаке держалась. – Чернецов удивленно поднял глаза, словно я спросил кто такой Пушкин. – Подчиняются, когда боятся.

– А я в школьном учебнике читал, – не унимался я, – что командир должен завоевать авторитет у подчиненных мужеством в бою.

– Все правильно, – Чернецов мотнул головой и впервые после нашего прихода скривил улыбку, как человек, который знает свое слово на пять минут вперед. – Сначала кулак показать, потом пример. Если только пример, то ничего не получится. Один китайский философ про это писал: сочетание целого и пустого дает пустое.

– Это как?

– Ну, например, полк наступает на позиции противника, захватывает их и обращает противника в бегство, – Владислав Иванович азартно передвинул рюмку на столике в нашу сторону. – Казалось бы, можно подвигаться вперед, уничтожать и пленить врагов. А это полная победа. Но тут в полк приходит странный приказ командования: «Отставить наступление. Ждать распоряжений». Приказ есть приказ – ждем, – рюмка вернулась в исходное положение. – За это время противник перегруппировывается, получает подкрепление, создает новую линию обороны. И от удачного наступления уже никакого толка.

– Браво, – хлопнул в ладоши Дэн. – У вас мощный критический ум. Тогда скажите мне, уважаемый мудрец в отставке, какой толк воевать за интересы страны в Анголе или Вьетнаме, если в этой стране очереди за хлебом? Зачем исполнять приказы генерала, который вчерась, вы знаете, украл у армии четыре вагона досок?

Я забеспокоился, чтобы Дэн не вопросил, зачем, мечтая защищать Родину, тридцать с лишним лет щелкать пятками при штабе. Чернецов, если не выгонит нас сразу, возразит, что просто ему по жизни легла такая карта. А если военные начнут философствовать, то в армии непременно начнется разруха.

Справедливости ради стоит отметить, что и я стал журналистом не для того, чтобы рассказать миру, как малоприятные «насосы» танцуют джигу на идеалах классической литературы ради денег, которые им не особо и нужны в таком количестве. Я, как Чернецов и многие другие, выбирал себе путь только вначале, впоследствии цепляясь за то, что прибивало к берегу. А распознать в смрадном сумраке земли, что давно перешел с оперы на хип-хоп, увы, непросто.

– Не будем же мучиться вечными вопросами, – разрядил обстановку я и показал Дэну недовольную мину. – Они потому и вечные, что ответов нигде нет.

– Я смотрю, у вас библиотека хорошая, – Дэн рассматривал книжные полки над головой полковника. – Мопассан, Диккенс, Толстой. Вы случайно не сторонник теории непротивления злу насилием? И картины на стене умиротворяющие: море, акации, чайки. Портрет ваш с любовью написан. Вы на нем добрый, участливый, совсем не казенный. Это дочь ваша кисть приложила?

– Это автопортрет, – сказал Чернецов и покраснел, как будто его уличили в связи с женой комдива.

– Вот это настоящий полковник! – Дэн был по-настоящему изумлен. – Это вы в перерывах между стрельбами намастачились?

– Нет, это у меня с рождения. Меня никто не учил, кроме мамы. Я рисовал, когда еще немцы у нас в селе стояли, а в 15 лет всем соседям посуду расписывал за гривенник.

Он вдруг заговорил об этом с нежностью, как о беременности жены, постепенно становясь похожим на свой автопортрет. В нем чувствовался человеческий тип, который в блокаду делил свой паек между женой и детьми.

– Так зачем же вас в армию понесло? – не выдержал Дэн.

– Почему это – понесло? – Чернецов строго взглянул на собеседника. – Мы в детстве все мечтали военными быть, чтобы Родину защищать. У меня отец под Варшавой погиб, дядя под Берлином. У нас все дети в гимнастерках ходили. Да что говорить, на всем селе только у одного парня хромовые сапоги были, офицерские. Так ему все завидовали, сколько раз спереть пытались. Мы тогда в войну только и играли. А какие споры были, кто сегодня будет «немцем»? И вы мне говорите – «в армию понесло». Художник – это не профессия, а к армии у меня, может быть, призвание.

– Вы ту армию с нынешней не путайте, Владислав Иванович, – Дэн подался к полковнику, и глаза его светились участливым блеском.

– Вы к чему клоните? – Взгляд Чернецова стал жестче. – Что я родился не в свое время?

– Нет, просто вы прожили не свою жизнь, – произнес Дэн.

В следующую секунду я ждал вопля «вон!». Но полковник как будто сдулся в кресле и задумался глубоко, как смертник перед расстрелом. В этот вечер для него неожиданно грянул важнейший бой. Согласиться сейчас означало принять на смертном одре муки окончательно проигранной жизни. Поэтому Чернецов собрал последние силы и пошел в штыковую.

– Судить меня решили? – Он вскочил, сжал кулаки и бомбил нас взглядами сверху. – Армия вам не нравится? Время вам не нравится? Если все начнут картины писать, кто вас, раздолбаев, защищать будет?

– Никто, – спокойно возразил Дэн. – Если все будут писать картины, мир наполнится счастливыми людьми с ясными глазами и нормальным стулом.

– Нет, – Чернецов затряс указательным пальцем. – Если все начнут творить, то всякие Сальери, у которых получается хуже, будут травить Моцартов…

Дверь в комнату отворилась на самом интересном месте. Я почему-то сразу понял, что возникшая в дверном проеме женщина – Владиславу Ивановичу жена. Огромные карие глаза на худом лице пылали уверенной силой, не оставлявшей сомнений в том, что полковник сильно задолжал ей по жизни.

– По какому поводу митинг? – ледяным тоном спросила она. – Оля Ариадночку уже уложила, я тоже собираюсь. Давай-ка провожай своих журналистов и через полчаса – отбой.

Затем она вышла, даже не взглянув в нашу с Дэном сторону. Видимо, дисциплина в семье не оставляла шансов для возражений.

– Засиделись мы, ребята, – поднялся Чернецов. – Вы, если нужно, еще ко мне приходите. Пораньше.

– Спасибо, – улыбнулся я, – вы даже не представляете себе, как вы нас выручили.

– Всегда к вашим услугам. – Чернецов наклонил голову.

Когда мы вышли из квартиры, Дэн взглянул на экран телефона.

– Около двух часов отсидели, – констатировал он.

– Как думаешь, улеглось?

– Вряд ли они нас уже простили. Но это уже неважно. Мы сейчас спокойно выходим на улицу, ловим машину и едем домой. Наше алиби – наш полковник.

Мы вышли дворами на 8-ю линию. Почти сразу около нас остановилась агонизирующая «копейка» с разбитым ветровым стеклом. За рулем восседал кавказский колымщик с хищным носом. За умеренную плату он повез бы нас хоть до Петрозаводска, поэтому мы с ходу сели в салон. Хотя назвать внутреннюю обстановку салоном было трудно: на дверях отсутствовала обшивка, а из-под приборной панели виноградной лозой вились провода. Когда мы приехали к универсаму, находившемуся аккурат между моим и его домами, Дэн спросил, чего желает водитель. Водитель желал стольник. Дэн предложил еще столько же за всю машину. Кавказец юмора не понял.

Потом мы постояли на тополиной аллее у моего дома.

– Ничего получился денек, – резюмировал я. – Насыщенный.

– Бывало и веселее, – отозвался Дэн. – Кстати, этот день ты мог провести дома на диване.

Из репродукторов вагона, изувеченных временем и неправильно проросшими руками, донеслось:

«…жиры наш поезд… со всеми остановками… курить… распивать… сорить… пожалуйста… спасибо…»

Вагон дернулся, словно от удара. Платформа поплыла за давно не мытыми окнами. У девушки напротив зазвонил мобильник.

– Мать, – сказала она молодому человеку, взглянув на экран, и убрала аппарат, звенящий звуками танго, глубоко в сумку.

Не успевших расслабиться пассажиров атаковало торговое шапито. Сначала сорокалетняя тетка с тележкой предлагала фонарики, розетки и бактерицидный пластырь вдвое дешевле, чем в магазинах. Эстафету подхватил бритый парень баскетбольного роста, недорого продававший «ниточки», «иголочки» и «ручечки», а заодно и электронные базы МВД, налоговой инспекции и всех сотовых операторов. В нем просматривалась душа грабителя банков в плену родительской установки «надо работать честно». Затем предлагал товар конопатый мужик с пивом и лимонадом, потом бабка с сухариками, мороженым и спреем от тараканов. Так продолжалось в течение получаса, пока поезд плелся по городской черте, собирая новых пассажиров. Напоследок цыганский мальчик прошелся по ушам на губной гармошке и подставил кепку для монет, хотя более уместным было бы самому раздать по сотне всем пострадавшим от этих гумозных звуков.

Народ погрузился в себя, в кроссворды, в тетрис. Ведь большинство людей в дороге имеет главную цель – попасть из пункта А в пункт В. И это абсолютно правильно. А мне почему-то с детства нравилось, когда машина застревала в пробке или снижал скорость поезд. Пейзажи, проносившиеся за окном, тащили из меня мысли, которые я забывал, как только вставал с места. Процесс мышления интересовал меня больше, чем результат, и я где-то читал, что это установка неудачника.

Лет пять назад я понял, что не хочу побеждать. Не хочу ставить рекорды в карьере и личной жизни. Не могу убедить себя, что я правильнее других верю в Бога или чем-то лучше бушмена из Ботсваны. Не хочу быть похожим на рысака, всю жизнь бегущего из упряжки, чтобы на финишной ленте оказаться на полкрупа впереди другого рысака. Не то чтобы мне были безразличны гонки жизни, но я рос поперечным мальчиком, который слушал бабушек и всегда делал наоборот.

Когда тренер по баскетболу говорил 11-летнему мне, что надо перейти в спорткласс в другую школу, я ответил таким демаршем, что ни батя, ни тренер не смогли меня вернуть обратно под кольцо. А парни, с которыми я занимался, потом выиграли все что можно на юношеском уровне, но я почему-то не испытывал из-за этого горечи. Я пошел в бокс, потому что понимал: никто не даст прожить мне, как воробью на ветке, в стороне от коллектива. Но едва я выиграл район, как меня стали готовить к боям на город, словно я стаффордширский терьер. Я понял, что за городом последует республика, страна, Европа и я буду всю жизнь слышать, как тренер у канатов кричит мне в отбитые уши: «Go-go-go. Держись, не падай, бей». Разумеется, я тут же забросил бокс в чулан памяти, потому что он уже выполнил свою главную функцию: желающих меня унизить с каждым годом становилось меньше.

Потом я бросил Горный институт, куда поступил заодно со стадом своих знакомых: там был невысокий проходной балл и волосатая рука бабушкиной сестры. Но едва мне начали преподавать теорию матриц, я понял, что никогда это не полюблю, и ушел стажером в газету. Я еще дважды поступал в вузы, но ни один из них не заинтересовал меня дальше третьего курса. Я любил черпать знания из книг в Летнем саду, но не дольше чем до обеда. В те годы я сделал успехи в журналистике: получил несколько премий и был избалован гонорарами настолько, что не мог позволить себе бесплатно писать конспекты и курсовые. В итоге тридцатилетие я встретил со странным набором скальпов: недописанный роман, недоделанный ремонт, недораскрученный бизнес, недовоспитанный сын, который проводил у меня каникулы и о существовании которого я иногда надолго забывал, захлебнувшись в своих вечных командировках и бестолковых связях.

Долгое время я был лузером на полставки. То есть зацепился за хлебную должность, позволявшую вести жизнь этакого мастера в полете. Да, мне не нужно было отрывать у сладкой утренней дремы два часа. Столько же времени я мог потратить на обед, а вместо неудобного делового костюма и галстука носить свитер и джинсы. Когда на работе начинались репрессии и лай собак, я выписывал себе командировку в Москву, ставил у приятеля печать столичной фирмы на документы и валялся дома на диване, восхищаясь своей ловкостью.

Но однажды меня назначили главным редактором нового проекта. Загибаясь над гранками текстов ежедневно с утра до девяти вечера, я осознал, что получаю именно ту жизнь, от которой бежал с детства. Так будет продолжаться до тех пор, пока у издателя не кончатся деньги и меня не выкинут, как использованный контрацептив. И я по привычке буду составлять резюме и улыбаться на собеседованиях, чтобы меня снова взяли на такую же каторгу. А потом я умру.

Возможно, я так и поймал бы уздечку не своей судьбы, но рядом был Дэн, который регулярно доказывал, что расслабленным и неторопливым принадлежит будущее. И привлекательность лузерства росла во мне, как городская трава сквозь трещины в асфальте, пока не привела в эту электричку, в которой я ехал неизвестно куда неизвестно зачем.

Каждый из нас выходит в жизнь через собственную дверь. Дэн никуда не поступал и никогда не занимался спортом, хотя и любил погонять в футбол. Он не тратил время на метания, как будто заранее знал все ответы. «Какой дурак сказал, что счастье – это когда тебя понимают? – смеялся он. – Какой от этого прок? Счастье – это когда ты сам себя понял».

Он заработал себе на «опель-кадет» еще до школьного выпускного, не занимаясь рэкетом и на пушечный выстрел не приближаясь к рынкам. При районном доме подростка он открыл курс «Правильный парень» имени Джека Николсона. На дворе был 1993 год, когда все думали, где бы взять денег, если их не выдают в виде зарплаты. И если золотой теленок сам приходил на порог, то никого не интересовало, что ему еще нет 17 лет, и он никогда не слышал о Песталоцци.

Дэн учил юношей знакомиться с девушками, перешагнув через румяные уши и страх быть отвергнутым. Он учил их вести беседу, начатую фразами «Простите, здесь мой белый конь не пробегал?» или «Вы на барабанах играете? Нет? Я тоже. Видите, как у нас много общего». На упреки, будто он плодит бабников, он отвечал, что всего лишь развивает в юношах философию протеста против обыденности жизни. Ведь что может быть хуже для двух одиноких и не скучных людей, чем встретиться глазами на улице, все понять и разойтись своими дорогами. «Девушка, вы так улыбнулись, что я забыл, куда шел» – должен сказать начинающий мужчина, претендующий на роль хозяина своей жизни. Юноши сотнями работали на местности, оплачивая Дэну за науку потертыми родительскими грошами.

Был момент, когда к Дэну заехали бритые пацаны на старой «Волге» и сказали, что они его «крыша». Но он и их убедил взяться за свой личностный рост, открыв для них ВИП-группу, стоившую втрое дороже. Он учил не зависеть от женского непостоянства, а конкретно взять судьбу в свои руки. «Почему дрочащий мужчина смешон, а трогающая себя дева достойна кисти Ренуара? – давил он на мужской шовинизм пацанов. – Почему мы должны тратить на этих соковыжималок все наши фартовые деньги, когда источник спокойствия всегда у нас под рукой? Вы согласны? Тогда возьмите ваш член в правую руку, или в левую, если вы левша…»

И Дэна так в итоге и не побили. А потом он все бросил и на год уехал в Аргентину. Это было очень в его стиле – оставлять надоевшее занятие, когда оно сулило самый жирный барыш, а о талантливом молодом педагоге написала одна из городских газет. Общие знакомые крутили пальцем у виска: на заработанные Дэном деньги можно было купить два десятка ларьков и по-настоящему раскрутиться. Или несколько кабаков и магазинов. Но он говорил, что его жизнь не будет похожа на прилавок, и присылал нам фотографии, где он верхом на толстоногих патагонских жеребцах.

Он вернулся, когда ему надоело в пампасах, а заодно и кончились деньги. Девять из десяти людей на его месте снова начали бы обучать юношей броскам и подсечкам соблазнения, но Дэн не любил самоповторы. И он создал ООО «Мефистофель».

Скоро от лица этой фирмы по всей стране полетели письма с предложением об энергетической поддержке в карьере и личной жизни. Никаких денег за это платить не требовалось. Но в письме сообщалось, что если поддержка адресату помогла, то в собственность «Мефистофеля» переходит его «нематериальное движущее начало, в просторечии именуемое душой». В стране лукавых ворюг и проходимцев Дэн придумал комбинацию тонкую и простую, как вера в загробную жизнь. Когда горит у нас земля под ногами, разве отвергнем мы невесть откуда пришедшую помощь? В православной стране, где одновременно верят в домовых и барабашек, люди просили о помощи Дэна, и у многих из них действительно развязывались узлы проблем. Дэн не преступал ни уголовных законов, ни человеческих – он вообще ничего не делал. Просто все проблемы имеют свойство постепенно разрешаться. Тут и начинались шевеления в могучей русской груди: как там поживает душа в ООО «Мефистофель»? И за сколько ее можно вернуть? Работа по отпущению грехов и возвращению душ развлекла его на несколько месяцев, после чего он полетел в Южную Африку фотографировать львов.

Было время, когда поездка в Турцию для обычного труженика считалась признаком кучерявой жизни. При зарплате в 150 долларов немногие могли позволить себе заграничный шик, но все хотели улыбаться с пляжных фотографий на зависть знакомым. Вернувшись в Питер, Дэн стал продавать легенды о путешествиях. Фото клиентов на фоне Мельбурнского драматического театра и канатной дороги в Давосе создавались в фотошопе, а истории про вкус мяса кенгуру и фрирайд на склонах Монблана брались из собственного опыта Дэна. Он сам не ожидал, что к нему придет столько людей с толстыми пачками долларов. Кому-то хотелось блеснуть во время застолья, кто-то прикрывал от жены поездки на рыбалку под командировку на симпозиум в Лион, но Дэн вдруг обзавелся офисом на Невском и одним из первых в городе спортивным «порше». Тем не менее я совершенно не удивился, когда однажды он пригласил меня на банкет по случаю его отъезда в Японию. Билет был, естественно, в один конец.

Он еще много успел начудить. Искал клады, копаясь то в земле, то в деревенских архивах. Придумал игру «Жену свою продакшн», когда холеные банкиры в бандитских кепках и рваных клешах предлагали своих уставших от солярия жен на проспекте Просвещения. Деньги протекали у него сквозь пальцы, наполняя жизнь спелым соком приключений, и его это, похоже, полностью устраивало. Он всего однажды приобрел собственность – старый понтон, из которого сделал плавучую оперу, чтобы сплавляться по Неве под панк-рок с цыганами и медведями. Но к нему стали ходить люди, предлагавшие то помощь в получении согласований, то вступление в какой-то профсоюз. Он устал посылать их в разные нежные места и кого-то даже выкинул при этом за борт. В итоге все кончилось как и должно было: однажды ночью посудину сожгли. Мне показалось, Дэн испытал тогда облегчение. И вскоре связался с антиглобалистами.

Я не думаю, что эти две темы в его жизни как-то связаны. Просто он еще надеялся найти в мире идей ту, что успокоит его вечный бег по кругу. Странно, что он искал идею там, где была лишь интернет-тусовка разноплеменных леваков от растаманов с Ямайки до аграрных комиссаров из Пакистана, которая приглашала всех в одно время в одно место оттянуться. Многие наши знакомые до сих пор думают, что Дэну это и надо было. Но, увидев своими личными глазами разгром Генуи, он отметил, что левые не могут быть правы, – и выкинул революционную романтику из головы.

Он периодически творил очередную шизовку вроде виртуальных кладбищ. Или продавал кусок городского пляжа лотами по три квадратных сантиметра. Поскольку пятьдесят долларов – не деньги, то многие молодые люди захотели сделать своим подругам необычный подарок. А в промежутках между этими безумиями он исчезал. Во время войны в Эфиопии он зачем-то жил в гостиницах за один доллар, переезжая между ними на велосипеде. Он потом отшучивался, что искал дух Хайле Селассие, а нашел стадо черномазых придурков с автоматами Калашникова, которые любят стрелять из них в беременных женщин. Но я думаю, что он искал путь. И увидел, что пустыня быстро заметает следы прошедших здесь до него.

Никому ведь не хочется проживать свою длинную силиконовую жизнь под пустыми небесами. Мы все смотрим наверх, и неважно, что наполняет нас светом: Храм Изумрудного Будды или должность вице-президента «Дженерал Моторс». Дэн был духом из тех времен, когда присягали Богоматери и путешествовали, чтобы сравняться с Ним. Дэна невозможно представить соблюдающим овощную диету или читающим «Коммерсантъ» про курс евро к доллару. Он так и жил, ведомый компасом совести по океану страстей, и скоро перестал замечать землю. Его выходки, которыми он пытался зажечь в себе огонь, становились безбрежно жестокими. Но сахар пенсионерам и булыжники патрульным не приносили ему облегчения.

Он перестал сетовать на непрекращающееся кишение протоплазмы. Ведь все, чем занимаются люди, настолько глупо и безумно, что все равно, на чьей ты стороне. «Трахомудие, – вздыхал он, вернувшись с тусовки йогов и дервишей Кумбха-Мела. – И это тоже трахомудие».

«Его бы энергию, да в мирное русло, – говорила его неслучившаяся невеста Аня Санько. Но Дэн искренне удивился, когда узнал, что его игры для скучающих миллионеров называются ивенторским бизнесом и люди защищают на эту тему диссертации.

Поразительно, что при таком зуде под копчиком Дэн сохранил ближний круг общения еще со школы: Гриша Булкин, Юра Тихонов, Артем Пухов, Сержик Невзоров и я. Может быть, это был последний уголок стабильности, который он не хотел приносить в жертву непрекращающейся смене температур, которой жило его сердце. А на вопрос, зачем он общается с этими пьяницами, раздолбаями и отморозками, бравировал: «Потому что они лучшие». И сам в это не верил.

Каждый человек – остров. И чем отчетливее личность, тем больше вокруг нее воды. Дэн хохотал, что коралловый атолл в Тихом океане стал потребительским фетишем среднего класса вместо «квартиры – дачи – машины». «Что они там будут делать? – вопрошал он. – Там даже канализации нет, не говоря уже про клубы, театры и рестораны. Даже бедный моряк Робинзон Крузо страсть как хотел из этого рая сдриснуть».

Мне тоже нравились острова на картинках, но мой дом никогда не был окружен водой. Если, конечно, не считать Васильевского острова, где я родился и проживал до сегодняшнего утра. После выпускного в школе наш класс три дня жил в палатках на островах северо-западной Ладоги. Очень похожих на те суровые шхеры, что я видел сейчас за окном поезда, торчащие из воды как пучки травы посреди гигантской лужи. Недаром монастыри строят на островах, где нет ресторанов, клубов и канализации. Потому что очень трудно спасать душу, если все это есть.

Поезд притормозил у глухой платформы, над которой не было даже названия станции. За растрескавшейся полоской асфальта начинался таинственный дремучий лес. Сидя в автомобиле с включенной печкой и мурлыкающей магнитолой, мне часто нравилось наблюдать, как качаются на ветру могучие кроны. Не потому ли я оказался здесь и сейчас, что всю свою жизнь оставался в ней пассажиром?

Я не стал осмыслять подбросивший меня вверх импульс. Схватив рюкзак, я бросился к выходу под насмешливыми взглядами десятка оставшихся попутчиков. Репродуктор уже шипел «…срываются двери…», когда я вылетел в тамбур правым плечом вперед, и, поймав рукой дверь, протиснулся на битый асфальт платформы.

Из крепкого похмельного сна меня вырвали руки Кати. Просыпаться не хотелось: в кои веки снился полет на параплане над ласково рычащим морем. Но цепкие руки трясли мое тело как плодоносящую грушу: “Ну просыпайся же ты, просыпайся”. В остатках моего сна самолет с отказавшими двигателями врезался в набежавшую волну, окатив солнечный мир солеными брызгами. Море вдребезги рассыпалось, словно хрустальный бокал, явив взамен перепуганную моську моей бывшей однокурсницы. Она была не красавица, но и не из рядовых. Из нее потоком лились какие-то слова.

– У тебя труп в туалете, – это единственное, что я понял.

– Чей труп? – машинально спросил я.

– Откуда я знаю?! – сорвалась на крик подруга.

Я подскочил и вышел в прихожую, нащупывая в темноте выключатель. Вспышка вольфрамовой нити пронзила сонный мозг. Дверь в туалет была распахнута, а на пороге действительно лежало мужское тело, облаченное в синюю джинсовую рубашку. Брюки субъекта были спущены до щиколоток, открывая взору худые бледные ноги. Крови вокруг я не заметил, зато туловище сокращалось в такт дыханию, иногда переходящему в храп.

В “покойном” угадывался мой коллега Анатолий Калинкин, начальник отдела культуры еженедельника “Петербург-песец”. В мою квартиру он попал в составе журналистской тусовки, стихийно возникшей на пресс-конференции Элиса Купера в «Прибалтийской». Решено было отложить дела, отключить трубки, купить коньяк и сесть за стол. Ближе к концу рабочего дня я застал Калинкина в прихожей тщетно пытавшимся завязать шнурки. “Я в сопли, я пойду”, – выдавил из себя он. Я убедил его, что через полчаса мы закругляемся, потому что многим еще нужно отписывать в номер. Калинкин сбросил обувь и куда-то исчез.

Через часок-другой я действительно выпроводил всю ватагу на улицу и позвонил Кате. Я любил ее приступами со второго курса, который мы вместе прогуливали в Летнем саду. Она сразу откликнулась на зов – видимо, было на кого оставить пятилетнюю дочь. Около часа мы соблюдали приличия в кафе на Наличной, после чего быстрым шагом отправились ко мне. Страсть сразила нас в прихожей, перенесла в комнату, достигла апогея и улеглась, после чего я постыдно заснул, – сказались и прогулки с Дэном, и прощание с Масиком, которая сегодня утром вывезла от меня свои вещи. Когда от моего храпа уже вешались тараканы, Катя отправилась в туалет, где уже несколько часов дрых начальник отдела культуры. И в темноте села ему на колени.

Сейчас журналист по-прежнему находился очень далеко от сортира, на пороге которого обреченно валялась его плоть.

– Позволь, милая, познакомить тебя с Анатолием Калинкиным, – отрекомендовал я коллегу. – Именно его колонки о выставках и премьерах не дают угаснуть очагам культуры в нашем городе, а людям – окончательно превратиться в свиней. Очень уважаемый в кругу своих друзей человек, и в прошлом году получил “Золотое перо”.

– А что ты с этим эстетом собираешься делать сейчас? – поинтересовалась пришедшая в себя Катя.

– Вернуть его в исходное положение и временно не пользоваться туалетом. Или ты предлагаешь взять его к нам третьим?

– Нет уж, пусть спит сидя! Я надеюсь, в ванной у тебя никого нет?

– Я тоже надеюсь, – неуверенно начал я, но тут вспомнил о гостеприимстве. – Может, ты чаю хочешь? У меня и печенье шоколадное есть.

– Хорошо бы, но после душа.

В ванной действительно никого не оказалось. Водрузив Толика на унитаз, я включил телевизор на кухне и поставил чайник на плиту. Передавали вечерние новости.

«Мир находится в шаге от войны между США и Ираном», – эксперт на центральном телеканале улыбался так, словно у него обнаружились родственные корни с Биллом Гейтсом. Он замер, наслаждаясь красотой риторической фигуры, и продолжил заумные рассуждения о том, как это выгодно России, как прыгнет цена на нефть и как мы все будем расклеивать доллары на заборах. Его оппонент был настроен менее оптимистично: мол, экономика США на грани истощения, доллар может рухнуть, и все мы станем меньше кушать. При этом никто не высказал опасений, что война между двумя ядерными державами может аукнуться миру такими последствиями, что деньги вообще потеряют смысл.

Чайник огласил кухню пронзительным свистком. Странно получалось: я постоянно называл телевизор жвачкой для глаз, уродующей внутренний мир, и, один черт, как и все, смотрел его почти каждый вечер.

Я переключил программу и увидел на экране 23-летнего депутата Госдумы. Избранного по партийным спискам чьего-то сына. Он морщил лоб и выражал озабоченность нашей нравственностью. По его мнению, полуодетые девицы не должны смотреть на нас с обложек журналов, которые продаются в киосках, – это может нас развратить. Поэтому он предлагает ввести в нашей стране, где семьдесят процентов клерков смотрят порно в рабочее время, «слепые» обложки для журналов. То есть продавать «Плейбой» в черном конверте.

На местном канале сообщалось о не менее важных вещах. «Вчера в петербургском Доме актера состоялась презентация нового сорта пива пивоваренной компании «Бухарев», – гундосил диктор. – Как заявил генеральный директор предприятия Константин Бухарев, новое пиво призвано удовлетворить специфические вкусы российского потребителя. Этот сорт будет называться «Развозное», потому что в нем содержится двенадцать процентов алкоголя вместо обычных пяти. С сегодняшнего дня пиво поступит в розничную продажу. Ну а первыми попробовать чудо-напиток выпало приглашенным журналистам, для которых руководство компании «Бухарев» организовало фуршет…»

На экране промелькнул Толик Калинкин, пытавшийся вырваться из окружившего стол жадного кольца коллег с четырьмя бутылками «развозного». И когда он все успел? Бедная Катя!

На первом курсе у Кати был муж, с которым мы в детстве играли в футбол. Он читал экономические журналы, знал все о проблемах ОПЕК и приносил в семью 100 долларов в месяц, преподавая на полставки в Горном институте. Она ушла от него через две недели после нашего знакомства, и мы продержались в одной квартире более полугода. Мы решили расстаться, сидя в шезлонгах на балконе, попивая вино за куртуазной беседой о фильмах Вима Вендерса. Хотя ни финансовых, ни личных проблем, ни подлостей, ни третьих лиц между нами не стояло, это стало облегчением для нас обоих. Друзья потом говорили, что мы оба не доросли до семьи, хотя нам и было по 23 года. Нам еще хотелось найти в жизни легкость, навеянную волшебством киношных монтажеров, легкость, более весомую, чем наша любовь. И любовь ушла из нас незаметно как песок, как будто ей стало с нами неинтересно.

Жизнь отомстила нам обоим. Через год Катя вышла замуж за другого моего футбольного знакомого, от которого и родила хохочущего младенчика. Еще через год парень сбежал от них в Москву, иногда появляясь на пороге с плюшевой нечистью в руках и хрустящей зеленью в кармане. Однажды Катя неожиданно позвала меня в гости, и, когда ребенок уснул, мы сломали стол у нее на кухне. От следующего свидания я отпирался, как бык перед скотобойней. Ей был нужен надежный тыл, а мне нравилось утром не знать, где я заночую вечером. И она приняла это. Отныне каждому из нас было кому принести свои слезы, которые мы оба честно заслужили.

В комнате зазвонил телефон, хотя до полуночи оставалось всего три минуты.

– Алло.

– Егор, привет, это Лика.

– Какая Лика?

– Сестра Дани Ретунского.

– Привет.

– Слушай, мне нужна твоя помощь с похоронами.

– С какими похоронами?

– С Данькиными похоронами.

– Какого Даньки?

– Нашего Даньки. Ты чего, не в курсе? – В ее голосе было больше удивления, нежели неподъемного женского горя. – Его утром зарезали у него дома. Нашли только к вечеру. Тебе Сержик с Темой не звонили, что ли? Блин, обещали же. Ты же понимаешь, я одна не потяну похороны, поминки. Только закопать не меньше семидесяти тысяч стоит. Поэтому я думаю, что лучше кремировать и к родителям подхоронить…

Если бы она рыдала в трубку, я бы поверил, что это не сон. Но она рассказывала что-то про маленькую квартирку, в которую не влезет больше двадцати гостей. Она говорила «гостей», словно собиралась справлять помолвку. Потом она пояснила, что тело Дэна могли не найти еще очень долго, но крови было столько, что она протекла к соседям – в блочных домах ведь плохо с изоляцией. В квартире все перевернуто, разве что пол не вскрывали.

– Менты спрашивают, что пропало? – продолжала Лика. – А я и не знаю. Я его два раза в год видела, дома у него не была лет пять, как мать умерла. Спрашивали еще про круг его знакомых, кого домой водил. Господи, да он дверь на замок не всегда закрывал – заходи кто хочешь. Я им дала твои координаты и парней. А они, значит, и не звонили. А сами рубахи рвали, что «по горячим следам»!

Я не успевал осознавать информацию, только реагировал на слова Лики. Моя реакция получилась в тон ей.

– Какое у вас кладбище? – спросил я.

– Смоленское.

– Свидетельство о смерти получила?

– Завтра поеду.

– Получи, потом с местом решать будем. Ты сама на квартире его была?

– Да. Я тебя прошу, приберитесь там с парнями. Я не смогу – кровищи столько… А у тебя нет юристов грамотных? Мне же нужно доказать, что эта квартира теперь моя. Ну, в смысле по наследству. У нас же с ним и фамилии разные, и отчества. Вдруг проблемы возникнут.

– Не возникнут. Заявляешь права и через полгода, если не оспорят, регистрируешь хату на себя. И все.

– А эти полгода я что – не могу квартирой пользоваться?

– Можешь, но продавать и разменивать – только через полгода.

– А сдавать?

– Слушай, давай похоронами сначала займемся, – я почувствовал, что вся моя горечь сейчас полетит в Лику.

– Тогда встретимся завтра, как проснемся. Я тебе ключ от квартиры отдам.

– Все, давай.

Едва я положил трубку, в комнату зашла завернутая в полотенце Катя.

– Пойдем на кухню, чай остывает, – сказала она, всматриваясь в мое лицо. – С кем ты говорил?

– Даню Ретунского убили, – я слышал свои слова, как будто мне на голову надели водолазный шлем.

– С которым мы в Семиозерье ездили? – Она по-настоящему расстроилась. – Ужас! Такой классный парень. А кто его?

– Ищут.

Потом мы пили чай. Я хотел помянуть, но ни грамма коньяка не осталось. Катя засыпала меня вопросами, на которые я старался отвечать как можно короче. Была ли у него девушка? В последнее время, кажется, нет. Дэн говорил, что девушка – эта та, с кем хочешь жить и размножаться, а остальных он называл боевыми подругами. Был ли он мне близким другом? Вероятно, да. Они играл с миром по своим правилам, и я часто не понимал, где кончается Дэн и начинается экспериментальный выход из себя. Как мы обычно дружим? Пьем пиво, смотрим футбол, тираним девчонок. Сбиваемся в стаи, чтобы не сойти с ума в пустыне собственного мира. Но рискнем ли мы одолжить другу больше тысячи долларов? Наверное, это цена. Говорят же в бизнесе, что дружба это то, что проверено деньгами. Дэн ни в ком не нуждался, но рядом с ним было тепло и надежно, как со взводом «краповых беретов». Обычно так говорят о своих избранниках женщины, но на самом деле тепло и надежность ищут все. Свои правила? У меня когда-то тоже был кодекс чести из десяти пунктов. Сейчас я вспомню не больше шести, не говоря уже о том, чтобы что-то из этого блюсти.

– Я домой – завтра вставать рано, – сказала Катя. – Но если хочешь, я останусь.

– Спасибо. Лучше не сегодня. Я тебя провожу…

– Я сама дойду. Охраняй своего борзописца. – В дверях она посмотрела мне в глаза. – А я для тебя тоже – боевая подруга?

Я поцеловал ее, как ребенка, в лоб и легонько подтолкнул на лестницу.

Потом я долго рассматривал с дивана узор на обоях. Если бы я обитал в Госфорд-парке, то облазал бы с лупой окровавленную квартиру, проанализировал бы вранье общих знакомых и стальной клешней взял бы убийцу за гениталии. Но я жил в реальной жизни, из которой давно ушел справедливый Бог. Воспоминания о Дэне не проносились перед глазами, словно кадры посеченной временем кинопленки. Сбой изображения наступал через несколько секунд, мысль уносила обратно в суету. В какой-то момент я с отвращением осознал себя высчитывающим дедлайн сдачи новой статьи, которая гарантировала бы мне попадание в майский номер.

Я даже обрадовался, когда в третьем часу ночи туалет пришел в движение. После первых всполохов прошло несколько секунд, прежде чем бледный и взъерошенный Калинкин заглянул в комнату.

– Не спрашивай, что я здесь делаю, – предупредил я его вопрос. – Я здесь живу. Убери в сортире, прими душ. Халат на вешалке в прихожей. Потом поговорим.

– Осталось что-нибудь? – У Толика было лицо висельника в ожидании царского гонца.

– Нет.

– А идти далеко?

– Далеко.

Калинкин издал душой звук, словно только что узнал о кончине родного брата. За коньяком он все-таки сходил. В последующие два часа мы обсуждали, что будет, если мадридский «Реал» купит Шевченко, Месси, Руни и Зырянова. Я плохо помню, как лег спать.

На следующее утро меня разбудил звонок Лики, которая интересовалась, сколько я собираюсь дать на похороны. Я пояснил, что долларов двести, и почувствовал, как заливаюсь стыдом.

Анжелика была на четыре года младше Дэна, но жить со взрослым выражением лица начала первой. После школы она поступила на журфак и уже к концу первого курса вышла замуж за молодого диктора с радио, который, на свою балду, читал лекции в ее группе. Думая, что растет в глазах Лики, супруг протащил ее по всем кругам нарождавшейся богемы. Но в какое сравнение мог идти он, говорящая кукла, с деятелями кинематографа, в которых Лика была с детства влюблена цепкой любовью зрительницы? В то время режиссеры, клипмейкеры и продюсеры пачками дрыхли на барных стойках найт-клабов, а на «Ленфильме» снималось два-три фильма в год. Мэтрами считались те, кто поучаствовал в создании двух и более рекламных роликов. Но за стаканом польского «Абсолюта» каждый проклинал мелочовку и мечтал снять настоящий полнометражный экшн с мордобоем, изнасилованиями и туалетными гэгами, по которому соскучился зритель. Именитые актеры и режиссеры советской поры, впитавшие брежневскую широту застолий, придавали этой тусовке наплыв элитарности. Бандиты, которым нравилось именоваться продюсерами, подбрасывали деньжат. И всем им была нужна пресса в лице Лики, потому что иначе никто бы не узнал, что эти разбитные пропойцы формируют мировоззрение нового российского общества. Иначе их лысые головы и волосатые уши не привлекали бы такого количества восторженных девушек, многие из которых в рекордно короткие сроки превращались в шлюх и наркоманок. Матерые сценаристы, вернувшись домой под утро, пафосно объясняли женам: «Да, я работал с Товстоноговым, а сейчас вынужден пить с этим быдлом, потому что иначе мне придется торговать в ларьке». Им вторили продюсеры, у которых тоже были семьи: «Если я не буду поить эту камарилью, кто будет митинговать, когда меня, не дай бог, посадят». Музыканты, художники, писатели, монтажеры, директора, журналисты – все что-то врали, гуляли наповал, подлечивались и снова гуляли.

Дэн рассказывал, что однажды заходил вместе с сестрой на презентацию какой-то мелодрамы про оборотней. Были все. За час у фуршетного стола Дэна раз сорок толкнули, не дрогнув ни единым лицевым мускулом. Один лохматый духоборец, по-свойски стиснув Лике ягодицу, громко поведал, что ему дали тридцать тысяч долларов на новогоднюю комедию. Через две стопки он предложил Лике эпизодическую роль: перебежать через Невский с фальшфейером в заднице, и выразил готовность немедленно приступить к пробам. Девушка вначале благосклонно хохотала, а потом задумчиво покусывала губы. Дэн легко подружился с веселым режиссером. Он напоил дядьку в кашицу, привез бормочущее тело на вокзал и, под предлогом встречи с Милошем Форманом, отправил его в ночь «скорым» на Воркуту без денег и документов. Взамен карман кинематографиста пополнился пластмассовой фигуркой «Оскара», купленной в сувенирной лавке. Снял ли он впоследствии новогоднюю комедию, неизвестно.

Между тем Лика купалась в улыбках экранных знаменитостей. Однажды ей посчастливилось быть обласканной кумиром ее мамы – актером Румянцевским, изображавшим при старом режиме буржуев и белогвардейцев. Породистый старец угощал ее абсентом, высматривая в глазах градус возможного отпора, почитал Блока и под конец молча потащил в такси. В общем, муж Лики скоро объелся груш. Он был страшно далек от высшей лиги со своей мещанской чистоплотностью и семейными трусами «Олимпиада-80». Возвращаясь с ночного эфира, он находил дома очевидные следы мужского пребывания, что подтверждалось показаниями соседей. Заявлять протест он не решился, но приехавшая из Сарапула мама в шесть секунд выставила салонную моль на лестницу.

Лика оказалась перед гримасой жилищной проблемы. За год до этого неожиданно умерла их с Дэном мать, и оказалось, что в муниципальной квартире никто, кроме нее, не прописан. В итоге «двушка» на Петроградке ушла в закрома государства. Лика долго била себя кулачками по темечку, что за суетой светской жизни забыла подстраховаться. Единственная ее надежда была теперь на брата, оседлавшего тогда очередного золотого конька. Дэн пообещал купить сестре квартиру, только если она проведет один месяц в покаянии в Николо-Вяжищском женском монастыре, и остался глух к ее четырехэтажным протестам.

Но холодная келья и постная пища Лику не сломали. Вернувшись, она начала с удвоенной энергией крутиться между модных журналов и женатых спонсоров. Тогда в Питере начался кинобум: одновременно снималось с десяток сериалов, и Лика шла нарасхват. Очередной экзамен на живучесть ей задал Будапешт: вместо отъезда домой она осталась на перроне с пятью форинтами в кармане, потому что забыла получить чешскую транзитную визу. Как она выкручивалась, история умалчивает, но в Питер Лика вернулась еще более повзрослевшей. Тогда она заявила, что переросла журналистику и хотела бы сама снимать кино. Желательно про себя и с собой в главной роли. Женатые спонсоры в шоке меняли номера мобильников. В результате ей пришлось пойти пиар-менеджером в табачную компанию. Дэн упомянул как-то, что после трудоустройства она бросила курить и у нее появился, как она выразилась, «мужчинка для жизни».

На нашу встречу в кафе Лика опоздала всего на 15 минут. На ней был только траурный цвет: туфли, банлон, рискованно короткая юбка и сверкающий атласный жакет. Вероятно, в чем-то подобном Оззи Осборн на сцене пил кровь летучих мышей. Ее волосы были цвета воронова крыла, и я гадал, покрасила она их до или после смерти. В целом она выглядела отменно, как посетительница фитнес-центра, тоскующая по домашнему дивану. За ней вошел худой длинный парень моих лет, вертевший в руках древнюю автомагнитолу на салазках.

– Коля, – протянул он руку и посмотрел мне в диафрагму.

– Он больше меня переживает, – произнесла Лика вместо приветствия. В подтверждение Коля упал на стул, покусывая губы, побежал глазами по заведению, словно опасался встретить здесь незаметного человека с пистолетом за пазухой.

Я церемонно обнял безутешную сестру друга и пробубнил ей несколько слов соболезнований.

– Классно выглядишь, – продолжил я официальную часть. Хотя отметил, что она сильно пополнела.

– Это подарок Волынина-Братковского, – Лика с гордостью поправила лацканы жакета.

– Он вор в законе?

– Ты что! Он известный русский шансонье, бывший лидер «Цугундера», у него недавно вышел сольный альбом «Урановый хлеб»…

– Чем я еще могу тебе помочь? – Я не дал ей войти в раж и положил на стол обещанные деньги.

– Я вчера просмотрела фотографии, – Лика изящно достала изо рта жвчаку, но так же ловко положить ее в пепельницу не получилось – пластик прилипал к ногтям. – Оказывается, мне нечего выставить на могилу. Не в 16 же лет лицо.

– Понял, – кивнул я. – Найдем.

– Кремация завтра, – продолжала Лика. – Автобус с гробом пойдет в 12 часов от морга Покровки. Едем в крематорий. Урну отдадут через три дня, но все равно заедем на Смоленское кладбище, посмотрим место. Потом идем ко мне пить. В смысле поминать. Специально обзванивать полгорода я не буду – кто придет, тот придет. Много еды тоже не обещаю – не свадьба все-таки.

– Разумно, – вступил в разговор Коля. – Конфуций, например, никогда не наедался досыта рядом с человеком в трауре.

– Ладно, люди в трауре, – усмехнулся я. – Давайте помянем.

– Я бы ему так помянула дверью одно место, – в Ликиных глазах закипел возмущенный разум. – Ты прикинь, он, оказывается, составил завещание месяц назад. Я сегодня утром приезжаю к нотариусу, мы вскрываем этот документ, и оказывается, что все свое имущество он завещал какому-то Когану Борису Павловичу…

– Кому?!

– Вот и я тут же позвонила Юрке, спрашиваю: кто это? Оказывается, алконавт, который его музыке учил. Шестьдесят с гаком лет, прописан в коммунальной квартире на Петроградке. Мне теперь с этим пархатым придется судиться за квартиру и машину, что ли? Что смешного?

– Ничего, это я так…

Когда-то я тоже брал у Палыча уроки игры на гитаре и умения от души прожигать жизнь. Дэн говорил, что Коган – это раритет ручной работы, созданный из иссякнувшего в природе материала, а его мировоззрение и внешний облик абсолютно не вязались с фамилией. За плечами Палыча были 20 лет гастролей по всему необъятному и столько же – в питерских кабаках. Он играл как Сеговия, пел как Шаляпин и пил как булочник Мартин. А выпив, регулярно терял вместе с памятью бумажник и материл при нас падлу-щипача, для которого он будто бы стал постоянным клиентом. Но все знали, что, спустившись по эскалатору в метро, он забрасывает кошелек в будку, из которой безнадежно смотрит вверх самая несчастная женщина в мире.

В молодости он любил всех без исключения женщин, а с годами – жалел. В четвертый раз он женился на официантке с ребенком, которая наутро молча пустила слезу, когда он навострил было лыжи назад к свободе. Из этой упряжки он бежал всю жизнь. На седьмом десятке здоровье не покидало: он с толком развращал 18-летних учениц и дозу водки меньше полулитра считал для себя оскорбительной. Конечно, болел, стонал, врачи запрещали, но дух был непоколебим: старик хотел смерти в экстазе и веселых похорон. Иногда пугался, садился на морковные салаты, от скуки пел сам себе цыганские романсы, ронял слезу и шел в «Метрополь». В ресторан его пробовали не пускать, принимая за бродягу в поисках приличного сортира, поскольку Борис Палыч, мягко говоря, не был щеголем и ленился мыться. Его 130 килограммов живого веса возмущались, в халдеев летели деньги, и ему помогали снять пальто. Если в зале играл ансамбль, то после очередного опуса Палыч отчетливо восклицал: «Это полная хрень», – и показывал, как надо. «Белый негр», – восторгались слушатели, приглашали, угощали, и из кабака Палыч уезжал пьяным и в наваре. Многие называли его идейным вдохновителем русского панка. А Дэн, похоже, разглядел за его веселым алкоголизмом родную душу, в детстве упавшую с мещанской телеги и не стремившуюся забраться обратно.

– Ты сначала просто поговори с ним, – советовал я Лике. – Может, он скажет, что ему это наследство как козе баян.

– Щас, – резанула Лика.

– Не нужно ни с кем разговаривать, – добавил Коля. – Я уже привлек юриста, который решит этот вопрос, а дальше…

– Секундочку, – перебил я. – Мне кажется, что воля покойного в нашей стране охраняется государством, в особенности от посторонних людей.

Коля вскинулся, вопросительно взглянул на Лику и, не найдя поддержки, снова уткнулся глазами в стол. Лика изучающе смотрела на меня.

– Два по сто рома «баккарди». Черного, – не поворачивая головы, процедила она подошедшей официантке.

– И безалкогольное пиво, – добавил Коля.

– А это первый шаг к резиновой женщине, – я не стал скрывать своих взглядов на его личность.

За столом воцарилось полуминутное молчание, которое многие называют неловким. А я увидел в Лике усталость, которая не лечится отсыпанием в выходные. Возможно, быть счастливой ей мешали избыток энергии и слепая тяга к блестящему.

– Знаешь, – сказала она наконец, – а я, может быть, вообще забью на эту квартиру. Тем более он мне одну уже подарил. Господи, как мне надоело постоянно что-то у кого-то выгрызать, как меня это задрало! Я вчера прочитала Данькино письмо…

– Какое письмо? – Я чуть не выронил стакан.

– К завещанию было приложено письмо, – она сказала об этом вскользь, словно о результате матча «Андерлехт» – «Брюгге». – Он что-то чувствовал, наверное, иначе зачем при его-то раздолбайстве… Я не понимаю, почему мы были такими чужими! Да, он злил меня своими замашками короля в изгнании, я тоже – не колокольчик. Помню, в 11 лет упала с велосипеда, а он три километра вез меня, велосипеды и еще веселил меня всю дорогу. А я рыдала как белуга. Почему я только сейчас об этом вспоминаю, когда уже поздно? Когда мне сообщили, первое, о чем подумалось: у меня будет еще одна квартира. Да пошла она в пень!

На Колю было страшно смотреть. От него навевало общежитием, которое грозило стать крестом, пронесенным через всю жизнь. Я был уверен, что Лика впоследствии не выдержит всей мощи и убедительности его аргументов.

Принесли ром.

– Пусть земля ему будет пухом, – сказала сестра. – Давай ополовиним.

– Давай.

Ром приятно обжег горло. Лика катала жидкость во рту, смакуя вкус.

– А где письмо? – спросил я.

– У меня в сумке.

– Так что же ты молчишь!

Лика достала из сумочки сложенный вдвое розовый конверт. Внутри был единственный лист бумаги, исписанный крупным твердым почерком с одной стороны.

«Привет, пипл! Если вы читаете весь этот бред, значит, я прогуливаюсь с Заратустрой. Не нужно принимать это всерьез. Если я не был вам совсем уж безразличен, вы будете гадать, что я за человек. Обычный парень, старавшийся дружить с собой и не давать в жопу. Мерить жизнь надо не деньгами, а радостью. Я никогда не испытывал ничего приятнее, чем писать со скалы в озеро, глядя на закат. Курить в постели после соития. Лететь без шлема в ночи на ста километрах. Слушать блюз в теплой машине, когда на улице дождь и ветер. Этих ощущений – бессчетное количество, и я желаю вам испытать их в жизни как можно больше. Как говорит мой друг Борис Павлович Коган: «Всех женщин не перепробуешь, но стремиться к этому нужно». Все будет лакшери. Ваш Даниил Ретунский».

Я отложил письмо и закурил сигарету. Кажется, тогда я понял, что смерть Дэна взорвет и мою плюшевую жизнь. Но я не знал еще, что сам буду нажимать на кнопки. – Обязательно пригласи этого Когана на похороны, – Лика положила на стол длинный ключ с брелком в виде запаянного в стекло крабика. – Только в квартиру его не пускай.Она допила ром и улыбнулась мне так же открыто, как, я помню, делала это в 15 лет, и протянула кулачок. Я легонько стукнул по нему своим. Она встала и направилась к выходу. Коля сдержанно кивнул в мою сторону. Письмо они забыли на столике. Я подозвал официантку и заплатил за ром и пиво. «Не такая уж скверная девчонка, – подумал я, – Жалко, что это скоро пройдет».Я долго уговаривал себя отложить визит в квартиру Дэна на завтрашнее утро, но так и не уговорил. Это меня удивило: аргумент «с понедельника полюбасику начну в универе появляться» всю мою взрослую жизнь действовал безотказно. Я также любил повторять себе, что труд сделал из обезьяны усталую обезьяну. Или почему я должен за кого-то выполнять свою работу? Но применительно к данной ситуации меня передернуло от собственного цинизма. Однако я все же заехал домой переодеться, чтобы не заляпать кровью друга новые джинсы и пиджак.Дверь я открыл без священного трепета, но уже в прихожей пульс зашкалил, наверное, свыше ста ударов в минуту. В комнате кровь действительно была повсюду: на полу, на стенах, на мебели и даже на шторах. А вот беспорядка я ожидал куда более лютого. На разобранном диване – смятое окровавленное белье. Дэна, скорее всего, убивали утром, когда он еще не успел толком проснуться. Хотя он мог и вовсе не убирать постель весь день. Или у него была женщина. В ящиках комода – ровные ряды чистой одежды, а в шкафу я увидел несколько дорогих курток. Правда, кожаного плаща, в котором он щеголял два дня назад, нигде не было. Может быть, его забрал убийца. А может, оперуполномоченный Иванов.Несколько грязных чашек в мойке могли говорить как о количестве гостей Дэна, так и о численности побывавших здесь сыщиков. Если у него и были записные книжки, то их наверняка изъяли опера. В DVD-центре я нашел диск с фильмом «Заводной апельсин», и это тоже ни хрена мне не сказало. Я облазал все ящики и даже помойку, но нигде не обнаружил коробки из-под печенья «Бабушкины сказки», из которой он так волшебно добывал и сжигал денежные знаки. Я сел на край дивана и легонько завыл от бессилия. Хотя в своей редакции я считался лучшим журналистом-расследователем.Уже через пять минут я молодым сайгаком скакал по улице. Меня хватило только на то, чтобы начать оттирать мокрой тряпкой громадное бурое пятно на паркете. Но оно даже не думало исчезать и как будто перемещалось с места на место, словно в сказке про Синюю Бороду. Наверное, нужен был какой-нибудь особый растворитель, а я нашел в ванной лишь кусок мыла и шампунь для секущихся волос. Влетев в свою квартиру, я заперся на все три замка, залпом хватанул стакан виски, а потом долго вымывал кровяные сгустки из-под ногтей. Поздно вечером я вспомнил, что надо позвонить Когану, но дома его не застал. Я сообщил все необходимое его пасынку, который нехотя пообещал проинформировать Бориса Павловича о моем звонке, если в течение ближайших часов попутный ветер принесет его домой.Я проснулся в восемь утра и, перевернувшись пару раз с боку на бок, понял, что уснуть уже не получится. Примерно та же уверенность возникла у меня перед четвертой попыткой сдать экзамен в ГАИ без взятки. Чтобы как-то убить время, я поехал кататься на велосипеде, глядя, как просыпается город утром воскресного дня, как клыкастые псы на кожаных поводках тащат куда-то своих податливых хозяев, а из некоторых окон еще доносятся отголоски вчерашнего хмельного веселья. А пока я смотрел по сторонам, в полуметре от меня просвистела какая-то тонированная нечисть – я даже не успел рассмотреть ее марку. Возможно, смерть, прежде чем заговорить с нами, сначала посылает такие вот воздушные поцелуи. Но мы их не замечаем, поэтому, когда доходит до разговора, не знаем, что ответить.Около полудня я приехал к моргу Покровской больницы. Еще на практике в школе я трудился в Покровке санитаром и знал, что отсюда до неба немало кругов. Прямо в морге можно было заказать отпевание. Для таинства освободили комнату пять на шесть метров, стены обили вагонкой и бессистемно увешали пречистыми ликами кисти одного из сотрудников морга. Обычно в помещении выставляли сразу два гроба, поэтому, если скорбящих набиралось свыше двух десятков, некоторые слушали батюшку из коридора. У батюшки, бывшего милиционера, был зычный баритон и опухшее лицо, которое он напрасно пытался скрыть за бородой. Он часто путал имена Божьих рабов, даже если пользовался шпаргалкой. Когда он бывал совсем не в форме, за дело брался его молодой сменщик, пришедший к Богу на зоне. Правда, случалось, они вместе уходили в астрал на недельку. «Кто дал им такое право?» – зло вопрошали к небесам родственники покойных.

Двор морга был круглым каменным мешком, где каждый нормальный человек задумывается о том, чтобы немедленно бросить пить и курить. Первым под его своды вошел Серж Невзоров, в прошлом звезда нашего класса, а ныне лысеющий перец с потертым плотоядным лицом. Это лицо притягивало к себе чужие кулаки мистическим образом: казалось, кто-то свыше расставляет на его пути нетрезвых гопников, ищущих разрядки. Зато многим девушкам нравились его озорные глаза и здоровенный а-ля Мик Джаггер рот. После школы Серж увлекся растафарианством, что быстро привело его к внутривенным наркотикам. Парни, с которыми он почитал Джа, вскоре испугались и переломались, а Сержику так и не хватило воли. И хотя он решительно отрицал свою несвободу, диагноз бы написан на его лице не оставляющим сомнений образом. Он был должен половине района, и ходили слухи, что после него из квартир пропадают деньги и ценности.

На Сержике были высокие ботинки «милитари» и штаны цвета хаки, как будто он собирался лично рыть могилу.

– Здорово, ман, – он протянул мне руку и обнял за плечи. Он был возбужден в предвкушении интересного дня и мрачнел только усилием воли. – Блин, такая херня творится. Зверье одно вокруг, одно зверье.

Потом он закурил и рассказал, что недавно сделал веб-дизайн каким-то крутым финнам и неделю куролесил за их счет в Хельсинки. Хотя я не представляю себе финнов, которые доверили бы ему отнести клавиатуру в соседнюю комнату.

Пока он набирал очки в своих глазах, у ворот остановилась «девятка», из которой вышел старший оперуполномоченный уголовного розыска Юра Тихонов и неспешно двинулся к нам. Формы на нем не было, но налет власти чувствовался издалека. Под два метра ростом, короткая стрижка, черный костюм и солнцезащитные очки делали его похожим на киношного супермена. И было трудно представить, что в 1998 году Юра сидел в «Крестах» по подозрению в разбое.

– Здорово, старший оборотень, – приветствовал его Серж. – Как работа с задержанными? Квартиру отремонтировал?

– Сережа, – Тихонов был траурно строг. – То, что ты еще на свободе, это не твоя заслуга, а наша недоработка.

– Недоработка? – вскипел Серж. – Да у меня неделю назад в «шестидесятке» трубу зажали и пятьсот рублей.

– Откуда у тебя пятьсот рублей? – отозвался Юра. – Я в Приморском районе работаю, и у нас беспредела нет. Опускают только зверей. Это положительно нас характеризует.

– А кто Дэна зарезал, в Приморском районе знают? – вмешался я.

– Да непонятно там ни хрена, – Тихонов наконец снял очки, которые глупо выглядели на фоне моросящего дождя. – Ему на трубку редко звонили, и только свои. Здешние опера говорят, что пробивают через барабанов, но пока без толку.

– А они не хотят сначала изучить его знакомых, – сказал я. – Меня, например, вообще никуда не вызывали.

– Меня тоже, – поддакнул Серж. – Следствие сбилось с ног в поисках убийцы.

– Это положительно их характеризует, – буркнул Тихонов.

Пушка на Петропавловке возвестила полдень. Одновременно с ней во двор шагнул Артем Пухов, глава небольшой медицинской фирмы, в последнее время раскручивающий себя как «доктор Пухов – ваш надежный целитель». Он был полной противоположностью брутального Тихонова: метр шестьдесят, с тонкими чертами лица и навороченной прической, словно у парикмахера Зверева.

– Ну что? – Артем Алексеевич вяло пожал всем руки, словно находился при смерти от малярии. Меланхолично-депрессивное состояние было с некоторых пор обычным для Пухова, пока алкоголь не заливал маленькие белесые глазки. После этого он мог прыгать голяком через костры.

– Ничего, – отозвался Серж.

Дружба – это мужская разновидность романтики. Она умирает, если не подвергается испытаниям. Уже много лет мои школьные друзья встречались, главным образом, чтобы попить пива под футбол. И между нами все чаще возникали ситуации, когда нечего сказать. К тому же все знали, что первым говорит самый слабый.

Молчание нарушила Лика, появившаяся в сопровождении Коли, соседки Дэна Веры Николаевны, его давней подруги Марины Крапивиной, безработного Гриши Булкина по прозвищу Булочник и двух незнакомых девушек, как оказалось, подруг безутешной сестры. На Лике был тот же сценический наряд, что и в нашу последнюю встречу. Она была бледна, старательно накрашена, а в прическе чувствовалась рука неплохого стилиста. Сентиментальный Серж прижал ее к себе и зафиксировал секунд на десять.

– Спасибо, что пришли, – сказала девушка, стряхнув его с себя.

– Горе-то какое, – всхлипнула Вера Николаевна.

Лика с Колей зашли в здание, и трагический пафос исчез, как напряжение после команды «вольно». Серж познакомился с подругами Лики и рассказывал, как он и покойный Дэн играли в одной рок-группе. Девушки улыбались и присматривались к парням. Булкин возбужденно рассказывал Тихонову, как сегодня продавщица в магазине выдала ему сто рублей сдачи вместо десяти. Пухов меланхолично бродил по двору и делал вид, что размышляет о вечном.

– Как твои дела? – подошла ко мне Марина Крапивина.

– Промыслового значения пока не потерял. Пишу помаленьку.

– Где?

Я назвал несколько изданий и спросил, как у нее.

– Меня повысили, – похвалилась она. – Я теперь третье лицо в фирме. Но свободного времени мало. Зато снимаю квартиру на Загородном.

– Круто. А Миша?

– Мы развелись год назад.

– Второй раз? А что случилось?

– К сожалению, у него вместо головы жопа…

Марина рассказала, что изучает немецкий язык. Зачем? Да потому что он ей нравится! По этой же причине она учится фотографии и хочет заниматься этим профессионально. А как же ее нынешняя работа? Так, естественно, пойдет лесом! Именно за это Дэн когда-то влюбился в нее на всю голову, именно поэтому они расстались. Дэн настоял на дальнейшей дружбе и даже пил вино с ее новыми любовниками. Ближний круг указывал ему, что, мол, настоящие мужики до такого не опускаются, но ему было плевать. Когда мечта о девушке из сибирской глубинки в нем затихла, он говорил, что Марина – это его Дульсинея Тобосская.

– Я думаю, что через полгода потяну для него памятник, – сказала Марина, когда мы коцали каблуками по гулкому двору.

Я подумал, что она предложит войти в долю, и ошибся.

– Еще не решила, как он должен выглядеть, – продолжала Марина. – Но уж точно не голуби и солнце.

– Я бы написал эпитафию «Не пытайтесь это повторить». Ты его давно видела?

– Недели полторы назад.

– И что?

– Он оставался ночевать, – она сказала это с вызовом. У нее было красивое лицо, чуть скошенное из-за родовой травмы. Когда-то она этого стеснялась, а сейчас рассматривала как часть своего неповторимого стиля.

– Он что-нибудь говорил про дела?

– Про деньги Даниил вообще никогда не говорил. Когда они были, он о них и не думал, по-моему. Когда их не было, он что-нибудь изобретал – и они появлялись. Он подарил мне серьги из лазурита. У меня есть коктейльное платье такого же цвета.

Во двор вкатилась колоритная дородная фигура. Это был он, Борис Павлович Коган, король джазовой сцены семидесятых, талант которого столь губительным образом сочетался с расточительными нравами. Стоптанные башмаки, зажеванные брюки, распахнутное пальто с одной пуговицей. Пальто было немецкого производства и баснословной цены, что переводило его обладателя в глазах окружающих из разряда махровых пропойц в эксцентричные миллионеры. Вещь попала в жизнь маэстро самым романтичным образом: он проснулся в ней после ресторана. «Егор-джан, посмотри, пожалуйста, в табло моего лица», – говорил он мне, когда хотел изречь что-то важное, и я в очередной раз понимал, что в русском языке главное – оттенки. А однажды я, он и моя подруга попали под уличную раздачу брошюр серии «Иисус – это ответ». «Это вам, девушка, это вам, молодой человек, – юная активистка скользнула ясным взором по вышеупомянутому лицу, – а вам, дедушка, это уже не поможет». Если лик музыканта действительно отражал все выпавшие на его долю излишества, то не завидовать Когану было нельзя.

– Палыч! – взвыл от восторга Серж, который недолго брал у него уроки игры на бас-гитаре, но бросил на полутоновых гаммах.

– Раздолбай, – хрипло приветствовал его Коган, – мудозвон и марамой. Почему не звонишь папе? Папа скоро умрет.

Не дожидаясь ответа, Коган протянул внушительную ладонь мне.

– Здорово, Егорушка, – молвил он, а потом приветствовал всех присутствующих: – Доброго здоровьичка.

Маэстро никогда не сидел в тюрьме, но в это не верилось. Особенно после того, как он доставал «Беломор», продувал и прикуривал его специфическим образом.

Подошла Лика, и я познакомил ее с Палычем. Спустя секунду девушка исчезла в объятиях музыканта.

– Сука, – громко сказал Коган. – Какая сука его убила?

– Отпевать придется в крематории, – Лика, как мастер айкидо, снова вывернулась из удушающего приема. – Попа на месте нет, и мобильник его не отвечает. Пойдемте выносить.

Она провела нас в комнату, где стояли три закрытых гроба. У одного из них дежурил Коля – чтобы не перепутать.

– Берите, – скомандовала Лика.

Гроб выносили я, Тихонов, Пухов и Булкин. Автобус «пазик» с тонированными стеклами, на котором Дэну предстояло совершить последний переезд, точно соответствовал термину «катафалк». Вокруг гроба в задней части салона присели только я, Марина и Булкин. Остальные скорбящие распределились по автомобилям. Лика на всякий случай отдала мне свидетельство о смерти.

– Как жизнь? – спросил я Гришу, когда автобус тронулся. В этом случае на праздный вопрос можно было ожидать нестандартный ответ, поскольку Булкин никогда ни дня не работал. Он еще в школе строил грандиозные проекты обогащения, осуществиться которым мешали разные досадные мелочи.

– А ты не знаешь? – ответил Булкин. Из-за веснушек и взлохмаченной рыжей шевелюры он выглядел моложе своих тридцати лет.

– Нет.

После школы мы были не разлей водой, но сейчас, встречая его на улице, я соображал, как уклониться от продолжения.

– Присел я на полгода, – Гриша посмотрел в окно. – Месяц назад выпустили под подписку, через две недели суд.

Мне действительно никто об этом не говорил. Хотя я помню наш общий сбор через час после того, как Гришу забрали в милицию за кражу бутылки водки. Это было десять лет назад.

– Что случилось? – Я не стал изображать участие.

– Пантелеич, падла, слил.

– А что вы сделали?

– С банкоматами работали.

Булочника порывало рассказать, но смущала Марина, в задумчивости склонившаяся над гробом. Однако тщеславие взяло верх.

– Тема простая, как помидор, – в Гришиных руках возникли четки. – Берешь скотч и заклеиваешь им отверстие, через которое банкомат выдает деньги. Только не прямо снаружи, а за задвижкой, изнутри как бы. Подходит лох, скидывает с карты бабло, но деньги ему не вываливаются. Лента не дает. Лох либо думает, что операция не прошла, берет карту и уходит, либо начинает париться, искать помощников. Как только он отойдет, снимаешь скотч, забираешь бабки – и привет.

Тема была популярна с появлением первых банкоматов в девяностые годы. Кто в этой теме лох – большой вопрос.

– А Пантелеич что? – Я не стал наступать Булкину на мозоли.

– Пантелеич – наркот, – презрительно сказал Гриша, хотя сам временами кололся героином. – Он с какими-то чертями обнес хату. Их замели, и этот чмырь раскололся на полную, чтобы паровозом не пойти. Хорошо, что он в «Крестах» перекинулся. У ментов сразу дело посыпалось, и я вышел. Теперь вряд ли посадят.

Я помнил Пантелеича по школе. Жизнерадостный перец на год старше нас, лучше всех играл в настольный теннис.

– Теперь будешь здоровье восстанавливать? – спросил я.

– Здоровья только прибавилось, – Булкин обнажил в улыбке подгнившие зубы. – Я же там не пил, не нюхал, почти не курил. Денег мама с братом подкидывали. А домой вернулся, смотрю: никто за полгода особо не поднялся, Пацик только «короллу» купил. Ничего не потерял, в общем.

– А чем заниматься будешь?

– Да я еще отдохнуть-то не успел, – он удивился, как будто я предложил ему все лето работать в «Макдоналдсе», и перевел тему: – Мариша, а ты как поживаешь?

– Продаю мебель, – неохотно ответила Крапивина. – И получаю второе высшее. На философском.

– Тоже дело, – кивнул Булкин и уставился в окно.

До крематория мы доехали без единого слова. Водитель подрулил к зданию с тыла, где морщинистый мужчина молча принял у меня папку с документами, выбрал из них нужные и исчез за стальной дверью. Вместо него появились четверо маленьких азиатов, которые с трудом вытащили гроб и уволокли в здание. Автобус развернулся и лихо рванул в сторону города: видимо, Лика оплатила дорогу только в один конец. Пройдя мимо бесконечно длинного колумбария, мы обнаружили всю нашу кучку, дымившую сигаретами перед главным входом.

– Вообще, сжигать тело – это неправильно, – убеждал собеседников Серж. – Моя бабушка говорит, что по православному канону это грех. Душу опалить можно.

– Здрасте, – возразил Пухов. – До крещения на Руси все трупы сжигали. И даже праха не оставалось.

– А сейчас неизвестно чей прах хоронят, – заметил Коган. – Один мой ученик здесь подрабатывал. Говорит, что гробы жгут как на конвейере и непонятно, где твой прах, а где Петра Петровича. В урнах выдают что попало.

– Это положительно их характеризует, – оценил Тихонов.

– Вот я и говорю, – подхватил Серж, – зря мы согласились Дэна сжигать.

– Вам не нравится кремация? – неожиданно резко сказал я. – Похороны в гробу с местом на Смоленском кладбище стоят больше сотни. Нас, друзей, здесь шестеро. По двадцатке с каждого и отменяем эту ботву.

– Легко, – сказал Пухов.

Остальные промолчали. Им не носили деньги богатые алкоголики и их родственники.

– Вопрос исчерпан, – подытожил я. – Скорбим по намеченной программе.

– Тем более, покойному уже все равно, – поспешно добавил Серж.

Я никогда не слышал, чтобы состоятельные петербуржцы отправляли тела своих близких в печь. Крематорий построили к услугам тех, кто чтит копейку и на интерьеры не разоряется. Нас пригласили в огромный безликий зал, где у окна потерялся гроб, скромно посыпанный десятком гвоздик. Ведущая церемонии оценила нашу щедрость и сухо затараторила казенные фразы про «безвременно ушедшего брата и друга». Потом она спросила, хочет ли кто-то сказать. Никто не хотел. Тогда она объявила отпевание.

Появился батюшка, похожий на пожилого чревоугодника, не нашедшего себя в других областях. Кто-то из коллег рассказывал, что его кличка – отец О`кей. Здоровенный крест из желтого металла смотрелся на его груди как аксессуар типа «Ролекса». Он лихо и неразборчиво пропел положенные куплеты, помахал кадилом, и не успела свеча в моей руке оплавиться до середины, как он пригласил нас прощаться с покойным и исчез, словно облако прогоревшего ладана.

Я двинулся к гробу первым и ощутил легкую дрожь в ногах, хотя покойников видел далеко не впервые. Лицо Дэна выглядело безмятежным и чуть веселым, как будто он умер играя в городки. Я и раньше замечал, что иногда у мертвых на лице проступает душа, злая или добрая, но всегда незаметная при жизни. Но Дэн не рассказал о себе ничего нового, оставшись то ли тайной при полном свете, то ли лишенной фальши сутью.

Следом за мной пошли остальные. Никто не задерживался у гроба, кроме пустившего слезу Сержа и Бориса Павловича, который на несколько минут расстался со сценической харизмой, став просто одиноким и больным стариком. Последней подошла Лика, постояла секунд двадцать, поцеловала чело брата, провела по лицу ладонью и отошла в сторону, нервно поправив прическу. Заиграла печальная музыка, гроб дернулся и пополз в подполье. Через минуту наступила тишина, вернулась ведущая и вежливо попросила покинуть помещение.

По дороге к Ликиному дому мы остановились у Смоленского кладбища – посмотреть место будущего захоронения. Добраться к могиле родителей Дэна оказалось непросто: во-первых, Лика почти не помнила дорогу, во-вторых, кладбище плавало в разливах талого снега. Иногда приходилось прыгать по надгробиям, цепляясь за решетки оградок. К счастью, сама могила оказалась на сухом пригорке.

– Хорошее место, – молвила Вера Николаевна.

За оградкой возвышалась глыба черного гранита, на которой данные погребенных были выбиты по-детски скачущими буквами. На фотографиях они были счастливыми и совсем юными, хотя, судя по датам, оба скончались после шестидесяти. Внизу глыбы было выбито золотом:

«Смерть – это только печаль».

Лика не сумела скрыть удивление и дрожь. Она явно не знала, что брат так обставил родительский погост. Зато парни не растерялись: быстро разлили бутылку водки по пластиковым стаканам и выпили за легкое лежание. Обратно двинулись почти бегом.

– Хорошее место, – повторила Вера Николаевна, осенив себя крестом, когда мы проходили мимо Смоленского собора.

Обратный путь я проделал в «вектре» Пухова. Тут он мне и выдал:

– А я тебе работу в Смольном нашел, – его лицо сияло от счастья, как будто Джессика Симпсон согласилась поехать с ним на дачу композиторов. – У вице-губернатора Мудкова пресс-секретарем.

– А я разве просил?

– Ты чего – дурак? – Артем чуть не бросил руль от возмущения. – Он строительство курирует, ты чего, не въезжаешь?

– Ну и что?

– Сейчас у строительных компаний столько бабла – с ума сойти! За престижные пустыри такая драка идет! Комитет же тендеры проводит. Выигрывает тот, у кого лучше условия. Поэтому каждый хочет знать, что предлагают конкуренты. У меня сейчас один крутой строитель лечится, он все организует. Тебе будут штуку баков доплачивать, только чтобы ты инфу раз в неделю сливал. И таких желающих не один и не два. И делать там ни хрена не надо. Потом связи наработаешь, будешь дальше развиваться.

– За водкой старому пню бегать, за бабами, – передразнил я.

Личность есть неизменное в изменениях. Я помнил глаза Артема, когда однажды на 23 февраля он выпил со своим начальником тет-а-тет и понял, что он в команде. Так радуются отцы у роддома. Я помнил эти же глаза, когда с подачи того же начальника его выгнали на улицу. В них была готовность анатомировать младенцев за небольшой кабинет у сортира. Сегодня он зарабатывал геморрой в огромном кожаном кресле главы медицинского центра, и в глазах его светилась уверенность, что он наверху Джомолунгмы.

– Не обижайся, Тема, – улыбнулся я. – Спасибо за заботу, но я вообще существо нестроевое. Хочешь, я о тебе статью напишу?

– Конечно, хочу, – отозвался Пухов. – Но ты подумай. Люди таких должностей по несколько лет дожидаются.

Автомобиль Артема мы поставили на стоянку рядом с его домом. Потом остановили такси и через десять минут были в квартире Лики. В единственной комнате был разложен стол, накрытый клеенкой. Девушки, завитые и чинные как домострой, выставляли на него водку и сок, миски с оливье и тарелки с бутербродами, банки с огурцами и шпротами, которые вскрывал Коля. Парни на кухне рассказывали байки, стараясь не смеяться громко. Коган сидел за пианино и наигрывал восхищенной Вере Николаевне свои пьесы, которые наглым образом воровал у него Джордж Бенсон. На том же пианино стояла фотография Дэна, от которой отвалилась траурная лента. Зато перед началом застолья Лика поставила к фото рюмку водки и кусок хлеба. Хотя Дэн не любил ни того ни другого.

Наконец все расселись вокруг стола и замолчали. Поднялась Лика:

– Мне очень повезло с братом, – у нее подрагивала рука с бокалом бордо. – Но поняла я это только сегодня. Господи, я говорю какую-то чушь, как в кино. Я не знаю, что еще сказать. Пусть земля ему будет пухом.

– Хороший парень был, порядочный, – громко добавила Вера Николаевна. – Сейчас таких нет.

Половина салата разошлась мгновенно. Две следующие рюмки пролетели с промежутками в три минуты. Тихонов сказал, что ни у кого не встречал такого таланта зарабатывать деньги. Затем Серж взволнованно сообщил, что теперь ему не к кому будет зайти во время вечерней прогулки. И это для него большая потеря.

Это говорили те же самые парни, вместе с которыми мы со школы делились кусками жизни, которые падали к нам в руки. Было время, когда для нас не существовало большего счастья, чем уважение друг друга. Ради этого Тихонов дрался с ментами, которые хотели забрать Сержа в вытрезвитель, а Дэн за бешеные деньги покупал лекарства для мамы Булкина, уверяя, что добыл их даром.

Это тоже было десять лет назад. С тех пор мы, словно репейником, обросли завистью и обидами. Но если бы кто-то из нас попытался внятно их сформулировать, то даже наседки в курятнике отказались бы нести яйца такому эгоцентристу. И тем не менее мы общались скорее по привычке, а дружба была мертвым псом, который разлагался внутри каждого из нас. Почему? Это очень непростой вопрос! Но иногда мне кажется, что, честно ответив на него, я пойму всё остальное, объясню катастрофу, лишившую нас счастья принадлежать не только себе. Сейчас среди моих однокорытников убить Дэна не способен только Серж. Он мог только навести.

После третьей, как положено, перекур на кухне.

– Угостите даму спичкой, – обратилась Лика к Когану, и я понял, что посиделка перестает быть томной.

– Сей момент, – Борис Павлович выудил из кармана брюк крохотную зажигалку и попытался высечь пламя. Чуда не произошло, поскольку любой палец маэстро был втрое толще корпуса огнива.

– Позвольте, – Лика прикурила сама и продолжила поставленным менторским голосом. – Я много слышала о вас от брата, а познакомиться, к сожалению, не доводилось. Могу ли я поинтересоваться вашими ближайшими планами?

– Прожить 82 года и 3 месяца, – Коган наклонил к собеседнице голову и затараторил: – Фатыр-зюда, Пиплара-тута, резус-фактор, Никарагуа, Комсомол-Ялдыр, Стерлитамак, Жукдерменеддин Гуракча.

– Дикция у вас прекрасная, – не растерялась Лика. – Я, правда, не поняла ничего.

– Вы не знаете, кто такой Гуракча? – отстранился Палыч. – Это же первый монгольский космонавт.

– А кто второй?

– Второго нет, – Коган вкрутил беломорину в пепельницу. – И вряд ли будет.

– Борис Павлович, – Лика вздернула голову. – Мне кажется, вы уходите от разговора о квартире, которую завещал вам Даня.

– Помилуйте, – в глазах музыканта засветилась хитреца, – я и не думаю оттуда уходить. Я устрою там студию. Или музей. Или, пардон, бордель.

– Или пропьете, – не выдержал ловивший каждое слово Коля, грозно опершись о холодильник.

– Или пропью, – согласился Коган. – Я только в одном уверен, юноша, что никто не пропьет эту квартиру лучше меня.

Старик прошествовал к столу и взял инициативу в свои руки. В последующие полчаса рюмки пустели еще четырежды. Между делом Пухов проинформировал, что после ремонта открылось кафе-сауна «Степашка» – место популярное у желающих выпить, подраться и свести пикантное знакомство. Хозяевам заведения такой имидж надоел: они вложились в интерьер, вместо бани оборудовали бильярдную, взвинтили цены и наняли охрану. Завсегдатаи были вынуждены отступить, но недалеко: Пухов нарвался на драку у скамейки в двадцати метрах от «Степашки». К счастью, он легкий и быстро бегает.

Тихонов предлагал немедленно отправиться туда и поквитаться, а заодно догнаться и снять баб. Булкин предупредил, что у него только сто рублей. Серж попросил у Пухова в долг до послезавтра, и Артем, чуть поколебавшись, показал ему средний палец.

На второй перекур я не пошел, и мне села на ухо Ликина подруга Люба. Ей было лет двадцать шесть, она была широка в кости и ни разу не улыбнулась. Она сообщила, что очень уважает Лику, которая без посторонней помощи пробилась в мир кино. К сожалению, на главные роли попадают только чьи-то жены и любовницы, но и Лика свое возьмет. Я тоже в этом не сомневался.

Сама рассказчица тоже сделала в кино первый шаг: изобразила в одном сериале мертвую проститутку. Это был ее прорыв. Пединститут Люба окончила три года назад и с тех пор размышляла, чем заниматься в жизни – не в школу же идти. Жить с родителями ей стало невыносимо, а на съем жилья не было денег. Барышня оказалась осведомлена, для каких изданий и о чем я пишу. Я зачем-то сказал «спасибо» и предложил познакомить ее с музыкальным обозревателем Задчиковым, который знал всех поющих и танцующих в России. На другом конце стола Любина подруга Инга сидела на коленях Пухова, в глазах которого молниями проносились различные варианты продолжения вечера.

За рюмкой никто не заметил, как исчезла из квартиры Марина. Ничего подобающего случаю она за столом не сказала. Лика возмутилась: вот, мол, какой равнодушной стерве ее брат дарил орхидеи.

Гости все хаотичнее циркулировали на кухню и обратно. Когда разбили первую тарелку, Коган сыграл на пианино «Реквием» Моцарта, а затем печальным баритоном исполнил «Черный ворон». Все четыре дамы, как и рассчитывал Палыч, немедленно залились слезами. Маэстро усилил эффект Вертинским, пробежал по Синатре и, по просьбе Веры Николаевны, готовой идти за ним хоть в постель, хоть в острог, зажег «Конфетки-бараночки».

Потом кончилась водка, и Булкина снарядили в магазин. Чтобы заполнить паузу, Лика достала детские фотографии Дэна. Артист Коган понял, что теряет слушателей, и замахнулся на арию из «Аиды». В окнах завибрировали стекла.

– Это не итальянский язык, – вдруг объявила Инга, когда Борис Павлович вонзил в нас последний аккорд. – Это набор слов.

– Что значит – набор? – Коган облил девушку презрением.

– Я итальянский в школе учила, – покраснела Инга. – Ну, в смысле меня заставляли. Многих слов из песни я не знаю. В смысле их не существует.

– А ты Карузо знаешь? А Шаляпина? А Паваротти? – Палыч наливался гневом. – Нет! Тогда сядь и не гунди!

Инга испуганно оглянулась в поисках поддержки.

– А что это вы мою подругу в моем доме… – начала Лика.

– А ты вообще пошла на хрен, – маэстро махнул на хозяйку рукой. – Кур-р-рва.

– Стоп-стоп-стоп, – я подскочил к Когану и обнял его за плечи. – Борис Палыч, почему безобразничаем? Почему девушку по маме обложили?

– А она Карузо не знает.

– Так вы и есть Карузо! И это все знают. Вы же народный артист! Пойдемте потихоньку одеваться.

Заливая ведра лести в уши старика, я вывел его в прихожую и отыскал пальто среди вороха чужой одежды. Я не был на него зол. Проблема маэстро заключалась в постоянной готовности выступать на бис, даже когда никто его об этом не просит. Душа Когана разворачивалась столь же широко, как в годы гастролей, но вмещала в себя уже гораздо меньше. Добрый и отзывчивый от природы, но тщеславный, как настоящий артист, он подражал знаменитым приятелям, которых часто показывали по ТВ. Их барские замашки заодно с пролетарским менталитетом давали иногда неприятный выхлоп.

Палыч наклонился к ботинкам и издал звук, похожий на обрывок соло на саксофоне. Я сообщил людям, что провожу маэстро до такси. Люба пожелала пойти с нами.

– А где посошок? – поинтересовался Палыч в дверях. – Стремянная? Пристяжная?

– Кончилось все, – я подтолкнул его на лестницу. – Глотки-то у нас какие!

– Ничего святого не осталось в людях, – проворчал старик выходя.

– Встретимся в суде! – крикнул ему вслед Коля.

Дворами Коган пел. В такие моменты он обязательно останавливался, чтобы вспомнить текст и набрать воздух в легкие. В итоге за пятнадцать минут мы не одолели и половины пути до Наличной улицы. В юности мы уже сталкивались с такой проблемой. Тогда кто-то из нас, учеников, выхватывал у маэстро хозяйственную сумку с партитурами его произведений, которыми он крайне дорожил, но имел в единственном экземпляре и постоянно носил с собой. После этого композитор несся за похитителем как молодой гиппопотам. В отсутствие нотных тетрадей, я попытался напугать Палыча скорым разводом мостов. Он бодро прошагал метров тридцать, после чего остановился, сказал, что останется у меня, и запел.

Спустя минут двадцать его удалось затолкать в машину, строго наказав водителю везти тело домой в Веселый поселок и ни в коем случае не выпускать у злачных мест. Напоследок Коган строго посмотрел на меня и Любу.

– Ты веди ее в парадняк и люби, – наказал он. – А я поехал в «Метрополь».

На обратном пути Люба сказала, что устала, и попросила проводить ее домой. Пока я соображал, мы увидели всю нашу компанию, выкатывающуюся из подъезда Лики. Все были заряжены на подвиги, только Веру Николаевну оставили мыть посуду. Тихонов и Пухов все-таки убедили всех ехать в «Степашку» снять стресс. Лика облачилась в джинсы и ботинки, удобные для танцев. Я начал отказываться от «Степашки», ссылаясь на усталость.

– Это отрицательно тебя характеризует, – обиделся Тихонов. – И так редко собираемся.

Из него выпрыгивал старый добрый Юрик, и мне пришлось показать глазами на Любу, чтобы он снял свои претензии.

– Ну потом подтягивайся, – он стукнул мне кулаком в плечо. – И вообще, звони. Нужно чаще встречаться.

Поезд забавно крякнул, словно удивляясь моей глупости, и устремился к своему ненаглядному пункту Б. А я достал сигарету и с наслаждением закурил, вдыхая никотин пополам с ветром.

– Молодой человек, – вдруг услышал я рядом с собой. – А поездов-то на Питер сегодня больше не будет.

За моей спиной как из-под земли вырос коренастый усатый мужичок лет сорока в кожаной куртке, резиновых сапогах и фуражке с кокардой РЖД.

– Не будет, говорю, поездов, – туземец наклонил ко мне голову, видимо, чтобы его слова лучше до меня доходили. Он решил, что я опоздал на электричку в Петербург, и на его лице сквозило искреннее беспокойство за чужака, уже подзабытое мной в городской жизни.

– Не волнуйтесь, – говорю, – я только приехал. Отдыхать буду.

Он смотрел на меня как будто я подбирал бермудские шорты на остров Врангеля.

– Так нет же тут никого. Не сезон еще, – его взгляд вдруг забегал по мне с подозрением. – Налегке, я смотрю, путешествуете.

Вместо ответа я показал ему пачку денег.

– С такой котлетой можно и налегке, – согласился железнодорожник. Он держал лицо, словно и у него в карманах было больше пятидесяти рублей. – Только охотиться еще нельзя. Рыбачить тоже нельзя, но если осторожно, то можно.

– Да мне бы просто птичек послушать, – объяснил я. – Созерцать божественную природу, варить макароны на костре.

– Ты в розыске, что ли? – напрямик спросил он. – Или должен кому?

– Нет.

– А зачем схорониться хочешь?

Я хотел было рассказать ему о конфликте личности и общества на собственном примере, но в итоге решил, что это бросит нашу беседу на новый виток непонимания.

– А мне делать не хрен, – с вызовом сказал я. – Деньги есть, счастья нет.

Я еще раз убедился, что с людьми надо говорить на понятном им языке. На его лице проступило доверие, с каким, вероятно, общаются между собой бывшие акционеры ЮКОСа.

– Ты надолго? – спросил он.

Я пожал плечами, а он пригласил следовать за ним.

Мы спустились с перрона, перешагнули через рельсы и зашли в молчаливый лес, еще не отошедший от зимней спячки и хранивший сахарные полоски снега. Лесная тропинка была твердой и узкой, а железнодорожник шел по ней, не глядя себе под ноги, как ходят люди, впервые прошедшие здесь в пятилетнем возрасте.

Он рассказал, что один присматривает за всей станцией: билеты продает, шлагбаум поднимает, осматривает пути. Здесь сутками не бывает ни одного пассажира, а все электрички, кроме двух, проходят без остановок. Сейчас мы идем в поселок, где осталось всего пять обитаемых домов. Люди здесь доживали, а молодежь, у кого она была, давно свинтила в города. Ему Бог детей не дал, жена умерла, зато мама еще жива и поддерживает сына в форме. Кстати, самого его звали диковинно – Иван.

На вырвавшееся из меня слово «дырень» Иван обиделся. Всего в одиннадцати километрах отсюда поселок Кузнечное, где живет двадцать тысяч человек, есть рынок, магазины, гранитные карьеры, дискотеки и масса других признаков цивилизации. На велосипеде ехать меньше часа. И разве в «дырень» будет каждое лето приезжать хозяин сети гипермаркетов из Петербурга, которого все называют здесь Барон?

У Барона тут здоровенное хозяйство, собственный гараж с катером, и круглый год следит за всем этим Иванов единственный друг Никита, без общения с которым он давно завял бы, как малинник на морозе. И многие городские позавидуют такой роскоши: сядут они вдвоем в каминном зале с видом на Ладогу, разольют спиртика или даже недопитого компанией Барона виски и обсуждают пришедшие из телевизора новости. Люди за такой комфорт деньги платят, а им с Никитой, наоборот, перепадает. Потому и не поехал Иван в город, что здешняя размеренная жизнь помогает погружаться в космос своей души и врачевать навсегда сломанные крылья.

К моему сведению, на одном из островов Барон нелегально оборудовал землянку вроде охотничьего домика: вдруг захочется окончательно оторваться от пошлой роскоши. В землянке есть печка, койка, погреб для еды. Для меня сейчас в самый раз, потому что Барон только через несколько недель объявится, а с Никитой Иван договорится.

Я спросил, во сколько мне обойдется его гостеприимство. Он поднял глаза к верхушкам сосен, пошевелил губами, сложил вместе еду, дрова, лодку и на всякий случай умножил это все на два, чтобы создать плацдарм для торга. Я молча отсчитал ему деньги. Он сунул пачку в карман без проверки и попросил, если мама спросит, сказать, что заплатил я втрое меньше.

Мы не прошли и километра, как тропинка вывела нас на утес с грандиозным видом и остатками костра. Вероятно, Иван с Никитой сиживали здесь, чтобы заценить ледоход и набухание почек. Сквозь голые деревья серая Ладога превращалась у сосредоточенного наблюдателя в поле медитативного транса, когда во всполохах ветра на воде виделись то галеры в Саламинском проливе, то Пушкин в Бахчисарае. Но тогда я видел в Ладоге только холодный и опасный омут, потому что еще не умел растворить в себе время и унять набат в груди. Я просто шел за Иваном, не спрашивая куда.

На утесе тропа ушла резко вниз, и, чтобы не упасть при спуске, приходилось ставить ребром подошвы ботинок. Иван пояснил, что можно было дойти и по грунтовке, но там сейчас по колено воды. К тому же лесная тропа вывела нас не в центр поселка, а прямо к дверям двухэтажного строения, за стенами которого тянулись бесконечные Ивановы дни и ночи.

Ни забора, ни собаки на цепи у дома не наблюдалось, что выдавало в хозяине презрение к иллюзиям стабильности и безопасности. Зато Иван тщательно вымыл сапоги в детской ванне у входа, прежде чем переступить порог.

– Не разувайся, – бросил он мне. – Сейчас на стол соберем.

Он познакомил меня с мамой, молчаливой старушкой с жаждой наживы в глазах. Она посмотрела на меня, потом на образок в углу комнаты, перекрестилась и ушла на кухню. Небольшая площадь дома была зачем-то поделена на несколько отсеков, в каждом из которых третий человек мог сесть только кому-то на колени. Вероятно, это профилактировало появление в жилище вредных компаний.

Минут через пять мама поставила на стол сковородку с картошкой и вскрытую банку тушенки. А Иван достал бутылку из-под скотча, в которой плескалась идеально прозрачная жидкость.

– Вода вон там, – кивнул он на бидон. – Разводи по себе.

И налил мне сразу полстакана. Я поблагодарил, попробовал картошки и сказал, повернувшись в сторону, где исчезла мама, что блюдо приготовлено великолепно.

– Да она к соседке пошла, – успокоил меня Иван и поднял стакан с чистым спиртом. – Давай за знакомство. И не переживай насчет запасов – у тебя теперь «все включено»!

Я выпил, как учили, на вдохе, закусил и вместе с летящим по венам теплом почувствовал, что снова начинаю исполнять социальные роли, от которых прибежал сюда из уютного и богатого города, вдребезги разломав свою жизнь. Вспомнилась мысль Дэна, что человек, который пытается нравиться официантам, навсегда останется рабом.

– Спасибо, – повторил я свое любимое слово-паразит и отодвинул тарелку. – Может, пойдем?

– Хозяин-барин, – он словно ждал этих слов, играя в хлебосольного крестьянина, встал и вышел на улицу. Я подхватил рюкзак и испытал легкую досаду, покидая натопленный дом.

Иван исчез в сарае и вынес походный рюкзак и весла. Мы прошли к подобию причала на берегу, где десяток лодок смотрелись печально, как руины римского форума в дождливую ночь. Посудины лежали вверх днищами или конвульсивно болтались на цепях, залитые дождями до самого борта. Иван привычно начал вычерпывать одну из казанок жестяным ведром.

– У тебя нога сорок пятая? – спросил он. – Я тебе попробую сапоги найти, без них простудишься быстро. В рюкзаке тебе жратвы собрал, дня на три хватит, потом я еще привезу. Сейчас еще канистру с водой возьмем, а с Ладоги не пей – тут целлюлозно-бумажный комбинат недалеко. Лодку я тебе оставлю, но по утрам на ней не ходи – течение сильное. Дрова там есть, если надо, я еще дам.

Его руки никуда не торопились, однако пятнадцать минут спустя я сидел в относительно сухой лодке, а вторая казанка тащилась за нами на веревке. Иван стоял и лихо толкался веслом, ведя нас сквозь камыши по невидимому глазу фарватеру.

– Вань, а тебе никогда не хотелось одному на острове посидеть? – спросил я.

– Зачем? – Он уже вставил весла в гнезда и сделал несколько неспешных гребков. – У меня и так дел невпроворот.

– Шлагбаум поднимать? Так сам же говоришь, что там не ездит никто.

– Дела всегда найдутся. Надо же все с умом делать. А вы, городские, все как заведенные носитесь, везде успеть хотите. А потом сюда приезжаете, язык на плече. В прошлом году вон на даче в Березово майор-гаишник повесился. Ему-то зачем? Не понимаю…

Ледоход в этом месте был неопасным, и мы за сорок минут пути потеряли причал из вида. Начинало смеркаться.

– Вон островок твой, – Иван направил лодку к небольшой шхере. – Запоминай, где причаливать, а то тут скалы везде. В такую воду перевернешься – раньше лета не найдут.

– А мне по фиг.

Иван нашел место, где камни были заботливо убраны от воды, вытащил лодку на едва проклюнувшуюся траву и намотал длинную цепь, служившую швартовом, на деревянный кол. Он поскакал вверх по камням, цепляясь руками за чудом проросшие здесь деревца, нырнул за какую-то скалу и удовлетворенно хмыкнул.

– Заходи, – я услышал, как скрипнули дверные петли, и неожиданно разглядел макушку дымохода у себя под ногой. Я пошел на голос Ивана и увидел распахнутую дощатую дверь в какой-то блиндаж. Чиркнула спичка, и передо мной открылось убежище северного Робинзона: обитое досками помещение три на четыре метра, крохотное оконце, печка, односпальная кровать, стол и стул.

– Все вроде есть, – Иван разжег керосиновую лампу и изучал обстановку. – Доски здесь сосновые, тепло хорошо держат. Дров под кроватью полно. Видишь люк в подполье? Там продукты держи. Посуда на столе – больше нету, извини. Створку у печки не закрывай на ночь, а то угоришь. Если что надо, звони. У тебя телефон-то есть?

Я достал мобильник и с трудом удержал себя от искушения грохнуть его о гранит. Но я лишь демонстративно его отключил.

– Не нужно, Вань, звонить, – я попытался вложить в голос максимум уверенности.

– А ты забавник, – ответил он с хитрецой. – Когда что-нибудь случится, справа на скале костер запали. Или белье на деревьях развесь – я увижу. Главное – не кричи. Кричать здесь бесполезно.

Он пожелал мне удачи и уплыл. Едва лодка с моим сталкером растворилась среди недотаявших льдин, я почувствовал, что меня покидает кураж мятежника. Как только с моего горизонта исчез последний человек, перед которым нужно было держать лицо и распускать перья, внутри меня слились ужас перед холодной пустыней ночи и вкус запоздалого раскаяния.

Я никогда не забуду стыд, заполнивший меня наутро после похорон Дэна. Люба сопела рядом, а на кресле валялась варварски вскрытая пачка презервативов. Что, казалось бы, здесь принципиально нового? Но и стыд был необычным.

Ведь каждый из нас боится не столько греха, сколько огласки и потери репутации. Не так страшно обоссаться в электричке, как смешки и оскорбления пассажиров. Поэтому любой вменяемый мужчина, если его сильно укачает, идет в проход между вагонами, впивается в дверные ручки, чтобы никто не зашел, и нервно зыркает в окошки по сторонам. Перед собой его железно оправдает тот факт, что туалетов в электричке нет и что струя направлена в зазоры прямо на рельсы.

Но рядом с Любой я в полный рост ощутил несоответствие природы и поступка, часто именуемое развратом. О потери репутации речи идти не могло – наоборот, мой образ плейбоя только выиграл бы, если бы я рассказал парням за пивом, какова Люба в позиции догги-стайл. Но я смутно чувствовал, что вчера этого было нельзя и оправдание «Дэну уже все равно» не подходит. Тогда зачем? Ведь трудно назвать это победой – добиться от женщины того, что она сама от тебя хочет. И стоит ли расплачиваться стонами души за несколько условно приятных минут, которые я толком не помню. Дэн был прав: мы, как бараны, бодаемся за то, что нам не нужно. И этим предаем себя.

Люба была недовольна как ранним пробуждением, так и моим тоном, не оставлявшим надежд на то, что ступеньки подобных ночей приведут нас к алтарю. Я выдал ей халат, накормил яичницей и сказал, что она великолепна. Это означало «всем спасибо, все свободны». Около дома я посадил ее на такси и поцеловал в щеку.

Не менее поганым выглядел тот факт, что нужно еще и работать, а не лежать на диване и читать Бердяева в качестве душевной уборки. Начинался понедельник, и к полудню меня ждали в прокуратуре Петроградского района: начальник следственного отдела Паша обещал рассказать про «дело черных риелторов», которое он недавно отправил в суд. Паша просил не опаздывать, и я ерзал на кресле маршрутки, поминутно глядя на часы. Лишь перед входом я обратил внимание, что моими попутчиками оказались два негра, три араба, четыре китайца, а водитель-грузин нежно басил в телефон на родном языке, умудряясь при этом одновременно принимать плату, отсчитывать сдачу и вести машину, никого не задавив. Наверное, Гай Юлий Цезарь – лох по сравнению с ним.

Я опоздал всего на десять минут, но Пашин кабинет был заперт. «Он еще не приходил», – пояснила девчушка в синей прокурорской форме с «тысячью косичек» на голове, открывая соседнюю дверь. У нее был вид не ложившейся спать тусовщицы, а в руках она держала пухлую папку с надписью «надзорное производство». При ее появлении солидный дядька с галстуком под дорогим кожаным плащом подскочил на стуле, назвал ее Аленой Дмитриевной и глазами выразил готовность исполнить любой мадемуазельский каприз. «Ждать» – она осадила его обратно на стул и скрылась за дверью. Губы мужчины беззвучно шевелились.

Паша появился минут через двадцать.

– Ты что здесь делаешь? – Он посмотрел на меня кротко и участливо.

– Ты просил не опаздывать, – напомнил я.

Его мысль понеслась по закоулкам памяти.

– Виноват, – Паша покаянно уронил подбородок на грудь, словно хотел прочесть псалом. – У нас убой сейчас, давай вечером посидим.

– А кого убили? – поинтересовался я.

– Да полярника одного. Семьдесят два года мужику было, пять экспедиций, орден Ленина, воевал, сидел, четверо детей, а забили насмерть за столом на собственный день рождения.

– Возьми меня с собой, а то все равно писать нечего.

Он не отказал, мой рассеянный сосед с верхнего этажа, который дважды заливал мне кухню и один раз отмазал после удалого махача с нахимовскими курсантами в кафе «Солдат удачи». Он учился на год младше в соседней школе, но работа в следствии уже подарила ему седые виски, а однажды его даже приняли за моего папу.

На патрульном «козле» нас довезли до некогда доходного дома на Большой Монетной, где фасады сверкали карельским мрамором, проходные дворы кишели крысами, а балконы нависли над головами как гильотины неотвратимой судьбы. На четвертом этаже кучка дядек в милицейской форме обсуждала родню футбольного арбитра Сухины, засудившего «Зенит» в последнем туре. Труп с дерзко распахнутыми глазами лежал навзничь в прихожей, перегораживая вход на кухню, к недоеденным салатам и недопитой водке.

У тела хлопотали двое тертых мужичков. Один записывал, другой диктовал: левая рука откинута назад и согнута в локте – и все в таком духе. У них был измученный застольем вид, и по ходу работы они принимали по стопке со стола хозяина.

– Пал Саныч, вы уже перекусили? – донесся игривый голосок из гостиной, где брюнетка пацанского вида смеялась над шутками крепыша в кожанке. Она игриво откинулась на разложенном диване, подперев голову кулачком, и улыбалась всем сразу, как улыбаются только незамужние женщины после тридцати.

– Не успел, Юленька, – Паша решительно направился в комнату, споткнувшись о ногу покойного. – А что за салатик нам сегодня послал Боженька?

– Мимозочку, но там еще крабовый есть, – она показала пальчиком на кухню. – А бутерброды с семгой я в холодильник убрала.

– Никита, что нового? – спросил Паша у ее собеседника, оказавшегося начальником районного угро.

– Бытовуха чистая, – парень начал озираться и щуриться, как это делают гангстеры в фильмах Мартина Скорсезе. – Кто-то из своих. Не будет же он на днюху с первым встречным сидеть.

– Как сказать, – Паша достал из серванта чистую тарелку. – Вон на Новый год, помнишь, убой был на Введенской. Встретились два одиночества в магазине за полчаса до курантов, решили вместе отметить. Через час один проломил другому голову табуреткой и ушел дальше праздновать. До сих пор, кстати, «глухарем» висит.

– Да никуда он не денется, – на лицо Никиты легла тень уязвленного самолюбия. – Грохнет еще кого-нибудь, сразу два убоя и поднимем. Вы, Пал Саныч, рюмку выпьете?

– А есть? – оживился Паша.

– В морозилке литр лежит и на столе почти полная, – Никита принес с кухни пару рюмок и табуретку.

– И мне тоже, – подала голос Юля.

– Ты будешь? – обернулся ко мне Паша.

Я кивнул, представился и присел на подлокотник кресла.

– Ну, за удачу – чтоб не носить друг другу передачи, – Паша поднял наполненную до краев рюмку и забросил содержимое в рот, как уголь в паровозную топку.

Початая литруха разлетелась за полчаса под салаты, сервелат и шпроты. Никита рассказал свежую байку про пьяного мужика, который ночью в февральские заморозки решил помочиться с Тучкова моста и по неосторожности примерз гениталиями к металлическому ограждению. Люди в равнодушно пролетающих мимо авто не понимали его отчаянной жестикуляции, а охранявший мост милиционер куда-то отлучился. И только мобильный патруль Петроградского РУВД, пытливо высматривавший на улицах припозднившуюся добычу, проявил выдающийся пример христианской добродетели, съездив за чайником с кипятком в ближайший отдел. И даже не взял со спасенного ни копейки.

– Ну, за мужскую солидарность, – Паша вернулся с кухни с новой бутылкой. – С каждым может такое случиться.

Он вытер рукавом вспотевший лоб и поведал, что не всем сотрудникам органов свойственно подобное милосердие. Вот начальник их вытрезвителя обожает утром посадить перед собой свежепробудившегося гуляку и устроить ему мучительное возвращение воспоминаний. «Плохо ваше дело, гражданин, попытка изнасилования 13-летней школьницы – это не шутка. Вот и заявление ее имеется. А еще вы напали на водителя такси с целью отобрать его транспортное средство. Это, знаете ли, разбойное нападение, лет на восемь потянуть может. И как вы, петербуржец, вообще оказались у нас в Сыктывкаре?…» Собственно, удовольствие от таких бесед и помогало ему сохранить рассудок среди жертв народного раствора.

– Юленька, он ваш, – в комнате появился один из смурных экспертов, не спрашивая, налил себе водки в пивную кружку, щедро сглотнул и передал коллеге.

Юля подошла к покойнику, опустилась на колени и раскрыла рядом с ним пластмассовый чемоданчик. Неспешно надев резиновые перчатки, она повернула тело на бок, приспустила с него тренировочные и привычно, словно штепсель в розетку, сунула градусник в задний проход. Повернув к нам веселую мордашку, она спросила, был ли кто-нибудь на концерте Мадонны. Она даже не заметила, как на пороге у нее за спиной возникла дочь покойного – невысокая коренастая брюнетка лет сорока.

К счастью, обошлось без истерик. Долгие, как перед прыжком с парашютом, секунды дочь внимательно смотрела то на сгустки крови под посиневшим носом отца, то на женщину, ковыряющуюся у него в заднице, то на пьяных сыщиков, лица которых еще не покинул эффект влажно-горячих анекдотов. Она смотрела на все это, и гнев помогал ей держать лицо. В конце концов, женщина наклонилась к отцу и закрыла ему глаза.

– Вы уже задержали Малыгина? – громко спросила она голосом начинающего менеджера по продажам.

– А кто это? – спросил Никита.

– Валерий Павлович Малыгин, человек, который убил моего отца, – она слегка картавила и старалась произносить каждое слово максимально отчетливо. – Вчера днем я заезжала поздравить папу, и он ждал Малыгина к семи вечера. Они когда-то зимовали вместе в Антарктиде, он живет в Москве и приехал в Питер по делам. Где останавливался, не знаю. Проверьте гостиницы, аэропорты, вокзалы. Что вы сидите и давитесь этим салатом. Это я его вчера делала, и он получился неудачно.

Никита сунул в рот жвачку и предложил ценному свидетелю пройти в другую комнату – нужно было оформить ее показания.

– Я поехал к себе, держи меня в курсе, – сказал ему Паша и направился к выходу, снова споткнувшись о тело. Я пошел следом.

Мы спустились по лестнице и вышли на залитую солнцем улицу.

– Жалко девочку, – сказал Паша.

– Херово получилось, – отозвался я. – Чего-то меня поднакрыло. И как теперь работать?

– Как обычно.

– Ты теперь, наверное, героем будешь. Под твоим чутким руководством по горячим следам раскрыто тяжкое уголовное преступление.

– У нас хвалить не принято. Зато если следак страницы дела неправильно подошьет, мне взыскание влепят. У меня этих взысканий уже как блох на дворняге.

– А у меня друга на днях зарезали, Дэна. Точно так же – в квартире, кто-то из своих. Но у него детей не было, никто ему салаты накануне не готовил, а потому следствие быстро зашло в тупик.

Паша замедлил шаг, и лицо его стало суровым, как у человека, впервые услышавшего про террор «черных полковников».

– Какой район? – по привычке спросил он.

– Наш, – ответил я.

– Такие дела могут и через два года раскрыться, – сказал он с участием в голосе. – Мокрушник когда-нибудь проболтается, может, вещи с квартиры всплывут.

– Ага, жди. Я сам хочу разобраться, там ведь все на поверхности.

– В полицию поиграть решил? Дедукция, индукция, силлогизмы и модусы. Давай-давай. Расскажешь потом.

На том мы простились и разошлись в разные стороны Каменноостровского проспекта.

В сыщика я играл в последний раз в девятом классе, когда кто-то украл блок аудиокассет с квартиры моего одноклассника Пуси. Вся наша шайка недели две с подозрением заглядывала друг другу в глаза, а потом все забылось. Но десять кассет по девять рублей – это не жизнь великолепного Дэна. Мы привыкаем жить в несправедливом мире, хотя нам и не нравится в нем жить. Мы все знаем, что нужно делать, но не делаем этого. Потому что у нас есть по-настоящему важные дела – нам нужно зарабатывать деньги, ремонтировать квартиры, возвращать кредиты. Я впервые за долгие годы отметил, что во мне нарастает желание забить на все это ради идеалов правды и справедливости.

Собственно, эти размытые понятия составляли суть моей профессии. Ведь быть журналистом – значит быть ближе всех к реальности, запачкать ею руки. Но чтобы газетная правда продавалась в киосках, ее нужно разбавлять слухами в виде версий, как докторскую колбасу разбавляют мясом. Я хотел зарабатывать деньги, а не сидеть в дотационных изданиях и экономить на обедах. И оказался в издательском доме «Перископ».

В девяносто девятом двое армейских журналистов, попавших под сокращение, вложили заработанные гроши в издание развлекательного журнала «Малина», над созданием которого трудилась седовласая редакция из шести прожженных акробатов пера. Но опыт почему-то не трансформировался в тираж, несмотря на захватывающие истории про кругосветку Магеллана, детективы Алистера Маклина и выкройки бейсбольной кепки в рубрике «Сделай сам». Из творческого тупика не вывел даже ящик лимонной водки «Зверь», приобретенной учредителями для детерминации творческого потенциала. Скорее наоборот: когда удача постучалась в дверь редакционной каморки при строительном техникуме, ее почти никто не узнал.

Зашли два паренька в потертых джинсовках и, убедившись, что кривые дядьки в расстегнутых до пупа рубахах и есть творческое ядро журнала «Малина», выдали: «Мы продаем прессу в электричках. Мы хотели подсказать, как лучше делать журнал». Творческое ядро выгнало советчиков в шею, брызгая слюной на джинсовки, но хозяин журнала Игорь Борисович Воронин не поленился выйти следом и получить главный совет в своей жизни: на первой странице – кроссворд, на второй – анекдоты, на третьей – эротический рассказ, на четвертой – гороскоп, на пятой – кровь, мозги и сперма.

Игорь Борисович содрогнулся: для него это было все равно что идти в атаку с академическим оркестром. Но собственные идеи были испиты до дна. Воронин рискнул, через месяц стал вдвое богаче и вместе с ребятами в джинсовках основал «Перископ». Борис и Глеб (так их звали) уже два года пахали как спартанские илоты, складывали копейку к копейке, намереваясь вложить их в собственное издание. Они чутко уловили, как на почве гласности оживают в простом русском человеке темные стороны натуры, еще недавно придавленные серпом и молотом. Как щекочут его нервы хорроры про бандитские разборки с киллерами и расчлененкой. Как он мастурбирует под одеялом, грезя о связанной Синди Кроуфорд на черных атласных простынях. Как, запрокинув голову, ржет над анекдотом про собаку-бурабаку. Как пытается исполнить твист под Джона Траволту с пластиковой кружкой «Клинского» и сигаретой «Мужик». Как чешет тыковку над составленным нашей секретаршей гороскопом: если на этой неделе вы будете регулярно посещать злачные места, то у вас могут возникнуть финансовые проблемы.

Перископовцы быстрее многих сообразили, что настоящая сенсация должна заглянуть читателю внутрь, напугав его до печенок. И высосали из пальца статью «Челюсти», будто в Финском заливе завезенные кем-то пираньи скрестились с миногами, и получившийся гибрид шарится по канализационным трубам, атакуя расслабляющихся на унитазах граждан. Реальность «Челюстей» подтверждали покусанные жертвы и шокирующие фотографии травм, взятые из зарубежных журналов садомазы. В итоге читающие петербуржцы облегчались в горшки и ведра, а «Перископ» стриг купоны. Затем международный скандал с «бешеной говядиной», которая за несколько лет угробила шесть человек во всей Европе, был раскален до градуса общественной истерии. Получалось, что если утром съесть кусок любого мяса, то днем наступит разжижение мозгов, а к вечеру отвалятся уши. По той же схеме читателю рассказывали, что шоумена Листьева застрелил киллер Солоник, а певица Пугачева – любовница президента Клинтона.

Со временем «Перископ» стал обрастать приложениями: криминальным, спортивным, эротическим, юмористическим, автомобильным – всего 12 пестрых журналов общим тиражом два миллиона в неделю. Доходов хватало даже на рекламу по центральным телеканалам: четырехсекундный ролик с читающим в постели мордоворотом под слоганом: «Издательский дом \'\'Перископ\'\'. С нами не заснешь».

В такой успешной организации мечтал работать каждый питерский журналист. Из них отобрали двадцать четыре счастливца – по два в каждый журнал. Все они сидели в огромном зале под присмотром камер слежения и двух замов Игоря Борисовича, в кабинетах которых установили стекла, тонированные с одной стороны: они вас видят, а вы их – нет.

Игорь Борисович считал, что в коллективе должна существовать атмосфера здоровой конкуренции, и поощрял карьерные рвения сотрудников. Однажды один амбициозный юноша задержался на работе дольше всех и взломал пароли на компьютере своего шефа. И не прогадал. Утром на стол Воронина легла распечатка переписки коллеги с его авторами, из которой следовало, что в журнале публикуется прошлогодний снег, а гонорар дербанится между автором и редактором. Процедура увольнения двурушника была проведена по правилам салуна: охрана на руках вынесла его на улицу и посадила верхом на мусорный бак. В тот же день в опустевшее кресло сел бдительный юноша.

В коммерческом отделе работал молодой рафинированный яппи. Я ни разу не видел его без костюма, галстука и белой рубашки. Наверное, он во всем этом спал, положив под голову кожаный портфель, который казался продолжением руки. Я несколько раз встречал его по дороге из офиса к метро: он передвигался легкой трусцой, смешно виляя пятками. Коллеги пояснили, что это неслучайно: за счет увеличения скорости ходьбы можно экономить четыре минуты только между метро и работой. Итого шестнадцать минут в день, час двадцать в неделю. Почти полтора часа, которые можно потратить на то, чтобы приблизить осуществление заветных целей. Мне до сих пор интересно, как он справлялся с потоотделением.

Вообще, в фирме витал дух американизма. Последним штрихом стала электронная система входа-выхода, которую Воронин на беду сотрудников углядел в Нью-Йорке. Чтобы войти в офис, необходимо был вставить в турникет пластиковую карту. Таким образом, руководство с точностью до минуты знало, сколько времени каждый сотрудник проводит на рабочем месте. Поскольку дымить сигаретой в здании запрещалось, каждый перекур означал небольшое сокращение заработка. Игорь Борисович надеялся за счет турникетов сократить число курящих сотрудников (сам он не курил с армии из-за проблем с легкими) и повысить производительность труда. Но вышло наоборот. Наиболее экономные теперь держались до обеденного перерыва, за который успевали спалить пяток сигарет, и дожидались конца рабочего дня в безвольном никотиновом катарсисе.

Воронин гордился, что его кадры, как классные футболисты, способны играть на любой позиции. Например, редактор детского журнала «Чипполино» легко встал у руля «Интима», а старушка из «Дамского перископа» успешно редактировала криминальный ужастик «За чертой». Игорь Борисович неоднократно подчеркивал, что может за неделю сделать редактора из охранника и наоборот. Но, прослушав с десяток магнитофонных пленок с застольной критикой руководства, Игорь Борисович все более грустнел глазами и прощал коллегам их маленькие человеческие слабости.

Однажды Коля Привокзальный, бывший пожарник и замредактора подросткового журнала «Подвальчик», намешал водку с пивом на одном корпоративе и принялся топить Воронина в бассейне со словами: «Бери доминошку в зубы, чепушила». Колино превосходство в физической силе было подавляющим, и от беды спасла лишь вовремя подоспевшая подмога. Дело было в пятницу, и выходные Коля провел в мучительном ожидании вендетты. В понедельник он бросил гордость к ногам недобитого босса и был им прощен. Столь же великодушным Воронин оказался и к моему шефу Диме Волчеку, умудрившемуся дважды промахнуться в него бутылкой с каких-то восьми метров.

Воронин много лет работал при штабе и понимал, что его успех обречен на ненависть и зависть коллег. Но эти люди никуда от него не уйдут и до пенсии будут заглядывать ему в глаза. Он назначал редакторами лишь тертых калачей, у которых в прошлом было изгнание с работы и серое время безденежья. Игорь Борисович знал, что карьерные падения как ничто отбивают склонность начинать жизнь с белого листа. Поэтому Воронин чувствовал себя с коллективом фараоном, и лишь на корпоративных вечеринках держался настороже.

Когда тиражи росли, коридоры «Перископа» наполнялись сытой мещанской добротой: было с кем обсудить «Зенит» и «Нашу Рашу», а на дни рождения угощали коньяком и шербетом. Но когда мне хотелось выкурить сигарету и пролить на кого-нибудь дар общения, я выходил к турникету. Сутки через двое я находил здесь Федора Михайловича Разумовского.

Вы можете представить себе Лесли Нильсена в камуфляже от «Красного треугольника»? Вот такой человек охранял покой «Перископа» с тех пор, как боссы решили сэкономить на милицейских секьюрити с автоматами. От кого мог защитить Разумовский, если умудрился прикормить здесь всех кошек района? Какого бельмеса он сам здесь делал со своими двумя «вышками» – по истории и архитектуре? Я не раз его спрашивал. «А я все свои дела давно переделал», «Я не страдаю от безделья, я от него тащусь», «Не спеши, а то успеешь» – эти ответы не многое мне объясняли.

Вокруг своей биографии Разумовский любил нагнать дыму, но вряд ли бы стал ее придумывать. Вырасти в профессорской семье означало выйти в жизнь с грузом ответственности за ее честь. На это он и угрохал большую часть жизни, вместо того чтобы пойти в море или хотя бы спасателем в тайгу, как робко просила в молодости душа. Его склонность к вольнодумству и авантюризму привела его к провалу двух диссертаций. Он не запил, не уехал и не повесился, кожей ощущая, какое это счастье – не иметь призвания. И только похоронив родителей, он ушел из надоевшего гуманитарного вуза. Какой интерес, словно попугаю, повторять давно тебе известные вещи людям, которым они вовсе не интересны? Ведь если кто-то из студентов захочет узнать, как английские докеры едва не вломили люлей молодому Сталину, то и сами могут прочитать об этом у его переводчика Бережкова.

Неумолимая логика умного пожилого человека вытащила его с кафедры и привела в охранники. Ведь сколько плюсов: ни за что реально не отвечаешь, не нужно иметь дел с деньгами. Хочешь – общаешься с людьми, хочешь – нет. К тому же есть компьютер с Интернетом, ночью можно спать или греть бутерброды в микроволновке, а впереди два свободных дня для общения, выпивки, книг, кино и женщин. Не нужно ходить на приемы, покупать новые мобильники и мучительно потеть в пробках – дом твой на соседней улице. И, вообще он говорил, что работать в будни – плохая примета.

С появлением турникета Федор Михайлович нисколько не изменил своего отношения к труду. Когда я подходил к зданию, он с экзистенциальной увлеченностью гонял по асфальту пробку от лимонада.

– Настоящего философа издалека видать, – поприветствовал я его. – Сразу видно, вы – человек-стена, мышь мимо вас не проскочит.

– Это у охранников там разных не проскочит, у секьюрити, у бодигардов.

– А вы тогда кто?

– А я домовой.

– Это как?

– А я как бы есть, но меня также и нет, – пояснил Разумовский и двинул тему на меня: – А у тебя вид обаятельного интеллигентного молодого человека, который с утра зачем-то напился водки. Это тоже издалека видно. Могу поспорить, что сегодня ни строчки не напишешь, да ты это и сам знаешь. Спрашивается, зачем пришел? По привычке. А привычка – качество раба.

Правда – страшное оружие в споре. Я чуть поплыл, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы уберечь себя от распада.

– Я-то могу уйти, когда захочу, – изрек я в итоге. – Я же спецкор, график у меня свободный. Могу завтра вообще не прийти, и никто не скажет мне дурного слова. А вы будете сидеть здесь с девяти до девяти – и даже в сортир надолго сходить не сможете. И кто из нас раб?

– Раб – он у каждого внутри, – Федор Михайлович улыбнулся фирменной снисходительной улыбкой, как это делает Борис Гребенщиков, рассказывая про Тибет. – Я здесь сижу с удовольствием, а надоест – встану и уйду. И плюну на выходное пособие. А ты пришел, потому что твой внутренний раб растет и крепнет. Ты скоро перестанешь замечать, как на деревьях распускаются листья. Это эпидерсия, дружочек, полная эпидерсия.

– Это что за новое слово?

– В словарях пишут «странная, непонятная ситуация», но я вкладываю в него куда более широкий смысл.

– Подумаю об этом на досуге, – я попытался унести ноги в здание.

– Подожди, вон человек тебя дожидается.

Речь шла о маленьком потертом кавказце, курившем рядом с урной у двери. На бродягу он был не похож, но с урной гармонировал удачно, и я побрезговал бы сажать его в гостевое кресло. Он назвался Ашотом и достал из кармана скомканную статью из нашего журнала о враче, которого посадили в Штатах за эвтаназию. У врача была армянская фамилия, и я поинтересовался, не родственник ли он Ашоту. Гость замотал головой: нет, мол, но мне к нему надо, потому что сам себя убить я не смогу.

Я с благодарностью посмотрел на Федора Михайловича, который, повернувшись к нам спиной, гладил за ухом кошку. Сумасшедшие во все времена валом валили в редакции газет, я даже начал подозревать, что именно их редакторы называют «неравнодушным читателем». Помню, Дима Волчек пробил гипроковую стенку головой одного плюгавого реформатора, который в четвертый раз явился с идеей изъять из обращения все металлические деньги, переплавить и продать металл в Финляндию, а вырученную валюту попилить на двоих. Я тоже часто преступал с визитерами рамки приличий, но сегодня водка, депресняк и укоры Разумовского подточили мою волю: я провел Ашота в свой кабинет, усадил в кресло и взял ручку и бумагу, понятия не имея, зачем мне это надо.

Ашот плохо говорил по-русски, но матом сыпал обильно и четко. Как многие кавказцы, он полагал, будто употребление неопределенного артикля «ля» через каждые два слова делает его своим для русского собеседника. Ведь только приезжие с юга способны притормозить на улице рядом с классическим петербуржцем, опустить стекло и ввернуть в вопрос «Как проехать в Ленэкспо?» восемь непечатных слов. Коренной житель кивает и улыбается, словно кавказец удовлетворил его глубинную потребность в понимании, и отправляет его на Крестовский остров – в другую то есть сторону. В итоге петербуржец думает, что все приезжие – хамы, приезжие уверены, что петербуржцы не знают своего города, а из всего этого растут побеги межнациональной розни, статьями о которой я частенько зарабатываю себе на жизнь.

Но Ашот разговаривал матом, потому что жизнь была к нему не добра. Он вырос в одном из множества армянских городишек, где все друг друга знают. Когда он рос, давать соседям в долг под проценты считалось грехом. Когда он вырос, двоюродная сестра забрала за долги отцовские «жигули». Капитализм не пощадил древнюю культуру: старшие решили отправить двадцатилетнего Ашота в Москву отрабатывать семейные долги. Ему купили место на Черкизовском рынке, где покупатели шипели на него: «Чемодан, вокзал, Кавказ». Ашот не понимал, почему русские считают его дармоедом: он проводил на рынке по пятнадцать часов в сутки и ночевал в съемной квартире на матрасе.

Ашот рассчитался с долгами уже через год – тут и грянул очередной «Вихрь-антитеррор». В поисках гексогена и террористов спецназ громил рынки и подпольные мастерские. Как-то утром троюродный дядя с перевязанной головой сказал Ашоту, что заказанную им партию ботинок обуви забрал ОМОН, но деньги за нее все равно придется отдать. Ашот уважал старших, но рынок сделал его хватким и прижимистым. Он бунтовал и жаловался, но община решила не в его пользу – дядя был богатым и влиятельным.

Чтобы снова выйти в нули, ушел год, и юноша наконец почувствовал себя счастливым и свободным. Он снял квартиру на Бутырском валу, купил «тойоту» и стал по-хозяйски оценивать московских девушек. Но тут на его пороге появилась двоюродная сестра матери с двумя детьми, долгами и счетчиком, тикающим на часах вора в законе по кличке Гамлет. «Мы поживем у тебя, пока денег не заработаем», – молвила она, занося сумки в прихожую. Ашот устроил ее на рынок, но деньги не липли к тетиным рукам. А однажды об эти руки тушили сигареты люди Гамлета – так она объяснила бинты на запястьях. Тетя попросила у Ашота много денег в долг – ведь нужно было выводить ее повзрослевших мальчиков в торговые ряды. Ашот заколебался, но ближайшей ночью тетина нога тихо прошуршала в сторону его холостяцкой кровати. Она высосала из него кредит со всей страстью и умением зрелой плотоядной женщины, намертво припертой к стенке. И пока юноша стыдился содеянного в полудреме инцеста, тетя исчезла, не оставив даже электронного адреса. Ашот впоследствии узнал, что никаких долгов у нее не было.

Тут в Армении умер отец Ашота, оставив ему только очередь из кредиторов, а торговля в Черкизово пошла прахом: азербайджанцы перекупили его сектор и взвинтили аренду до небес. В долг Ашоту никто не давал, квартира стала не по карману, а машину пришлось продать, чтобы оплатить отцовские похороны. Он попробовал устроиться в Питере, но слава гордого лузера бежала впереди него. И тогда Ашот решил кого-нибудь ограбить и убить.

На рынке он слышал про русского героя Раскольникова, который в похожей ситуации взял судьбу в свои руки. Поздно вечером он выследил от метро русскую женщину, сверкавшую золотом как ювелирная лавка. Он зашел вслед за ней в подъезд, рука в кармане сжимала нож. Лифт приехал, но Ашот стоял как соляной столп. Женщина осведомилась, едет ли он наверх, хмыкнула, не дождавшись ответа, и исчезла в кабине. Ашот понял, что он не Раскольников и вообще не мужчина, раз не смог сделать такой простой вещи. И решил перестать жить. Он спрашивал меня, ходят ли в Америку электрички, а я понимал, что в Ашоте, может быть, и проснулся бы мужчина, окажись рядом с лифтом кто-то вроде Дэна – с дерзким взглядом и беззащитной спиной. Хватило же сил у Кисы Воробьянинова.

– Беда, брат, – я развел руки над блокнотом, в который так и не записал ни строчки. – Это жестокий мир, никто даже умереть тебе не поможет. У тебя профессия-то какая-нибудь есть?

– Есть. В полиграфии, – солидно ответил Ашот.

– Оба-на, – я искренне удивился. – У меня много знакомых полиграфистов. А специальность какая?

– Работаю на ксероксе, – ответил армянин, гордо вздернув глупое лицо.

Когда он ушел, я проверил электронную почту, заглянул на сайт, где народ вовсю комментировал мои фотографии с последнего выезда на дачу, и почитал новости. Затем я попытался написать статью про облавы на призывников, которые начались в городе вместе с весенним призывом. Я набрал на компьютере «Служить бы рад, рабом быть тошно» и высматривал следующую фразу за окном. Через пять минут я встал и прошел в кабинет Волчека.

– Владимирыч, – я отвлек его от сайта знакомств. – Ты от меня ждешь чего-нибудь в этот номер?

– Ты же заявлял убийство сиамских близнецов, – уставился на меня бородатый лик Димы. – Ты фотографии случайно не добыл?

– С фотками, Владимирыч, беда, – соврал я. – Близнецы, понимаешь, ожили. Короче, это следак один надо мной пошутил.

– Ё-мое, – Волчек выразительно зашевелил губами. – Мы же этот текст в прошлом номере анонсировали.

– Да кто заметит?

– Мир не без добрых людей. Ладно, Дорофеичу закажу текст про сиамцев.

Детский психолог Андрей Дорофеев на протяжении пяти лет вел в журнале рубрику «Грязный секс»: то есть каждую неделю придумывал какую-нибудь историю с изнасилованием или нестандартным сексуальным поведением.

– Тогда я на следующий номер что-нибудь сделаю, – облегченно вздохнул я.

– Смотри, Егор, на твои полосы претендентов много, – он попытался изобразить строгого начальника, но быстро смягчился. – Помни, что Игорь Борисович говорит: у нас в журнале все должно быть лакшери.

– По-моему, мы тут занимаемся полнейшей эпидерсией.

– А в этой жизни все либо лакшери, либо эпидерсия, – изрек Волчек и снова повернулся к компьютеру.

Когда я вернулся в кабинет, мобильник зазвенел незнакомым городским номером.

– Здравствуйте, это Егор Романович? – услышал я мягкий приветливый голос. – Вас беспокоит Гуськов Николай Иванович из Федеральной службы безопасности. Слышали о такой организации? Егор Романович, очень хотелось бы с вами пообщаться.

– На предмет чего? – насторожился я. – Или Родина в опасности? Бен Ладена поймали?

– Родина всегда в опасности, – собеседник настроился на волну моей иронии. – Хотел бы получить у вас консультацию, как у эксперта по ультраправым организациям.

– Я – эксперт? По скинхедам?

– Но ведь других-то нет.

– Ладно, давайте встретимся, – решил я, раз день все равно не задался. – Давайте в пять часов в Таврическом садике. У главного входа.

Я с детства не любил фильмы про Штирлица и Джеймса Бонда. Никогда не хотел быть чьим-то агентом, получать шифровки из центра, выполнять неизвестно чьи приказы, неизвестно ради какой цели. Я не мечтал выходить из поединков со злодеями, изящно поправляя бабочку и сдувая пыль со смокинга. Но я все еще жаждал приключений и ждал от встречи с сотрудником госбезопасности учащенного сердцебиения и материала для рассказов внукам.

Агент Гуськов опоздал на три минуты. Он широко улыбался и на мгновение раскинул руки, то ли порываясь меня обнять, то ли извиняясь за опоздание. Он был младше меня года на три и до смешного похож на других знакомых мне чекистов, как будто их всех рожала одна мать-героиня. Наверняка в его анкете значилось: русский, из семьи служащих, приехал из Костромы, начал сотрудничать на втором курсе института.

– Я вас так себе и представлял, – пошутил я.

– Посмотрите, пожалуйста, мои документы, чтобы не было сомнений, – он раскрыл красную картонку, а я сделал вид, что изучил ее и запомнил. – Очень хорошо, что вы нашли для нас время, – Гуськов так светился признательностью, что я начал рассчитывать на обед за его счет. Но он осторожно увлек меня вглубь парка.

– А лицензия на убийство у вас есть? – пошутил я и уже серьезно добавил. – Вы занимаетесь борьбой с экстремизмом?

– Не совсем.

– Значит, мониторингом СМИ?

– Не только. Мы хотели бы дружить, сотрудничать, кое-чему даже поучиться у вас.

– Тогда, может, по пиву за знакомство. Здесь есть чудесный павильончик.

– Давайте лучше погуляем, – он посмотрел на меня с сомнением. – Это полезнее.

В первые же минуты знакомства я почувствовал, как мягко, но беспрекословно направляет мое поведение пользователь передовых методик по воздействию на людей, которые, правда, давно висят в Интернете. Интересно, что он сделает, если я сейчас дам в лицо кому-нибудь из взвода курсантов-артиллеристов, который в этот момент пробегал мимо?

– Вот вы про скинхедов пишете, а они действительно ли представляют опасность для стабильности державы? – Он был похож на девичью невинность, наскоро прихваченную ниткой.

– Большинство из них представляет опасность только для своих родителей, – нехотя ответил я. – Но властям выгодно сделать их пугалом, чтобы бороться с экстремизмом, что-нибудь запрещать и завинчивать. Ну и в прессу надо какой-то негатив сливать. А не будет у меня, например, скинов, будут менты и коррупция. Вы ведь все это знаете, так зачем спрашивать?

– Ну что вы. Очень неудобный для вербовки контингент: малолетки – и криминального прошлого нет, и агентов из их среды вербовать смешно, – он показал мне на скамейку перед памятником Есенину. – Присядем? Теплый день сегодня.

Вряд ли бы кто-то подумал, что два мужика, забравшиеся на спинку скамейки посреди талого снега, – это чекист и его потенциальный агент-журналист.

– Прибедняетесь вы, мне кажется, – высказал я очевидную мысль. – Глупые, агрессивные, в случае чего всегда под рукой. Работать одно удовольствие. Адреса и явки хотите?

– Упаси меня белый Бог, – чекист шутливо выставил руки вперед. – Дайте хотя бы распечатки ваших статей по фашистам, чтобы наши специалисты их проанализировали.

– Так это же все в Интернете есть!

– Очень хотелось бы получить их от вас лично.

Было ясно как помидор, что чекист хотел под каким-то предлогом вытянуть меня на следующее рандеву. Тогда и сделают какое-нибудь интересное предложение. А первый раз, как с девушкой, для установления контакта. А что дальше? Я почувствую себя частью могущественной организации и буду ходить по улице расталкивая встречных лохов плечом. Помню, как мой одноклассник Вадик Крутов после ресторана стоял на перроне в метро и, раскачиваясь как озимые на ветру, писал на рельсы. Два милиционера бежали к нему словно голодные ягуары, пока не уперлись в раскрытое удостоверение с триколором. После короткого диалога они отошли с опущенными головами, а Вадик продолжил нарушать Административный кодекс. Он работал в ФСБ водителем.

– Давайте к пруду сходим, – предложил я, спрыгнув со скамейки. – Вы булку утятам купили? Жалко. Хотите, сделаю вам ценную подсказку?

– Слушаю вас внимательно, – Гуськов поднялся следом за мной.

– Есть две девушки, которые очень хотели бы работать у нас с другом ликвидаторами. Очень перспективные штучки. Мы с другом уже всю работу за вас сделали. Они на днях должны позвонить в шесть утра оперативному дежурному…

– Не любите нас за что-то? – Лицо чекиста стало суровым.

– А вы перед встречей разве не выяснили, что мой прадед в ваших подвалах зубами плевался в тридцать шестом?

– Ну, Егор Романович, вы еще Крещение Руси вспомните, – всплеснул руками Гуськов. – Другая страна, другие люди, другое время.

– Но я-то остался нестроевым существом. И Родина со мной наплачется. От меня даже женщина ушла – зачем вам такой лузер?

– А вы не хотите силы и славы? – ответил он вопросом. – Вместе с Родиной, конечно?

– Вы смотрели «Матрицу»? – Я не собирался отдавать ему инициативу. – Небось тоже за Нео переживали? Или вам господин Смит ближе?

– Конечно, за Нео, – Гуськов ни секунды не колебался.

– Хотели бы иметь такого агента?

– У нас не агенты, а друзья, – он снова отстранился от меня. – Кстати, среди наших друзей кое-кто в молодости был похож на этого Нео. Если вы не хотите нам помогать – так мы никого не заставляем. У меня к вам только одна просьба, никому не рассказывать о нашей встрече.

– Не обижайтесь, я не хотел…

Спустя пять минут я шел по улице Чайковского и обдумывал, как я смог вчистую проиграть выигранный было разговор. В итоге я согласился показать Гуськову свои статьи, пожал руку и простился. Это значит, что я согласился на вторую встречу. Это значит, я в принципе согласился на сотрудничество. Это вежливость делает нас слабыми? Или потребность в чувстве локтя?

Я смотрел на спешащих в сторону метро людей, и ноги несли меня в противоположную сторону. Гудели в пробке машины, а я был рад, что продал свою тачку три года назад. В этом городе свободу дают только крепкие ноги. Я столько прошел своими двумя по улицам и набережным Петербурга, столько выпил пива и спыхал сигарет на Фонтанке, что душа насквозь пропиталась невской влагой с примесью сырой корюшки и пятен соляры от проходящих по ночной Неве сухогрузов.

Все цитируют Бродского про Васильевский остров, хотя он умер в Нью-Йорке, а похоронен в Венеции. А я трижды отказался от недурных предложений в Москве. Значит ли это, что я люблю свой город больше Бродского? Или я просто лузер по сравнению с ним? Все свои отказы я мотивировал необходимостью видеть родителей и сына. При этом на всех вместе взятых любимых я тратил три-четыре вечера в месяц. Тогда зачем?

Мои родители давно развелись: отец ушел к зубастой молодухе с Украины и жил где-то на юго-западе города. Мы редко созванивались, еще реже встречались в кафе около его дома – старик не любил далеко ездить из-за пробок. Мама после развода стала очень набожной: пила святую воду, жгла свечи в храмах, хотя и не читала Библию. Она говорила, что по-христиански простила отца, но свежие записи в старых фотоальбомах не позволяли в это поверить. Я заезжал к ней на блины – она учила лечить остеохондроз и крестила меня в дверях.

Мой сын Дрюля родился, когда мне не исполнилось двадцати лет, и был следствием одного неловкого движения. Моей подруге Саше только стукнуло восемнадцать, но она училась на педагога, видела в детях смысл и искала хоть сколько-нибудь твердое плечо. Я слишком много читал про рыцарей и мушкетеров, чтобы всерьез поговорить об аборте. В общем, мы попытались создать семью. Конечно, Саша оказалась готова к материнству, как косуля к тесту на IQ. Я стал виноват во всем: от детского диатеза до неудач российских фигуристов. Она ссорилась со мной, даже когда я спал и не реагировал на Дрюлин плач. И меня хватило только на год…

Но не нужно искать виноватых, особенно если это юная мать. Дрюле уже одиннадцать лет, и у него сорок третий размер обуви. Он никогда не жалуется на жизнь, играет в футбол как Стивен Джеррард и подолгу молча лежит на моей груди. Он проводит у меня каникулы, я езжу к нему в перерывах между работой и пьянками, но это не тот отец, которого он заслуживает.

Ноги уже донесли меня до Летнего сада. Я вышел на пирс, под которым клокотала холодная злая Нева, закурил сигарету и набрал на телефоне номер:

– Привет, папа, – донесся до меня перебиваемый чьим-то визгом голос сына.

– Привет, малыш, как дела?

– Нормально.

Я всегда учил его отвечать оригинальнее, хотя каков вопрос – таков ответ.

– Чем занят джигит молодой?

– Мы в осаду Трои играем, я тебе попозже перезвоню.

– Хорошо. Береги пятку…

Я скинул звонок. Когда Дрюля был маленьким, он шустро бегал впереди меня по Тучкову мосту и просовывал голову в решетку. Мое сердце улетало в желудок, хотя я знал, что вывалиться в воду он не сможет. А если бы смог, я бы немедленно прыгнул следом. В начале апреля это верная смерть, но я бы не колебался. Не прыгнул бы ни за одной женщиной, хотя почему-то провожу с ними намного больше времени.

У меня в руке зазвонил телефон, но это был не Дрюля. Это была Марина Крапивина.

– Привет, мне надо с тобой встретиться, – без прелюдий сказала она. – Я знаю, кто убил Даню.

Спустя сорок минут после звонка я ждал Марину в сетевой кофейне на Невском, где студенты так любят прогуливать лекции. Или корифеи интернет-знакомств назначают здесь свидания, чтобы не разоряться сразу на ужин с французским шампанским. Наконец, клерки с «Коммерсантом» и домохозяйки с «Космополитэн» пытаются изображать здесь размеренных буржуа. Но и тех и других выдает манера вздрагивать и озираться по сторонам, когда компания студентов взрывается от хохота, – словно существует опасность получить здесь пивной кружкой по голове.

Марина подошла к стойке спустя минуту после меня. Она держалась строго, как молодая учительница перед своей презентацией классу, и дольше, чем нужно, пыталась заплатить за свой латте. Мы сели за столик курящего зала. Тут она мне и выдала.

– Это Булочник, – она произнесла это с неоспоримой уверенностью, как «\'\'Манчестер Юнайтед\'\'» – клубный чемпион Европы». – Он все время прячет глаза, и дергается. Он смотрит влево, когда думает над ответом, – так делают лгуны.

– Мариш, так полгорода делает, – возразил я, хлебнув капучино. – Посмотри вокруг. Ты можешь освободить здесь любой столик за пять минут – главное, смотреть тяжело, с вызовом и не отрываясь. А Гриша просто неудачник и стыдится этого.

– У него есть мотив, – ее чуть расстроило мое недоверие. – Серьезный материальный мотив.

– Он знал про деньги?

– Похоже, он их и заработал.

Я представил себе, как Булочник в рваных летних кроссовках и с непроходящим фингалом под глазом зарабатывает сто пятьдесят тысяч долларов на фьючерсных сделках.

– Мариша, он бутылки сдает по рублю за штуку. Ты что-то путаешь…

– Ты у него в квартире давно гостевал? – перебила она.

– Года два назад.

– А раньше вы от него не вылезали?

– Пульку чуть не каждый день писали. Но это еще в институте было.

– Вот, – подчеркнула Марина, словно я признал, что параллельные прямые пересекаются. – Он гостей уже года три не принимал – я у многих интересовалась. Как у него мать переехала к мужу, он в квартире один остался – и никого на пушечный выстрел. Хотя такую малину замутить можно.

– Ну и что? Дэн-то здесь при чем?

– Мы с ним в последний раз с крыши на Петропавловку смотрели и травку курили. Он еще говорил: вот, мол, какую вещь можно вырастить в обычной петербургской квартире. Сказал, что купил одному перцу лютые голландские семена, удобрения, вытяжки, лампочки всякие. Тот теперь дома вместо работы сидит, кусты поливает, освещение меняет и снимает пять урожаев в год. И никто никогда не узнает, если продавать только своим, грамотно вентилировать и никого не водить в гости.

Я попробовал эти слова на зуб, подержал их на языке и выплюнул. Дэн уважал канабис, но вряд ли бы стал драгдилером – у него хватало фантазии на большее. Допустим, Булочник вполне мог сойти на роль домашнего ботаника: пьяница, лентяй, профессиональный безработный, но от природы умный и даже в запое не теряющий голову окончательно. При этом достаточно смелый и тщеславный, чтобы перерезать другу глотку.

– Подожди, тут не сходится что-то, – возразил я. – Дэн был широкий парень. Если бы они за три года пятнадцать урожаев сняли, Булочник по-другому бы выглядел. Он тоже уважухи хочет, ковылял бы сейчас, как надувной ишачок, в коже и с барсеткой и зыркал бы как хозяин автомойки. А он смотрит как разорившийся фермер.

– Егор, он пьет, играет, иногда подтарчивает, – Марина с презрением загибала пальцы. – У него бывшая жена с двумя детьми и пара баб в соседних домах.

– Сто штук на траве не заработаешь.

– Ошибаетесь, юноша. Сорт «предейтор», в небольшой комнате можно высадить сорок кустов. С куста можно снять полкило урожая. Двадцать килограммов – это двести стаканов или двадцать тысяч евро. И это один урожай.

Она плевалась словами, как политический аналитик из программы «Однако», а я понимал, почему Дэн готов был рискнуть роскошью холостой жизни ради ее скошенного лица и уютного тела. Женщина спокойная и чистая, как лесное озеро утром, была готова рисковать собой и будущим своего сына ради справедливости по отношению к мужчине, которого уже не вернуть. Это был ее диапазон, ее четыре октавы, как любил говорить Дэн про людей, способных ласкать и убивать одними и теми же руками. Это качество человека, которое не дается ему от рождения и которое нужно заработать.

– Хорошо, – сказал я. – Давай проверим.

Проверять мы решили осторожно, чтобы не оскорбить человека подозрением. Я предложил Марине проводить ее домой, но она сослалась на дела и выпорхнула на улицу, неуклюже чмокнув меня в щеку.

Лодка Ивана еще не успела слиться с водой и туманом, а я уже чувствовал себя голым на комарином болоте в июле. Нечего было даже пытаться сохранять самообладание. И я подставил душу страху, словно свою молочную задницу – полчищам насекомых.

Давно замечал: чем умнее выглядит человек в чужих глазах, тем быстрее испаряется из него разум на резких поворотах. У меня есть крыша над головой, запас продуктов, лодка, огонь и железная дорога в четырех километрах. Люди платят деньги за такой отдых. А я стою как соляной столп и чувствую окоченение пальцев ног. Была бы со мной сейчас белокурая краса вроде Лизы, я бы уже палил костер, щебетал бы байку, а взволнованное либидо не давало бы ни единого шанса страху. Я бы даже не обращал внимания, как где-то за водой стучат стальные колеса электричек, тоненькой струйкой вползая мне в уши. И я бы рассуждал о вялости сверстников, которые никуда не ездят, пьют водку под футбол в два часа дня и зачем-то хотят жить долго. Может быть, вернувшись в редакцию, я бы даже сотворил на эту тему колонку, в которой чувствовалось бы превосходство сильного тонкого человека над утробными позывами голытьбы. И мне стало стыдно – еще сильнее, чем когда я проснулся с Любой после похорон.

Чтобы уберечь себя от маленькой смерти, я сделал шаг в сторону хибары. Надо осмотреть остров, иначе страх чужого поля еще долго меня не отпустит. В наступавшей темноте я уже с трудом что-то различал под ногами, но тело послушно прыгало с камня на камень. Цепляясь руками за молодые деревца, я вскарабкался на гранитную плиту, которая была, похоже, самой высокой точкой моего островка. С нее роскошно открывалась Ладога, хотя мои посаженные за компьютером глаза видели только отблески воды, гостеприимные очертания леса да густой камыш прямо подо мной. Со стороны суши к скале подступал сосновый лес и инфернально шумел длинными иголками. Я с тоской в сердце шагнул ему навстречу.

Пару минут я шел вперед, придерживая ветки руками, но лес только темнел, тучнел и не хотел разжимать объятий. Мои надежды, что чаща скоро кончится, таяли еще быстрее, чем кучки снега под ногами. Я вошел сюда, чтобы зафиксировать для себя границы своей системы координат, после чего разжечь костер и почувствовать, как в душу возвращается мужество. Но все получилось иначе. Я попытался вспомнить, как выглядел остров из лодки, и не смог. Я даже у Ивана ничего не спросил. А вдруг этот лес будет хлестать меня ветками еще пару километров? Как я потом найду лодку? А хибару? Как вызову Ивана? Что я тогда буду есть и пить? Если ночью температура опустится градусов на пять, я до утра просто замерзну насмерть. Мне стало еще страшнее, чем в 16 лет, когда я первый раз посмотрел «Пятницу, 13».

Я судорожно прочесал свои карманы. Мобильник! Позвонить парням – пусть приедут и заберут меня отсюда. Стоп! Откуда заберут? Я не запомнил даже названия станции. Тем более там шлагбаум, который часто забывает поднимать Иван. Или вызвать МЧС. Для того чтобы прочесать предполагаемый район, нужно несколько полков. И начнут они только утром – если вообще начнут. Я ощутил, как меня охватывает паника, и я уже начинаю сомневаться, с какой стороны пришел. Вокруг качались деревья, издавая непостижимые умом звуки. А мне казалось, что они смеются надо мной.

Я рванул куда-то вперед, уже не обращая внимания, что природа больно впивается мне в руки и лицо. На крыльях страха я переполошил всю живность и даже не заметил сразу, что лес начал редеть, а почва из-под ног полетела вниз. Мои руки успели вцепиться в ближайшую сосенку, когда моя правая нога потеряла опору, и это спасло меня от перелома или чего похуже – я бы упал на камни с полутора метров. В итоге моя тушка только проехалась по грязи модной городской одеждой и сильно ударилась коленкой о камень. Но тогда я даже не почувствовал боли: страх поднял меня на ноги и вынес к воде, холодной и безучастной.

Я дышал как Андрей Аршавин к 75-й минуте матча. На утоптанной полянке перед водой уже пробилась молодая трава. Метрах в двадцати шумел камыш, словно желая мне спокойной ночи. Похоже, моя лодка правее. Найду лодку, отыщу и хибару.

Я двинулся вправо вдоль воды и через минуту вышел к Ладоге. Где-то здесь мы причаливали, но где именно? Я хищной рысью влетел на ближайший валун. Ага, вот в камышах, похоже, след от казанки. А где она сама? Нет?! Унесло течением? Сердце улетело в желудок. Господи, так вот же она, безмятежно ждет меня за деревом. Как можно было не заметить целую лодку. И куда она могла испариться, если мы вытащили ее на сушу, намертво примотали цепью к дереву, а течение практически отсутствует?

Осталось отыскать мою гостиницу. Я с нетерпением поскакал по каменной гряде – туда, где, по моим ожиданиям, должна быть хибара. И едва не налетел на деревянную дверь. Есть! Я рванул за ручку и вошел внутрь, споткнувшись об рюкзак. Там было темно и нисколько не пахло уютом, но мой страх, похоже, остался снаружи.

Непослушными пальцами я нашарил в джинсах зажигалку и высек пламя. Нервный огонь осветил заботливо приготовленные каминные спички, щепу на растопку и старые газеты. Тут меня учить не надо: через несколько секунд в печке трещало пламя, а сквозь щели выползал едкий дым. Я проверил заслонку и смирился со слезами на глазах: отсырела за зиму печурка, ничего не поделаешь.

Отправляя в огонь газету, я опознал «Невское время» трехлетней давности с моей статьей про фобии городских жителей, о которых я писал тоном выжившего в Фермопилах спартанца. Хорош спартанец: впал в панику в абсолютно необитаемом перелеске длиной в семьдесят метров, едва не сломал себе кости, испачкал одежду до такой степени, что даже в электричку могли не пустить. Но больше всего я устыдился своих подрагивающих пальцев. И этими руками я складываю из букв слова, которые учат людей жить?!

Я зажег две керосиновые лампы и начал ревизию своей хибары. Площадь три на четыре метра. Стол, стул, кровать и шкаф, который непонятно как сюда затащили. В шкафу посуда, коробка со свечами, соль, чай, и даже зубная паста. В углу на табуретке газовая плитка и пузатый красный баллон. Сорокалитровый бидон воды, в котором как крошечные айсберги плавали льдинки.

Затем я перебрал привезенный Иваном рюкзак. Пара кило картошки, шмат сала, трехлитровая банка квашеной капусты были плодами натурального хозяйства. Палка дешевого сервелата, пять банок мясных консервов, рожки, кетчуп, масло, хлеб и прочая белиберда. Бюджетно, ничего лишнего, а в жадности Ивана не упрекнешь. Какая жадность, если не пожалел литровой бутылки водки. Кто жил в глухой деревне, где нет трассы и садоводов, поймет всю купеческую широту этого жеста.

Печка прогревала воздух мне на радость: я уже снял куртку и крутился в одном свитере. Я наладил газ, и на плите приветливо закипал чайник. Правда, пришлось подставлять руки под ледяную струю из умывальника, а потом отогревать их над открытым огнем.

Я съел пару яблок, бутерброд с консервированной ветчиной и попытался расспросить себя, что я здесь делаю. И не нашел внутри никаких планов внутреннего возрождения. Все мое прошлое казалась мне одной сплошной мерзостью, а будущее – полным унизительных попыток свести концы с концами. Хорошо еще, что мне больше тридцати лет, и я знал, что к завтрашнему утру у меня вырастут совсем другие глаза. И тогда я решил напиться, чтобы уснуть.

Я нащупал под столом холодное стекло бутылки и плеснул спиртное прямо в чашку, из которой только что пил чай. Соорудив себе новый бутерброд, я от души приложился к кружке. Боже, там был чистый спирт! Мой рот охватило пламя, заодно сжимавшее его в комок, словно пригоревшее тесто. В голове расцвели вспышки, как фейерверк в новогоднем небе, а на ноги упали пудовые кандалы. Хорошо, что я сидел.

Я кое-как запил и заел, проорался матом, а спустя пять минут уже разводил спирт пополам, готовясь к новому залпу. Ведь хороший удар в переносицу и заливающая лицо кровь часто являются для мужчины убедительной причиной посмотреть на ситуацию под другим углом. Точно так же мужчина думает, что крепкий алкоголь помогает разбудить чувственную сферу. Ответственно заявляю: полная чушь. Если резко нажать на тормоз и вывернуть руль, машина не поедет в другую сторону. Чтобы остановиться и развернуться, нужно время. Время, которого у нас никогда нет, потому что мы привыкли разменивать его на деньги.

Я выпил пять раз подряд и осознал себя мысленно переписывающим набело сегодняшний день: совершавшим то, чего не совершал, и вбивающим в недругов едкие как щелочь слова правды. Но множество вопросительных знаков отравляли мне торжество. Что я натворил? Кто я теперь? Что будет завтра? Мысли, как тысяча кошек, ходили каждая в свою сторону, и не за что было зацепиться, подтянуться, встать на ноги и заняться уборкой хотя бы в прихожей своей души.

Я выпил еще и попытался зацепиться за Дэна. Но он только лыбился мне из дощатой стены, и было непонятно, поддерживает он меня или презирает. В конце концов я начал петь песни Высоцкого, выстукивая ритм пальцами по столу, – сначала тихо, а потом во всю глотку, понимая остатками мозгов, что услышат меня только камни, сосны и затаившаяся в них птичья сволочь.

Я даже вышел на улицу, проорав в ночное небо «Еще не вечер», и понял, что плачу. Какие-то едкие струйки ползли из глаз по щекам. Я вернулся за стол, запустил в горло еще одну порцию спиртяги и через мгновение почувствовал, как она возвращается ко мне с дикой скоростью. Я едва успел вырваться на улицу и упасть на колени перед ближайшей сосенкой, как изнутри меня хлынула ярость последних дней.

Тем же вечером я позвонил Ринату Булатову по кличке Бубл, лысеющему раздолбаю и тотальному гедонисту, который к тридцати годам скурил больше ганджубаса, чем поместилось бы на территории Ботанического сада. Глубокий знаток поэзии Джима Моррисона, музыки Роберта Фриппа и философии Тимоти Лири, первые семь лет после школы Бубл потратил на то, чтобы нормально отдохнуть от выпускных экзаменов. Необходимость зарабатывать деньги волновала его еще меньше, чем этнический конфликт в Уганде. Периодически он что-то охранял, разгружал или продавал, но ему это быстро надоедало, поэтому львиная доля расходов по его содержанию ложилась на плечи друзей и подруг. Когда ни у кого толком не водилось денег, с ними расставались легко и с удовольствием, особенно когда рядом интеллектуал, имеющий возможность рассказывать про дневные сессии МTV. Но время шло, друзья обрастали собственностью, а женщины приближались к опасной черте, за которой стоит подумать о замужестве.

Дольше всех продержалась одна сентиментальная бизнесвумен, для которой Ринат был яркой альтернативой миру наживы и чистогана. Она сама дарила себе цветы и кольца, готовила ему стейки с кровью и даже вывезла на семинар в Копенгаген под видом специалиста по разведению форели. От него уже не ждали никаких вещественных доказательств любви, но он сам все испортил, однажды подарив ей шоколадку. Робкая надежда барышни, что в любимом начались качественные возрастные сдвиги, лопнула как лампочка на морозе, когда через полчаса он потребовал от шоколадки фольгу, чтобы употребить гашиш. Всего через два месяца она удачно вышла замуж за сорокалетнего финдиректора.

В двадцать четыре года Ринат поступил на эколога. Ему нравилось бывать на природе, а конкурса в вузе не было – специальность считалась «мертвой». Тем не менее Бубл продлил себе молодость, прогуливая лекции в обществе юных и задорных сокурсников, не парившихся, куда потратить родительские деньги. А потом ему крупно повезло.

Как редкого в городе дипломированного специалиста-эколога, его пригласили работать в природоохранный комитет Смольного, у которого тогда прибавилось и функций, и полномочий. Ринату поручили инспектировать предприятия. Он мог поставить вопрос о закрытии любого завода, если директор недостаточно широко улыбался. Промышленники облизывали его как священную корову, он богател и не забывал делиться. Его начали продвигать, и за год он взлетел выше многих, кто все эти годы зубрил макроэкономику в библиотеках. Но деньги его не испортили: когда я позвонил, он предложил встретиться в два часа буднего дня на нудистском пляже в Сестрорецке.

Апрель выдался аномально теплым. Температура ушла за плюс двадцать, и, хотя в лесу еще не растаял снег, на песке знаменитого пляжа «Дюны» грелось и играло в волейбол полсотни обнаженных тел. Рината я увидел лежащим на животе и цинично разглядывающим молодых женщин, даже не надевая противосолнечных очков, как требуют местные правила приличия. На покрывале рядом с ним лежала нераскрытая книга «Экологический шантаж \'\'Гринпис\'\': история, методы, пиар».

– Физкульт-привет, – сказал я его заднице.

– Смотри, какая мандула прыгает, – ответил он, не поворачиваясь, как способны только несуетные и уверенные в себе люди. Грудастая волейболистка, про которую он говорил, совершала роскошные прыжки за мячом, хотя могла отбить его не сходя с места.

Я расстелил рядом с Ринатом полотенце, поэтапно снял с себя всю одежду и подставил гениталии солнцу, ощутив себя смелым и беззащитным.

– Сколько нудных людей вокруг? – пошутил я. – А вы давно, батенька, подались в шишкотрясы? В рабочее-то время.

– Да у меня тут девка живет, а я к экзаменам готовлюсь, – Бубл наконец повернулся ко мне и пожал руку.

– Ты же окончил.

– Второе высшее, Академия госслужбы.

– В министры собрался?

– А почему бы нет? Жизнь длинная и ухабистая. Я раньше только и слышал «лузер да лузер», а теперь ходят деньги занимать.

– Ты будешь первым министром-нудистом!

– Не нудистом, а натуристом.

– Какая разница?

– Нудизм – это культ голого тела, а натуризм – близость к природе.

– Я и спрашиваю, какая разница?

– Да понятия не имею, никто толком объяснить не может. Но если ты кого-нибудь здесь назовешь нудистом, то можно огрести люлей вон от тех дядек.

Ринат показал пальцам в дюны, где под вековыми соснами расположились десяток столиков, два ярда деревянных топчанов, огромный плакат «Царство Кирилла» и два десятка пожилых мужиков. Ни один из них не читал книгу, ни один не возлежал в позе сонного Адониса – все кучковались, играли в домино или просто рассматривали окружающих.

– А кто это? – спросил я.

– Общество свободы тела. Они здесь все держат.

– Деньги собирают?

– Только со своих. К ним все хотят вступить, но для этого нужно сюда ездить хотя бы год, лучше с семьей.

– А зачем к ним вступать? Их спонсирует «Лукойл»?

– Ошибаешься, – Ринат нацепил свою привычную усмешку, когда непонятно, шутит он или говорит серьезно. – Вот мы с тобой лежим сейчас, как два лоха, и все видят, что мы здесь никто, обычные трикотажники. А там козырные места, значит, ты здесь не случайный человек, у тебя идеология есть. Ты по системе загораешь, а не просто так.

– Да кого трахает, как я загораю?

– Многих, дружище, многих, – Ринат лениво перевернулся на спину и надел очки-«хамелеоны». – Сюда люди с ящиками водки приезжают, чтобы их за те столы взяли. Человек так устроен, не лежится ему с краю – обязательно нужно быть поближе к центру. Борьба за места под солнцем.

Солнце как раз достигло высшей точки и, казалось, замерло, не желая катиться вниз, как отрубленная на плахе голова. На «козырные места» легла тень от равнодушно шумящих сосен.

– У тебя в Смольном, наверное, одни натуристы работают? – спросил я.

– Со мной одно время мужик из управления инвестиций ездил, а потом испугался: говорит, узнают – уволят.

– А тебе по хрену?

– Я каждый день делаю что-то такое, за что уволить могут. А ты нет?

Я закопал окурок в песке и огляделся. Фигуристая волейболистка продолжала совершать кульбиты на радость мужчинам, которые долго сверлили ее глазами, а потом вдруг прыгали в воду, как подстреленные пингвины. Холодная апрельская вода была лучшим способом скрыть возбуждение.

– Ну что, Бублиссимо, – я прыжком вскочил на ноги. – Залезай в портки, пойдем по пиву выпьем.

– Я не пью и не курю, – предупредил Ринат, натягивая джинсы на голое тело.

– Почему?

– Я – русский человек и мало пить не умею.

Недалеко от пляжа мы опознали кафе с выставленными на воздух столиками. Мы заказали по шашлыку, литровую кружку пива для меня и яблочный сок для Рината.

– Соус не бери, я слышал, хачи в него дрочат, – предупредил эколог.

– А я слышал, что они в шашлыки ссут, – поддакнул я. – Чего Дэна хоронить не пришел?

– Да послали проверять завод в Шушарах, два дня там пили и в бане парились, – Ринат был готов к вопросу. – Как прошло?

– Душевно. Потом в клуб поехали. Ты сам-то давно его видел?

– После Нового года, кажется. Я мимо шел, позвонил, зашел, мы пыхнули немного. У него «голландец» был отменный.

– А где он его брал, не знаешь?

– Да хрен его знает. Булочник говорил, кто-то на хате выращивает.

Я не ожидал, что разговор сразу же свалится в такое теплое русло.

– А Гриша откуда знает? – Я изобразил праздное любопытство.

– Я у него пару раз такого же покупал. Видимо, с одного куста, но кто конкретно выращивает, сам понимаешь, не спросишь.

– А может, он сам и выращивал?

– Да вряд ли, – Ринат прищурился, оценивая предположение. – Он вообще мутный какой-то стал. Я когда универ заканчивал, у института Отта его часто встречал. Знаешь, гинекология там, акушерство.

– Ну и что?

– Вряд ли у него внематочная беременность. И выглядел стремно, явно не хотел знакомых встречать. Наверное, какие-то лекарства там мутит.

– Да, может, у него просто женщина там работает.

– Анька его на Ельнике колбасу продает. Тем более они не живут больше года, он порезал ее как-то.

– Ё-мое, за что?

– Не слышал, что ли? Анька говорит, «белочку» поймал. По пьяни решил, что она из жидких кристаллов сделана, как Терминаторша в фильме.

– Не знал. Люди говорят, он шифруется, в гости никого не зовет.

– Почему не зовет? Мне звонил на днях, говорил, бери пузырь, приходи, Дэна помянем, – Ринат залпом осушил стакан сока. – Но я сейчас не пью и не курю. И ну его на хрен с ним пить. В прошлом году он свою квартиру спалил.

– Да ты что?!

– Ежи рассказывал. Они каких-то баб сняли, привели к Булочнику. Бабы на все готовые, но пошутили, что Ежи давненько не мыл тело, и это чувствуется. Тот говорит, что нет проблем, и минут десять под душем намывался. Выходит – баб нет, а Гриша сидит среди свечей пьяный и грустный. У Ежи сердце падает, а Гриша объясняет, что их выгнал. Им грязная посуда не понравилась, и тараканы как назло побежали. Ежи полчаса в халате по улице бегал – не догнал. В итоге он послал Булочника на хер, переоделся и ушел, а Гриша еще выпил и заснул за столом. Просыпается: скатерть от свечей горит и занавески. В итоге два этажа выгорело. Гульнули с девчатами.

Ринат активно жестикулировал, подчеркивая боль и отчаяние неудовлетворенного Ежиного либидо, и в результате его финального взмаха моя кружка пива улетела на пол, оставив на столе малоприятную лужу. Он не смутился и хозяйским жестом позвал официанта. А во мне практически умерла версия.

Неплохо было бы спросить у пожарников, не запомнился ли им специфический запах на пепелище, не было ли у них «прихода». Впрочем, если даже у Булочника дома и размещалась плантация, то сгорела она из-за явного раздолбайства хозяина, и Дэн не стал бы второй раз наступать на одну и ту же совковую лопату. А значит, на момент смерти Дэна у Гриши дома никак не могли произрастать семена их совместной деятельности. Что, однако, не снимает с Булочника подозрений в убийстве.

– Посчитай с меня за это, – Ринат помахал перед официантом указательным пальцем. – Принеси ему еще кружку. И мне тоже. Темного. И сто водки. И, хрен с ним, пачку «Мальборо».

Дальше его было не остановить. Мы переместились в рыбную коптильню, где живую форель на наших глазах превращали в козырное блюдо по две тысячи за порцию. Но Ринат не давал мне платить: откаты предприятий, загрязняющих природу, неряшливо торчали из его бумажника. Потом мы играли в боулинг в «Акватории», пили виски и уже собирались было знакомиться с женщинами, но тут Бубл побледнел и исчез на полчаса. Охрана обнаружила его лежащим навзничь на полу сортира, бубнившим дерзкие мужские речи. На такси я привез его к себе домой и бросил спать на диван на кухне. Уже под утро, часов в шесть, я услышал, как кто-то царапает входную дверь и неумело лязгает замками. Я только успел застать в дверном проеме его исчезающий образ в рубашке без единой пуговицы. Мне показалось, он даже развел глазами от внутренней муки.

– Я больше не пью и не курю.

После ухода Бубла заснуть у меня так и не получилось. Что же такого произошло в этом мире? Еще недавно срисовывали друг у друга геометрию, хвастались первыми девчонками, а сегодня как-то буднично допускаем, что один из нас зарезал другого – со спины, из-за денег. И никто не пытается возмутиться и доказать, что такое невозможно, потому что невозможно никогда. Дэна еще не спустили в печь крематория, как мы уже притаились и навели друг на друга перископы. Человек человеку козлик.

Да и сам я подозреваю всех подряд, кроме, может быть, Марины Крапивиной. Тот же Булочник мог и не знать про деньги, а просто впасть в алкогольное безумие и достать нож. Вон жену, мать детей своих, порезал. И в «Крестах» успел отдохнуть, опыту поднабраться. Хотя именно за взрывной характер Гриша Булкин и попал в наш теплый круг.

В школе его вытягивали на тройки всем педсоветом, но он все же умудрился остаться на второй год в шестом классе. Провалы в изучении наук в нем нисколько не компенсировались физической мощью: он был бледен, костляв и неуклюж, а свой последний урок физкультуры посещал классе в четвертом. Нет, он был далеко не глуп: получив годовую двойку по алгебре, он умел считать карты при игре в секу, как не снилось ни одной школьной математичке. Ни один старший гопник в школе не задевал его плечом – и даже не потому, что Гришин старший брат уже отмотал первый срок и королил на скамейках в 33-м дворе. Если Гриша чувствовал себя задетым, он начинал сыпать отборным блатным матом и бить. Он никогда не останавливался, чтобы выяснить истоки конфликта, как бывает у людей с рыбьей кровью. И он валил маслобоев, которые имели вдвое больше него массы и втрое меньше куража.

Многих удивляло, что он не стал авторитетом в девяностые. Но, окончив с грехом пополам восьмилетку, он начал устраивать свою жизнь под себя. И перестал покидать пределы микрорайона. Вся Гришина жизнь протекала в пространстве от дома № 33, где он жил, до дома № 37, куда он вечером провожал свою подругу Юлю. После этого он садился на скамейку к пацанам, что сулило разные остросюжетные продолжения. Он редко возвращался домой раньше шести утра и спал до обеда. А после пяти вечера уже приходила Юля.

Иногда он где-то добывал деньги и порезал бы на ремни любого, кто посмел бы назвать его халявщиком. Про доходы Гришу вообще старались не спрашивать, хотя все понимали, что они как-то связаны с ночным сидением на скамейке. И годы мелькали, словно платформы за окном, старела его неизменная косуха с мустангом на спине, и тяжелее становились пьяные выходки. Что он делал за нашими столами? Дэн говорил, что Булочник лучший в мире партнер по бриджу. Он всегда отшучивался о вещах, которые не мог объяснить словами.

Героем месяца Гриша стал, когда заменил Юлю на ее лучшую подругу Аню. Девчонки даже подрались разок, но потом Гриша все урегулировал. Он по-прежнему бывал у Юли в гостях, и ходили слухи, что недавно родившаяся у Юли дочка – от него. Законная жена на это никак не реагировала – их с Гришей дети ходили в школу, и у них уже начались проблемы с поведением.

Но дети и женщины были фоном, а настоящей Гришиной страстью был футбол. Точнее, просмотр матчей по телевизору. Он переживал не только за «Зенит» – в каждом европейском чемпионате было по два-три клуба, которым он симпатизировал. Каждый день он покупал в ларьке несколько спортивных газет и часами их изучал. Он установил дома спутниковую тарелку, и стоны комментаторов стали для него естественным фоном. При этом он лишь однажды ходил на «Петровский» и вернулся в ужасе: его толкали со всех сторон, а драться было не с кем. Тем не менее он умудрился пронести фляжку с водкой в носке.

Он слабо вписывался в коллективы, любил рисковать и верил в особые свойства своего ума. И было бы странно, если бы он не играл в букмекерских конторах. Он был не из тех, кто ставит на приснившийся ночью счет. Он верил, что удача любит подготовленных. Он знал про травмы Криштиану Рональдо лучше его врача и мечтал получить графики менструаций ведущих спортсменок мира – чтобы знать, на что они способны в данном турнире. У него было не менее восьми железных методик выигрыша на ставках, и он каждый год собирался купить хоть какой-нибудь автомобиль. Хотя непонятно, зачем.

Он был достаточно недоволен жизнью, чтобы убить друга, и достаточно хитер, чтобы подтереть за собой. Спору нет, Маринина идея про марихуану была надуманной. Просто сильная нахлебавшаяся в жизни женщина подводила базис под надстройку своего врожденного отвращения к типам вроде Гриши Булкина. А при чем здесь я? А во мне уже зачесался непоседа. И неизвестно, что было причиной: тяга к справедливости или радость от охоты на человека.

Я отыскал рядом с кроватью телепрограмму. И мне опять повезло. Наступала среда, и «Зенит» играл на кубок во Владивостоке с «Лучом» – в 12 часов по нашему времени.

За 20 минут до начала матча я набрал номер Булочника.

– Гриня, здорово, – я постарался придать голосу нервные интонации. – Ты телевизор включал?

– А надо? – отозвался ленивый голос.

– Так начало же скоро. У меня ни один канал не кажет.

Он не задал ни единого лишнего вопроса, и скоро в трубку ворвались звуки возбужденной толпы.

– У меня все работает, – ответил он. – Если хочешь, заходи – вместе посмотрим.

– Да я только проснулся, – я попытался спрятать радость внутрь. – Позавтракаю тогда – и приду.

– Не парься, у меня хавки много, пацаны недавно ушли, – Гриша безмятежно зевнул.

Я вошел в его подъезд через пятнадцать минут и направлялся в лифт, когда меня окликнул дед в спортивном костюме:

– Слышь, парень, ты не из сто сорок третьей квартиры?

– Нет.

– Жалко, а то их квартплату ко мне в ящик положили.

– Так вот же их почта, сюда и бросайте.

Деду, похоже, это не приходило в голову. А мне – заглянуть в ящик Булочника. На секунду я возмутился – это же хуже, чем читать чужие письма, заглядывая через плечо? Но ведь я сюда пришел только потому, что подозреваю его в убийстве. Если уж затащил в постель девушку товарища, самое мерзкое – разливаться потом в сожалениях. И я нашел ящик 188 квартиры, потянул на себя весь металлический блок и, пошарив рукой снизу, достал толстую кипу бумаги.

Здесь помещались каталоги мебели, предложения по установке стеклопакетов и лечению зубов, реклама первых в мире наноносков и биодобавок «Охудевающие вместе». В счете на квартплату сообщалось, что Гришин долг за предыдущий период составил уже 12 тысяч рублей. Письмо на имя Григория Викторовича Булкина было только одно – с гербом Института гинекологии и акушерства имени Отта на конверте. Как раз у этого учреждения Гришу видел Бубл.

Конечно, любопытство взяло верх. Я спрятал конверт во внутренний карман пальто, запихал остальное обратно в ящик, поднялся по лестнице на второй этаж и совершил грех замочной скважины, испытывая скорее возбуждение, чем стыд.

В конверте находилось уведомление, приглашающее Булкина Г. В., если он желает, явиться в бухгалтерию в такие-то дни и часы, чтобы продлить договор на оказание донорских услуг по сбору криоминисцентного материала местного криобанка. Я запутался в незнакомых словах, но решил не гадать на кофейной гуще, а сразу взяться за мобильник. Мой звонок заставил пошевелиться тело Максима Машкова, знакомого по фотофакультету, когда-то окончившего Военмед.

– Здорово, Максик, – поприветствовал я. – Скажи мне, честно глядя в глаза, что есть криобанк и что должен сдавать его донор? Думаю, может, и мне попробовать?

– У тебя все так плохо? – Макс изобразил сочувствие. – Тебе скучно, одиноко, но на халяву дрочить не хочется? Это банк спермы, деточка, и если тебе 18 лет, то ты можешь немного заработать, вместо того чтобы пачкать простыни, которые стирает твоя мама. Я понятно выражаюсь?

– Понятно, – я почувствовал, что нанес своему имиджу серьезный удар. Хорошо еще, что Макс не знает никого из близкого ко мне круга. – Я же, понимаешь, не для себя интересуюсь.

– Если у тебя проблемы с деньгами, то скажи, – он пытался сохранять серьезный тон. – Я с удовольствием одолжу. А то всякий раз, как ты будешь с дамой тушить свечи, в тебя будет врезаться мысль, что ты вот-вот потеряешь тысячу рублей.

– Это столько стоит? Так можно не работать, а только дрочить. Приятно и полезно.

– Нет, там только пару раз в месяц можно. И то надо кучу справок принести. Но я слышал, что данный продукт сейчас дефицитен, что его за границу продают и проверенных доноров используют намного чаще.

– У меня тут такой донор, что его отпрысков лучше сразу держать в Алькатрасе.

– Справку купить, понимаешь, не проблема.

– Круто, – я вспомнил, что мама Булочника работает в поликлинике. – Человек из своего двора годами не выходит, а у него дети по всему миру. Двенадцать детей Оушена. А мы два лузера.

– Глобализация, – подытожил Макс. – Ладно, извиняй, тут футбол начинается.

Я попрощался, выбросил письмо в мусоропровод и поднялся на Гришин восьмой этаж.

Он открыл мне дверь с выражением сонной безмятежности на лице и всклокоченной рыжей шевелюрой. С очками на носу он выглядел как милый молодой человек, потерявший расческу.

– Чего так долго, началось уже, – он встретил меня так, как будто мы расстались накануне. – Бери тапки, проходи.

Я вошел в странную комнату. Дело даже не в том, что святые лики с семи или восьми икон с грустью взирали на кучу окурков, пустой и полупустой тары, кастрюлю со вчерашними пельменями, сморщившимися хуже гриба-дождевика. Удивила совсем новая широченная плазма и ноутбук на фоне обгрызанной мебели хрущевской поры. Многодневный слой пыли сочетался с расстановкой посуды, часов и ваз, выдававших хозяйскую женскую руку.

– Смотри, чего делает! – Гриша уже с головой нырнул в картинку на экране. – Полкоманды, смотри, обрезал. На хрен он нужен. Этого осла в нападение купили за восемь миллионов, а он не бегает ни хрена. Если бы мне столько платили, я бы булками шевелил. На хрен он нужен.

– Давненько у тебя не был, – я не стал ввязываться в спор. – Говорят, пожар был.

– Да, в Новый год ракета на балкон попала, – Гриша поморщился. – Пожарники тоже датые приехали, лестница у них не выдвигалась. На хрен они нужны вообще… Ну, давай, Горшочек, пошел, милый, давай, сука, давай, Горшочек, дорогой, бей, бей… Горшок марамой!

– А чего с работой-то после тюрьмы? – спросил я.

– Все отлично, я теперь – сталкер, – гордо молвил Гриша.

– Кто? И куда водишь? В зону?

– На 15 уровень, – Гриша кивнул на компьютер. – Могу броню продать, артефакты любые, могу твоего плейера по трудным местам провести.

– Так ты людям играть помогаешь? И тебе за это деньги платят? Виртуальные?

– Сам ты виртуальный! Рубли, баксы, евро. Там куча людей живет, – он снова показал на аппарат. – Там интереснее, чем здесь.

– Да брось ты, Гриня, «интереснее». Тамагочи разные играют, пока их жены кормят.

– Главное, что у них бабло есть, а мне из дома выходить не надо. Я еще в покер и преферанс мастырю. Завтра у меня финал Северо-Западной лиги. Если выиграю – сразу восемь штук срублю… Ну, давай, падла! Гол! Го-о-ол! Керж – красавец.

На экране вяло обнимались парни в белых футболках. А Гриша чувственно схватил со стола бутылку водки и напузырил в чашку, из которой только что пил чай.

– Будешь? – спросил он меня.

– Не, я пивка баночку прихватил.

– Ну, тогда за здоровье, – он произвел экстренную дозаправку. – Все болезни от недопития. А если пьешь и не помогает – ампутировать.

В комнату неожиданно вошел мальчишка лет семи с необыкновенно взрослым лицом. Даже не взглянув в нашу сторону, он взял шерстяные носки с батареи у окна.

– Вовчик, садись с нами, – радостно заголосил Гриша. – Бери ряженку и садись. Наши уже забили.

– Это твой Вова такой вырос? – спросил я.

– Старший, – по его лицу разлилась отцовская гордость, и он немедленно выпил еще. – В первый класс пошел и уже всеми там коноводит. Еще бы, я его сам драться учил. Вовчик, злой папа к тебе идет.

Булочник с трудом поднялся и начал наступать на оставшегося невозмутимым парнишку. Вова только принял стойку и запорхал по комнате, словно его ужалила пчела. Отец осыпал его несильными шлепками. Вова пытался контратаковать, но ему не хватало размеров. Наконец Гриша бросился на сына, обхватил его руками и несколько раз оторвал от пола. Считая свою победу очевидной, он отпустил захват и повернул ко мне довольное лицо. И тут же получил хлесткий апперкот в нос. На линолеум посыпались капли крови.

– Ты чего, Вова, больной? – зашипел глава семейства. – Мы же закончили!

– А ты не сказал «брейк», – пожал плечами ребенок. – Я во двор пошел.

Через минуту мы услышали, как хлопнула входная дверь.

– Ничего, серьезный пацан вырастет, – успокаивал неизвестно кого Булочник, вкручивая себе в ноздрю ватный тампон. – Хорошо попал, падла. Представляешь, как его в школе должны уважать.

– Смотри, чтобы отморозком не вырос, – предостерег я и посмотрел ему в глаза. – Ты насчет Дэна думал? Кто-то же из наших кровь пролил. Может, Бубл? Он и на похоронах не был, и деньгами вдруг звенеть начал.

– Ринатик – лох, на хрен он нужен, – покачал головой Гриша. – Ему бы вкурить да поорать, а чтобы убить, нужны яйца.

– А у кого из нас яйца есть?

– У тебя, Егор, – он дерзко вскинул глаза. – И у Юры.

– У Тихонова?

– Да. Ты с ним дела делал? Не делал, – он любил излагать тему в виде вопросов и ответов. – А деньги занимал? Попробуй не вернуть ему вовремя сто баков и посмотри внимательно в его глаза. Он за бабки кому угодно башку отобьет – друг не друг. А сам может не вернуть, и я его за это уважаю. Долги отдают трусы. Я Юре звонил, кстати, на днях – он был где-то за городом. Сказал, что отпуск у него.

– А про меня ты почему так решил?

– Слишком гладко у тебя все. Сейчас у всех проблем хватает, с кем ни поговоришь за его проблемы, все расскажут, еще и денег в долг попросят. А ты всем доволен, чирикаешь как соловей на ветке. Не бывает так. Тихаришь ты что-то, от себя самого тихаришь.

– Если я чересчур бодрый, то что тогда про Дэна сказать. Он не меньше Абрамовича раздражать должен.

– Ты не обижайся, Егорка, – он как будто не услышал моего подкола. – Ты – пацан нормальный, но с козлинкой, с гнильцой. Ты другим показаться хочешь, а сам себя не уважаешь. Потому что не за что.

Гриша говорил смело, потому что чувствовал – бить его в нос я не буду. К тому же он успел освоить граммов триста на старые дрожжи. В нем проснулся оратор, и он даже не обратил внимания на второй забитый «Зенитом» гол.

– Ты сам должен выбирать, быть тебе насильником или жертвой, – возбужденно шептал Гриша. – Третьего не дано. Либо ты дерешь, либо дрочишь.

Видел бы кто-нибудь из будущих мам, чье семя будет у них прогуливать уроки и терять дневники. А когда я перевел взгляд на Гришу, оказалось, что он крутит в непослушных руках пистолет. Я даже узнал в нем «вальтер» времен Второй мировой.

– Настоящий, – подтвердил он мои худшие опасения. – И заряжен как надо. Страшно, да?

Я посмотрел в его серые глаза, в которых горела ненависть пополам с водкой. И мне стало страшно – дальше некуда.

– Гриня, ты бы его в квартире не держал, статья все-таки, – я попытался ослабить напряжение. – Обидно будет из-за этого на нары сесть.

– У-у, сука, – промычал Булочник, и ствол в его руках начал разворачиваться в мою сторону.

Ужас бросил меня во власть инстинктов: я нырнул под стол и услышал, как над моей головой грохнул выстрел, потом второй, третий. Я видел только его ноги, он не двигался со стула, а пистолет продолжал плеваться свинцом. Разум подсказывал мне схватить эти ноги, свалить урода, отобрать оружие и бить, бить, бить промеж этих самоуверенных жестоких глазок. Но я лежал на полу калачиком, поджав под себя конечности. Я услышал, как посыпалось оконное стекло, а потом наступила тишина, нежная, будто в лесу перед рассветом. Я догадался, что в обойме кончились патроны, и осторожно выглянул из-под стола.

Гриша сидел за столом, подперев голову левой рукой, а правая с пистолетом лежала на разбросанных перед ним картах. Он смотрел сквозь меня бессмысленным взглядом. В воздухе пахло пороховыми газами, которые смешивались с холодным ветром, врывающимся из расстрелянного окна.

– Улетела, сука, – прошептал стрелок и уронил голову на стол. – Только Питер и «Зенит»!

Я быстро зашел к нему за спину и схватил за волосы, но воспитание помешало мне приложить его об стол беспомощным фейсом. Вряд ли он когда-нибудь вспомнит, какая такая сука привиделась ему за окном. Соседи, наверное, уже звонят в милицию, и мне нужно бежать прочь, как зигзаг молнии. В прихожей я запрыгнул в свои туфли, схватил куртку и еще раз посмотрел на сопящее за столом тело. Если так все оставить, то Гришу, с учетом прошлых грехов, наверняка посадят. Я, конечно, могу взять ствол с собой, разобрать его и разбросать по соседним помойкам. Несколько лет назад я бы так и сделал, несмотря на риск встретить на лестнице людей в форме и самому попасть в темницу. «Долги отдают трусы», – вспомнил я и отворил дверь.

Я пулей пролетел шесть лестничных пролетов, выскочил на воздух и зашагал прочь. Пройдя метров двести, я вполне успокоился, вспомнил, что оставил в квартире сигареты, и купил пачку в ларьке. Я почувствовал себя свободным и сильным, как человек выживший в автокатастрофе между двух трупов. Приятно ощутить, что сам избавил себя от обязательств перед ставшим чужим человеком. Может, я действительно с козлинкой?

Я достал телефон и позвонил Крапивиной.

– Маришенька, мы тут с Булочником футбол у него дома посмотрели, – я с удовольствием отметил, что мой голос вполне меня слушается. – Думаю, это не он. Он не выращивает дурь, и я только что понял, почему к нему не ходят в гости. Но есть соображения, кто бы это мог быть.

– А мы с Ликой урну получили и захоронили, – отозвалась она. – Больше никто не приехал.

Игры с огнестрельным оружием были мне не впервой, но я успел подзабыть это время. В 1993 году мой одноклассник Юра Тихонов не поступил в Горный институт. Он явился на вступительный по математике, взял билет, посидел над ним минут пятнадцать и, так и не обнажив авторучки, вышел на улицу, манящую запахами лета. Он хотел жить, а не умирать по три пары ежедневно, чтобы спустя пять лет получить специальность геофизика. Вдобавок он не умел решать логарифмические уравнения.

В 12 лет Юра выиграл подростковый кубок Петербурга по боксу. Спустя год он вместе с братом и родителями уехал на Кубу, где в городке Моа советские специалисты учили местных добывать никель. Через два года он вернулся в Союз с бронзовыми мышцами, горячим темпераментом, опытом в сексе, выпивке, рок-музыке и всём том, что отличало модного юношу от дремучего лоха. В свой первый день в школе он постригся наголо просто «на слабо». Он долго не мог отучиться от кубинской привычки курить в автобусе и спрашивать в пивбарах ром. Он бил грубиянов, невзирая на возраст и понты. Он не давал в обиду своих, но с таким же удовольствием разбивал лица товарищей, если они заварили конфликт с оглядкой на его кулаки. Он читал наизусть «Мэри Глостер» Киплинга, знал, почему происходит торнадо, и говорил, что в боксе, вопреки распространенному мифу, никогда и никому не отбивали мозг. Просто у некоторых боксеров его нет изначально.

Провалив вступительный экзамен, Юра выпил со мной пива в баре «Бочонок» и заявил, что открывает с отцом ларьки, потом магазины, а через пяток лет у его яхты будет собственный причал в Монте-Карло. Но папу, как назло, уволили из министерства, и он глухо затосковал на даче. Юра остался без финансовой базы. Он все реже покидал «Бочонок», его все чаще угощали друзья. На улицах дробились водосточные трубы и лица прохожих, ибо вид проносящихся мимо иномарок был невыносим, как для нищего невыносимы образы счастья.

Он непременно нашел бы работу в бригаде коллег по спорту, но чуть раньше ему встретился Гриша Булкин, который тоже хотел стать богатым не выходя из дома и с надеждой поглядывал на Тихонова, месившего водосточные трубы. Не прошло и месяца с момента их знакомства, как однажды Юра заявился ко мне домой около полудня, со сконфуженным лицом, в надвинутой на глаза лыжной шапочке и с пластырем на носу. Я даже забыл засмеяться.

– Я – лох, – просто сообщил Тихонов, плюхнувшись на стул в прихожей.

То же самое он минуту спустя сообщил по телефону Булочнику.

– Гриша скоро подтянется, – поставил он меня в известность, попросил сигарету и уставился телевизор, где полицейские тащили в каталажку Бивиса и Бадхэда. Любимые всей страной дебилы вопили: «Это не круто, баклан, мы не хотим остаток жизни теребить на нарах свои перцы».

Он покурил и рассказал, как человек его круга может потерять репутацию. Все пошло не слава богу, когда вместе с ним в кабину лифта зашла дама с мопсом на поводке.

– Вам какой этаж, молодой человек? – поинтересовалась она.

– Десятый, – соврал Юра.

Он изобразил подобие кашля и отвернулся в угол лифта, чтобы женщина не запомнила его орлиный нос. На четвертом этаже кабина остановилась, и пожилая сеньора оставила его наедине с собственным страхом. Когда Юра нажимал кнопку с цифрой «8», он заметил, что у него трясутся руки. «Пройдет, – уверял он себя. – Все настоящие мужики однажды делают это».

Выйдя из лифта, он решил, что успокоится, если покурит. Нервно поджег беломорину. Из окна лестничной клетки он видел соседний подъезд, где несколько минут назад получал от Булочника последние инструкции.

– Значит, запомни, – говорилось ему, – в хате он один будет – сто пудов. Пантелеич полчаса назад заходил к нему, попросил хлеба. Он точно один. Пантелеич живет с ним на одной площадке. С этого момента он смотрит в «глазок». Если кто-то придет, Пантелеич это обязательно увидит, встретит тебя на лестнице и даст отбой. Вообще, этот барыга непуганый дверь открывает без вопросов. Ну а если он всё-таки напряжется, скажешь, что тебя прислал Лимон, на рынке – пожар, и он срочно нужен. Дойти, что Лимон мог позвонить, он не успеет, закипешует. «Глазка» у него нет. Откроет – вырубишь, для тебя это не проблема. Мебели в хате минимум, бабки ты быстро найдешь. А этого скотчем свяжешь – и в ванну. Скотч-то не забыл?

– Не забыл.

– Эх, – по-жегловски напрягся Булочник, – мне бы с тобой пойти. Так ведь он меня знает, видел с Пантелеичем. Да, полено у него, я слышал, классное – «Панасоник». Не забудь. Сумок у него дома навалом должно быть, барыга все-таки. Ну, с Богом. Держи.

Булочник передал Юре блестящий «браунинг». Пистолет был настоящий, но давно сломанный, а обоймы в нем не было вовсе. Но выглядел ствол солидно, прибавлял уверенности, хотя прибавил бы и сроку в случае неудачи.

Юра впервые в жизни так рисковал. Он полагал, что это не страшнее драк с поножовщиной, коих он пережил десяток. Но это был совсем другой, стыдливый страх человека, который готов за дешево рискнуть оставшимся полувеком жизни. Пока Юра курил сигарету на лестнице приговоренного челнока из Пскова, ему, конечно, приходила мысль, что рискует он зря. Что не всё так плохо: и пиво можно пить не каждый день, и «Беломор» нормально курится, если привыкнуть. Да и деньги можно заработать без пистолета. Вспомнились выходные дни с родителями из детства, мамины блины с джемом на завтрак. Это был вкус счастья, который он смыл разбавленным пивом и перестал ценить.

Этажом ниже хлопнула дверь, и чьи-то тапки зашуршали по лестнице к мусоропроводу. Мысли ушли из головы, в которую ударила кровь. Ждать больше нельзя, бежать позорно. Юра глубже надвинул лыжную шапочку на глаза, непослушными руками снял пленку с пластыря и наклеил его себе на нос. Затем достал «браунинг» и обреченно шагнул к квартире барыги.

Юра нажал на кнопку звонка и услышал его резкий сухой треск. Сердце выдавало пять ударов в секунду. Когда за дверью послышались шаркающие шаги, Юра ощутил прострел внизу живота. Нечто похожее он чувствовал, когда, не в силах совладать с желанием, мастурбировал в своей комнате средь бела дня, а за незапертой дверью слышались шаги родителей. Шарканье стихло, клацнул замок, и на Юру удивленно уставился небольшого роста паренек лет двадцати пяти. Видимо, он не сразу рассмотрел в мутном коридоре замаскированное лицо визитера, и замешательство Юре сошло. Вместо того чтобы снести щуплую фигурку отработанным кроссом, Тихонов схватил парня за волосы и приставил к его голове пистолет.

– Кто дома? – задал он идиотский вопрос.

– Мама, – пролепетала жертва.

Где-то в глубине Юриной души страх сломал плотину воли еще до того, как он представил испуганные глаза грузной пожилой женщины, разминавшей тесто на кухне. Плохо сознавая происходящее, он отпустил волосы парня и бросился на лестницу. Перепрыгивая через ступеньки, он сам не заметил, как оказался на улице. Только тут он обнаружил, что всё ещё сжимает в руке «браунинг». Спрятав его в карман, он с полкилометра несся по дворам многоэтажек, скользя на подтаявшем льду.

– Диллинджер, – прокомментировал я. – Однозначно.

Как нам и обещали на выпускном вечере, жизнь после школы выдалась непредсказуемой. Сын дипломата, как голодный бездомный урка, разбойничает по наводке худосочного гопника – кто мог такое предположить? И я решил осторожно открыть ему глаза на личность Булочника.

– Гриша вообще талантливый организатор, но лучше с ним просто пиво пить, чем дела лихие водить, – вещал я. – Один его бизнес очень нехорошо закончился. Тебя девушки когда-нибудь кидали?

– Спрашиваешь…

– Наказать хотелось?

– В каком смысле?

– В прямом. Зажали бы твою зазнобу в лифте и обстригли бы ей волосы. Гриша брал такие заказы за пять литров спирта. Те, кто стриг, получали по литру. От клиентов не было отбоя, в случае провала судить будут за хулиганку, в первый раз дадут условно. Но однажды Гриша дал двум уродам заказ на одну красотульку, а те ее на чердак затащили и трахнули. Изнасилование несовершеннолетней из приличной семьи милиция расследовала по чесноку: Гриша условно получил, пацаны по «пятерке». Отсюда пошел слух, что Булочник всех сдал и до сих пор ментам постукивает.

– Да ну? – Юра походил на крестьянского сына, впервые узнавшего, что Земля круглая.

– Люди так говорят, поэтому думай, куда лезешь, – предостерег я. – Он, как узнал, что у тебя первый разряд по боксу, заинтересовался сразу. Потом ты дверь в баре кулаком разнес, так он вообще от тебя не отходил. Знаешь, какая у него сейчас любимая тема? Договаривается купить у кого-нибудь валюту. Встречает покупателя и ведет в подъезд пересчитывать деньги. Потом как бы случайно прибегают какие-то пацаны, гасят дубинками, отбирают капусту и через крышу уходят. Это на случай, если человека страхуют на улице. Булочник, вроде как пострадавший, сам же гонит жуть на продавца, мол, тот его кинул. А язык у него подвешен здорово, терпила только оправдываться успевает.

Я посмотрел на его обмельчавшую в кресле фигуру и сжалился.

– Не переживай особо, – говорю. – Ты не один такой.

И я рассказал ему историю собственного падения, мгновенного, как все важное в жизни. На первом курсе я тотально косил институт, поскольку осень выдалась солнечной и манящей. В тот день я пошел в парк читать детектив, встретил знакомых ребят, и мы пили пиво на скамейке до полного опустошения кошельков. В этот момент к нам и сошел из своей квартиры Булочник с предложением быстро заработать денег: долбануть в подъезде барыгу, который приедет к нему продавать пятьсот долларов. Сам Гриша про эту встречу забыл и других бойцов найти не успевает по времени. Долго уговаривать не пришлось: парни разломали скамейку на палки и пошли следом за ним. И я пошел.

Из беседки рядом с местом акции я видел, как Гриша ведет в подъезд безобидного паренька в попсовой вареной джинсовке и усыпляет его бдительность анекдотами. Спустя три минуты мы отправились следом, зашли в лифт и нажали восьмой этаж. Но лифт не вынес пятерых здоровяков и наглухо застрял между первым и вторым этажами. На призывы о помощи никто не ответил, и даже палки не помогли нам вернуть свободу.

Булочник динамил партнера сколько мог, но, когда дальше пересчитывать пятьсот долларов стало смешно, бросил ему их в лицо, обозвал фальшивомонетчиком, пообещал поездку в лес и ушел, насвистывая «Мурку». Минут через тридцать лифт запустили, мы добрались-таки до восьмого этажа, но нашли там только пожилого дядьку, выводившего на прогулку таксу. Мои студенты с досады надавали ему дубьем по голове и поехали в институт на последнюю лекцию.

– Из этой истории нужно сделать правильный вывод, – резюмировал я для Юры. – Если бы я не просидел тогда полчаса в лифте, я бы потом мог просидеть пяток лет на зоне. Надо видеть и понимать знаки. Вот я лично прикинул, что не надо мне по Гришиным делам кулаками махать.

Юра сделал из моего рассказа совсем другие выводы. Когда пришел Булочник с трехлитровой канистрой пива, они обсудили провал. Тихонов сказал, что не сможет жить с таким позором и готов исправляться прямо сейчас. Я – крутил ему у виска, Булочник помалкивал, понимая, что Юра и без его аргументов не свернет в сторону.

– Представляешь, – возбужденно басил он в пивбаре «Бочонок» два дня спустя, – я снова звоню в эту же дверь, и он снова открывает, как родному. Я ему по репе сразу зарядил: «А вот и я!» Весь скотч на него извел, даже не знаю, как он теперь развяжется, придурок.

Денег в квартире Юра не нашел. Добычу составили видеомагнитофон, кожаная куртка, бутылка виски, утюг и золотые женские серьги. Все это Булочник продал барыге за треть стоимости. Вроде бы Тихонов должен был сообразить, что навар совершенно неадекватен риску. Но у него был характер боксера, который только что выиграл проигранный бой, встав после нокдауна. Он вообще не умел останавливаться.

Они с Булочником стали неразлучны: Гриша пугал, Юра бил. Разбой стал для него волшебной палочкой, решающей все проблемы. Однажды зимой он опоздал на метро где-то на севере, денег не было и ему светила ночь в подъезде у батареи. «Ну что было делать? – рассказывал он. – Встал я за угол». Он доехал домой за меховую шапку, сбитую с припозднившегося прохожего. А в другой раз заплатил подвозившему его автолюбителю сломанным носом. Конечно, так долго продолжаться не могло.

Однажды знакомый телемастер навел Юру и Булочника на богатую квартиру, где жила красавица шалавного вида. Она запросто открыла дверь, получила от Тихонова легкое сотрясение мозга, а в ее спальне пацанам предстал здоровенный голый бугай с воровскими звездами на плечах. Юра второй раз бежал по лестнице быстрее собственной тени, а тем же вечером вежливые молодые люди привезли его родителям телефон, по которому Юре стоило бы позвонить. На следующее утро он набрал эти цифры на аппарате, и его смелость оценили: всего две тысячи долларов предстояло ему отработать в бригаде положенца по кличке Хобот. Он пришелся ко двору и остался там на пару лет. С Булочником он теперь лишь созванивался перед Новым годом.

Юре повезло, что вскоре он сел в «Кресты» за драку на дискотеке. Спустя три месяца «хоботовскую» группировку решили сделать объектом показательного процесса над оргпреступностью. Пацаны на всех получили 214 лет строгача, а Юра остался в стороне. Почему так произошло, я не знаю, но после полугода в изоляторе его дело закрыли за недоказанностью, а еще через полгода Юра Тихонов стал оперативником в Приморском районе и слушателем Высшей школы МВД. Тогда же он впервые не пригласил на свой день рождения ни меня, ни Дэна, ни кого-то из одноклассников.

Когда Юра был бандитом, Дэн называл его «отмороженным контингентом», но уважал: играл с ним в бильярд, ездил на поиск кладов, засылал в тюрьму передачи и нанял еще одного адвоката. Дэн вообще не закрыл двери никому из друзей детства, воспринимая одноклассников как нечто вроде судьбы, которую ему нравилось дергать за нос.

А я видел лишь, что с годами человек глупеет, скучнеет, звереет и не хочет умирать. В Юре Тихонове не наблюдалось друга, который приедет драться за меня по первому зову. Я видел в нем потенциального убийцу Дэна. Поэтому в тот день, когда из моих ушей еще не ушел гул выстрелов Булочника, я позвонил человеку, который мог бы добавить штрихов к портрету Юры Тихонова – его бывшему командиру Валерию Викторовичу Задорожному.

Я знал Задорожного по областному убойному отделу, где часто кормился темами для статей. Потом его перевели заместителем начальника Приморского РУВД по криминальной милиции, и колоритный опер Юра, вероятно, не раз бывал у Виктора Михайловича на ковре. Но через год работы «на земле» страстно влюбленный в сыскную работу Задорожный вдруг ушел на пенсию, едва обсохли стаканы коллег по поводу его 60-летия. Говорили, что он не сработался в районе. Но Задорожный был одной из легенд Главка и мог без труда перевестись на другую должность. С тех пор я его не видел и не слышал, но номер мобильника он, по счастью, не сменил.

– Как же, помню вас, Егор Романович, общаться с вами было вкусно, – отозвался старик на мое приветствие. – Сделайте радость, посетите пенсионера на дому. Буду рад вам, хотя уже стар и вял.

Валерий Викторович всего два года служил срочную под Одессой, но жил и мыслил как настоящий одессит. Он назвал адрес квартиры на Черной речке, в дверях которой встретил меня в домашней замшевой пижаме, словно какой-нибудь статский советник из кино. Он был загорел, подтянут и двигался не по-стариковски резво.

– Входите, Егор Романович, ставьте зонтик сушиться, куда захотят ваши глаза. И садитесь в кресло у камина, не дайте себе замерзнуть.

Из прихожей я попал в гостиную размером с мою «двушку» 137-й серии. Камин оказался не электрическим, а вполне настоящим, и в нем трещали аккуратно порубленные дрова из супермаркета. Парчовые диваны, бронзовые канделябры, игривые акварельки на стенах и мраморный фонтанчик в углу – сумма всего этого была похожа на салон процветающего купца столетней давности, где роскошь преобладала над вкусом. Задорожный наслаждался моим удивлением, не вынимая рук из карманов пижамы.

– А вы ожидали увидеть лачугу пенсионера: телевизор «Радуга», граммофон, Вертинский, шерстяные носки, ждановский шкаф и газета «Завтра»? – произнес он.

– А вы бы привели сюда коллег, которые называли вас неудачником, – я не торопился садиться в кресло у камина, пока не присел хозяин.

– Чтобы потом неделю проветривать помещение? – По его лицу пробежала кривая усмешка. – Бог вознаградил меня за труды моей жизни восемью комнатами, но меня слишком мало для таких хором. Поэтому люблю, когда меня навещают старые знакомые. Вы играете в бильярд? Потом обязательно сразимся в снукер на втором этаже.

– Очень сложная игра, чувствую себя в ней полным импотентом.

– Страшно быть не импотентом, а педерастом. Меньше желаний – меньше проблем и расходов. На седьмом десятке, когда уже стар и вял и ждешь от жизни только приличного некролога, я выяснил, что с женщинами прекрасно можно дружить, не будем говорить об этом громко. Ну, садитесь наконец в кресло, вытягивайте свои ходули к огню и рассказывайте. Старики любят слушать. Светушка, – крикнул он в соседнюю комнату, – неси, детка, чай.

Пигалица лет пятнадцати в фиолетовом спортивном костюме принесла с кухни огромный серебряный поднос, запах жасмина, клубничного варенья и пока не знающей проблем юности. Она сказала мне «здрасте», чмокнула Валерия Викторовича в лысину и удалилась, мягко шелестя тканью.

– Светушка последняя у меня внучка на выданье, – Задорожный снял крышку с заварного чайника, заглянул внутрь и блаженно хмыкнул. – Вам сколько лет?

– Тридцать один.

– И еще минимум столько же впереди. Никогда не завидуйте богатым старикам, они всегда готовы обменять остаток лет, доброе имя и имущество на год жизни с вашими возможностями, когда можно еще стать диктатором Боливии, если сильно захотеть. Наливайте чай, мажьте печенье вареньем и говорите, почему тратите время на мои глупости вместо жара юных дев.

Конечно, дед лукавил. Попробовал бы кто-нибудь переместить его на тридцать лет назад – к Брежневу, общежитию, болгарским сигаретам, очереди на «запорожец», двум детям и располневшей жене, от которых он ушел с головой в оперативно-розыскную деятельность. Думаю, старость и вялость не помешала бы ему уделать за это кочергой полвзвода бывших коллег.

– Один мой товарищ работал у вас в районе, – начал я. – Зовут Юра Тихонов, и в последнее время его моральный облик стал вызывать у меня такие сомнения, что не обойтись без ваших мудрых консультаций. Далеко он, по-вашему, может зайти тысяч за сто долларов?

– Правильно, со мной лучше напрямки рубить, хотя и сразу видно, что стратегии и тактике беседы вас не обучали, – одобрил Задорожный. – Чутье мне подсказывает, что такие люди и за тысячу рублей могут положить кого-нибудь под электричку. Когда я приехал в район и увидел личный состав, я подумал, что здесь по ошибке «столыпин» разгрузили – чисто урки. Я до сих пор не понимаю, как родина могла доверить им оружие. За год из 135-го отдела пять трупов задержанных вынесли. Один головой о стенку бился, второй зачем-то на крышу полез и упал.

– А я думал, в милиции надо и пить, и бить, – сказал я. – Мне рассказывали, что иначе даже кражу кота бабы Дуси не раскроешь.

– Правильно, человека проще напугать, чем уговорить, – старик сложил руки на груди, показывая, как нелегко дается ему данная тема. – Скажу вам по секрету, я тоже знаю, куда нужно бить, чтобы синяков не оставалось. Но одно дело злодея колоть, чтобы хоть на время избавить от него общество, а совсем другое – всех подряд с целью получения личной прибыли. А уже третье – вычислять в районе солидные квартиры и наводить на них уголовников. И совсем четвертое – это когда владельцы пропадают, а их квартиры уходят через одно и то же агентство недвижимости.

– Это вы про Юру все?

– А там и Юры, и Геры, и Веры – все очень жесткие ребята, и в милицию пошли не для того, чтобы лампочки у тебя в подъезде охранять, – Задорожный разошелся и нервно закинул ногу за ногу. – Ты наверняка хочешь спросить, как я себе такую квартиру отгрохал с зарплаты в триста долларов? А я расскажу. Приходит ко мне человек и говорит: мол, открываю строймаркет в районе, заплатил строительной фирме, сроки прогорели, они ничего не делают и каких-то бандитов мне показывают – типа, с ними разбирайся. А почему не помочь хорошим людям? Но я только тем помогал, кто мне контракт показывал. Благодарили, естественно. Или мне глава района говорит: вот помещение под кафе освободилось, а инвестора нет. А почему бы не стать инвестором, если деньги свободные есть. Хоть дети и внуки добром вспоминать будут.

– Откровенность за откровенность: Юра Тихонов мог убить друга, которого пятнадцать лет знает, ножом в спину, чтобы обокрасть?

– А раньше у него была такая возможность?

– Не знаю.

– Здесь все из-за бабок, – старик взглядом искал ответы где-то за окном. – Сейчас такая жизнь: каждый может пером сунуть, если разрешить. А потом меценатство, отреставрированные церкви и персидский кот на коленках. Я одного бандита знаю, который теперь миллионов семьдесят стоит. Раньше утюгом народ гладил чуть не каждый день, а вчера не стал водить дел с партнером, который на охоту с ружьем ходит. Ты типа агрессор и убийца, а я сирот в Дагомыс вожу. Личина у человека играет. А мог убить или не мог, это разговор несерьезный. Каждый сможет, если «феррари» перед ним поставить и Анджелину Джоли со спины показать.

– А как мне понять?

– Факты изучать – больше никак. Где был в момент убийства, кто подтвердить может, с кем общался по телефону и лично? Что за люди, надо узнать. Вечными вопросами мучиться не нужно, пока с текущими не разобрался. А кого убили-то?

Я рассказал, а Валерий Викторович взял со стола блокнот и забегал по листам ровным нестарческим почерком.

– Есть у меня на Ваське люди в убойном, подскажу, чтобы интерес проявили. Чего побледнел-то так? Чай невкусный?

– Обидно, как сука позорная, за своими шпионю.

– Позор, дорогой Егор Романович, понятие очень расплывчатое, – Задорожный обрадовался возможности пофилософствовать. – У меня первое образование медицинское, пока учился, на «скорой» подрабатывал, естественно, не спал ни хрена. Однажды прихожу к профессору на квартиру после суток зачет сдавать, а у него две старушки сидят – чинные такие, об Уильяме Ослере разговаривают. Профессор меня в кресло усадил: мол, подождите, Валера, пока мы закончим. А я ему как на духу говорю: устал страшно, выключаюсь совсем. Сел и улетел куда-то. Просыпаюсь – старушки ушли, профессор меня с дрожащими губами за плечо трясет: «Валера, вы меня опозорили!» «Как так, – говорю, – даже в мыслях не было», а он: «Вы посмели при женщинах сказать, что вы устали!» Интересно, что бы он сейчас сказал, глядя на мою жизнь.

– Спасибо вам, – я не знал, что еще сказать.

– Если решил разобраться – разберись до конца, – Валерий Викторович поставил на поднос пустую чашку. – Главное, не бросай все, как лох, на середине, даже если чувствуешь что неправ. А теперь пойдем в снукер поиграем.

Я вышел от Задорожного около семи часов вечера, когда сотни автомашин беспомощно гудят в пробках, а пешеходы со сжатыми челюстями несутся в сторону метро, словно там раздают мармелад. И все они видят друг друга. И никто не хочет быть похожим лицом на курью попку с алчными глазками. Пешеходы думают, что выходом является автомобиль. Но в кресле водителя может скрываться еще больше разочарований, потому что больше шансов увидеть в зеркале заднего вида собственное лицо, когда зыркаешь по сторонам в страхе поцарапать крылья. С таким лицом нельзя летать, улыбаться себе в зеркало по утрам и вообще жить. С таким лицом нельзя даже докладывать на утренней планерке. С таким лицом любой приличный человек должен сделать себе сеппуку. Но мы думаем, что, заработав много денег, сменим это лицо на другое. Но даже у тех немногих, кому это удалось, оно проступает снова, когда приходит смерть, а заработанные деньги достаются равнодушным близким.

На входе в станцию «Черная речка» шла толкучка, в которой всегда побеждают свирепые бабки, – они всегда куда-то едут и всегда оказываются впереди меня. Поэтому я пошел через мост на Каменный остров, чтобы подумать, поберечь лицо, и часа за полтора дойти до дома пешком. Но мне помешал Юра Тихонов со своим звонком.

– Надо поговорить прямо сейчас, – его голос звенел как натянутая струна. – Если хочешь, подхвачу тебя на машине.

– А что случилось? – Я имел все основания полагать, что утренняя история с Булочником получила какое-то продолжение.

– А ты не в курсе, что случилось? – взвился Тихонов. – Даню Ретунского убили, слышал, нет? А ты ищешь не там, где нужно.

– Где хочу, там и ищу, – ответил я, похолодев внутри.

– Это положительно тебя характеризует. Короче, приезжай в баню на 17-ю линию, – отрезал Юра. – Когда сможешь?

Я смог через полчаса. Я за минуту зашел в метро, растолкав толпу, никого не пропустив вперед и не обернувшись ни на одно женское шипение. Юра каким-то образом знает о моих шевелениях, может, и о визите к Задорожному знает. От него можно всего ожидать, но баня на 17-й линии была людным местом, общий зал даже не был разбит на кабинки. Бояться мне нечего, а атмосфера из голых распаренных тел как ничто способствует открытым разговорам.

Тихонов ждал меня в машине у входа. Он был собран, как перед дракой: выбросил сигарету, пожал мне руку и молча пошел за билетами. Мы поднялись на третий этаж, купили пару веников, квас, тапочки и простыни. Потом Юра что-то обсудил с банщиком, и нас сопроводили в отгороженный от зала закуток, где пахло сыростью и хлоркой, а шесть шкафчиков загораживали свет из окна.

– Пойдем веник замочим да погреемся, – Тихонов быстро стаскивал с себя одежду. – Бабла с собой много? Тогда можешь вещи не сдавать.

Мыльная выглядела как мир после атомной войны, но там веял дух распаренной мужской свободы. Здесь было полно никуда не спешащих старцев, редко попадались скрюченные лица, и можно было спросить кого угодно о чем угодно. Но это неправда, что в бане все равны. Высокоранговые самцы выделялись голосом и осанкой, и это было лучшим опровержением того, что встречают по одежке.

Мы проникли в парилку, где в тусклом свете шлепали по телам веники. Инопланетянин бы решил, что тут собрались сектанты, практикующие садомазу.

– Подкинуть, мужчины? – громко осведомился Юра.

– Можно парочку, – раздались голоса сверху. Я никогда не слышал, чтобы здесь кто-то говорил «нет».

Тихонов уверенно взял половник на метровой ручке. Топка распахнулась с диким скрипом, словно адские врата, и вода полетела на раскаленные камни. Я поднялся по ступенькам в самое пекло, где группа дедов из пролетариата беззлобно рассуждала, поместится ли в топку Саакашвили.

– Хватит? – спросил Юра.

– Хватит, – отозвался из угла дядька в лыжной шапке.

– Еще, – уверенно произнес один из дедов.

В общей бане противоречия всегда толкуются в пользу «еще». Атмосфера накалилась настолько, что те, кто стоял, сели на корточки.

– Хорош, – дружно гаркнула парилка.

В соответствии с другой традицией, после этих слов надо отправить в топку еще пару черпачков и только после этого прекратить. Кто помоложе, уже ползли вниз, а старики только сейчас начали легонько похлопывать себя вениками и одобрительно басили: мол, хорошо подкинул, попозже подойдешь.

А Юра уже был рядом с двумя вениками, уложил меня на освободившуюся скамейку и стал совершать осторожные пассы над моим беззащитным телом. Он слыл в нашей компании богом пара, и каждый почитал за счастье подставить ему спину. И мне ничего не оставалось, как закрыть глаза и задушить тревожные мысли. А он начал хлестать вениками: сначала тихонько и вразнобой, потом с оттяжкой, от ног к шее, лишая последних сил и вселяя блаженное ощущение, что меня только что разделали на части под какой-то очень приятной анестезией.

– А теперь в бассейн, – произнес Тихонов и исчез.

Я с трудом поднялся и зашуршал пятками по ступенькам, стараясь не поскользнуться. Я успел увидеть, как задница Тихонова исчезла в здоровенной ванне три на четыре метра.

– Главное, не трогай воду, – предупредил он меня. – Прыгай, и все.

Я так и сделал, чувствуя, как тысячи игл впиваются в распаренную плоть, и зарычал как речной бронтозавр. Но через секунды, подавив в себе желание выбраться наружу, я ощутил, что мне здесь хорошо, и я не спешу покидать этот ледяной плен.

– Не увлекайся, яйца застудишь, – хохотал Юра.

Потом я долго стоял под теплым душем и ввалился в раздевалку, совершенно забыв, зачем я здесь. Тихонов уже разлил по стаканам квас.

– Ну что, сыщик, думаешь, я Дэна вот этими руками зарезал? – Юра всегда не любил темнить. – А сейчас парю тебе мозг заодно с телом.

– Есть такое предположение, – я старался не отводить взгляд. – Давай разбираться. Готов?

– А я вообще за любой кипеж, кроме голодовки, – Юра рассматривал меня словно на допросе. – У меня на секундочку алиби. Тебе Валерий Викторович об этом не говорил?

Я не нашелся что ответить. Понятия не имею, откуда он все знал. В голове зашевелился десяток версий, в том числе и о шпионском передатчике в моей подошве.

– Понимаешь, – продолжал Тихонов, – накануне Даниного убийства у нас на Савушкина в подвале мертвую девочку нашли. Изнасилована, задушена – и это третий случай за месяц. Самое главное, что это в прессу попало. Губернатор весь Главк вздрючила, и нас в ружье подняли. Это еще мягко сказано. Я три дня по два часа спал на диванчике в отделении. А потом мы этого упыря взяли. Знаешь, как? Догадались радиоразведку подключить. Он у девчонок этих мобильники забирал, и одну трубу запеленговали. Прямо дом, где она работает. Почему только на третий день до этого хода додумались, я не знаю, но я трое суток ни разу один не оставался. Хочешь – проверяй.

Проверить его слова нереально, и Юра это знал. Про поиски маньяка наверняка правда. Но, даже если у него образовалось свободных два часа, вряд ли он по-быстрому съездил зарезать и ограбить старинного друга, а потом снова вернулся к оперативной работе.

– Ты и мой телефон отслеживаешь? – Я постарался не столько спросить это, сколько предъявить.

– Нет, просто ездил сегодня к этим спецам и по приколу попросил показать, где моя девушка сейчас гуляет, – он ухмыльнулся собственной ловкости. – И оказалось, что ты гостишь в одном очень знакомом мне доме. Элементарно, Ватсон.

– Сразу видно – сыщик. Не то что я.

– Я о тебе, кстати, плохо не думал. Так, на всякий случай. И пока я этой историей потихоньку интересуюсь, у меня только одна фигура вызывает вопросы. Причем много.

– Мне расскажешь?

Похоже, мы оба почувствовали, что точка кипения в разговоре пройдена. Я смотрел на Тихонова и не мог представить того, что легко представлял весь сегодняшний день.

– Я девять лет в милиции работаю, всякого насмотрелся, – Юра с удовольствием закинул голые пятки на соседний стул. – Убийца никогда не приходит на место своего преступления, как пишут в детективах. Он держится от него подальше, потому что боится себя выдать – это же куда разумнее. Вот и подумай, кого не было на поминках. И кто там должен был быть.

– Да вроде все пришли…

– Кроме Нюши. Анны Дмитриевны Санько, генерального директора фирмы «Татумба интернешнл», нашей старинной знакомой и бывшей возлюбленной покойного.

– Господи, да она же девушка, а там двадцать восемь ножевых!

– Эта девушка при желании сама себе аборт может сделать, если речь идет про сто тысяч долларов, – Юра явно имел за своей версией немало аргументов. – Я в прошлом месяце заезжал к ней в офис и слышал такой разговор, что у нее коллектив третий месяц без зарплаты сидит.

– Все три сотрудника?

– Да хоть триста три! Важно, что у девушки проблемы. Она не становится моложе, конкурентки опять же умножаются, да и спонсор нынче скуповат.

– Ей же брат помогает, какой-то там крутой офицер спецслужб.

– Егор, свинью по полету видно, – Тихонов уже был похож на Эркюля Пуаро в последней главе романа. – Я справки навел в Выборге, где она родилась и созрела. Действительно, на улице Советской, 22, жила простая советская семья: папа, мама, дочка Аня и сын Вова – на пять лет ее старше, известный в городе хулиган. Он не то что в дипломатической академии не учился, он восемь классов закончил по знакомству. А в 1995 году Вова вообще снят с регистрации по этому адресу.

– Уехал большие города покорять?

– В могилу он уехал. Сбит машиной насмерть. Обстоятельства инцидента до сих пор не установлены. Сестренке тогда было четырнадцать лет. Как он может помогать ей в бизнесе?

– Рассказывай уже до конца, – мне оставалось смириться с ролью Ватсона или Гастингса. – Ты же на этом не остановился.

– Ну, я же не могу за ней наружку пустить, – Юра сдобрил квасом пересохшее горло. – Сам в свободное время по ней поработал – но ничего особенного. Носится по презентациям и премьерам, хвостом вертит. Мужик у нее есть, Петя, агентство недвижимости у него, лет на двадцать постарше. Обычная жизнь, но один фактик странный всплыл. Позавчера утром она 40 тысяч рублей перевела в город Абакан в Хакасии. Получателем денег, я выяснил, является некая Инга Андреевна Семенова, 1962 года рождения. И знаешь, что самое интересное? Наша Нюша ей каждый месяц по сорок штук задувает – ровно двадцатого числа.

– Может, по бизнесу партнерша?

– Нюша из Чехии музейные витрины поставляет – при чем здесь Абакан? По делам она бы бухгалтера в банк гоняла или со счета фирмы деньги бы перевели. Тут что-то личное, тайное.

– А Дэн-то здесь при чем? – я вернул его к истокам. – Она, говоришь, и до убийства деньги отправляла.

– Не верю я, что такая баба будет с мужиком без интереса дружить, – предположил Юра. – Что-то он для нее делал. Я докопаюсь, времени бы только побольше было.

– Пойдем еще разок, – поднялся я.

– Это положительно тебя характеризует…

В парилке снова истекали потом потертые мужские лица в тусклом свете одной-единственной лампочки, адски скрипела дверца жаровни, а веники вышибали из склизких тел что угодно, только не глубоко засевшую дурь. Я воспользовался паузой, чтобы обдумать Юрины речи.

Скорее всего, он не врет. Про коробку с деньгами в квартире Дэна он, скорее всего, узнал только на поминках. Про его участие в поимке маньяка можно поподробнее узнать через пресс-службу ГУВД. Странно другое: где все-таки официальное следствие по делу? Никого из нашего круга не допрашивали. Почему? Это все-таки убийство, а не кража ста рублей в троллейбусе. Такой человек, как Юра, мог бы и подтолкнуть расследование, и его заволокитить. А он почему-то сам в свободное время следит за Нюшей и пробивает мой мобильник. Странно это.

– А ты не пробовал василеостровских убойников на Нюшу навести? – напрямик спросил я, когда мы снова расселись в креслах. – Если все так подозрительно, они зацепиться должны. Убой раскрыть – это же дорогого стоит.

– А что я им скажу? – Юра как-то неестественно взмахнул рукой. – На кладбище не пришла? Может, не знала просто. В деньгах нуждалась? А кто не нуждается?

– Юрик, я не первый день живу, операм главное человека показать, – я придвинулся к нему ближе и бахнул наугад: – Ты ведь ее драл, да?

Раньше мне ничего подобного в голову не приходило. Но тут случилось как в музыке: в голове резонируют два звука и понимаешь, что попал в ноту. Вот и сейчас я, похоже, попал: лицо Юры на секунду вытянулось, потом он его спрятал, откинулся в кресле и засмеялся как оперный Отелло.

– Как голый мужик голому мужику не могу тебе врать, – он попытался взглянуть мне в глаза. – Скажи мне, это все уже знают?

– В газетах я пока не видел.

– А ничего интересного, – в руках Юры появились четки. – Женщина обратилась к мужчине за помощью. Мужчина пригласил ее в ресторан. В итоге каждый получил свое. А потом им понравилось.

– Надолго?

– На пару месяцев. Только секс, ничего личного. Я даже не знаю, есть ли у нее подруги. С Дэном она уже не была, но мы ему все равно решили не афишировать. Я херовый товарищ, да?

Отдаться друг другу со всей силой молодой страсти – сюжет не новый. К 25 годам люди моего поколения уже успевают испытать всепоглощающую сексуальную истерию, которую по молодости путают с любовью, убедиться в ее тленности и перейти к серийным образцам. Семья из союза для продолжения рода давно превратилась в клуб по интересам. Поскольку интересов у современного человека много, то и пикантные воспоминания мы хватаем на бегу, словно артефакты в компьютерной стрелялке.

– А ты считаешь, что у нас дружба? – Я ответил вопросом на вопрос. – Или любовь?

Он не испугался вопроса и даже посмотрел мне в глаза с уважением.

– Дружба проверяется деньгами, – повторил он мысль Задорожного, как будто слышал наш разговор. – Если ты мог меня кинуть за кучу бабок, но не кинул – значит, ты друг. А если у тебя просто не было такой возможности – значит, я тебе доверять все равно не буду. Даже если с первого класса тебя знаю. А все остальное не имеет значения.

– И то, как мы с тобой по малолетке у «Балтики» вдвоем против семерых стояли?

– А куда тебе деваться было? – Он поднял стакан с квасом. – Вот если бы ты там один стоять остался, это было бы настоящее мужество. Или глупость. А про Нюшу я тебе могу сказать: да, стыдно было. Но, если все назад вернуть, я бы снова от нее не отказался. Хотя по жизни она мне не нужна.

Мы вышли из бани уже за полночь, с помощью тысячи рублей уговорив банщика задержаться. Я ощущал себя словно после очищающего разговора с бывшей возлюбленной. Мы закурили около машины Тихонова, когда из темноты вышел паренек лет шестнадцати.

– Дяденьки, а в какой стороне станция метро «Ладожская»? – молвил он тоном висельника.

– Так метро уже закрыто, – Юра взглянул на часы. – Выйди на Средний, машину поймай. А то раньше утра не дочапаешь.

– Да у меня денег нет, – парень чуть не плакал. – Какие-то уроды в том дворе нож поставили, трубу отобрали и бумажник.

– К ментам ходил? – спросил Тихонов.

– А что от них толку?

– Да, действительно, – молвил Юра и показал рукой на северо-восток. – А «Ладожская» вон там.

Я проснулся от холода и скрипа. Это вольный ладожский ветер гонял дверь моей хибары как хотел. На термометре было плюс три градуса, печка давно потухла, а меня спасал ватник и натянутое до зубов одеяло. И, тем не менее, голова был чистой, а на душе распускались почки, хотя первая же мысль о том, где я и что натворил вчера, пронзила меня снизу вверх.

Я не дал этой мысли пустить корни и вскочил крылатой пружиной. Я был возбужден, как перед третьим свиданием с разумной девушкой. Раз я завез себя сюда, а мои старые корабли гниют на дне, то между мной и Ладогой намечается поединок чести: кто кого? Один на один – и посмотрим! Со скалы я посмотрел на мирные густые воды, прикидывая себя бальзаковским Растиньяком, обращающимся с холма к распростертому перед ним Парижу: «Ну, теперь дело между нами!»

Первые победы дались легко. Гулко затрещали дрова в печке, на сковородке шипела яичница, а на улице исчезли все последствия вчерашнего бардака. Под кроватью я нашел толстую тетрадь в клетку, первые десять страниц которой ушли у кого-то под игру в крестики-нолики. Я их вырвал и переписал все имеющиеся у меня продукты питания: картофель, колбасу, яйца, сосиски, огурцы, хлеб, лук и здоровый кусок свинины. При нормальном питании этого должно было хватить дня на три-четыре. Я умылся, съел завтрак, выпил две чашки крепкого чая и решил не курить, пока опасаясь сказать себе, что бросил насовсем.

В какой-то книге по личностному росту, которые я штудировал лет десять назад, было написано, что ступени мастерства достигаются сменой привычного на противоположное. Хочешь почувствовать себя другим – поступай вопреки мозолистым привычкам. Помню, Дэн ржал над моей библиотекой: мол, я лучше вас, я больше читаю. Он предлагал мне в качестве практики бесплатно посещать его курсы самодостаточных мужчин и в своей иронии оказался прав: почти все прочитанное ушло в дальние чуланы памяти, оставив на моей личности еле заметный тюнинг.

Первым делом я проинспектировал остров, который так напугал меня вчерашним вечером. Чтобы обойти его по периметру, ушло минут десять: огромные валуны, кривые березки, несколько елочек, пробивающаяся на солнце трава, хотя под деревьями не до конца сошел снег. Неприятно кольнули следы туристической стоянки в ста метрах от моей хибары. Вероятно, прошлым летом сюда заплывали палаточники, жарили шашлыки и душевно пели летящим в небо искрам: «Качнется купол неба, большой и звездно-снежный…»

Ах, да – еще я услышал звуки. В них не было ничего мистического или тревожного. Я не понимал всей этой лесной полифонии, разве что кукушка привычно отсчитывала мне годы. Вокруг кто-то ухал, пищал, щебетал – я не умел различать животные голоса и в обычной жизни оборачивался только на человеческий говор и визг тормозов. А сейчас мне показалось, что вся эта живность, притаившаяся среди распускающихся листьев, говорит со мной на своем языке. И надо совсем немного, чтобы научиться его понимать. Легко сказать.

Бу-бу-бу. Чи-чи-чи. Ти-у-фить. Не хотят ли они сказать мне, чтобы я не сидел на камне, а занялся чем-нибудь полезным? Например, подкинул в печку дров или вымыл за собой сковородку. Я встал и сделал шаг по направлению к хибаре.

Стоп! Я буквально поймал себя за шиворот. Какой личностный рост, какие птичьи трели, если городского жителя всегда легко узнать по звукам тикающих внутри него стрелок. Тик-так, тик-так. Я ведь понятия не имею, который нынче час, но минутное бесцельное сидение на камне уже отозвалось во мне настойчивым позывом к действию. Не в этом ли первопричина происходящей с нами катастрофы?

Из глубины каменных веков человек покорял земное пространство, своими шершавыми ручками строил города, чтобы все видели, кто здесь хозяин. И когда пространство сдалось, человек пошел в наступление на время, которое еще недавно не казалось ему чем-то важным – минутная стрелка появилась всего-то пятьсот лет назад. Постепенно мир обуржуазился, и конкуренция в нем вышла на новый виток: чтобы один производитель обогнал другого, потребовалось выпускать больше товаров за единицу времени. И никакие экономические кризисы не убедили мир, что так долго продолжаться не может. Напротив, мир узнал, что остановить выпуск товаров невозможно.

Люди превратились в рабов своего времени. От хорошего работника требуется все знать, успевать, контролировать и вдобавок что-то постоянно оптимизировать, внедрять и убыстрять. Рано или поздно человек не выдерживает им же заданного производственного темпа, изнашиваясь куда быстрее машин. Он превратил в работу свой досуг.

Средний человек работает сорок часов в неделю из ста шестидесяти восьми. Казалось бы, оставшееся время он должен проживать на малых скоростях, чтобы дать отдых ревущему мотору. Но ничего подобного не происходит, потому что в век информации каждый знает, сколько всего упускает. Что на свете есть коралловые острова и белоснежные яхты, Джанфранко Ферре и Кейт Мосс, фабрика грез и три тенора, китайский фарфор и тайский шелк, смартфоны и климат-контроли, а также выставки, показы и презентации, которые надо увидеть, посетить, потрогать или как-то еще потребить. Сегодня человек знает, сколько всего, оказывается, проходит мимо него. Поскольку жизнь коротка, а соблазнительных образов много, потреблять их приходится на бегу с выпученными как у лани глазами. В свободное время всякий член общества обязан заниматься на велотренажере, побывать в Лондоне, смотреть нового Ларса фон Триера. Благодаря техническим новшествам, мы умудряемся одновременно управлять автомобилем, говорить по телефону, слушать музыку и принимать пищу. Человек даже не успевает перерабатывать впечатления своей маленькой головой, просто накапливая их, как ростовщик копит деньги.

В этой безумной гонке старое доброе безделье становится социальным преступлением. Считается, что ничегонеделание свойственно отбросам общества, которые страшно от этого страдают, и долг всякого нормального человека помочь им «вернуться в общество» и крутиться как все. Если ты ничего не делаешь и остаешься при этом счастливым – ты лузер, враг и упырь.

Никто ведь не поверит, что человек в сорок лет может добровольно выбрать себе разношенный свитер, сон без будильника и неспешные разговоры о Декарте и Алешковском под музыку Canned Heat. Решат, что ему все это досталось в результате череды проигранных матчей. А если он еще и уверен, что его доля – самая счастливая, то такого человека захотят вылечить или уничтожить, как опасного сумасшедшего, который не ведает, что болен.

Но я уже начал понимать, что настоящая болезнь – это вечное тиканье часов в человеческих головах. Мы боимся опоздать то из дома на работу, то с работы домой, то в кино, то к столу. Лично меня никто не ждет в квартире, не требует таскаться в офис, а рядом долгие годы был Дэн, матерая фигура которого могла бы стать путеводной звездой на пути к себе, но почему-то не стала. И даже сейчас я смотрел на пробивающееся из-за туч солнце и видел примерно тринадцать часов тридцать минут.

Мне захотелось противопоставить этому волю и разум свободного человека. Я вернулся в хибару и раздул остывающие в печке угли. Потом накидал сверху дров и дождался, пока раскаленное тепло заполнит помещение. Затем отыскал вчерашнюю бутылку с первачом и налил из нее полстакана, положив рядом огурец и кусок колбасы. А потом начал раздеваться.

Есть вещи, которые надо делать не задумываясь. Я слышал, что тело нужно готовить к резкому перепаду температур разминкой и всякими хитрыми процедурами. Моя единственная хитрость была иной. Оставшись с голой задницей в натопленной хибаре, я распахнул дверь, издал гортанный вопль и понесся к воде. Когда мои ступни коснулись ледяной Ладоги, я сделал два шага, выбросил вперед руки, зажмурил глаза и с головой бросился навстречу новой жизни. Так мне тогда казалось.

Аня Санько свалилась в жизнь Дэна три года назад, когда в его квартире еще не выветрился запах Марины Крапивиной. Он тогда был занят своим лицом: доказывал самому себе, что ничуть не расстроен разлукой. Он каждый день играл в футбол во дворе, начал изучать французский язык, дважды прыгал с парашютом, не выпив при этом ни рюмки и не усугубив свое разочарование обществом доступных дам.

Но однажды он представил мне барышню, точной ассоциацией для которой была кукла Барби. Она была скорее ухоженна, чем красива, но солярий, фитнес и визажисты не прошли для нее бесследно: казалось абсурдным подходить к ней без золотой кредитки, торчащей из нагрудного кармана. Дэн подъехал к ней на велосипеде, когда она прыгала через лужи к своему двухдверному «мерседесу». Он расстелил куртку ей под ноги, молвил «Ну вот и я», посмотрел на неё нежно и дерзко и через три минуты катал с ней шары в бильярдном клубе «Гавань». «Мне нравится ваш психотип», – сообщила она, в лоб разбивая первую пирамиду.

Он вел себя с ней как настоящий джентльмен: галантно и сдержанно, так, как будто он в принципе был не против ее трахнуть. Ее первым делом интересовало, чем он занимается. Он ответил, что нигде не работает, не собирается начинать и заказал королевские креветки из соседнего ресторана. Он чесал, где чешется, а она склонялась над зеленым сукном, зная, что он видит не только ее грудь, но и шрамы от силикона. Наверное, это и есть доверие друг к другу, иногда возникающее между людьми, похожими как жираф на зебру.

Он уехал из того клуба на своем велосипеде, она на «мерседесе», а уже через пятнадцать минут кровать в квартире Дэна стонала под тяжестью сплетающихся тел. Она забыла свой телефон в машине, и утром на нем было 42 непринятых звонка

– Ты сильно от них зависишь? – спросил вышедший на проводы Дэн.

– Разве такая девушка, как я, может ни от кого не зависеть? – с вызовом ответила она. – Но принадлежу я себе. А тебя я люблю.

Эти слова что-то да значили в устах женщины, которая принципиально не садилась в чужие машины на пассажирские кресла – только в свою и за руль. Томных блондинок с передних сидений она презирала больше бомжей и уличных проституток. Она любила контролировать, побеждать и слушать аплодисменты, а Дэн смеялся, что у нее зависть к пенису. Она соглашалась: лучше быть бизнес-леди с кучей геморроев, чем чьей-то женой или содержанкой. Она искренне считала элитой общества людей, сумевших выжить и урвать в девяностые, и была готова умереть, чтобы завоевать их уважение.

Она родилась и выросла в приграничном Выборге – что может быть хуже? Пьяные финские туристы на автобусах и задорные русские бандиты на «бумерах» проносились мимо деревянной двухэтажки, где жило еще три семьи, а за спиной мама смотрела «Санта-Барбару». Что делают в такой травмирующей ситуации тысячи провинциальных девчонок? Едут поступать, цепляются за непьющих парней или стараются присосаться к какому-нибудь денежно-вещевому мешку. У нее была цель похлеще: стать хозяйкой своего офиса, бизнеса и людей, чтобы потом всю жизнь слушать старших и делать наоборот.

У нее была тренированная воля, а желание перестать смотреть на жизнь расплющив нос о стекло поглотило ее полностью. Наверное, она забавно смотрелась, когда расхаживала по квартире с Большим энциклопедическим словарем на голове и пела «Интернационал» с набитым грецкими орехами ртом. И это была только одна из ее амбиций: всю жизнь проходить с гордо вздернутым носом и чтобы ни один урод не наклонял к ней свои волосатые уши: «Что-что ты сказала, деточка?» Эти упражнения не прошли даром: ее первой работой в Петербурге стало место оператора в телефонной службе точного времени. Возможно, я еще до знакомства с Нюшей слышал ее голос, когда набирал «08» и слышал в ответ: «11 часов 15 минут». Для нее это была хоть какая-то публичность, дававшая ей право вздымать нос перед однокашницами, работавшими кассиршами на заправках: «Это не мой уровень».

Одновременно она попробовала себя в роли рекламного агента – и в первый месяц принесла больше сделок, чем остальные четверо ее коллег. Следующий месяц она начала их начальницей со слов: «В ваших глазах должно гореть неподдельное желание отдаться рекламодателю на рабочем столе». Она тратила зарплату на имидж, тренинги и спорт – и «росла», выражаясь языком карьеристов. Про ее отношения с мужчинами я не знаю, но она была современной девушкой, которой с детства внушали, что привилегии лучше всего передаются половым путем. В конце концов кто-то помог ей начать весьма специфический бизнес: поставки витрин для музейных экспозиций.

Обставить фирменными витринами небольшой зал в Эрмитаже стоило под миллион долларов, и позволить себе такую роскошь могли только музеи федерального уровня. Таких было пять в Москве и пять в Петербурге. Соответственно, здесь все решали связи, а процент отката был значительно выше среднего.

Это было ее. Она не хотела просто покупать за рубль, а продавать за два. Она мечтала делать бизнес в вечернем платье, под звон хрусталя и писк виолончелей, когда все кричали бы «браво» – мужчины с вожделением, а женщины с ненавистью в плотоядных глазах. Она старалась казаться утонченной и после возвращения из очередного турне рассказывала на тусовках: «Больше всего в португальцах меня потрясли их колени. Вы не представляете, какое это чудо. Они как будто горнолыжный склон – такие же каменистые, обрывистые и нахрапистые. А эти непокорные волосики, которыми они утыканы словно елками».

Но у нее был слишком независимый вид, слишком напоказ шипы, чтобы не увидеть ее беззащитность. Наверное, Дэн жалел ее больше, чем любил. Он мог подарить ей десяток тропических бабочек или пригласить ночью в бассейн с дельфинами. А мог позвонить из аэропорта и сказать, что летит в Танзанию недели на три. Она чувствовала, что он ей не принадлежит, он понимал, что не хочет с ней жить и размножаться. Однажды Дэн сказал мне, что у Нюши от природы огромные душевные богатства, которые за несколько лет ее пути наверх так и не иссякли. А она, наоборот, гордилась, что прорвалась на высший уровень общества, где многие купили дипломы в переходах, зато знают, чем отличается Zegna от Ferre. Она чувствовала полногрудый зов вещей и надеялась заглушить им свой синдром бесприютной провинциалки. А потом она просто привыкла отвечать на этот зов.

Как-то раз она напилась и размечталась, как здорово, если у них будет общий бизнес, дети и квартира в новом доме. Дэн ответил, что история про семью не вписывается в его любимую историю про два паспорта. Как джентльмен, он не сказал, что ей семь верст лесом до Марины Крапивиной. Он продолжал играть безнадежный матч. Однажды утром он с квартетом мексиканских гитарреро ждал ее выхода из подъезда: Нюшин «мерседес» стоял на газоне, а он знал, что она никогда не выходит из дома позже девяти часов. Она появилась без десяти минут, а следом плелся мятый самоуверенный тип, похожий на столоначальника из комитета по культуре. Мексиканцы вздрогнули аккордами Besame mucho, а чиновник решил, что его сейчас будут бить, бросил портфель на асфальт и приготовился к отпору. «Вы позволите?» – спросил его Дэн и, не дожидаясь ответа, попробовал изобразить с Нюшей что-то похожее на вальс, поцеловал ей руку и ушел прочь.

Он иногда собирался выпить с ней чашку кофе и даже пригласил ее на рыцарский бал в Копорье, который устроил по случаю своего юбилея. Я спрашивал у него, почему он не сохранит с ней постель, раз такая роскошная особа ничего от него не требует. «Не хочу, – отвечал он, – просто не хочу». А два месяца назад она позвонила мне.

– Есть деловое предложение, Дэн сказал, что тебе понравится, – к счастью, она не стала интересоваться здоровьем моей семьи. – Я тут контракт продавила с одним московским музеем – мы им витрины ставим на 800 тысяч баков. Я со всеми договорилась, а тут их финансовый захотел увидеть нашего генерального. А у меня, ты же понимаешь, «генералом» бомж из соседнего подвала записан – на всякий случай. Я – учредитель и коммерческий с правом подписи, не знаю, чего его потянуло. В конце недели приезжает в Питер, значит, придется ему генерального предъявить. Сумеешь роль исполнить? Все расходы с меня и гонорар. Сотни две тебя устроит?

Я подписался под тем, чтобы несколько часов побыть Александром Давидовичем Ройзманом. При встрече Нюша дала мне вводную, и уже на следующее утро я сидел в чешском ресторане «У Рудольфа II». Заодно с костюмом, галстуком и золотыми Breguet, неизвестно у кого позаимствованными Нюшей, я надел на себя столько высокомерия и небрежной элегантности, сколько смог найти. Я постепенно входил в роль человека, не делающего лишних жестов, и, если бы швейцар не распахнул передо мной дверь, я бы, вероятно, разбил об нее лоб. Даже не взглянув на гардеробщика, я скинул пальто ему на руки. Потом минуты две поправлял волосы расческой и оглядывал свое преобразившееся лицо: глаза равнодушно смотрели из полуприкрытых век, а на губах играла усмешка превосходства. Я взял у официантки меню, не торопясь пролистал до последней страницы и заказал чашку самого дорогого кофе с незнакомым мне названием. И поймал себя на мысли, что мало чем отличаюсь от сибирских лапотников, приходящих в Мулен-Руж с чемоданом денег.

– Извините, это к вам пришли пять человек? – подбежала ко мне официантка в моравском национальном костюме.

– Нет, я жду двоих.

– Да, но там дети…

Финансовый директор из Москвы оказался не промах: привел на халявное угощение жену, худую испуганную блондинку, и двоих детей 8 и 10 лет. В нем не было ни капли от рафинированных столичных интеллигентов, с которыми приятно провести ночь в задушевной беседе о Канте в вагоне-ресторане «Красной стрелы». Скорее он смотрелся как завхоз, который знает, где спереть бочку гидролизного спирта, чтобы обменять ее на новые колеса для командирской «Волги». У него была почти квадратная голова, мясистое лицо и пунцовые уши, словно ему было вечно стыдно за свою жизнь. «По слухам, всю жизнь прослужил на флоте», – сообщила мне Нюша накануне.

– Николай Григорьевич, – представился он мне. Семью он посадил за столик в десяти метрах, а сам потер руки и ослабил галстук. – Ну, начнем.

Он смотрел меню быстро, как будто боялся не успеть до отбоя.

– Давайте для начала всем по пиву, по рюмке бехеровки и пол-литра «Русского стандарта» – сказал он уверенно. – Мне еще свиную рульку с капустой и кнедликами. А столичного салата нет? Тогда что-нибудь на ваш вкус.

Официантка посмотрела на меня, и я кивнул. Я тоже позаботился о хорошей закуске: Николай Григорьевич выглядел тренированным пьяницей, а весу в нем было не меньше центнера. Нюша в это время рассказывала про дискотеку в бассейне в Будапеште. Потом слово вернулось к гостю.

– Я человек чисто русский, – подтвердил мои худшие опасения Николай Григорьевич. – Не всегда говорю то, что нравится, зато я человек дела. Все, кто меня знает в Петербурге, не дадут соврать. Кстати, сколько в Питере стоит зуб запломбировать?

Я понятия не имел.

– Тысячу долларов, – небрежно заметил я, чтобы не выглядеть лохом.

– Да вы что? – С его лица улетучилась надежда сэкономить в нашем городе на зубах.

– Можно, конечно, и дешевле найти, но я на себе не экономлю, – я широко улыбнулся ему и запоздало вспомнил, что зубы у меня не фонтан – не слишком белые, передний клык сколот и кое-где пробивается кариес.

– Александр Давидович все-таки генеральный, а нам с вами, простым смертным, приходится считать деньги, – Нюша вернула разговор в приятное для гостя русло. – Давайте выпьем за ваш приезд, чтобы вам у нас понравилось.

Мы выпили водки, и Николай Григорьевич сделал такой глоток пива, что ему тут же принесли новую кружку. Чувствовалось, что ему есть что сказать, и мы вот-вот это услышим. Нюша, словно молодая рок-группа на разогреве, рассказывала, что наши власти совсем рехнулись: собрались сделать под площадью Восстания паркинг, хотя все специалисты говорят, что с нашими грунтами все дома вокруг попадают.

– А на хрен вам вся эта рухлядь? – высказался он после третьей рюмки по поводу петербургской архитектуры. – Давно бы снесли это все и чего-нибудь нормальное построили. Оставили бы Эрмитаж с Петропавловкой, ну Казанский еще. Вон у меня коллега в центре Питера живет и плачет. Трубы старые менять – одно разорение. А потолки пять метров зачем? Пока это все отремонтируешь, по миру пойдешь. Кстати, камин так и не работает – труба чем-то завалена. Я бы давно это все снес и новое построил.

Он взял слово не для того, чтобы его отдавать. Он рассказал, что за три года работы в музее переехал из «хрущобы» в Дегунино в новый дом на Беговой. Что ему принадлежит два магазина в Сокольниках. Что пока он летал на карнавал в Бразилию, музею урезали финансирование. Но он вернулся, позвонил Швыдкому и Шувалову, сходил разок в Кремль – и на музей сразу выделили прорву денег. Но сам он остался скромен – отказался от «ауди» с мигалкой и водителем, а ездит на своем стареньком «майбахе». А еще он недавно защитил диссертацию на тему приватизации музейных фондов.

Официантка летала за добавкой как фея на помеле. Нюша двадцать раз пожалела, что в знак солидарности с нами стала пить водку. Николай Григорьевич проводил свою предпродажную подготовку как спортсмен, выводящий себя на пик формы к Олимпиаде. Он хотел исключить обидные и скудные по цене предложения, не соответствующие его статусу и вызывающему зависть аппетиту. Он даже не заметил, как его жена и дети покинули ресторан, договорившись встретиться с ним через час у метро.

Я решил, что настал мой черед.

– Как вы думаете, какая сумма должна пройти по оплате? – Я посмотрел ему на часы. – Мы готовы сэкономить в ваших интересах некоторую сумму.

Почему-то я испугался своих слов. Словно он сейчас резко протрезвеет, вытащит на стол диктофон, а через секунду в зал ворвется камуфлированный спецназ во главе с честным агентом Гуськовым. Он молчал, глядя мне в глаза с вожделением и хозяйской уверенностью в том, что мы с Нюшей позволим ему любое извращение.

– Мы подтверждаем, что два процента от сделки – ваши, – Нюша сказала то, что забыл сказать я. – Это, конечно, немного, но вы же сами признали, что нам потребуется поддержка ваших коллег. И это только начало нашей дружбы.

– Процент, конечно, не мой, – Николай Григорьевич рассматривал Нюшино декольте, как прилавок с дынями.

– Но это еще не все, – поспешил успокоить я.

– Через месяц мы собираемся везти в Чехию делегацию музейных работников, – Нюша наклонилась к нему через стол. – Побываете на нашем заводе, пообщаетесь с производителем. И, конечно, культурная программа. Чехи, вы знаете, люди гостеприимные, – она обвела стол рукой. – Отдохнете недельку от заботы о культурном наследии.

– Надо, надо, конечно, отдохнуть, – поддержал Николай Григорьевич, наливая всем водки. – Эта работа кого угодно в могилу загонит раньше срока, будь она неладна. С удовольствием с вами поеду. Только вы мне официальное приглашение на работу пришлите, чтобы этот вояж командировкой считался. И могу вам дать хороший совет: если вы хотите контракт получить, вам обязательно нужно Петра Афанасьевича на свою сторону привлечь.

– А он уже в составе группы, – Нюша откинулась на спинку стула, поигрывая рюмкой.

– Да вы что! – Он в первый раз за беседу по-настоящему удивился. – Ну, если вы такого человека пристегнуть сумели! Петр Афанасьевич, это же величина – профессор, заслуженный музейный работник. Только прошу учесть, что за ним нужен контроль.

– То есть? – наклонила голову Нюша.

– Дело в том, что Петр Афанасьевич – человек чисто русский. И если ему, что называется, отпустить поводья, то его жена может быть недовольна итогами командировки.

– Конечно, будем следить, облико морале, – поддержала она, пытаясь принять на стуле удобную позу. – Значит, мы договорились?

– Процент, конечно, не мой, – снова поморщился москвич.

– Но это 16 тысяч долларов. И со временем мы будем работать с вами более тесно и продуктивно, – многозначительно произнесла Нюша.

– Ну, если рассматривать это в виде аванса, – он насиловал ее глазами, иногда с досадой посматривая на меня. Я понял, что пора сказать свое директорское слово.

– Дамы и господа, дядьки и тетьки, – я с неохотой взял рюмку водки, потому что меня вело. – Я рад, что мы с вами так подружились, так тесно сошлись. Есть скучные жадные люди, которые годами плавают по волнам бизнеса на обломке бревна, не способные найти себе ни друзей, ни достойных компаньонов. Есть люди, которые не умеют пить водку, запивая пивом, и потому плетутся в хвосте жизненных гонок. За то, чтобы мы не были такими лузерами и всегда реализовывали мгновение: умение вовремя выпить с нужным человеком, которое мы по ошибке путаем с удачей. И бабло да победит зло. Аминь.

Мы чокнулись и выпили.

– В ближайшую неделю звоните мне по всем делам, – я положил перед Николаем Григорьевичем визитку. – Анну Дмитриевну я послезавтра отправляю в командировку – сначала Шанхай, потом Токио. Крепить наш восточный тыл.

– А как же наша поездка в Зеленогорск? – растерянно процедил гость.

– Ее, видимо, придется перенести, – я чувствовал, как Нюша буравит меня глазами, и демонстративно посмотрел на часы. – Ё-моё, как мы засиделись. Николай Григорьевич, извините, недосмотрели. Ваша жена и дети уже полчаса ждут вас у метро. К сожалению, закругляться надо.

Я сделал жест официантке. Но Николай Григорьевич умел держаться в седле не хуже ковбоев с родео.

– Милая, – молвил он. – Нам еще пол-литрика водочки, по пиву и каких-нибудь устриц. Эх, хорошо в стране советской пить!

Он ел, пил и рассказывал. Мы узнали, что ему принадлежат все автозаправки в Сочи. Что во время службы на флоте он предотвратил гибель авианосца. Что Чубайс постоянно зовет его к себе первым замом, но Николай Григорьевич неизменно отказывается: «Толя, ну на кого же я оставлю музей, все ведь разворуют». Он даже не вставал в туалет, не давая нам с Нюшей обсудить план избавления от этого ига. Через час я снова демонстративно уставился на позолоченный циферблат.

– Николай Григорьевич, ваша жена и дети уже полтора часа ждут вас на ветру со снегом, – еще раз повторил я.

Он словно очнулся.

– Моя жена и дети? Меня? Полтора часа? – Москвич решительно разлил водку по рюмкам. – Ну, значит, не повезло. Я вообще ее в Казахстане взял, в Москву привез, одел, детей сделал. Подождет, ничего страшного.

Минут через пятнадцать к нему робко подошел старший сын и легонько подергал за рукав, словно опасаясь получить по лбу. Николай Григорьевич ребенка опознал, сказал, чтобы они сели покушать за какой-нибудь столик, – и снова углубился в рассказы о своем подвижничестве. Часа через два он наконец подустал и попросил отвезти его в гостиницу. Нюша уже смотрела на нас одним глазом, и только воля поддерживала открытым второй. Я попросил счет, и наш рассказчик наконец-то отпросился в туалет. Нам принесли длинный свиток «под старину», выглядевший словно указ кого-то из Рюриковичей.

– У меня не хватит денег, – сказала Нюша и засмеялась под моим благодарным взглядом. – Кто же знал, что человек может столько сожрать.

Я вспомнил, что был в этом ресторане с Артемом Пуховым на годовщине открытия, и мне подарили карту с 10-процентной скидкой. Но я ее с тех пор ни разу не видел. Без особой надежды я подошел к администратору, сбросив всю спесь, с которой я утром сбрасывал здесь пальто. И случилось чудо – он помнил меня в лицо, а моя фамилия отыскалась в списках обладателей карт. Нам пересчитали приговор, и у Нюши осталось в кошельке 30 рублей.

Николай Григорьевич прощался долго, пытаясь как можно плотнее прижаться к Нюше. Похоже, он был чистым натуралом, и со мной ручкался куда более сдержано. Я в отместку облапил его жену.

– Так приятно было с вами познакомиться, – на ощупь она была как манекен. – Надо будет обязательно свозить вас на охоту. Знаете, как это здорово? Чаепитие до утра, умные разговоры, кровь вальдшнепов. Жалко, Анна Дмитриевна уезжает в Токио.

– Такси, я надеюсь, уже оплачено, – тронул меня за рукав Николай Григорьевич.

– Сейчас решим, – я уверенно шагнул к машине и заглянул к водителю. – Вы пластик принимаете?

– Только наличные, – как я и ожидал, ответил таксист.

– Ну ничего, возьмите у него чек и пришлите нам, – я еще раз протянул чисто русскому человеку руку. – Мы ведь теперь с вами друзья!

– Процент все-таки не мой, – музейщик поморщил нос.

Я еще раз напомнил ему, что дружба важнее, ссылался на дона Корлеоне и обещал после подписания контракта вавилонские ночи на Ямайке. Для верности я даже красноречиво взглянул в сторону Нюши. Похоже, подействовало: он еще раз пошел целовать ее в шею, буркнул «Я сюда еще вернусь» и сел на переднее сиденье, не глядя на семью.

Когда я привез Нюшу к ней домой, ее сознание уже спало, включился автопилот, который снимал с нее одежду, украшения и вел в душ. Я заварил ей чай, а на тумбочке у незаправленной постели нашел упаковку алкозельцера. Ее квартира была похожа на типичное жилище занятой женщины, которое нечасто посещает домработница.

Нюша вернулась ко мне, завернутая в розовое полотенце, выпила залпом обе приготовленные кружки и сложилась в кресле, обессиленная, как первокурсница после сессии. Не знаю, зачем, но я решил выступить с речью:

– И вот это бизнес? К этому всем надо стремиться? – Я показывал рукой куда-то за окно. – Поить разный быдляк и намекать на возможность интима – это круто? А все остальные, кто работает за зарплату, – лохи. Ты, правда, смогла бы лечь под это чмо за контракт?

Только тут я осознал, что она спит. Конечно, она ведь спала задолго до того, как попала домой. Я взял ее на руки и перенес в кровать. Не могу сказать, что таскать табуированную девушку друга для меня то же самое, что рулон рубероида. Я с тихой радостью почувствовал, что полотенце на ней насквозь мокрое, и у меня есть все дружеские основания его снять.

У нее оказалось загорелое тело, маленькие соски и татуировка с горящим сердцем на лобке. Я не чувствовал позыва немедленно лечь на все это сверху, но и выключить свет не было сил. То ли ей помешала лампочка, то ли она играла со мной, но через минуту она повернулась от меня на бок, подогнув под себя ноги. Тут я наконец понял, что это уже слишком. Я укрыл ее одеялом, выключил свет и пошел размышлять о том, что жизнь всегда смеется над нами, когда мы решаем, будто чем-то лучше других.

После встречи с Тихоновым в девять часов утра меня разбудил звонок по городскому телефону.

– Здравствуйте, вам сантехники нужны? – спросил мужской голос.

– Нет, – машинально ответил я.

– Ну ладно, я тогда в конце недели позвоню, – сообщил голос и повесился.

Надо отключать городской телефон на ночь, иначе этот хмырь разбудит меня еще раз. Я смотрел на грозовое небо за окном, нависшее над городом, как возмущенное божество. Одинокий громоотвод на соседней крыше качался на ветру жалко и безнадежно. Я прокручивал в голове беседу с Юрой, и ненависть заполняла пустоты во мне как из водопроводного крана. Я очень хотел поверить в эту версию: убийца героя – бывшая любовница, хладнокровная тварь с кошельком вместо сердца. Я нашел в мобильнике один полезный номер, но меня перехватил встречный звонок Бориса Палыча Когана.

– Егорка, у меня беда, – констатировал музыкант голосом умирающего Франкенштейна.

– Запор или золотуха? – пошутил я.

– На меня напали и убили.

В ответ я начал напевать My Way. Он потребовал, чтобы я заткнулся и приехал к нему, потому что он умирает. У него, как минимум, сотрясение мозга. Вчера вечером он подходил к своему дому, его нагнали и ударили по голове чем-то тяжелым. Он пришел в себя только глубокой ночью, почувствовав вкус крови во рту, – его зубы от холода компостировали ему язык. Рядом не было никого, кто хотел бы оказать ему помощь, отсутствовали также бумажник, часы, мобильник и гитара с чехлом.

Когда я ехал на метро, я думал о Лике и Коле. Они были бы явно не против, чтобы Коган околел около своего подъезда. Может, они и Дэна убили ради квартиры? Или это сделал один Коля? Но ведь Лика ему не жена и даже не рвется в жены. Тогда какой смысл портить себе карму без всякой гарантии?

Коган встретил меня в стандартном домашнем одеянии – семейных трусах с проплешинами. Сегодня имидж дополняли бинты на голове с красным пятном на темени – прямо батяня-комбат.

– Заходи, – он стиснул мне руку. – Завтракать будешь? У меня, правда, ничего нет.

– А вы святым духом питаетесь?

– Типа того, – Палыч водрузил на нос очки и рассматривал какой-то график на стене. – Сегодня у меня 1300 калорий, то есть 120 граммов тертой моркови.

Скрипя всеми костями, он открыл холодильник, извлек из него плошку с продуктом и старательно отмерил на весах названный вес.

– Кто это вас так укоротил?

– Врач в поликлинике, – музыкант нашел в раковине немытую вилку, протер ее и приступил к еде. – Говорит, с куревом надо завязывать – легкие плохие. С женщинами тоже – сердце неважное. Я говорю: «А выпить-то хоть можно?» А он: «Можно, если дозу свою знаете». Как же не знать – знаю: от литра и выше. Тут он мне диету и выписал. Модная диета какая-то – буддийская.

– А вчера вы тоже постились? – задал я риторический вопрос, поскольку знал ответ из-за убивавшего меня перегара.

– Вчера у меня выходной был, – удивился Палыч моей иронии. – Но эти суки все испортили. Видишь, во что они мне пиджак превратили.

Он показал мне на тряпку в прихожей, которую я принял за остатки половика. Она была как будто порезана маникюрными ножницами в сотне мест, после чего ее тащили за машиной по шоссе на протяжении сотни километров.

– Этой ночью вас грыз крокодил? – предположил я.

– Ученики у меня суки, – Палыч покончил с завтраком секунд за сорок. – Вечером возвращались, на эскалаторе в метро присели – потом все встали, а я забыл. Пиджак зажевало, а я там минут десять как черепаха лежал, пока эскалатор обратно прокрутили. Не могли за папой проследить, черти.

– А по голове вам кто попал?

Музыкант рассказывал долго, обвиняя во всем то ментов, которые не следят за порядком, то Александра I, который присоединил к России Кавказ. Около полуночи Палыч остановился у ночного ларька, купил пива и спел. Он всегда так делал, когда ему было не с кем выпить, а душа жаждала приключений. Приключения материализовались в виде двух десятков упырей, жизнь которых протекала в орбите этого ларька. Палычу соорудили сцену из старых ящиков, он расчехлил гитару и дал джазу. Ему наливали полные стаканы уважения, в результате чего маэстро малость повело, он врезался грифом инструмента в стекло и чуть было его не разбил. Ему посоветовали быть осторожнее, ведь обычно у людей, одетых в его стиле, нет денег даже на сантиметр этого стекла. Палыч достал бумажник с полученными от учеников деньгами и продемонстрировал, что при желании может купить «точку» со всем персоналом. После концерта он ушел недалеко.

Мои подозрения насчет Лики и Коли стремительно рассеивались. Но я все-таки поинтересовался, как поживает квартира Дэна.

– Понятия не имею, я к жене в деревню под Тверь собираюсь, – он взял было ложку, чтобы положить в чай сахар, опомнился и вернул ее на место.

– Как под Тверь? – изумился я. – На вас же в суд подадут. Имущественный спор за квартиру, а вы уезжаете. Пару раз не явитесь на повестки, и уйдет хата дорогая.

– Ну и пусть, – в глазах Палыча проснулся бунтарский огонек. – Где я, а где эта квартира? Даня пошутил, я тоже прикололся, а в итоге пусть сестренка там живет.

– Борис Палыч, зачем вам Тверь? – Я решил, что у старика все же затмение. – Все хотят добра – не отдавайте его. Эта квартира, наверное, миллиона три стоит. Продадите, поживете остаток жизни как мечтали жить в молодости. Или просто переедете отсюда, родных опять же разгрузите.

– А я в молодости пожил, как вам теперь и не приснится, – возвысил голос Коган. – Когда мой мудрый папа собрался помирать, я все думал, что же он скажет мне на смертном одре. Самое важное, что он вынес из своей пламенной жизни. И папа сказал мне: «Всех баб, Боря, не перепробуешь, но стремиться к этому нужно». Так и живу. А хочешь еще один секрет открою?

Он провел меня в свою каморку и взял с пианино старую фотографию. На ней красовался классический биг-бенд советского розлива: фортепиано, ударные, контрабас, гитара, саксофон, кларнеты, группа труб и тромбонов.

Дирижер стоял вполоборота и был похож на удалого кавалергарда.

– Это наш гений Блехман, – объяснил Палыч. – Перед концертом выпивал бутылку водки и умер в 38 лет. На этой фотографии из двадцати двух человек я один и остался. А знаешь почему? Я всегда играл, пил и трахался, с кем хотел. И если я хочу сегодня в Тверь, значит, завтра я туда поеду. А если ты чувствуешь, что ты не можешь уехать, когда тебе захотелось, значит, у тебя серьезные проблемы, сынок.

Я обещал подумать об этом и пошел в прихожую к своим ботинкам. Я пожелал Когану удобного плацкарта и попросил не выключать в Твери мобильник.

– Считаешь меня неудачником? – спросил он, пожимая мне руку и одновременно поправляя семейники.

– Нет, – честно ответил я.

Наверное, к такой глыбе, как Палыч, вообще неприменимы наши критерии успеха. К сорока годам прыгнуть в директорское кресло, сделать двоих детей и потягивать обезжиренную колу на дачном участке – это не портрет успеха, а пародия для малохольных. Но во времена когановской молодости было проще оставаться человеком. Какой-нибудь бунтующий интеллигент, пожелавший пойти против течения, немедленно оказывался в строю единомышленников, идущих тем же путем. В изгойстве скрывалась элитарность, и было интересно быть человеком. Сейчас интереснее рваться к финишу, а те, кто не выдержал темпа, в одиночку дышат на обочине, отряхивая пыль от пролетающих мимо джипов.

Однако я сам не понимал, в какую сторону двигаюсь в поисках убийцы Дэна и двигаюсь ли вообще. У меня был след, который я взял с особым усердием. В глубине души я не хотел, чтобы злодеем оказался кто-то из наших парней.

– Ася, солнышко, привет, – я все-таки сделал звонок, от которого меня отвлек Коган.

– Кому Ася, а кому Анастасия Махмудовна, – осадил меня недобрый басок.

– А это Егор Репин.

– Ой, Егор Романович, мои бы ноги да на ваши плечи. Как жив?

– С удовольствием подписался бы с вами на пару туров вальса.

– Я готова подарить их вам вне очереди.

– Тогда через час буду у твоего офиса. Потанцуем где-нибудь за кофе.

Ася была начальником пресс-службы одного из крупнейших сотовых операторов. Я не представлял, как она здесь работает: на трибунах «Петровского» она разгоняла тучи редкой красоты матом. При этом Ася слыла настолько деликатной девушкой, что в трудную минуту скорее могла наблевать в свою сумочку, чем в салоне подругиной машины. В век эгоизма ее стоило уважать за одно это.

Снова лезть в метро не хотелось, и я остановил дедушку на старой «Волге». Старикан был домашний, уютный, из тех, что копошатся на дачном участке с раннего утра, успевая до вечера приколотить три с половиной доски. На Дворцовом мосту он матерно восхитился фонтаном и повернул к Университету, напугав пешеходов гудком.

– А главу нашего района надо расстрелять, – выдал он мне просто и беззлобно.

– Прямо так и расстрелять? – усомнился я.

– Так они все строють и строють, уже с собакой погулять негде, – пояснил свой приговор умный пенсионер.

Несколько лет назад я уже слышал подобное. Дед на «жигулях» предлагал расстрелять городское правительство, потому что дома разваливаются, а ничего нового не возводят. Пошел он недавно на пустырь с собакой гулять – в яму провалился. Тогда же мы смеялись над тем, что в России нет дорог, а есть места, где можно проехать. Сегодня дороги в Питере строят и ремонтируют с размахом, добрались даже до моего двора, где в колдобины можно было провалиться по колено. Однако редкий водитель, стоя в пробке, не ругается на ремонтников: все перекрыли, никуда не проехать. Все это походило на бессмысленный заговор недовольных, которые не видят радости у себя под носом и расплескивают желчь вокруг себя.

Ася пришла ко мне в том прекрасном расположении духа, видя который опытный мужчина сразу сваливает на рыбалку. Но мне было отступать некуда: мы обнялись и сели за столик в кафе «Рагнаради».

– Косичку викинга, лепешку воина, 200 водки и кофе, – заявила Ася официантке.

– А рюмок вам сколько? – с сомнением посмотрела на нее девушка.

– А ртов у меня сколько?

– Так ты долго не проработаешь, – заметил я по возможности нейтральным тоном.

– Ничего, третий год твоими молитвами. Я сегодня протестую против бесчеловечных порядков в нашей компании. Представляешь, хотела отпуск на месяц взять – не дали. Говорят, что если компания может обойтись без меня месяц, то она без меня вообще может обойтись. А что мне в Австралии две недели делать? Хотят, чтобы я на работу к девяти приезжала, проверяют, штрафуют, вертушки поставили.

– У нас тоже теперь не без турникета.

– Да брось ты? В газете? – Ася когда-то была журналисткой, и для нее турникет в редакции все равно что цепи на галерах. – А муза к тебе тоже с девяти до шести приходит?

– У нас главный редактор где-то прочитал, что Твардовский в момент вдохновения писал стихотворение в 16 строк за десять минут. Значит, при правильной организации труда он должен за восемь часов выдавать около тысячи строк.

– Редактор дебил?

– Нет. Он бывший военный.

– Ну, за талант, – Ася, не поморщившись, выпила рюмку залпом. – Рассказывай, с чем пришел?

– Хочу попросить тебя совершить должностное преступление, за которое тебя могут выгнать с работы, – не стал юлить я. – Более того, мне совершенно нечего предложить тебе взамен, кроме своей искренней дружбы. Мне нужна распечатка звонков одного абонента за последний месяц.

– Говно вопрос, – ответила она и взяла салфетку. – У тебя ручка есть?

– Нет.

– Сразу видно – журналист, – она порылась в сумке и вынула перьевой «паркер» с золотым наконечником. – Вот адрес сайта, заходи сам и смотри.

– Как так?

– А моя фирма, чтобы наш сервак не перегружать, держит эту информацию в Интернете – надо только места знать. Их, естественно, маскируют и перепрятывают, но от нас все равно не скроешься.

– Не может быть!

– Сейчас увидишь. Через дорогу Интернет-кафе есть, я тебе даже помогу.

Все срослось: номер из моей записной книжки был действительно оформлен на Анну Дмитриевну Санько и активно использовался каждый божий день. Иногда ей звонили до ста раз в день, и я отдал в Интернет-кафе триста рублей за распечатку ее звонков за две недели до и после гибели Дэна.

– Слушай, а сами разговоры у вас на пленку пишут? – спросил я Асю.

– Пишут, но самый минимум. И постепенно стирают. Так что, чем дольше ты тянешь, тем меньше шансов их поднять. Над чем хоть работаешь?

– Да это не по работе, друга убили.

– Так-так. И это баба, которой по сто раз в день звонят, на конкретном подозрении. Не завидую тебе. Запомни, чем больше у женщины выбор мужчин, тем она опаснее.

– Я думал, наоборот.

– Когда у тебя один кормилец, там все понятно: стережешь его, бережешь, имеешь полное право любой лахудре за него хвост оттоптать. А есть сучки, которые хотят пятьдесят мужиков поиметь и всех их лбами столкнуть, чтобы самой спокойно из воды выйти. Ты звони почаще, я тебе не такое расскажу.

Я проводил Асю до ворот ее офиса, заставил съесть две жвачки и лично прицепил ей бедж на блузку. Она пошла вверх по ступенькам, театрально склонив голову и по-арестантски заложив руки за спину.

На небе ветер разогнал тучи, и весна, словно добрая фея, осветила набухающие на деревьях почки. Я купил в киоске авторучку, сел на скамейку в сквере на Введенской и стал изучать распечатки. Надо было отделить телефоны постоянных собеседников Нюши от разовых или более-менее случайных. Допустим, она наняла убийцу для Дэна – она же не будет с ними каждый день перезваниваться по открытой связи. Хотя для этой цели она могла использовать другой номер. Или она вообще ничего не организовывала, а просто сказала кому-то: есть лузер с кучей денег, дверь кому угодно отпирает, вот адрес – мне пятьдесят процентов.

Я внимательно прочесал распечатку в поисках телефонов Дэна, которые я помнил наизусть, – их нигде не было. На каждый звонок был указан номер телефона, время и длительность соединения. Я обратил внимание, что после гибели Дэна следовали три дня, когда с Нюшиного телефона не было ни единого вызова, а все входящие, кроме одного, оставались без ответа. И этот единственный звонок был из города с незнакомым мне кодом. Я вытащил из рюкзака ежедневник, где приводились коды всех российских городов, и за пару минут нашел искомое – город Абакан, Хакасская автономная область, Красноярский край. По словам Юры, в этот город она каждый месяц отправляла по сорок тысяч рублей. В каких-то двухстах километрах находился Новокузнецк, давший стране самую отмороженную группировку убийц по найму.

От ассоциативного ряда меня отвлек телефонный звонок: на экране высветился городской номер, который я уже где-то видел.

– Егор Романович, здравствуйте, – услышал я знакомый голос. – Это Гуськов Николай, мы с вами встречались на днях. Очень бы хотелось продолжить наше увлекательное общение.

Мелькнула шальная мысль использовать в расследовании его возможности. А что такого, я же не Моссаду помогаю, а своим, родным, с холодным сердцем и чистыми руками. Хотя, с другой стороны, какие они на хрен родные. Мое расследование и так давало кое-какие плоды, если считать результатом отрицательный результат.

– Давайте встретимся, – я заглянул в рюкзак. – Бумаги ваши у меня с собой. И лучше прямо сейчас, у меня потом работа.

За полчаса я доковылял до гостиницы «Санкт-Петербург». Гуськов шел мне навстречу со стороны Литейного, улыбаясь и радушно разводя руками. Со стороны это выглядело как встреча двух геев на фоне «Авроры». Мы поздоровались и вошли в холл гостиницы. Гуськов извинился, подошел на ресепшен и через несколько секунд вернулся с ключом.

Номер на шестом этаже оказался одноместной мышеловкой, подобия которой встречались мне по всей России от Пскова до Иркутска. Я отдал ему распечатки его статей и по его лицу понял, что после моего ухода он выбросит их в мусорную корзину. Он был еще не очень опытным агентурщиком, и я слово в слово просчитал его следующую фразу.

– Егор Романович, нам нужна ваша помощь в очень серьезном деле, – сказал он, убрав с лица улыбку. – Есть тут одна молодежная организация, относящаяся к сайентологам. Вы же много писали о сайентологах, не так ли? Так вот у нас есть подозрение, что через эту структуру происходит сбор информации в интересах иностранных спецслужб. Не могли бы вы, как журналист, так сказать, внедриться к ним, понаблюдать, поговорить с людьми.

От этой истории исходил такой аромат правды, что я поморщился. Было понятно, что меня вовсе не собираются вербовать, а будут просто давать задания. И хотя меня лишили самого романтического момента в жизни агента, как невесту лишают свадьбы, слово «нет» застряло у меня в горле.

– А если я откажусь? – осторожно поинтересовался я.

– Почему? – он был искренне удивлен, словно я отказался получать «Тэффи».

– Вам никогда раньше не отказывали в сотрудничестве?

– Но эта работа очень почетна, – ушел он от ответа. – Люди любят свою страну и помогают нам из патриотических чувств.

– И никто не просил за почетную работу денег?

– Таких меньшинство, – он скривил лицо, будто несвежая вишня испортила ему остаток дня. – Я бы сказал, сексуальное меньшинство. А нормальные люди хотят иметь покровителей. Сейчас такая жизнь, что человек не может жить без «крыши».

Честное слово, он так и сказал. Странно, почему старшие товарищи не объяснили ему, что использование сотрудником солидной госструктуры блатной лексики способно отпугнуть даже меня, не говоря уже о более культурных людях. Хотя, возможно, так и надо вещать, чтобы устранить дистанцию и настроить на диалог без галстуков.

– Чудно получается: раньше без прописки воспрещалось существовать, теперь без «крыши», – заметил я. – Я вот тридцать лет без вас прожил и ничего – всего один раз в подъезде ограбить пытались. Отметелил обоих – мама не горюй.

– Но вы же взрослый человек, Егор Романович, – чекист взял ноту духовного отца. – Вы ведь хотите продвигаться по служебной лестнице? В ключевой для вас момент мы можем употребить наше влияние. Мы можем свести вас с нужными для вашей профессии людьми. В конце концов, вы можете попасть в какую-нибудь неприятную историю, и мы поможем вам выпутаться.

– Поможете спрятать труп?

– Трупы сами прячьте. Но, например, права из ГАИ вернуть можем.

– Спасибо, два года назад мне их вернул мой замредактора за 200 долларов. Моя душа стоит явно дороже.

Он чуть не спросил: «Сколько?» Или: «Есть ли у вас душа?» Но методика вербовки категорически запрещала уводить разговор туда, где в будущем сексоте может проснуться гордость.

– Мы всего лишь предлагаем вам дружбу, – сказал Гуськов с обидой в голосе. – Мы далеко не всем ее предлагаем. Обещайте, что подумаете.

– Хорошо, я подумаю, – я решил перевести разговор в интересную мне область. – А вы можете использовать оперативные возможности вашей конторы, чтобы раскрыть тяжкое общеуголовное преступление – убийство?

– Конечно, – никакого интереса мой вопрос у него не вызвал. – А теперь извините, мне надо побыть здесь одному.

В его тоне проскользнули хозяйские нотки. Закрывая за мной дверь, он выглядел уверенным, что выиграл и эту партию. А я пошел через мост на Петроградку, размышляя о том, у кого из знакомых силовиков могут оказаться контакты в Красноярском крае. Но любой из них не обрадуется, потому что за такой просьбой стоит много вранья и засветок. Мысль решить эту проблему на «авось» и не сходя с места настолько сильно захватила меня, что я, не особо задумываясь о последствиях, набрал таинственный телефон на своем мобильнике.

Прошло три-четыре гудка, прежде чем трубку сняли.

– Да-да, – раздался голос мальчика дошкольного возраста.

– Привет, – отозвался я. – Малыш, а мама или папа дома?

– Нет, – детеныш старался внятно произносить слова. – Мама моя в Питере, а папы у меня нет.

– Понятно, а с кем же ты живешь?

– С тетей Ирой. Она сейчас на работе.

– А как тебя зовут?

– Костик.

– Костик, а твою маму Аней зовут?

– Да, мама Аня, она очень красивая. А вы кто?

– Да я дядя из жилищного комитета, скоро дом твой ремонтировать будем.

– Его же только что ремонтировали. А маму вы откуда знаете?

– Много знать будешь, Костик, поседеешь и умрешь, – сказал я и повесил трубку.

Сердце колотилось в груди, а зубы грызли нижнюю губу. У Нюши есть ребенок, и она зачем-то прячет его в Абакане. Возможно, это даже ребенок Дэна. Любопытная получилась сельская идиллия.

Спустя две минуты мои мысли прервал телефонный звонок, а на экране высвечивалась «Нюша». Отвечая на ее зов, я с грустью заметил, что расследователь из меня никудышный: второй раз за два дня объект срубает мои телодвижения и ставит меня в неудобную позу.

– Что тебе от меня надо? – прорычал в трубку Нюшин голос.

Тот же вопрос она повторила через час, когда я сел в ее «мерседес» на Каменноостровском проспекте. Она дала газу, на огромной скорости вписалась в поворот на тихую улицу Рентгена и припарковалась напротив сквера. Я открыл окно и закурил сигарету. В нескольких сантиметрах дождь молотил асфальт, собираясь в лужи, отвергнутый матерью-землей.

– Ты знаешь, что Дэна убили? – сообщил я для начала.

– На прошлой неделе Артема встретила, – рассказал, – ответила она. – А больше мне никто не звонил.

– Когда это случилось, у тебя по тридцать звонков без ответа в день было, – обострил я.

– Ну откуда я знала? – Она даже не обиделась, что я за ней шпионю. – Слетала на Мальту на уик-энд – думаю, ну их всех на хрен с их делами. Все от меня хотят чего-то. Надоело.

– Ты тоже бываешь очень напористой, – заметил я. – На могиле-то была?

– На следующей неделе собираюсь. А почему ты под меня копать начал? Что, больше некому?

– Понимаешь, какая хрень получается: мы с товарищами по двадцать лет друг друга знаем, и на каждого можно подумать. И нет у меня никакой паранойи. Пацаны рубахи рвут – мол, найдем под землей суку. А копнешь чуть-чуть: у каждого за пазухой бумажник и булыжник. Хуже кодлы воровской. Дэн же умный был и светлый человек – неужели не видел?

– Дэн свободный был, – она взяла сигарету из моей пачки и щелкнула прикуривателем. – Он считал, что с кем угодно интересно общаться – хоть с бомжами, хоть с бандитами. От свободного человека не убудет. По-моему, он считал, что все люди одинаковые, а его ближние – это карма такая.

– Как это одинаковые? Что, мы с тобой до хрена похожи?

– А ты думаешь, что чем-то лучше? Он говорил мне как-то про это, интересно так говорил. Что все люди по сути одинаковые, пока с ними не случается второго рождения. То есть надо жизнь свою перебрать, как мотор, и оставить только то, что нужно. Ну, как бы все чужое выкинуть, а свое развить и отстоять. Таких людей очень мало, он говорил, а все остальные по сути одинаковые. Вот так.

Она права, мы все одинаковые по-разному. Пока я ждал нашей встречи и думал, как оболью ее презрением, я вспомнил собственного сына, которого последний раз видел две недели назад. Нюша своего видит пореже, зато тратит на него гораздо больше денег. И неизвестно, кто из нас лучший родитель.

– В Абакане – это его сын?

– Нет, Костику семь лет, он родился до нашего знакомства.

– А зачем ты его прячешь? Боишься кого-то?

– Боюсь? – Она дернула ногой, словно я наступил ей на мозоль, и вскинула на меня брови. – Ты не понимаешь, что такое женщина в бизнесе. Особенно молодая и красивая женщина.

– Некоторые говорят, что это значит, извини, ноги раздвигать?

Нюша засмеялась как-то очень легко и от души.

– Если бы все было так просто, – улыбнулась она и тронула машину. – Ладно, тебе, как журналисту, расскажу, опубликуешь после моей смерти. С шлюхами нигде дела иметь не любят, поэтому давать тоже надо по уму. Я знаю, что мужчины, за исключением пидеров и импотентов, меня хотят. И пока у них есть желание, я могу с ними играть. Я для них… ну что-то типа…

– Смутный объект желания, – подсказал я

– Во, молодец, писатель. Надо запомнить. Так вот, ему нравится думать, что он меня может купить с потрохами в любой момент – и я ему два раза в день сосать буду до конца жизни. Пока он так думает, его можно юзать голыми руками. Но спать с ним нельзя.

– Почему, интересно?

– Ты в Риме был?

– Был.

– Второй раз поедешь?

– Можно. Но, в общем, не рвусь.

– Вот и многим мужикам нужно поставить новую зарубку и пойти дальше. А если он будет знать, что у меня ребенок, он вообще особо не размечтается. Я для него уже не милая бизнес-герл, а матерая бабища с довеском. Бизнесмать, в общем. И проблем со мной больше, чем фантазий. Доступно объяснила?

– Честно, по крайней мере, – оценил я. – Но подозрений в убийстве я с тебя не снимаю.

– Не будьте идиотом, комиссар. Куча людей подтвердит, что я была в Ла-Валетте. Или думаешь, я все организовала и шлангом прикинулась?

Может быть, и так. В ее глазах мне виделась способность закопать живой любую из конкуренток. Но в ней было что-то настоящее, неуловимый признак породы, который не пропустил бы в память убийство любимого мужчины. По крайней мере не за сто тысяч долларов.

– А когда ты его в последний раз видела? – Я ушел от ее вопроса.

– Месяца два назад, – Нюша картинно наморщила лоб, словно что-то припоминала. – Он вернулся из Бразилии и подарил мне какой-то индейский тотем. Страшный такой – я его в гараже повесила.

– А дела у тебя с ним были? На чем он зарабатывал деньги?

– Нет, он считал, что о деньгах недостойно разговаривать. Мол, я же не рассказываю тебе, как я, пардон, какаю.

– И ты у него в долг никогда не просила?

– Нет.

Мой мобильный зазвонил арией валькирий, а это значит, что Ася хочет что-то добавить на обсуждаемую нами тему.

– У меня все кратко и не сенсационно, – сообщила она. – Сохранилось два телефонных разговора твоей Санько с детективным бюро «Юстас». Первый – она звонит и заявляет о своем намерении нанять сыщика для частного расследования, ее переключают на некоего Бориса, и они договариваются о встрече в офисе «Юстаса». Второй, а точнее третий по хронологии – Борис звонит ей и докладывает, что некий Пухов внес 50 тысяч долларов в качестве первого взноса на трехкомнатную квартиру в «стройке». И это все.

– С меня ужин и куннилингус, – пошутил я.

– Принято, я тебя за язык не тянула.

Нюша выкинула сигарету в окно и тронула машину в сторону Васильевского острова.

– Отвезу тебя до дома, – пояснила она.

– Расскажи мне, что выяснил твой сыщик из «Юстаса»?

– А ты прыткий журик! – Она снова совсем не испугалась и не обиделась, потому что сама играла по тем же правилам. – Мой Пуаро каждый день радует меня отчетами. И если ты хочешь их прочитать, то тебе придется оплатить половину стоимости его услуг. А самое романтичное известие заключается в том, что Юра Тихонов, который целовал мне руки и чуть не изнасиловал однажды в этой машине, следит за мной в свободное от службы время.

– Меня больше интересует Тема Пухов, – я сделал вид, что информация о Юре для меня глубоко сиренева.

– А как меня-то он интересует! – Ее ноздри азартно раздувались. – Два года назад попросила его дать развернутый комментарий по легализации капитала на «форексе», а он заломил за это 200 долларов. За полчаса разговора с девушкой друга! А еще я знаю, что у него сейчас резкий финансовый подъем, и он часто видел Дэна в последнюю неделю перед смертью.

– Я видел Дэна накануне убийства. И знаешь, что стояло у него на столе? Коробка из-под печенья со 150 тысячами долларов.

– Оп-ля-ля! – Ее удивление прозвучало естественно. – А ты знаешь, что много лет назад Тема с Дэном мутили какие-то дела, и Пухов счел себя обиженным?

– Знаю. У них даже конфликт был. Тема хотел вкладывать деньги в дело, а Дэн отказался и уехал в Новую Зеландию. Тема стал делать дела один и прогорел.

– Это очень хороший предлог, – уверенно сказала Нюша.

– Для чего?

– Когда хочешь кого-нибудь кинуть, но мешает совесть.

Когда мы доехали до Андреевского бульвара, дождь закончился, и выглянуло холодное апрельское солнце. Я решил прогуляться до дома пешком.

– Это не мое дело, – сказал я, выходя на улицу. – Но у тебя очень смышленый сын. И ему нужна мама.

– Через два года я его обязательно заберу, – она улыбнулась мне с неожиданной для нее теплотой. – Обещаю.

Пропустить работу на следующий день мне было никак нельзя. «Перископу» исполнялось десять лет, и вечером весь коллектив пригласили отметить это событие в пафосном ночном клубе. Пришлось доставать из шкафа мой лучший светлый костюм, купленный во времена грез о карьерном росте. Хорошо еще, что, надев костюм, новые кожаные ботинки и повязав галстук, я все-таки взглянул на свое лицо в зеркало. Так и есть – я забыл побриться.

Счищая со своего фейса щетину и роняя гель на рубашку, я размышлял, какое же все-таки это сволочное дело – корпоративы. Если руководству везет, ситуация на рынке благоприятная и бухгалтерия не успевает пересчитывать деньги, коллективу достаются разве что новые столы и компьютеры. На праздниках Бочкин с Ворониным, конечно, поют нам оды, но они ни в коем случае не думают всерьез, что мы причастны к обрушившемуся на них богатству. Это же они, гении и провидцы, все рассчитали и все предусмотрели, в том числе и войну в Ираке, кризис перепроизводства в Евросоюзе и неурожай в Аргентине.

Но если провидцы облажались, то все закрученные гайки впиваются в наши тела. Кому-то урежут премию, кого-то уволят и назовут это оптимизацией труда. Тут никого не увидишь: у победы множество отцов, поражение всегда сирота. Из-за этого я и стараюсь прогуливать дни рождения боссов, новогодья и всю ту муть, после которой невозможно не зайти в какой-нибудь бар и не очиститься контрольной кружкой пива. Но, прогуляв десятилетний юбилей, можно было остаться без стабильного дохода: из последних созвонов с Волчеком я узнал, что в компании какая-то лажа с финансами, а шефы стали частенько интересоваться моей ролью в их успехе. В общем, пришлось отутюжить светлый костюм. Но сначала было слово.

Гагарин долетался, а я дописался: получил иск о защите чести и достоинства, которые я растоптал полгода назад. Я подробно расписал в журнале «Перископ» тернистый путь одного бандюгана от сперматозоида до учредителя восемнадцати фирм, увенчавшийся контрольным выстрелом в подъезде. Жена и брат убиенного оценили свои моральные страдания в миллион рублей – по пятьсот тысяч с меня и с газеты. Переговоры сторон к консенсусу не привели, и в тот день нам предстоял первый раунд судебного процесса.

Главным молотобойцем с нашей стороны был почетный юрист Петербурга Андрей Соловьев, который чувствовал себя в зале суда как рыба в воде, одновременно признавая, что любое выступление адвоката – это стриптиз. Но раз уж выбрал в жизни стезю стряпчего, то нужно отбросить комплексы и оголяться красиво. И Соловьев творил маленькие чудеса. Однажды 11-летний сын Андрея не захотел писать контрольную по геометрии и заминировал школу посредством анонимного звонка в дежурную часть. Соловьев сражался за отпрыска в суде три часа и доказал-таки, что в деструктивном поведении мальчика виноват не он сам и даже не его семья, а халатность педагогов. Террорист отделался небольшим штрафом, а Андрей приехал домой и впервые узнал, что такое сердце.

Когда я вошел в здание храма правосудия, в ноздри ударил тяжелый запах штукатурки. В храме Фемиды шел ремонт: в лестничном пролете громоздились строительные леса, с которых было невозможно достать до стен, а сами стены обильно забрызганы капающими с потолка белилами. Порывы ветра врывались в окна и гоняли по всему зданию строительную пыль.

Я поднялся по лестнице на третий этаж и на скамейке в коридоре нашел Соловьева и Диму Волчека. Нечесаная борода и серьга в ухе Волчека резко контрастировали с покроем черного кардигана, в котором он был похож на остепенившегося корсара. Мужчины негромко обсуждали вчерашний милицейский сериал, иногда презрительно поглядывая в сторону адвоката истцов, который в пяти метрах от них делал вид, что изучает документы. У адвоката было лицо проктолога и всего одна рука.

– Егорка, здорово, – протянул клешню Волчек. – А мы тут с Валеричем прикинули, что наши шансы на победу – процентов девяносто. Все факты у нас доказуемы, и юрист наш явно сильнее.

Конечно, Дима говорил это не мне, а ушам однорукого, который и так чувствовал себя как кошка на раскаленной крыше. На самом деле у нас не было ни единого документа, но Соловьев обещал заволокитить дело года на два-три. А за это время, как он выражался, либо султан сдохнет, либо ишак.

– Точно, – подхватил я. – Мне тут такие документы обещали. Этих марамоев самих же и закроют.

В этот момент отворилась дверь зала заседаний, и в коридор вышла блондинистая секретарша лет двадцати. Юристы по-военному подскочили с места, наш визави даже уронил на пол «дипломат».

– Базановы против «Перископа»? – В голосе девушки чувствовалось превосходство.

– Мы – «Перископ», – отчеканил Соловьев.

– Я представляю интересы семьи Базановых, – подала голос конкурирующая фирма.

– Сейчас у нас перерыв, – продолжала девушка. – Мы начнем через пятнадцать минут.

– Мадемуазель, а как вас зовут? – Соловьев, как перед выходом на сцену, пытался раскрепоститься и поймать вдохновение.

– Екатерина, – девушка удивленно подняла глаза. – А что?

– А то, что у меня для вас небольшой презент, – Андрей щелкнул замком «дипломата». – Не бойтесь, это не взятка, просто я на досуге пишу детективы и на днях у меня как раз вышла очередная книженция. Я вам подпишу.

Я успел рассмотреть на обложке фолианта коллаж из пистолета, бутылки водки, голой задницы и удивительно похожей на нее морды с зажатым в зубах кинжалом. А еще заголовок – «Презерватив для убийства». Соловьев, изогнувшись на стуле как китайская гимнастка, строчил дарственные слова, теплые, как сочинский песок в августе. Екатерина унесла «Презерватив» в смущении, а Соловьев поймал завистливый взгляд однорукого коллеги.

– Пошли курить, – Андрей сиял, как подсветка Дворцового моста. – Теперь точно дело выиграем.

– Не факт, что ход с книгой удачный, – возразил я, когда мы спускались по лестнице. – Вдруг ей претит насилие. Кстати, там порнухи много?

– Это же роман про розыск серийного насильника, – удивился Соловьев. – Раком, боком – все как положено. Закон жанра.

– Егор, – на улице Волчек закурил и понизил голос, – для тебя есть задание от самого Игоря Борисовича. В последнее время у нас проблема с гвоздями номера, поэтому приходится мозги напрягать. Игорь Борисович вчера весь день в кабинете сидел, мыслил. Так вот, он обратил внимание, что если в начало слова «армагеддон» поставить букву «ф», то получится «фармагеддон». Понимаешь, от слова «фармакология». Классный выкрик! Поэтому тебе нужно написать текст, будто лекарства, которые продают в аптеках, на самом деле не помогают, а, наоборот, убивают. И нужно так все подать, что не один человек перекинулся, не два, а тысячи. А лучше миллионы. Нужно, чтобы читатель испугался. Иначе тиража не будет.

Нельзя сказать, что я никогда в жизни не получал подобных заданий. Однажды «Перископ» пробовал оживить тираж, опубликовав фотохронику самоубийства человека. Правда, постановочные съемки были проведены топорно: студент с актерского возлежал в позе сонного Адониса на обрызганной кетчупом траве, и на труп с переломанными конечностями походил как белка на свисток. Тогда я немного побурчал и написал текст под псевдонимом, но новое задание редакции застряло в горле.

– Ты предлагаешь мне самому травить граждан таблетками? – Я надеялся отмазаться без скандала.

– Зачем? Просто интерпретируй факты, – настаивал Дима. – Главное, чтобы читателя перло.

– Предлагаю заголовок: «\'\'Аспирин\'\' испытывали в Бухенвальде». Или «Рак по рецепту».

– Егор, у нас коммерческая организация, мы зарабатываем деньги на продаже журналов. Нет тиража – нет ничего.

– Димуля, вот представь себе, что пожилой читатель прочитал эту статью, перестал ходить в аптеку и перекинулся. Нам это невыгодно, потому что он перестанет покупать наши журналы. Да и насчет «не убий» потом могут быть предъявы.

– Мы сотрудники фирмы, Егор. Нам платят и приказывают. А наше дело выполнять и не подставлять друг друга, поскольку мы работаем в команде.

Слово «команда» плотно вошло в лексикон Волчека именно в «Перископе» – с его помощью было удобно манипулировать подчиненными. Аналогично обидная фраза «ты меня подставил» могла относиться к любому поступку, который его не устраивал.

Все это плохо вязалось с тем Димой, которого я знал по старому рок-клубу, по концертам «АукцЫона» и «Зоопарка». Тогда он писал неплохие песни, которые пел под семиструнку на квартирниках, и был широко известен в узких кругах благодаря колоритной бородатой внешности и разрывающему связки а-ля Высоцкий голосу. Характер у Волчека был настолько непростой, что к тридцати годам он имел полтора десятка приводов за драки и четвертую по счету официальную жену. Так, утверждая на каждом шагу собственную индивидуальность, Волчек добрался до «Перископа», где растворился как черт в тихом омуте. Возможно, покладистым его сделало прошлое падение с должности редактора крупной газеты, после чего он год терпел дискомфорт, подрабатывая рекламным агентом. О всех доведенных до него приказах руководства говорил «мы решили», а бывших коллег, ушедших к конкурентам, искренне ненавидел и называл «предателями». На моей памяти Волчек лишь однажды напомнил себя прежнего, когда, перебрав на дне рождения фирмы, метнул в Игоря Борисовича две пустые бутылки, но ни разу не попал.

Мы молча докурили и вернулись к залу заседаний. Однорукого у дверей не было. Вероятнее всего, он уже внутри и набирает очки, вливая мясистые адвокатские комплименты в податливые женские уши. Соловьев лицом напоминал вратаря, которому забили гол, пока он ходил за пивом. С реакцией матерой рыси он рванулся к двери, заглянул в зал и вернулся в исходное положение. Его беспокойство улетучилось, поскольку его оппонент беззаботно шел к нам со стороны туалета.

– Базановы против «Перископа», – высунулась и тут же исчезла за дверью голова Екатерины.

Мы вошли в зал.

– Здрасте! – Соловьев по-свойски оскалился секретарю, словно у них когда-то был пляжный роман на Гваделупе. Потом смекнул, что судьи в зале нет, убрал улыбку и деловито зашелестел бумагами.

– Добрый день, – пропел однорукий как можно ласковее, но получилось заискивающе и неестественно. Юристом он был явно не высшей квалификации.

Оба законника расположились за столом перед кафедрой друг напротив друга. Мы с Волчеком – на фанерной скамейке поодаль. Из прессованных опилок был выполнен весь интерьер помещения, только громадное кожаное кресло судьи да двуглавый федеральный герб напоминали, что советские времена канули в прошлое.

– Суд идет, прошу встать! – Екатерина призывно вскочила.

Из смежной комнаты выплыла дородная фигура судьи Григорьевой. Переход из кресла в кресло дался ей нелегко. Не взглянув на участников процесса, она устроилась поудобнее и открыла папку с делом.

– Слушается гражданское дело, – затараторила «её честь» с такой скоростью, что идентификации поддавались лишь обрывки фраз. – Защита чести и достоинства… Базановы против «Перескопа»… устанавливаются личности участников процесса…

Мы по очереди представились, юристы показали доверенности. Наш оппонент носил фамилию Волосатый, хотя при помощи его лысины можно было запускать солнечных зайчиков.

– Имеются ли у участников процесса ходатайства об отводе суда?

Отводов не было. Все согласились и на рассмотрение дела судьей Григорьевой без участия народных заседателей. Хотя я лично не слишком верил в ее беспристрастность: у нее были близко посаженные колючие глазки. А еще я легко мог представить себе, как жрица Фемиды на задымленной кухне разминает скалкой тесто для пирожков с вишней.

– Имеются ли у участников процесса ходатайства, заявления?

Оказалось, что имеются. Волосатый требовал отправить запросы на предмет судимостей убиенного Бойцова. Судимостей у перца, понятное дело, не было, и этот факт должен стать свидетельством его непорочности. Подготовленные запросы Григорьева приняла. Настала наша очередь.

– У меня есть ходатайство, – поднялся Соловьев, – о прекращении дела в связи с юридической несостоятельностью исковых требований.

Судья Григорьева впервые с начала заседания оторвала от бумаг глаза, в которых блеснул интерес, словно у энтомолога при виде редкого экземпляра тарантула.

– По-вашему, требования защиты чести и достоинства юридически несостоятельны? – В ее голосе звучала ирония.

– В данном случае – да, – твердо произнес Соловьев и поднял подбородок на один сантиметр вверх.

– Поясните-ка вашу мысль, – в судье ослаб самоконтроль, и в речь врезались разговорные частицы. Вероятно, в частной жизни она была душевной теткой.

– В обращенном к нам исковом заявлении действительно сказано, – Соловьев взял вражескую бумагу двумя пальцами, – что это иск о защите чести и достоинства. Но из него следует, что сами истцы не считают задетыми собственные честь и достоинства, а лишь защищают честь и достоинство своего родственника. Прошу обратить на этот факт внимание, поскольку он имеет принципиальное значение.

Соловьев прокашлялся, обвел очами зал, и я увидел в них искорки появляющегося куража. Это предвещало либо оглушительную победу, либо полнейший позор.

– Как нам известно, – продолжал он, – господина Юрия Базанова сейчас нет в живых. Но, согласно букве действующего в Российской Федерации законодательства, у трупа не может быть чести и достоинства.

Если бы судья Григорьева была рефери на боксерском ринге, она засчитала бы Соловьеву техническое поражение, как за умышленный захват гениталий соперника. Волосатый непонимающе моргал.

– Честь, – продолжал глаголить Соловьев, – это объективная оценка личности, определяющая отношение общества к гражданину или юридическому лицу, это социальная оценка моральных и иных качеств личности. Таким образом, унижение чести подразумевает, что пострадавший ощущает изменение общественного мнения о себе. Покойный господин Базанов по определению не может ощущать унижения своей чести, поскольку не имеет физической возможности страдать. Достоинство же есть самооценка личности, ощущение человеком своей ценности. Господин же Базанов в силу объективных причин не может ощущать себя личностью, а потому статья в «Перископе» не могла попрать его самооценку. Согласно норме права, честь и достоинство покинули господина Базанова вместе с жизнью.

Я мысленно крестился, что на процесс не явился никто из товарищей Базанова, что сейчас мы могли опасаться только истерики Григорьевой и обморока Волосатого, который так по-детски лажанулся при составлении иска.

– Ваша позиция ясна, – выдавила из себя судья. – Суд удаляется для принятия решения по ходатайству представителя ответчика. В заседании объявляется пятиминутный перерыв.

Когда суд в составе Григорьевой удалился принимать решение, Соловьев смотрел орлом, вальяжно раскинувшись на скамейке.

– Я тут недавно отсудился за «Ведомости» против депутата Шутеева, – рассказывал он нам с Волчеком. – Тому тоже не понравилось, что его в братву записали. Я приношу судье ксерокс с Толкового словаря русского языка. Слово «братва» имеет только два значения: «друзья» и «товарищи». Его адвокат говорит, мол, вы же понимаете, что слово использовано в жаргонном значении. А я отвечаю, что слово «козел» на жаргоне обозначает пассивного педераста, но нормальные люди используют его для наименования домашнего животного. Ну и выиграл дело. Пусть знают мощь закона, козлы.

Судья Григорьева думала десять минут вместо пяти, после чего вернулась в зал и отдала нам победу. Она находилась в щекотливой ситуации: с одной стороны, Соловьев де-юре был прав, с другой – ей не хотелось создавать абсурдный прецедент. Она выбрала меньшее из зол. Волосатому было разъяснено, что можно обжаловать решение в горсуде, хотя он знал об этом, как минимум, лет тридцать. Он удалился строчить кассацию или новый иск. А Соловьев еще долго искрился добротой и любезностью, и даже поцеловал Екатерине руку на прощание. Когда мы вышли в пустой коридор, Андрей оглянулся по сторонам, ощерился и победно задвигал тазом, помогая себе руками. То ли это относилось к Базановым и Волосатому, то ли к суду, то ли ко всему миру, в котором, благо, все еще работают какие-то правила.

Спустя полчаса «пежо» Соловьева доставил нас к офису «Перископа», украшенного по фасаду корпоративными знаменами в красно-белую шашечку. Правда, было безветрие, и флаги обреченно болтались на флагштоках. Федор Михайлович Разумовский в соломенной шляпе сидел у крыльца с томиком Кьеркегора.

– А где ваш белый мундир, генерал? – приветствовал я его. – Вы собираетесь на юбилей в этом головном уборе?

– Это ты собираешься на юбилей, а я буду сторожить нашу твердыню, – домовой взглянул на меня поверх очков.

– Вас не позвали? – искренне удивился я. – Неужели твердыня не обойдется без домового несколько часов?

– Риторический вопрос, молодой человек, – ответил Разумовский. – Я думаю, она и месяц без меня обойдется. Но, во-первых, служба есть служба. Во-вторых, из охраны на юбилей не позвали вообще никого. В-третьих, это замечательно, потому что я смогу в тишине и трезвости осмыслить «Страх и трепет».

– Как же так? Это неправильно! – Слышавший разговор Волчек с досады плюнул в урну. Но как только мы прошли за турникет, забыл о несправедливости, потому что нужно было рапортовать Воронину о победе в суде.

Игорь Борисович встретил нашу троицу своей обычной маской участливого дедушки. Мы расселись вокруг стола, и Волчек доложил, расписав действия Соловьева в духе подвигов Ахиллеса при осаде Трои.

– Лакшери! – молвил Воронин. – Андрею Валерьевичу сегодня первый кусок торта. Молодцы, товарищи. К празднованию готовы?

– Так точно, – хором гаркнули мы, и почему-то громче всех я.

– Что-то мы в последнее время не видим новых трудов Егора Романовича? – Воронин навел на меня взгляд. – У вас, наверное, кризис жанра?

– У меня запой, Игорь Борисович, – мне было стыдно за свое недавнее «так точно». Я почувствовал, как похолодел Волчек, и меня понесло на попятный: – Шучу, шучу. Просто работаю над новым расследованием, тяжело дается.

– Дмитрий Владимирович изложил вам новое задание? – Голос шефа нисколько не изменился.

Волчек кивнул.

– Хватит вам на него трех дней, с учетом вашего запоя? – продолжал Воронин.

Я хотел сказать «да», но отодвинул его с языка, словно тяжеленную глыбу.

– Видите ли, в этой теме есть этические моменты, которые меня настораживают, – начал я. – Если мы сгустим краски в этом «Фармагеддоне», то можем получить не пользу, а вред. Минздрав может обвинить нас в том, что мы вводим стариков в заблуждение. Они выступят по телевизору, у нас упадут тиражи…

– Егор Романович, – властно прервал меня Воронин, – тиражи – не ваша забота. Удивите нас своим талантом, а этические вопросы оставьте нам.

Шеф взял мхатовскую паузу, давая понять, что разговор закончен. Когда я вышел из кабинета, то почувствовал, что вспотел. На лбу Волчека тоже выступила испарина.

– Умеет он создать у себя сакральную атмосферу, – зашептал Дима. – Словно Серафима Саровского посетили. Егор, ну ты, блин, даешь. Ситуация-то у нас хреновая, а ты ему про тиражи. Может припомнить.

Последние месяцы «Перископ» жил в ожидании катастрофы, которую наши боссы изобрели на ровном месте. Если Игорь Борисович Воронин был адекватным миллионером, часто повторявшим, что жадность – путь к бедности, то его молодые коллеги, в прошлом продавцы газет в потертых джинсовках, жаждали еще более обильной жизни. В кабинете нашего коммерческого Бориса Бочкина висела огромная карта СНГ, на которой красными флажками помечали города, читающие журналы «Перископа». Флажков было так много, что они закрывали названия самих городов. Бочкин обожал фотографироваться у этой карты и досадовал, что еще не отметился на острове Врангеля и мысе Желания. Тридцатипятилетние аллигаторы, боссы привыкли хватать, что им понравится, отрывать и тащить в свое болото. Самое страшное: они не верили, что могут проиграть.

В один прекрасный день они вдвое сократили объем журналов и их отпускную цену, рассчитывая на бурный рост тиража, и без того составлявшего пять миллионов в месяц. Но тираж даже не шевельнулся, а боссы «Перископа» таяли на глазах, осознав, что своими руками и без всякой необходимости угробили отлаженный бизнес. Третий месяц издательский дом работал себе в убыток, а среди сотрудников гуляли слухи, что спасти «Перископ» могут только крайние меры.

– Дима, да у нас каждый день кто-нибудь чего-нибудь боится, – попробовал я успокоить Волчека.

– Нет, Егор, на этот раз все очень серьезно.

Действительно, притихший офис напоминал бомбоубежище. Никто не хихикал на улице, попыхивая сигареткой. В закутке «Спорт-перископа» редактор Кирилл Тяжлов работал с автором: «Не нужно здесь вашего куртуазного маньеризма. Вы пишете о боксерах и для боксеров». На территории «Интим-перископа» Илья Вайсман ругался с бильдредактором Ниной: «О чем этот текст? О \'\'Дао любви\'\'? Значит, ставишь голую жопу и пагоду. А этот о секретах Нефертити? Значит, голую жопу и пирамиду». И только в «Культур-перископе» шел разговор образованных людей. Перед редактором сидел заляпанный человек, лицо которого было мне знакомо по древним советским фильмам. Он вытягивал губы вперед и бубнил: «Ну напиши, что я сплю с Пугачевой. Или с Ротару. Или, черт с ним, с Пьехой. А то мне ролей не дают».

Если ему когда-нибудь дадут роль, он, скорее всего, будет называть журналистов «желтками» и бить об асфальт их фотокамеры, словно молодой Джек Николсон. Я вспомнил, как один известный всей стране прогрессивный писатель однажды пришел ко мне в кабинет перед утренней летучкой и попросил купить ему бутылку пива. Совсем недавно он получил где-то добротный удар по зубам и теперь со стоном просовывал горлышко между распухшими губами. Поставив пустую тару мне на стол, он сказал примерно следующее: «Ты видел вчерашнюю \'\'Смену\'\'? Этот гомосексуалист Задчиков написал, что я копирую стиль Генри Миллера. Каков, мягко говоря, молокосос. Встречу – обязательно вступлю с ним в интимные отношения…».

Эмоции кипели только за столами «Авто-перископа».

– Нас здесь за людей не считают, – чуть не плакал замредактора Боря Галкин, месяцами не снимавший свой единственный свитер. – Меня вчера вызывает Воронин и любезно так говорит: «Борис Евгеньевич, у нас возникла идея выпускать новый журнал под названием «Обнаженные жены наших читателей». Только мы его будем не продавать, а обменивать на новые фотографии. Это у нас такая пиар-акция». Я до ночи сделал ему концепцию, макет обложки, постеры, конкурсы – все как положено. Приношу сегодня Воронину, а он сидит, сволочь, ржет: «Сходите, Борис Евгеньевич, в отпуск, а то вы шуток совсем не понимаете!» Шутник хренов! Когда он нам приказал в каждом номере давать сексуальную позицию для салона машины, я тоже думал, что он шутит.

– Номеров десять проблем вообще не было, – подхватил Борин шеф Витя Сивухин. – А потом он меня после планерки оставил и говорит так интимно: «Попробовал по вашему совету жену в лесу на руле пристроить. Так всю живность гудком подняли. И лобовое стекло мешает. Вы уж в будущем, как профессионал, прежде чем всей стране советовать, вначале на себе попробуйте». А как я попробую – у меня ни жены, ни машины.

– Я же говорю – издевается, – Галкин нервно достал сигарету и пошел к турникету.

В коллегах играла не столько обида, сколько страх быть выгнанными в шею. И шутки руководства воспринимались натянутыми нервами как приговор.

– Егорушка, вот тебе подарок от редакции к юбилею, – рядом со мной стояла наша секретарша Марина с небольшой картонной коробкой в руках.

– Спасибо, – ответил я и понес презент к своему столу. Хотя я прекрасно знал, что находится внутри.

У меня на даче хранится странная коллекция: полтора десятка коробок со стаканами, рюмками и бокалами. Их надарили мне коллеги, деловые партнеры, знакомые и даже друзья за последние четыре года. Эти коробки пылятся за диваном на веранде – только там им и место. Ведь невозможно поверить, будто этот набор бесполезных стекляшек приобретен с учетом моей индивидуальности и с целью сделать мне приятно. Зато он очень похож на тот презент работникам от руководства компании к Новому году, в котором чувствуется всё – и бюджет мероприятия, и вкус отправленной в магазин секретарши, и все последующие передарения. Аккуратно сняв подозрительную наклейку с одной коробки, я обнаружил под ней надпись шариковой ручкой: «Вике с любовью от Петра Дмитриевича». «Старого жадного козла», – мысленно дописал я с досады.

Я поставил коробку на стол и пошел гулять по улицам с мыслью, что все-таки надо когда-то стать как все – и тоже передарить людям все эти коробки. Главное – не вернуть кому-то его же подарок. Я шел и шел и сам не заметил, как оказался в заброшенной части парка, перед вольером, где десяток по-зимнему одетых людей водили по кругу своих клыкастых питомцев.

В основном это были собаки бойцовых пород – питбули и стаффорды. Но среди хозяев я не заметил хищников под стать им. Никого, в ком угадывалась бы наплечная кобура и способность резко бросить к ней руку. Пожилая женщина хлестала плетеным кожаным поводком своего пса, едва его потянуло в сторону мелькнувшей в зарослях белки: «Рики, я же тебя просила!» Вероятно, «четвероногий друг» – это подходящее название для существа, которое можно в любой момент безнаказанно ударить палкой. Нечто подобное я только что видел в офисе «Перископа».

Когда мой телефон зазвонил грозной скрипичной увертюрой, в мою сторону обернулись только люди – собаки продолжали беззлобно ходить по неизвестно кем придуманному кругу.

– Репин, ты где? – кричал в трубку Волчек сквозь какофонию звуков непонятного происхождения. – Мы уже за столом.

«Перископ» славился военной дисциплиной: часа не прошло, как коллектив передислоцировался из офиса в ближайший клуб, запросто отложив свои неотложные дела. Я было рванул в их сторону со всей прыти, но вовремя натянул поводья: негоже джентльмену в таком костюме, как у меня, позорить себя спортивной ходьбой.

Это уберегло меня от самого страшного: юбилейных речей руководства. Когда я показывал охране пригласительный и поднимался по мраморной лестнице, внутри клуба уже начиналось разгуляево. Я увидел это с балкона, промахнувшись дверью, которая вела к столам коллег. Мне поневоле пришлось посмотреть на все это свысока.

Типичная корпоративная вечеринка в России – это штатное расписание, спроецированное на близость к сцене. На сцене голосит раскрученное талантище – в нашем случае жесткий матерный бард по прозвищу Спам. Пригласить Спама стоит очень дорого, и коллеги от души радовались свалившемуся на них счастью. А заодно и обильной закуске на столах.

Спам смотрелся на сцене органично поводу, и только неприбранная шевелюра, клетчатая куртка и бутылка в руке выдавали в нем поэта. «Да, ты права, я дикий мужчина, яйца, табак, перегар и щетина», – наяривал он в микрофон. А творческие силы «Перископа» отплясывали у сцены, задирали пиджаки и выкрикивали, что это они дикие мужчины, и это у них яйца, табак и перегар. Воронин за столиком в первом ряду хлопал в ладоши и что-то снисходительно говорил на ухо жене, показывая на разухабистых коллег пальцем. Наверное, он спрашивал, верит ли она в способность этих людей научить читателя зарабатывать на фьючерсах.

«Step-by-step, пока от монитора не ослеп», – завел Спам следующий номер, но никто не ушел с танцпола. Народу у сцены, наоборот, прибавилось, потому что руководству явно нравились их пляски. Борис и Глеб за своими столиками хохотали, словно на финале КВН. И мне стало не по себе. Все-таки коллеги стали мне в чем-то родными, а я не люблю, когда над близкими мне людьми смеются. И я пошел вниз по лестнице, на ходу доставая из кармана телефон.

– Тема, привет! – прокричал я, когда Артем Пухов отозвался. – Помнишь, мы с тобой интервью собирались сделать? Я готов. Прямо сейчас к тебе еду.

Я уже третий день жил в хибаре на Ладоге и чувствовал, как отпираются внутри меня доселе неизвестные ящички. Выключенный телефон оказался прекрасным лекарством от ощущения, будто кому-то что-то пообещал и забыл. Я начал жить отборно: делал то, что считал нужным и полезным. И отказывал себе во всем, чего не хотел. Ведь как просто!

Купание в Ладоге пришлось мне по сердцу. После первого омовения я с волнением кутался в ватник и ждал утра: не слягу ли с воспалением легких? Однако не получил даже насморка, и в последующие дни я согревался уже не спиртом, а горячим чаем. Бутылка с первачом вообще потерялась где-то за диваном, и я ее не искал. Зато я наловчился варить еду на костре, хотя в хибаре имелись плита и газ. Но мне нравилось именно на огне в котелке: картошка, тушенка, лучок и тонкая струйка дыма над водой.

К радости моей, по-весеннему потеплело: из почек на деревьях полезла сморщенная зелень, а камни днем раскалялись на солнце. Днем я ходил в футболке, пробовал загорать и печку топил только на ночь. А еще я выяснил, что живу здесь не один.

Часов в девять утра на противоположном берегу выходила к водопою пара лосей. Мощный самец становился рядом с подругой и, когда они оба склонялись в воде, толкал ее задом. Похоже, у парня было хорошее чувство юмора, а где-то в чащобе они жили полноценной половой жизнью.

А еще я обнаружил на моем острове стайку диких уток. Поутру, когда течение на Ладоге было особенно сильным, они выбирались на берег: папа, мама и шестеро утят. Они копошились в траве и требовали то ли пищи, то ли внимания. Стоило мне приблизился к этой семейке метров на пятнадцать, папа с громким кряком побежал чистить мне клюв. Я не двигался, хотя он сильно рисковал, нарезая вокруг меня круги на расстоянии вытянутой руки. Я покрошил им немного хлеба и на следующий день обнаружил всю семью на том же месте. Папа уже вел себя гораздо спокойнее, и, вероятно, спустя несколько дней мне разрешат брать утят на руки.

Мой остров казался мне местом, где Бог не скрывает своего присутствия. Я возвращался к себе по своим же следам, а их отпечатки были большими и яркими, чтобы рассмотреть их даже без очков. Я оказался здесь, потому что предал свои мечты. Моя недописанная книга живет где-то в недрах компьютера. Мой профессиональный фотоаппарат снимает давно знакомые рожи на вечеринках, а не войну в Осетии для «Уорлд Пресс фото». Моя гитара на стене покрылась пылью, хотя еще пять лет назад эти руки извлекали из нее соло Би Би Кинга. И я хорошо понимал, почему это происходит.

Попытайтесь представить себе, что вы здоровый тридцатилетний мужчина с высшим образованием. Вы живете в одном из красивейших городов мира, и, объехав пол-Европы, вы не нашли ничего лучше. В этом городе живет много красивых женщин, которые говорят с вами на одном языке, и вы можете развеселить любую из них, просто описав свой сегодняшний день.

Вы расскажете, как в разгар вашего эротического сна слышите писк вашего будильника. Вы все понимаете и начинаете торопиться, ибо когда еще Жизель Бундхен отдаст вам все свои тайны. Но ее образ все равно растворяется в воспоминаниях ночи, которую жадно поглощает рассвет. А что остается вам? Принять душ, съесть яичницу, надеть на себя дресс-код и выйти в люди. Вам это нравится? Это вообще может кому-то нравиться?

Дальше у вас есть варианты. При наличии автомобиля вы можете сесть за руль, включить магнитолу и поехать. Но не исключено, что по утренним пробкам вы будете ехать часа два, чертыхаясь, что опоздаете, и вас опять отругают. На метро было бы быстрее и практичнее, но ваши коллеги считают, что стильные молодые люди там не ездят. Раз-другой приедете с народными массами и получите репутацию лоха.

На работе вы первым делом загрузились на спортивный сайт и были шокированы переходом Карима Бензема в «Реал». Около часа вы набрасывали на листе бумаги новые тактические схемы клуба, потом до полудня комментировали фотографии в «Одноклассниках». А затем вам напомнили, за что вам платят зарплату.

Вы ведь состоите в штате консалтингового агентства и должны были к сегодняшнему дню составить клиенту рекомендации по покупке оборонного завода «Красный болт». Вы об этом забыли, и вам приходится танцевать перед старшим менеджером польку: мол, компьютер, сволочь, все стер. Скрипя зубами, вам дают время до вечера, чтобы исправиться. Вы, как одержимый, черепите по клавиатуре компьютера, выдавая свой бред за плоды долгой аналитической работы. С высокой степенью вероятности вас на днях отдерут за это с песочком, но вам не привыкать.

На поздний обед вы позвали Ингу из маркетинга, с которой флиртуете с момента трудоустройства. После новогоднего корпорэйта вы даже просочились в ее спальню. Но вы были не в форме, а нового шанса она вам не дала. Она говорит, что у нее есть парень, но вы видели ее анкету на сайте знакомств, где сами обычно пасетесь после обеда. Раз в неделю вы встречаетесь с какой-нибудь Брунгильдой, но это знакомство еще ни разу не продлилось дольше месяца. Потому что женщины любят внимание, а у вас очень мало свободного времени.

Да и откуда оно возьмется, если из офиса вы вываливаетесь как отжатая губка. Впереди вас ждет путь домой среди таких же обескровленных зомби. Дома вам хватает сил только на то, чтобы припасть к дивану, включить телевизор и вращать все сорок пять каналов как колесо обозрения. Хорошо еще, если по телевизору футбол. Тогда можно пригласить Пашу и Эндрю, выдуть с ними по три литра пива, а после обсудить, где у женщины находится та кнопка, при нажатии которой она закрякает от удовольствия.

Вы можете иметь автомобиль и не иметь его. Вы можете работать прикованным к стулу или сами планировать свои встречи и звонки. Вы можете быть настолько энергичным, чтобы до работы съездить в бассейн, а после пойти в театр. Но все эти маленькие отличия не спасут от ощущения, что вам не успеть по всем жаждущим вас рукам. Что вы рождены для большего. Что ваша большая жизненная миссия, о которой вы мечтали в институте, разлетается на тысячи целей и задач, не умещающихся в одном ежедневнике.

И что вы сделали, чтобы это изменить? Вы ничего не сделали. Вы только без конца пришпоривали вашу лошадь в надежде, что скоро она вознесет вас на вершину, где все будет лакшери. Но даже если в итоге у вас появилось большое кожаное кресло, джип и двухуровневая квартира, это в корне ничего не изменило – вы остались вечно спешащей трепетной ланью с будильником внутри.

Вы ничего не сделали, а Дэн сделал. И если я захочу с кого-то брать пример, то скорее с него, чем с Дональда Трампа. Трамп однажды сказал, что за пять миллиардов долларов согласился бы пять лет не заниматься сексом. Конечно, вы на его месте тоже подмахнули бы такую сделку. Разница в том, что у вас нет пяти миллиардов, а у Трампа они есть, и ему совершенно ни к чему пять лет снимать стрессы в ванной при помощи собственной руки. Следовательно, либо манхэттенский падишах сошел с ума от жадности, либо он лукавит, чтобы понравиться вам, словно слюнявый участник дневного ток-шоу. И в том и в другом случае Трамп выглядит как помесь циферблата и калькулятора, хотя у него есть все необходимое, чтобы навсегда выбросить их в мусорное ведро.

Дэн отказался бы от пяти миллиардов как пить дать. Нужно ли еще что-то про него пояснять? Невозможно представить его отрабатывающим двухлетний контракт с «Беннетон-форд» или устраивающимся на работу в «Роснефть». С его характером он должен был не вылезать из рюмочных и петь свои бездарные песни таким же, как и он, убогим лузерам. А он загорал на вершине Килиманджаро, прыгал с яхты в Тасманов пролив и всегда был готов умереть молодым и счастливым. Если уж брать с кого-то пример, то только с него.

Он делал то, чего боялся, и ему это нравилось. Я так не мог. Все те безумства, которые привели меня на этот остров, совершил не совсем я. Никакого обдуманного поведения, никаких своих правил. Во мне что-то долго бродило и прорвалось наружу. А теперь надо сесть одному, как после только что отгремевшего новогодья, и, трижды подумав, начать жить набело. Это как зайти в ледяную Ладогу – сначала страшно, а потом не оторваться. Потому что все мы хотим чистоты и глубины, но с началом буднего дня забываем об этом.

Я подбросил в костер еще два полена. Над огнем в почерневшем котелке булькала картошка с мясом, сдобренная солью, перцем и сельдереем, которую я помешивал поварешкой и, подув, пробовал на язык. Это был мой личный вкус свободы. Решив, что обед готов, я снял палку с котелком и перенес его в траву, чтобы немного остыло. И тут я понял, каким будет мой следующий ход.

Я сходил в хибару и нащупал в кармане пальто пачку денег. Ради них я ходил на работу восемь лет. Я получал крупные купюры, постепенно разменивал их на мелкие, а все остатки складывал в Библию. И там накопилась пачка, которая казалась мне мерилом моей свободы. Как стреляный воробей, я знал, что бывает, когда тебя перестают публиковать в каком-нибудь журнале. Чем больше у тебя денег, тем дольше можно этого не замечать, верно? Но недавно я открыл для себя иную логику: пока я боюсь, что мой кошелек опустеет, я остаюсь рабом и готов к самым гадким вещам. Например, по пять дней в неделю делать вид, что мне нравится работать.

Я решил начать с десяток. Они упали на пламя костра, и на них заплясали веселые язычки. Помнится, доллары Дэна превращались в пепел с веселым треском, а мои рубли горели совсем беззвучно, на несколько секунд подпустив мне в нос едкого дыма. Я бросил в огонь пятидесятирублевку, затем пару стошек, не обнаружив никаких изменений в молчаливой прожорливости огня.

Мне показалось, что тысяча захрустела немного иначе. А может, это была иллюзия: кто-то внутри меня из всей силы тянул поводья на себя, словно кони несли его к обрыву над темной водой. Но мне хотелось глубины. Пусть страшно и глупо, но глубины. Я собрался было поддать жару новой порцией купюр.

– А они что, настоящие? – услышал я за спиной голос Ивана.

Если бы меня попросили наугад указать душегуба в нашем кругу, Артем Пухов оказался бы последним, на кого я направил свой перст. И все потому, что я частенько приходил на пироги к его маме, играл в шахматы с папой, а уютная семейная посредственность никак не вяжется с коварным убийством.

Папа в советские времена был замом главного психиатра города, мама души в нем не чаяла и занималась работой в тылу. Он возвращался домой, проходил в душ, зная, что любимый халат уже висит на вешалке в ванной, а кофе будет налит в чашку, как только он выключит воду. Он успел поработать в Венгрии и Восточной Германии, обрасти иностранным ширпотребом и завести двоих детей, прежде чем развалился Союз, и он обнищал вместе со всей страной. Дети тем временем подросли: старшая дочь Даша заканчивала медицинский институт, а Артем готовился туда поступать. В то лето наша компания освоила один из трех 40-литровых бидонов спирта, хранившихся у Пуховых на балконе. Папа долго стоял над пустой емкостью: «Странно, вроде был целый. Но с другой стороны, не мог же он его выпить».

Папа стал одним из первых в городе практиковать психоанализ на частной основе, но лишь спалил на этом остатки сбережений. Для советского человека обратиться к психологу означало признать себя умственно неполноценным, и папа с запозданием понял, что деньги надо искать в новых для себя областях. И стал «челноком».

Через пару лет он достаточно раскрутился, чтобы взять в бизнес Артема, которого к тому времени не отчислили из института только благодаря его связям. Однажды, вернувшись с дачи, он увидел дома насмерть укуренного отпрыска, который вел диалог с духом Кейта Муна. «Мать, посмотри, какие у нашего сына глазные яблоки», – с грустью сказал он жене и пошел на кухню смотреть футбол. В общем, Артем таскал баулы в Польше и Турции, а папа закрывал сессии студенту, так и не узнавшему, чем отличается пертусин от простамола.

Однажды в Эмиратах папа с сыном гоняли по пустыне на арендованной машине и сбили насмерть верблюда – священное в этой стране животное, за убийство которого предусматривался штраф в немыслимые 20 тысяч долларов. И хотя за рулем был старший Пухов, в долговую тюрьму сел Артем. Почему? Вероятно, папаша испугался, что его верной и еще не старой супруге сумма покажется чрезмерной. Так или иначе, он выкупил сына через два месяца, и в Россию Артем вернулся качественно обновленным. Школьного приятеля, который позвал его клубиться в ночи, он назвал лузером и повесил трубку.

Он оглянулся вокруг в поисках компаньона по бизнесу и увидел Дэна, который играл с миром и всегда имел в кармане на пол-«мерседеса». Для них началось счастливое время: они развлекали людей и развлекались сами. Пингвины в лакейских ливреях разносили водку по столам умиравших со смеху тамбовских бандитов, а заработавшийся банкир обретал вкус к жизни, когда в один прекрасный день его не пустили в офис, а все родные и коллеги переставали узнавать. «Новые русские», переодевшись бомжами, старались подольше не попасть в милицию. За столь сильные эмоции клиенты от души делились шальными деньгами.

Через два года Артем сказал, что ему надоело быть клоуном, и предложил вложить деньги в сеть модных пивных. Дэн ответил, что не собирается становиться капиталистом и всю жизнь бороться за отстой пены. А тут еще один бандюган пришел к Дэну, и попросил обеспечить ему алиби в каком-то уголовном деле. Дэн сказал, что ему это неинтересно. Клиент прибег к хаотической распальцовке и широкому спектру аргументов – от пачек долларовых купюр до 9-миллиметрового пистолета «беретта». В итоге Дэн спустил его с лестницы, а среди братвы пошел слух, что иметь дело с клоунами «западло».

Худощавый Артем в последующие дни сбросил четыре килограмма, а Дэн продолжал ходить по городу без охраны и бронежилета, не предпринимая никаких усилий, чтобы удержать основных клиентов. Он даже отказался переехать в Москву, как ему советовали, зато с охотой отправился в Новую Зеландию, больше чем на год потеряв всякий интерес к зарабатыванию денег.

Артем открыл-таки пару пивнушек, но что-то не рассчитал, влетая на сто тысяч ежемесячно. Чтобы хоть что-то кушать, ему пришлось сдавать квартиру и жить у родителей. Папа его к тому времени стал совладельцем какого-то центра мужского здоровья и пристроил сына завхозом. Но кормило это неважно. Оба Пуховых вслух завидовали коллегам-стоматологам, потому что у человека 32 зуба и лишь один член, да и то не у всех.

Тем не менее, Артем перевел дух и разглядел очень перспективную тему – игру на мировом валютном рынке «Форекс». Никакая наука не могла бы предсказывать колебания рубля по отношению к доллару, но этого и не требовалось. В стране циркулировали тонны грязных денег, а «Форекс» был отличной прачечной. И дело пошло. Юра Тихонов познакомил его с уралмашевскими бандитами из Екатеринбурга, за ними потянулись всевозможные мутные деляги. Деньги пошли рекой. Пухов купил представительский «БМВ», нанял водителя и показывал миру язык из-за тонированных стекол. С деньгами из его жизни исчезли дешевые сигареты, рваные кроссовки и привычка пить пиво под матчи «Зенита». На смену им пришли крепкие настойки, эскорт-красавицы в малиновых пеньюарах и паштеты из гусиной печенки.

Артем быстро доигрался до точки. Однажды утром он не обнаружил на стоянке свою машину, хотя точно помнил, что накануне оставлял ее здесь. Сторож не отрицал: действительно ставили, Артем Алексеевич, но потом вернулись пьянее прежнего, сели за руль и уехали. На этой версии сторож стоял до конца, несмотря на обещание отвести его в лес. Артем и сам понимал, что старик не врет, но где теперь искать в огромном мегаполисе его новый «лексус». Он пытался вызвать воспоминания с помощью экстрасенсов и бабок-шептуний, но память умела хранить свои секреты. Тогда он объявил шайке бездомных детей награду в 100 долларов, и те к концу третьей недели нашли пропажу: в Озерках, у подъезда одной институтской любовницы.

Но его это не остановило. Он скакал по злачным заведениям как молодой олень, сорил деньгами и отвечал на любое невежливое слово. Однажды в «Забаве» он прыгнул с кулаками на секьюрити, которые сдали его в ближайшую ментовку. Он рычал в клетке как саблезубый тигр, обещал всех посадить и звонил знакомым по спрятанному от милиционеров телефону. Через три часа ему выписали штраф и выгнали на улицу, а наутро он услышал в трубке приглушенный говор: «Тема, ну че, мы в Пулково. Дальше-то чего делать?» Пацаны из Екатеринбурга всерьез восприняли ночной зов о помощи, и два их бойца завтракали в петербургском аэропорту.

Объяснение, что он выпил и потерял мозги, не годилось. Несколько дней он оплачивал любую их прихоть и устроил целый спектакль. Они следили за потенциальной жертвой и уже протирали стволы, когда Артем что-то перетёр с объектом в ресторане и дал отбой. «Объектом» он представил меня – только недавно решился рассказать.

После того случая он решил, что его стабилизирует женитьба. И скоро марш Мендельсона связал его жесткими экономическими обязательствами с двадцатилетней красавицей, которая через три месяца родила ему дочку. Ее папа был каким-то навороченным политтехнологом – Артем благоговел перед подобными типами. Но большой дружной семьи не получилось. Ребенку исполнилось не больше года, когда его мама попала в аварию и выбила лицом лобовое стекло. Ей наложили 23 шва, обещали через полгода сделать какую-то чудо-пластику, но Артем все равно стал отдаляться и по три дня не ночевал дома. Наверное, он искал поводы для развода, но все получилось не так, как он хотел. Она сама подала на расторжение брака, взыскание алиментов, раздел имущества, а папа спустил на его фирму УБЭП, прокуратуру и налоговую. Артем даже не подозревал, что у него такие связи. Его чудом не посадили, но отлаженный бизнес пошел под откос. Спасло отсутствие у следствия опыта работы по «Форексу» и прокурорское прошлое Теминого адвоката.

Артем уже собирался искать работу по своей основной специальности гинеколога, но ему помог Дэн. Зачем и как – неизвестно, но постепенно к Пухову возвращался лоск и нахальная усмешка баловня судьбы. И вот год назад, когда я тешил свою лень дома на диване, по одному из местных телеканалов возник Артем, представленный как «доктор Пухов, специалист по лечению алкогольной и наркотической зависимости». Уронив вилку на пол, я услышал, что доктор Пухов уже пятнадцать лет занимается уникальными разработками в этой области и является одним из ведущих мировых экспертов. Ну и, конечно, «добро пожаловать в центр доктора Пухова на Васильевском».

При каждой встрече Артем напоминал, что однажды его батя пробил консультацию у одного «сердечного» профессора для моей мамы, и попросил сделать с ним интервью. «С портретом», – уточнил доктор.

Сбежав с корпоратива, я приехал по оставленному Артемом адресу на 12-ю линию, но обнаружил там казенного вида психоневрологическую клинику Минздрава. Над обшарпанной ведомственной табличкой переливалось радужными цветами «Клиника доктора Пухова. Алкостоп круглосуточно», а восемь окон первого этажа с новыми стеклопакетами выделялись на фоне старых бесцветных рам. Тот же контраст внутри: крытые зеленой краской стены больницы и модный бирюзовый кафель частного центра. Девушка в таком же бирюзовом халате подскочила при моем появлении.

– Вы Егор Романович?

– Да, но вы можете называть меня просто «любимый».

Она провела меня в кабинет Артема – небольшой, от души обставленный добротной итальянской мебелью. Со стены на меня смотрел портрет премьер-министра Путина, а не физиолога Павлова, как можно было бы ожидать. Тощая бледная фигурка Пухова утопала в неадекватной величины кресле. Он разговаривал по телефону и кивнул мне на кожаный диван. «Ничего страшного, Дарья Филипповна, сейчас к 16 годам многие опохмеляются перед уроками. Приходите завтра к полудню», – он положил трубку.

– Здорово, брателло, – Артем порывисто вскочил, приобнял меня и сказал секретарше, выглянув из-за моего плеча, – Аннушка, построгай нам чего-нибудь.

Он плюхнулся на кожаный уголок и притянул к нам столик.

– Вот так, видишь, приподнялся, – развел он руками по сторонам, хотя я даже не спросил его «как дела?». – А еще говорят, от алкоголиков нет никакого толка.

– Ничего, что я без халата? – подколол я.

– Да ладно, тут какой-нибудь ВИП-клиент обязательно раз в месяц наблюет. Такая специфика работы, – Артем потянулся к бару. – Ну что, ударим стаканом по запою. Ты же не хочешь безразвратно потерять вечер? А как, кстати, твой Масик? Общаетесь?

Вопрос был непраздный: все мои товарищи смотрели на Масика как семь старцев на Сусанну у купальни. Это льстило моему животному самолюбию. Даже когда она докладывала, что сегодня очередной мой друг шевелил ей задницу во время танца, я не чувствовал физиологической потребности разбить ему лицо. «Роняйте слюни, животные» – я стремительно уходил вперед на трассе наших сотканных из зависти гонок жизни.

– Видимся раз в недельку, – соврал я. – Но жениться я уже не планирую. Я же хозяин своего слова: как сделал предложение, так его и отозвал.

В кабинет вошла ухоженная брюнетка с лицом выжидающего сфинкса и покорно поставила перед Пуховым нарезку из каких-то мясных деликатесов.

– Наполовину гречанка, – доверительно сообщил Пухов, как только дверь закрылась. – Пёр ее четыре раза.

– А чего не больше? – спросил я. – Красивая вроде девка.

– No woman no cry, – пропел Артем, поднимая бокал с коньяком. – Мужчины делятся на успешных, здоровых, обаятельных и тех, кто подумывает о женитьбе. Давай, чтобы у наших детей были богатые родители

Я подумал, что он, наверное, врет, так же как и я. Поэтому и решил под видом интервью подвинуть тему поближе к его личности.

– И чего тебя людей спасать потянуло? Ты же хотел крупным биржевиком стать.

– А так срослось, – махнул рукой Тема. – Во-первых, у бати связи остались. Здесь же больница государственная, а мы за аренду почти ничего не платим. Батя главврача давно знает, мы здесь типа услугами расплачиваемся. Ну, откатываем, конечно. Кроме того, главврач нам клиентов поставляет пачками. Если деньги есть, значит, без доктора Пухова вам никак. Во-вторых, сейчас бухать не модно, все лечиться повалили. Бизнесмены всякие, которые с «рояля» начинали. Вспомни молодость – все же жрали, и девушки, и женщины. А ко мне люди приходят, которые с тех пор и не прекращали. Тут особые правила: пьешь – рубль, лечишься – два.

– Мне в интервью так и написать? – спросил я, хотя пришел без диктофона, блокнота и ручки.

– Ну сам придумай что-нибудь. Напиши, что доктор Пухов – потомственный медик, профессию выбрал в детстве как главную часть своей миссии на земле.

– Слишком сложно.

– Тогда пусть будет – «зеленый змий отобрал у доктора Пухова немало друзей» или там «не смог спокойно смотреть на спивающихся детей».

Я вспомнил, как в Новый год младшая сестра Тихонова заметила тело доктора Пухова за сугробом и тем самым спасла его от смерти на морозе.

– А какие у тебя уникальные методики? Чуть ли не за один день излечиваешь? – продолжал я.

– Конечно, это полная херня, – Тема разлил новую порцию коньяка. – За один день нигде в мире не лечат. Если года три бухать не начал, можно осторожно говорить о выздоровлении.

– Так в чем фишка?

– Ну, мне же надо на рынок выходить. Ты напиши: «С первым же посещением клиники доктора Пухова у пациента начинается новая жизнь».

– Ты его в масонство посвятишь?

– Есть маленькие секреты. Лечить алкоголика, пока он сам того не захочет, бесполезно. У меня для этого два лаборанта есть: семейная пара, на двоих бутылки пива за жизнь не выпили. Приползает ко мне, например, очередная пьянь: доктор, помогите. Я ему лекцию, а в это время кто-то из них заходит: мол, Артем Алексеевич, знахарь вы мой, спасибо вам неподъемное. Жизнь по ухабам летела, и только ваш метод… Видишь на диване фотоальбом? Там мои лаборанты, загримированные под синяков. Вот, говорю, каким человек был, а каким стал. Здоровье – удовольствие дорогое, так что ступайте, папаша, к банкомату.

В общем-то он и раньше был циничным парнем и даже пользовал уличных девок. Глядя на них, Дэн говорил, что столько выпить невозможно. Не удивлюсь, если Пухов уже приобрел себе кандидатскую о прогрессивных методах лечения хламидиоза.

– Вот он – прогресс медицинской науки, – веселился я. – Так скоро увижу «лечение переломов за один день». А дальше то что? Подшиваться?

– Кодирование практикуем, конечно, – Артем прихлебывал из своего бокала чаще меня и постоянно добавлял. – Но народ уже не верит. Если человек после моей эсперали перекинется, меня же в тюрьму посадят. Видишь, какие справки выдаем?

Арсений щелкнул ящиком стола. На мелованной бумаге с грифом «Заявление» красовалось признание: мол, я, такой-сякой, добровольно соглашаясь на процедуру кодирования, отдаю себе отчет, что в случае употребления мной даже ничтожной дозы спиртного, может наступить СМЕРТЬ. Последнее слово отпечатали крупными буквами, словно логотип газеты «Правда».

– Помогает?

– Ни хрена, – он не очень трезвым жестом помахал перед моим носом указательным пальцем. – Алкоголик вообще не особо боится смерти, и в этом его главный плюс для полноценной жизни. На днях пошел в один клуб и встретил там одного своего подшитого: счастливый, как наследный принц Брунея, и кривой, как татарская сабля. Я подошел так вежливо: не беспокоят ли вас, глубокоуважаемый, метастазы. А он отвечает: я накатил и думал, что мне будет, мягко говоря, плохо, а мне, мягко говоря, отлично. Таких людей, мягко говоря, не обманешь никаким шрифтом… Но ты напиши в статье, что применяемые доктором Пуховым методики – передовые и эксклюзивные. И обязательно про молодежь – это для нас основная категория клиентов, и мы не берем с них денег.

– Вы что же, Артем Алексеевич, альтруист?

– Да мы тут в городскую программу пролезли, – он сказал это с гордостью, как будто его наградили орденом Ленина. – Нам теперь за каждого пьяного подростка из бюджета платят.

– Тоже откидывать приходится?

– А то. Наркобизнесом бы еще поплотнее заняться – золотое дно.

– Героином, что ли? Ты совсем рехнулся? – Хотя на самом деле я бы не особо удивился такому экзерсису.

– Ты что, лечением наркомании, – он смотрел на меня с укоризной. – Наркоты же молодые все, а среди их родителей попадаются крутые випы. Такие бабки там летают! Помнишь, монастырь на Ладожском озере постоянно по телевизору крутили, где самых конченых с иглы снимали. Знаешь, какой эффект? Люди 20 тысяч баков теперь платят, чтобы своего сопляка туда отправить. Вот бы такую рекламу себе продвинуть.

– А легко, – я повеселел то ли от выпитого, то ли от откровенности Темы, который не пытается напустить вокруг себя дыма. – «Доктор Пухов и его кроличья ферма». Сотни ушастых зверьков будят чувственную сферу пациента. Делай как мы, делай чаще нас. Дэн бы сделал из этого большой бизнес.

– А потом бы его бросил, – Тема чуть изменился в лице. – Он ничего не доводил до конца.

– Почему? Надоело старое дело – начинай новое.

– Ладно, не буду с тобой спорить, – Артем махнул мне рукой. – Тем более что он помог мне из ямки выбраться.

Конечно, он хотел сказать: посмотри, где я, а где твой Дэн? Он хотел сказать, что успех закономерен только у тех, кто, поймав птицу удачи, заставляет ее нести золотые яйца. Что начинать в тридцать лет с нуля – признак выброшенных на ветер лет. Но Артем сдержался, потому что со смерти Дэна еще не прошло и сорока дней и потому что хотел интервью с портретом.

– Как там следствие? Двигается? – спросил он, взяв себя в руки.

– А я знаю? Меня так никуда и не вызывали.

– Тихий же обещал руку на пульсе держать

– Держит, наверное, а что толку?

Артем взял бокал с виски и покачал его на руке, поджав губы. В нем сидели какие-то слова и просились наружу.

– Тут такая ситуация интересная, – сдался он. – Только это между нами, о`кей? Знаешь, магазин комиссионный на Беринга? Зашел я туда позавчера мимоходом, а за прилавком Олежка Фонарев, приятель детства по двору. Ну, разговорились, кто да что. Он рассказал, что наш Сержик Невзоров носит ему всякие мобильники, утюги, чайники. Откуда таскает, понятно, не говорит. И Олежка телефон с полки показывает: вот, мол, вещь ценная, почти новая, за двести баксов отдам. Так вот у Дэна похожий мобильник был – тот самый, который не нашли.

– Да ты что?!

– Я не уверен, но модель редкая – «Нокия» черными квадратиками вся, не помню, как серия называется. Сержик такую по деньгам не потянет.

– А когда он ее принес?

– Дня через три после убийства.

Я не знал, верить ему или нет: может, доктор Пухов просто хочет отвести от себя подозрения? Сержик всегда казался мне безобидной овцой, неспособной даже грамотно стянуть у отца сигареты. К тому же он лет десять с переменным успехом боролся с тягой к наркотикам.

– А он сейчас торчит, не знаешь? – спросил я.

– Подтарчивает, – компетентно сообщил Артем. – Иногда нормальный, а иногда слюни пускает – явно под баяном. Выглядит неважно, но и не прокаженный. Говорит, что крутой программист, но на самом деле ничего не умеет, заказов у него нет, и на что живет – непонятно.

Я вспомнил, что пару раз видел Сержика в обществе мужчин неопределенного возраста у рюмочной «Вечный зов», внутри которой из-за табачного дыма могли находиться только явные мутанты. Такие легко продадут друг друга на органы, а зарезать какого-то эксцентричного молодого миллионера им только в удовольствие.

– Ты трубу-то выкупил? – спросил я Пухова.

– Зачем?

– Там же серийный номер, память телефона – вдруг сойдется?

– Точно, а я и не подумал, – Артем подался вперед от возбуждения. – Тормоз! Завтра прямо с утра зайду.

– Может, сейчас.

– Девятый час уже, – Артем посмотрел на часы на стенке. – Закрылись, наверное. Давай лучше по бабам поедем. Я угощаю. По глазам вижу, что согласен.

– В нашем возрасте платить за секс пошло, – поморщился я.

– Пошло быть сексуальным попрошайкой, – взвился Пухов. – Бегаешь за разными дурами, подкупаешь их то цветами, то золотом и заглядываешь в глазки: даст – не даст. Тебе это нравится? Когда можно сразу прийти в уютную квартиру к незнакомой женщине и уже через пять минут подвергать ее французской любви. Тут все решаешь ты: встань так, повернись этак. Не нужно шептать ей на ухо: «Детка, тебе хорошо?» Можно кончить когда захочется, пукнуть и молча покурить сигарету. Все женщины одинаковы. Так зачем платить больше?

– Тема, прелюдия нравится мне не меньше, чем основное действо.

– А, тебе нравится убалтывать девок? – Пухов посмотрел на меня, как будто только что уличил меня в симпатиях к сатанистам. – Извращенец! А я и так знаю, что уболтаю, – были бы деньги. Так зачем гробить на нее, как минимум, три вечера?

Лицо доктора сияло огнем столь явного свойства, что ни одна мамаша в этом городе не отпустила бы с ним сейчас свою дочь. Он нырнул под стол, после чего лязгнула дверца сейфа, и я услышал, как захрустели купюры. Наверное, если бы я сказал ему, что не поеду, он бы заплакал. Я решил не отказываться, тем более что цель моего визита пока не была достигнута.

– Уж полночь близится, а близости все нет, – басил Пухов в автомобиле подвернувшегося частника. – Едем в «Забаву», у меня там вход бесплатный, Девки там – во! Одни выезжают, другие – нет. В общем, сам договаривайся.

Минут через пять мы остановились на набережной Невы напротив Петропавловки у двадцатиметровой посудины, вероятно, давно не бороздившей волну. Вдоль палубной надстройки кораблика сияла огнями вывеска «Забава-бабс», и мало кто замечал на носу его прежнее имя – «Мария». Типичная история человеческих разочарований: кто-то назвал свою новую гордую шхуну в честь любимой женщины, а потом смыл с себя романтические наслоения и сделал здесь бордель.

Мы прошли по подсвеченному мигающими сердечками трапу, и Артем небрежно толкнул входную дверь. Вместо оголенных граций я увидел в холле двух мордоворотов в пиджаках, охранявших покой заведения.

– Доброго здоровья, Артем Алексеевич, – подал голос из гардероба усатый дед в бескозырке с надписью «Отчаянный».

– Здравствуй, Ваня, – по-барски ответил Пухов, хотя гардеробщик был вдвое его старше. – Гертруда работает?

– Нет, у нее технический перерыв, зато Андромаха здесь, – Иван светился то ли в ожидании чаевых, то ли от чистой радости за российскую буржуазию. – Друга приобщаете, хорошо.

– Петельки нет, – предупредил я, отдавая ему куртку.

– Здравствуйте, господа! – услышал я за спиной голос неизвестно откуда возникшей девушки-администратора в строгом костюме-двойке с беджем. – Вы как раз вовремя, представление начнется через десять минут.

– Ты меня в театр привел, что ли? – спросил я у Пухова, но он не успел ответить.

Полифония дискобара ворвалась в мои уши резко, как утренний треск будильника. Я споткнулся о порог и почти упал на обнаженную девушку, слегка коснувшись лбом ее груди. Она рассмеялась, словно я рассказал неприличный анекдот, смущено повернув голову влево. Но голая женская правда была здесь таким же привычным антуражем, как стаканы и пепельницы на стеклянных столах, вокруг которых на парчовых диванах возлежали или восседали измученные офисом мужчины.

Живые ручейки девушек, словно на ленточном конвейере, петляли между этими островками, подставляя тренированные фитнесом тела под жадные мужские руки. Они улыбались из последних сил, делая вид, что им нравится этот медосмотр. Мужские руки иногда отвлекались, чтобы свернуть трубочкой купюру и закрепить ее на девичьем пояске. У столов, где рука дающего была особо щедра, девчонки собирались в стайки, как воробьи на подкормке.

Пухов сунул мне пачку сторублевок, – меньше подавать неприлично, а больше – накладно. Если купюры заканчивались, их всегда можно наменять у администратора. В итоге к клиентам возвращались их же стольники, за которыми потрепанные куртизанки шли на новый круг, пока наконец разгоряченный самец не рычал в ухо: «Таки сколько ты стоишь в час, деточка?» Те, кто умел сдерживать эмоции, вероятно, справляли нужду дома. Происходящее называлось элитным отдыхом для мужчин.

Я видел, как Пухов поздоровался с каким-то бармалеем в замшевом пиджаке.

– Ценный клиент-алкоголик? – поинтересовался я для поддержания разговора.

– Коллега, – оглянулся в сторону бармалея Пухов, как будто что-то вспоминая. – У него какой-то урологический центр на Шпалерной. В прошлом году общались в Смольном на семинаре по гендерному равноправию.

– И эти люди учат народ пользоваться презервативами.

Пухов не ответил, ибо увлекся очередным экспонатом с конвейера.

– Девушки, как мне вас привлечь? – улыбался он. – Я отлично пою.

– Закажите нам блины и бутылку шампанского…

В какой-то момент конвейер сломался, и я увидел у соседнего столика Масика – это была ее фигура и отброшенная назад белая грива. Она поставила ногу на сиденье рядом с каким-то хмырем, а он гладил ее бедро и по-хозяйски мял задницу, дерзко глядя на нее снизу вверх. Что она здесь делает? Неужели мы в Барселоне?

Я почувствовал кровь в висках. Мне очень захотелось разбить графин о голову хмыря, а ее завернуть хотя бы в простыню и увезти домой. И я удивился себе, потому что, зачем мне в доме краля из «Забавы», представить трудно. Я не успел додумать эту мысль, как уже встал на ноги, взял графин за горлышко и пошел исполнять номер. Пухов проводил меня удивленным взглядом.

Наверное, я искрился опасностью, и мужчина, наслаждавшийся бедром Масика, взял мой маневр под наблюдение. Вслед за ним и сама девушка повернула ко мне лицо. Это была совершенно незнакомая мне физиономия продавщицы из универсама. Не будь у нее такой фигуры, она точно стояла бы за прилавком и родила бы ребенка от хозяина-армянина. А ее кавалер вопросительно смотрел на меня, готовясь к отпору.

– Хотел спросить, вы не были в Анголе десять лет назад? – залепил я экспромтом.

– Нет, я был тогда в Тюмени, – он не спускал глаз с графина в моей руке.

– Значит, обознался, – я постарался изобразить досаду. – Хотел выпить с земляком.

И я пошел назад, в шутку щелкнув девушку резинкой на ее поясе.

– Ты чего, – спросил Пухов, обведя меня мутным взглядом.

– Тоже коллегу встретил.

Я почувствовал себя ущербно. Раз я могу представить себе Масика, курсирующую в голом виде от столика к столику, значит, она в принципе на это способна – добровольно и без особой нужды. И нет никакой разницы, в чем воплотилась эта ее способность: в приват-клубе или в кровати перспективного работодателя. А Марину Крапивину здесь невозможно помыслить даже в кандалах и под пистолетом.

Оркестр замолк вовремя, потому что гитара уже не ладила с пианино.

– А можно к вам присесть? – услышал я в образовавшейся тишине голос блондинистой пигалицы.

– Присаживайся.

– Как вам отдыхается?

– Было бы плохо, давно бы ушел, – буркнул я. – Говори сразу, чего тебе заказать. Можешь не стесняться – меня тут тоже угощают.

Она заказала шампанское с каким-то итальянским названием и блины с икрой, которые официантка принесла на стол через две минуты, словно держала все это за пазухой.

Пухов неожиданно схватил официантку за руку.

– Как звать? – гаркнул он, словно перед строем курсантов.

– Вика.

– Откуда?

– Из Питера.

– Не ври.

Они смотрели друг на друга с подозрением: он явно ожидал услышать что-то вроде «Элизабеттаун, штат Кентукки», а она профессионально подозревала в нем маньяка. Блики светомузыки плясали на их лицах как костры купаловской ночи.

– А ты мне нравишься, Викусь, – перешел в наступление Артем. – Сколько ты хочешь?

– Да вы что? – изумилась барышня. – Я этим не занимаюсь, у меня молодой человек есть. И потом, здесь полно профессионалок.

– Садись, – приказал Пухов и с силой посадил Вику рядом с собой. – Я хочу тебя, а подруги твои пусть болт сосут.

Он достал бумажник и выложил на стол двести долларов.

– Нормально?

– Я не могу, меня же с работы уволят.

– А мы сейчас с ними поговорим, – Пухов хряпнул об стол третью сотню.

– Да и с девчонками мне проблемы не нужны…

– Желание клиента закон. – Он покрыл девичий аргумент новой купюрой.

Вика сломалась на шестистах долларах. Она куда-то ушла и вернулась через три минуты с другим лицом. Теперь она отличалась от контингента только наличием одежды. Пухов жадно прихватил ее за грудь, и еще через минуту они исчезли с моих глаз за какой-то потайной дверью.

– Веселый у вас друг, – прокомментировала увиденное моя собеседница. – Хищный мужчинка, люблю таких. Меня, кстати, Скарлетт зовут. Давайте поговорим о чем-нибудь?

– Можно на «ты», – ответил я. – Кем будешь, когда вырастешь?

– Учусь на менеджера культуры. А так не знаю. Может, выйду замуж за кого-нибудь здесь – и дальше отдыхать буду.

– Ага, вот за такого кусаку выйдешь, особо не отдохнешь, – я кивнул на дверь, поглотившую Пухова. – Он тебя со временем обменяет на пять кубометров бруса.

– Ну и что, – пожала Скарлетт худенькими плечиками. – Вот мне всю жизнь на мужиках вертеться, а ты попробуешь – сразу пидером станешь.

– Так поменять надо что-то в себе, Скарлетт?

– А зачем? Вот если бы можно было хакнуть главный компьютер и повысить себе балл, – проснувшаяся было в ней студентка перевернулась на другой бок. – Может быть, хотите пройти в приват?

Я покачал головой, допил стакан и налил следующий. Мысль передохнула и пошла дальше. Если я подозреваю Артема Пухова в убийстве Дэна, значит, он в принципе на это способен. Точно так же Брутом вполне могли оказаться и Булкин, и Тихонов, и Аня Санько, и даже блаженный Сержик. И если я столько лет ем с этими людьми из одного котла, то могу ли сильно от них отличаться? Вот сейчас, например, я пью, ем и лапаю девок за счет потенциального убийцы. Я даже собираюсь написать статью про то, как он спасает подростков от алкоголизма, хотя в данный момент он с залитыми коньяком глазами трахает вчерашнюю школьницу в кабинете за стенкой. Мне стало неприятно с собой пить, и я отодвинул стакан в сторону.

В это время Пухов, как бледная моль, возник напротив меня, сложил руки на столе и уронил сверху голову. А спустя несколько секунд он уже исходил рвотными массами под стол на глазах у Скарлетт, которая тут же подскочила и куда-то унеслась. Позор был неминуем. Появилась встречавшая нас девушка-администратор – правда, улыбку она надевать не стала, а ее настоящее лицо оказалась как у Марии Антуанетты перед гильотиной. А мне снова стало легко и весело.

– К сожалению, мы не сможем остаться на представление, – я чуть опередил ее. – Артем Алексеевич не в форме. Попросите для него приговор и вызовите такси. Большое спасибо.

Она очень хотела крикнуть охрану и вытереть тельцем Пухова пол. Но вместо накачанных бугаев из-за ее спины вылезла пожилая таджичка с ведром и тряпкой. А я вспомнил, что у меня нет денег.

– Тема, доставай бабло, нас выгоняют, – кричал я ему в уши.

Он услышал меня раза с пятнадцатого, достал бумажник и отсчитал две тысячи рублей.

– Тема, нужно десять раз по столько, – говорил я, пока на стол не полетели хрустящие пятитысячники.

Я закинул руку Артема себе через плечо, и мы пошли к выходу, как два героя обороны Севастополя. У гардероба Пухов сбил с Вани бескозырку, поскольку по интеллекту уже напоминал растение. Как частому гостю ему это простили и даже проводили до такси. Он пытался душить водителя и несколько раз получил от меня по лицу, пока не угомонился на заднем сиденье. А я решил сделать ему рекламу, раз обещал.

Когда я вносил его в здание больницы, вахтер не хотел нас пускать.

– Это же доктор Пухов, его клиника арендует у вас первый этаж, – я приподнял безвольно болтавшуюся голову за волосы. – Узнаете борца с алкоголизмом? Я веду его на клизмы.

Вахтер пробурчал что-то неразборчивое и выдал ключи. Я открыл дверь, включил свет и бросил тело на диван в кабинете. Мне не хотелось заботиться о Пухове дальше: снять с него ботинки и пальто, поставить рядом тазик и графин с водой. У меня было искушение сдать доктора в вытрезвитель, но мне хватило брошенного с пистолетом в руке Булочника.

Кстати, мой нос, сунутый в Гришин почтовый ящик, принес весьма интересные плоды. Почему бы мне сейчас не пошарить в кабинете руководителя клиники, который неизвестно где добыл стартовый капитал. Я снял пальто и сел в его кожаное кресло с массажером.

В первом ящике находился ассортимент, который обычно держат в последнем: сигареты, зубочистки, дезодоранты, туалетная вода, презервативы, кремы для лица, рук и век, маникюрный набор и зубная нить. Не хватало только туши и лака для ногтей.

Во втором ящике я обнаружил ежедневник и пролистал его на 18 апреля – дату смерти Дэна. Типичный распорядок дня бизнесмена: в 10 часов – спортклуб, в 12 – прием у некоей Косткиной, в 14 – адвокат Нигматуллин на Введенской, 32. На вечер у доктора была запланирована встреча с Ирой, в скобочках значилось «любит георгины». А 21 апреля похожий план был перечеркнут фразами «похороны» и «дать Лике 5 тыс.».

Я полистал страницы: в барышнях на вечер царило приятное разнообразие. «Оля из Корсара», «Мила из Росси», «Нина в красной юбке, хочет в кино» и «Даша – дура, хата на Богатырском». Ассортимент ВИП-клиентов доктора Пухова мог вызывать зависть у многих коллег: «Валера-хоккеист», «Людмила Сергеевна от Петрова», «Семенов с \'\'Ливиза\'\'». И только в одном Артем был постоянен, как Петр и Феврония: он почти каждый день виделся с адвокатом Нигматуллиным, и дважды за апрель в ежедневнике было крупно записано – «суд».

Вряд ли речь шла о Суде Божьем, но это было событие, явно игравшее в жизни доктора Пухова значительную роль. Я позволил себе покопаться в бумагах на столе, но нашел лишь истории болезней и каталоги товаров. Заглянуть бы в компьютер, но там наверняка пароль. Я наугад шлепнул по клавиатуре, и, к моему изумлению, аппарат начал оживать. Похоже, Артем просто забыл его выключить, когда мы уходили.

Мне потребовалось меньше минуты, чтобы найти в «Моих документах» папку «Суд» и открыть документ «Исковое». В окне всплыло заявление, адресованное в Василеостровский районный суд. Ответчик – Пухов Артем Алексеевич, истец – Пухов Алексей Андреевич. До меня не сразу дошло: доктор судится с собственным отцом!

Я читал дальше, а прическа моя топорщилась и колосилась. Папа подал на Тему в суд, потому что Тема грубо кинул его на деньги. В заявлении говорилось, что Пухов-младший вложил в создание своей клиники деньги, вырученные от продажи квартиры покойной матери Пухова-старшего. Взамен Артем обещал со временем передать отцу половину в своей клинике, но не сделал этого. Показания отца могут подтвердить жена и дочь, соответственно мать и сестра Темы. Поскольку речь идет о близких родственниках, никаких документов о долевом участии не составлялось. К заявлению прикладывался ворох документов: как продавалась квартира, как Артем создавал клинику.

Я ткнул файл «отзыв на иск» и прочитал уверения Артема о том, что он никогда не обещал родне долю в своем предприятии, а деньги за бабушкину квартиру давно вернул также без расписок. Я представил себе, как отец и сын в сопровождении своих адвокатов сидят друг напротив друга в том же интерьере, где я сидел сегодня утром, и по крайней мере один из них врет другому в глаза. А сверху на них смотрит судья Григорьева – душевная тетка, для которой происходящее ничем не отличается от дел об инцесте. И я закрыл папку «Суд».

Я пришел сюда, чтобы узнать что-то о смерти Дэна, но его имя ни разу не встречается на страницах ежедневника. В компьютере я не нашел и намека на фамилию «Ретунский». Это значит, что с Артема можно снять подозрения в убийстве? Нисколько. Но мне стало понятно, откуда у него клиника. И здесь я, похоже, ничего больше не найду.

Артем храпел как иерихонская труба. Может быть, продолжить расследование: например, поковыряться в его мобильном телефоне? Но что-то внутри гнало меня на улицу, хотя мозг предупреждал: такой возможности изучить скелеты в шкафу Пухова никогда не будет. А нужны мне его скелеты?

Я запер двери, сдал ключи вахтеру и упал в объятия зашумевшего на улице урагана. Он потащил меня в сторону моего дома. Но вечер только начинался.

– Егор! – принес мне ветер чей-то окрик. Я переходил улицу Беринга у Смоленского кладбища и не сразу рассмотрел в темноте на тротуаре два силуэта. Подойдя ближе, я опознал моего одноклассника Рому Колоса – худая фигура, собранные в косичку черные кудри и огромные линзы очков.

– Здорово, Ромео, – обрадовался я и крепко прижал его к груди. – Ты чего здесь делаешь?

– Да вот вышли прогуляться с собачкой Артема, он попросил, – нехотя признался Рома и кивнул на своего спутника. – Это Олег.

Когда мы заканчивали школу, Рома Колос был самым цельным парнем в классе. Свободное от уроков и пива время он посвящал электрогитарам, а огромный постер Джеймса Хэтфилда на двери его комнаты четко обозначал цель. Он брал уроки игры, сам изучал гитарные видеошколы, и техника его росла даже быстрее давно не стриженных волос. На выпускном вечере его группа дала получасовой концерт. Стекла актового зала дребезжали в такт металлической балладе «Гибнут киты», а сдобные школьницы в вечерних платьицах смотрели на тощего фронтмена плотоядно и робко.

Но Роме было не до них. Ему было мало одной гитары, он захотел одновременно петь, хотя Борис Павлович Коган, к которому он приходил на прослушивание, говорил: «Рома, ты хороший парень, но никогда этого больше не делай». Однако Колос уже не слушал никого. Он не пошел поступать в институт, устроился продавцом в ларек, а заработанные деньги вкладывал в комбики, фузы, новые инструменты и аренду репетиционной «точки» на Пискаревской овощебазе. Его группа за три года дала десяток концертов в заштатных клубах Петербурга, и Рома понял, что мегазвездой на жесткой музыке не станешь, – даже на прокорм не заработаешь. Еще страшнее: он начал понимать, что ему не хватает таланта. Тонкая нить его мечты натянулась и приготовилась лопнуть. В этот момент кто-то из знакомых поставил ему соло Джимми Хендрикса с какого-то бутлега. Рома заметил, что еще немного усердия, и он тоже так сможет. «Старик, – приятель выдержал эффектную паузу, – Джимми играет это соло языком».

Колос больно ударился о землю, а когда встал на ноги, крыльев у него больше не было. Он подался в клубную команду «Поколение Ху», игравшую гламурный брит-поп и собиравшуюся на гастроли в Австрию. Он чувствовал себя как летчик на пенсии и начал чудить. Один бюргер из Вены предложил ему за сто долларов надеть во время концерта футболку с эмблемой его чоппер-клуба, а Колос согласился за двести не снимать ее весь год. В Зальцбурге он зазвал в номер югославскую проститутку, заплатил по таксе и заставил стирать грязное белье членов группы. Он был единственным в коллективе, кто еще обращал внимание на чистоту носков: остальные парни увлеклись «спидами», выкидывали из окон телевизоры, били официантов и звонко хлопали по задницам местных фрау. От тюрьмы их спас барабанщик, который подвел черту гастролям, сделав в бассейне эффектное сальто с семиметровой высоты служебного прохода. До воды он не долетел каких-то трех метров. «Нелепая смерть под кайфом», – написали в газетах.

По возвращениию в Россию “Поколение Ху” распались: все, кроме Ромы, хотели начать сольную карьеру. А Колос сел дома на диван, и телевизор помог ему избежать скуки всего неделю. Дальше он встал, оделся, вышел на улицу и отпустил стоп-кран. Заработанные на гастролях деньги улетали в дешевых кабаках среди пивных девок и стареющих хулиганов.

Но однажды Рома увидел в “Оружейном дворе” самурайский меч из нержавейки. В Сан-Марино такой ширпотреб идет по 10 евро за штуку, но Рома об этом не знал. Он продал ради него гитару. Он мечтал стать мастером, начал брать уроки айкидо, через год сдал на пятый кю и повесил меч на стену рядом со старой акустикой, за что его стали называть «шестиструнным самураем». Ему было двадцать шесть, и он отставал по мастерству от семнадцатилетних. Он решил, что проиграл свою жизнь, и сдался, хотя ему всего лишь нужно было пройти по любой из двух выбранных троп достаточно далеко.

В его жизни наступила череда увольнений, вытрезвителей, голодных обмороков и выбитых зубов. В результате он оказался на улице под дождем с псиной бывшего челнока Артема Пухова, который платил ему за каждый выгул двести рублей. А еще у Ромы недавно умерла бабушка.

– Нормально, – голос Ромы наполнился гордостью. – Подшился вот у Темы в клинике, на мебельное производство устроился, велосипед купил.

– А я Артема только что видел, – признался я. – Он поехал продолжать.

– Куда ему продолжать, он еле живой звонил, просил Рэмбо вывести.

Стаффорд Рэмбо, здоровенная челюсть на мускулистых лапах, возбужденно носился вокруг открытого канализационного люка.

– Кого из наших видишь? – спросил я, хотя не многие общие одноклассники были для Ромы «нашими». – Сержика, например.

– Да вот мы с Олежкой как раз его обсуждаем! – Колос эмоционально всплеснул руками. – Похоже, совсем скурвился, козлина.

– Что такое?

– То ему со мной общаться впадлу, то вдруг каждый вечер стал заходить, – Рома понизил голос. – Когда бабки не стало, мы с батей забухали недельки на две. Так он каждый вечер как штык. Денег у него никогда не было, но не выгонишь же – наливали. Потом мы с водкой завязали и задумались: за две недели у нас и наших гостей шесть мобильников пропало и столько же бумажников. Так ведь не бывает, сколько ни пей. А потом я в секретер сунулся, где бабкино золото лежало, – нету. Там пара колец и сережки всего, но они же под замком были.

– Предъявил? – поинтересовался я.

– Спросил. Родителями поклялся, что не он.

– А родителей своих он тоже кидает – только в путь, – вступил в разговор Олег. – Сержик ко мне год назад подкатывал: мол, пропиши меня к себе временно за двести баксов. Прикинь, ему родной отец не хочет регистрацию сделать. Я тоже отказался. Так он с отца все равно двести долларов снял – сказал, что мне передал, а я его кинул. На днях его батю на улице встречаю, он говорит: «Фонарев, что за шляпа?..»

– Подожди, это ты – Фонарев? – У меня зачесалась память.

– Да.

– Ты в комиссионке на Беринга работаешь, – вспомнил я. – Мне Артем рассказывал. Сержик тебе вещи на продажу таскает.

– В том-то и дело, – на лице у парня было удовлетворение узнанного на улице Жан-Клода Ван Дамма. – И похоже, он сегодня днем мою собственную трубу тиснул. Я на полминуты за водой из зала вышел – бах, нет трубы.

– Слушай, а он тебе не приносил «Нокию» в черную клетку? Вспомни, пожалуйста, это очень важно.

– Вот эту, что ли? – Олег вытащил из кармана телефон. – Я ее взял пока попользоваться, а то не покупают что-то.

Я узнал телефон Дэна. Вернее, такую же модель он вертел перед моим носом в нашу последнюю встречу.

– Можно взглянуть? – выдохнул я.

– Конечно.

В памяти телефона я обнаружил записную книжку с незнакомыми мне номерами. Последние звонки были свежими, а текстовые сообщения совсем отсутствовали. Но что-то же должно остаться от прежнего владельца. Я с бешеной скоростью рыскал по папкам меню, пока не обнаружил одно неотправленное сообщение в черновиках: «О дамы, думал я, безмозглые мокрицы, зачем стремитесь вы гасить наш лучший пыл? Не надо рожь косить, пока не колосится, но надо есть пирог, покуда не остыл».

Я издал что-то похожее на рев, от которого дернулись Рома с Олегом. В черновике был фрагмент стихотворения, которое любил цитировать Дэн. Это его телефон! А убийца – Сержик!

В школе даже учителя называли его Сержик Лав. Казалось, что любви в нем не меньше, чем в матери Терезе. Его наполненные светом глаза не имели ничего общего с прыщавыми физиономиями сверстников. Когда он предлагал сверстнице донести до дома рюкзак, ей и в голову не могло прийти, что он просто хочет близости с ней в родительской спальне. Когда он объяснял на уроке, почему он к нему не готов, даже опытные классные дамы не могли поверить, что эти глаза способны лгать. А этот пухлый чувственный рот, складывающийся в неповторимую улыбку, обращенную прямо к вам в сердце?

Наверное, Сержик действительно был от природы добрейшим парнем. Его проблема была в том, что он верил в собственное обаяние, как ваххабиты верят в Коран. Он доверился ему, как доверяются спасательному кругу, который вытащит из любого водоворота. Он все поставил на одну лошадь.

Конечно, ему были рады в любой компании. Он был не глуп, остроумен и имел лучшую в округе коллекцию рок-музыки, которую собирал вместе с папой-капитаном. Время от времени какой-нибудь бездарный завистник бил ему морду, но Сержик относился к этому удивительно легко. Ведь в мире было столько любви, которая изливалась на него со всех сторон, наполняла его светом и возвращалась обратно в мир.

В девятнадцать лет он пережил первый любовный облом: его бросила девушка. Я уже не помню, в чем там было дело и как ее звали. Он хотел с ней совокупляться, пить вино и танцевать танго, а она не хотела. Тривиальная история, но на этом месте с ним случилась метаморфоза: он продолжал поглощать любовь, но она перестала возвращаться окружающим.

Однажды он позвонил мне среди ночи и попросил приехать: «Я умираю, друг, помоги». Он припомнил разговор о дружбе, которыми была богата наша ночная жизнь. Друг – это тот, кому можно позвонить и сказать: «Будь в три часа ночи на 131-м километре Киевского шоссе с топором». И друг не спросит зачем. Когда я приехал на зов, то дверь мне открыл Тихонов, а в квартире я обнаружил еще человек пятнадцать, так же как и я прилетевших исполнять дружеский долг. И Сержик купался в этой роскоши.

Та история была первым звонком, свидетельствовавшим, что дружба и любовь стали использоваться в виде рыболовного крючка. Но кто тогда на это обратил внимание, если деньги, спиртное и жилье были фактически общими? Сержика несло по волнам вместе с нами, и никто не замечал, что он меньше всех нас готов держать собственный курс. Он получил диплом учителя биологии исключительно на обаянии. Он не умел делать ничего такого, чем можно было бы зарабатывать деньги. Он не умел хвататься за шанс и подтягиваться на мизинце. Наверное, он рассчитывал устроиться в жизни удачно кому-нибудь улыбнувшись. Вероятно, так бы и произошло, если бы не наркотики.

В той или иной степени мы все через это прошли. Кому-то хватило травки, кто-то нюхнул кокс, а кто-то отважился на героин. Последние поделились на тех, кто со временем взял себя в руки, и тех, кто не сумел. Из последних выжил один Сержик.

Клиника началась не сразу – его глазам верили самые прожженные работодатели. Он торчал уже два года, а хозяин оптовой фирмы доверил ему склад. Через два месяца Сержик копал себе могилу в лесу, выл на луну и обещал все вернуть. Он занимал деньги у всех подряд без надежды их отдать. Но деньги в итоге весомее любых улыбок – его друзья словно растворялись в черной дыре. Случилось немыслимое – его обаяния оказывалось недостаточно, чтобы одолжить сто рублей. Его не брали на работу, потому что в глазах появилась обреченность и готовность к отказу. Его гардероб являл собой собрание конструктивных недоразумений, что постоянно приводило его в милицейские застенки. Появилась первая условная судимость за наркоту, потом вторая.

Дэн был едва ли не единственным, кто пытался извлечь его из царства химер. Сержик лечился и снова соскальзывал вниз, как шмат сала на ноже. Он постоянно гнал на друзей, что его бросили в трудную минуту. Он не просил милостыню, он ее требовал, и это выглядело смешно. Уже никто не называл его Сержик Лав. Из звезды он превратился в грязного, слезливого прилипалу.

Но что-то мешало ему достичь дна и быть похороненным за счет города. Постоянно находились то добрая женщина, то сентиментальный богоискатель, которые тратили на него время, деньги и душу. В такие моменты его обаяние искрилось остатками энергии, как глаз Терминатора под прессом. Все про него всё знали, но он умудрялся не выпадать совсем из нашего круга, и многие даже верили, что он совсем перестал торчать.

Уже несколько лет рядом с ним была Мила – юное обаятельное создание, которому раньше никто так убедительно не говорил про вечную любовь. Когда она смотрела на него взглядом чужой разумной женщины, он падал на колени и плакал, пока в нее не возвращалась душа декабристки. Люди говорили, что Мила не от мира сего, но на самом деле слезливый уродец умел высекать искру из любого, кто читал в детстве «Алые паруса». Я сам убедился в этом прошлым летом после дня рождения Юры Тихонова.

– Верунчик, ну очень хочется, – услышал я в полудреме страстный шепот Сержа. На кровати за моей спиной началось движение.

– Не нужно, – уверенный тон Веры сопроводил хлопок, скорее всего, по руке.

Я приоткрыл глаза. Рассвет штурмовал комнату. Я лежал носом к стенке в спальне родителей Тихонова. После вчерашнего ералаша человек десять гостей остались ночевать, и на родительских перинах со мной соседствовали молодожены Вера и Женя, а Сержу достался матрас на полу. Я припомнил, что машинист электрички Женя рано утром собирался на работу.

– Не бойся, я тихонечко, солнышко мое.

– Я же сказала «нет».

– Да все же спят, – в голосе Сержа почувствовалась обида. – Я же хочу тебе хорошо сделать, зайка.

Зазвенела пряжка ремня, взвизгнула молния.

– Я же говорю, не нужно всего этого, – голос Веры прозвучал как «мы победим!» при обороне Рейхстага.

– Ну я всего разочек.

Нетерпеливо захлопала ткань.

– О господи, нет! – вскричала Вера.

– Не бойся, я аккуратненько.

– Ты меня порвешь.

– Я тихонечко.

Детородный орган Сержа мог вызывать комплекс неполноценности у девяти мужчин из десяти. А Веру, ростом едва достигавшую его груди, он напугал до полусмерти. Но ее позиция была слабо пригодна для обороны.

– Нет!

– Да я же не сразу. Вот так, вот так…

– Господи, не туда…

– Сейчас, сейчас…

В последующие минут пять толчки, шлепки, постанывания добили во мне остатки сна. Появилось дурацкая мысль резко развернуться к ним лицом и схватить Сержа за копчик.

– Только не в меня, – прошептала Вера.

– А куда? – У Сержа сбилось дыхание. – Куда? Юра убьет.

После нескольких мощных толчков Серж легонько застонал.

– Я же просила, – взвизгнула Вера.

– Так родители, так покрывало, так ковер, – защищался Серж.

Снова свистнула молния.

– Станция депо, – произнесла девушка.

– Ничего страшного, я тебя люблю…

Прощаясь с Ромой и Олегом, я старался не выдавать своего волнения, хотя бесы рвали меня в сторону Сережиного дома. Отмахав полквартала, я отдышался и набрал номер телефона.

– Сергунь, ты где? У себя? А пыхнуть не желаешь? – Я старался говорить как можно беззаботнее. – Я тут мимо твоего дома прохожу.

– А у тебя есть? Конечно, старик, заходи, – он несказанно обрадовался халяве.

Когда я поднялся по лестнице на пятый этаж в его «хрущобе», Сержик услышал мои шаги. Он возник в дверном проеме и картинно протянул мне навстречу руки. Я даже не рассмотрел его лица и с полуметра ударил правым крюком, разворачивая корпус вправо, и вкладывая в удар все мои девяносто килограммов. Так не бьют на ринге, чтобы не поймать удар навстречу, но здесь ждать сдачи не приходилось. Его переносица приняла на себя все: он ударился об дверь и начал оседать назад. В этот момент я со всей дури ударил его ногой снизу вверх и попал в горло. Он снова ударился об дверь, что-то буркнул и опрокинулся на спину. Мелькнула мысль, что он мертв, и я ничего в этот момент не почувствовал.

Я за шиворот втащил его тело в прихожую и закрылся на два замка. В квартире никого не было, и только Мик Джаггер тихонько подвывал из динамиков.

Кровь текла из носа Сержика на черную футболку с крестами. Я все-таки хотел его связать, но не нашел в ящике с инструментами ни скотча, ни веревки. Только две отвертки, молоток для отбивки мяса и старый ремень с надписью love на пряжке. Тогда я сходил на кухню, набрал воды в чашку и выплеснул в пострадавшее лицо. Он подпрыгнул, словно я пощекотал ему пятки.

– Где труба? – спросил я со всей строгостью.

– Какая труба?

Я ожидал именно такого ответа, и сразу же ударил его молотком по лицу. Я хотел быть жестоким, но рука сама отвернула удар в щеку. Он заорал, как раненый фламинго, и мне пришлось душить его подушкой.

– Труба Олежки Фонарева, которую ты сегодня днем украл из магазина, – рычал я, навалившись на него всем телом. – Не говори, что не брал. Сейчас я тебе по-настоящему все зубы выбью.

– Егорша, я ее случайно в карман сунул, – стонал он, как только я отложил подушку в сторону. – Случайно, по запаре, понимаешь? Я как раз вернуть хотел, а тут ты пришел.

– Хорошо, а теперь расскажи, как ты убил Дэна?

Я смотрел в его глаза, как туристы смотрят на фестский диск – без надежды что-то понять. То, что шевельнулось в глазах чемпиона мира по мимикрии, могло быть страхом, изумлением или обидой за проигрыш в бильярд.

– Боже, это не я, – выдал он в эфир.

– Тебя Олежка из магазина сдал. Ты толкнул ему мобильник Дэна через несколько дней. Ты не стер его черновые сообщения. И не говори, что ты выиграл телефон в кости на Балтийском вокзале.

– Я его украл. Украл и продал, – он посмотрел на меня взглядом затравленной лани. – Потому что я животное. Егорша, я торчу девять лет. Я лечился столько раз, я не могу больше…

Он зажмурился и заплакал, свернувшись калачиком на полу. Я зашел к нему со спины и ударил изо всей силы по почке. Он дернулся, но даже не закричал.

– Я не верю тебе, жертва аборта.

Я хотел раздробить ему молотком коленку, но рука снова подвела – стукнул как невропатолог на осмотре. Зато пациент заорал, как будто на него вылили раскаленное олово. Но вместо жалости внутри меня зазвенела жестокая струна. Я даже подумывал надругаться над ним при помощи пылесоса «Вихрь».

– Я не убивал, я вообще тогда лечился, – плакал Сержик. – Спроси Милку, она ко мне приезжала, у нее все справки есть.

– Давай звони, – молвил я. – Я тебя развяжу.

– У меня мобильника нет, – он натурально плакал крупными прозрачными каплями. – Ты мне нос сломал. Зачем, Егорша? Я даже муху обидеть не могу. Видишь, на окне сидит – это Вольдемар Карлович, он у меня больше месяца живет.

Я взял тапок в прихожей и размазал Вольдемара Карловича по стеклу.

– Зачем, Егорша? – повторил Серж. – Это же домашнее животное было. Это же твоя боль, при чем здесь муха? При чем здесь я?

Он смотрел на меня, как в триллерах про всякую нечисть смотрят на своих близких, уже чем-то зараженных и постепенно превращающихся в монстров. Я чувствовал, что зашел туда, где еще никогда не был, – и мне это нравилось. Я уже тогда понимал, что Сержик никого не убивал, но не мог остановиться.

– Говори номер Милы.

– Я наизусть не помню, – он не к месту улыбнулся, словно пытаясь поймать роль, которая вытащит его из этого кошмара, и примерял каждую из своих масок.

– Тебе десять цифр не запомнить? Как же ты ей звонишь?

– А там в бумажнике ее визитка лежит.

Бумажником он называл сиреневого цвета чехол с молнией, где лежало восемьдесят с мелочью рублей и визитка на имя Афанасьевой Милены Игоревны, менеджера по продажам салона сантехники. Я позвонил, и неживой голос в трубке сообщил, что абонент выключен или находится вне зоны действия сети.

– Я тебе, Сержио, не верю, – повторил я. – И если ты мне не расскажешь правду, я тебя убью. У тебя ведь есть нож на кухне?

На его беду, я нашел в мойке столовый тесак для разделки мяса. Потом я перетащил его волоком в комнату, где уютно светился монитор компьютера, а в качестве оплаты Интернета использовался украденный у Олега телефон. Я развалился на диване и держал паузу, неумолимо мучительную для связанного человека на грани жизни и смерти.

– Помнишь, как мы сидели в этой квартире ночами, начиная со школы, Сержио? – спросил я его. – Пили водку твоего папы, а ты потом наливал туда воды и доказывал, что буржуи тоже обманывают. А он не поверил, и выкинул в окно тюнер от твоей деки. Помнишь? Мы клялись друг другу в вечной дружбе и скрепляли ее разбитыми стеклами в 15-й школе. Ты говорил, что тебя там гнобили учителя. Вон эта школа, до сих пор стоит под окном. Но сейчас я пришел, чтобы тебя убить. Знаешь, я даже не буду тебя резать, как ты резал Дэна. Я просто дам тебе по башке гантелькой и выкину с балкона. Ты думаешь, менты будут это расследовать? Ты же наркоман, Сережа, недочеловек. Они мне еще руку пожмут, если узнают. Садись, сука, за стол и пиши – как убивал, куда дел похищенное.

– Ну, режь меня, – он впадал в стадию истерики, за которой не чувствуешь страха. – Все равно я никому не нужен. Все равно я скоро кончусь. И хоронить меня одна Мила придет. А вы все скажете: перекинулся Сержик – и ну его козе в трещину.

– Ты меня на жалость не бери, – одернул я. – Тебя торчать под ножом заставляли? Тебя всем миром с баяна снимали – так ты же не снимался. Тебя на Коневце сколько держали? Полгода! А платил за это все кто? Твой покойный друг Даниил. Так зачем ты потом опять соскочил, каскадер хренов? У тебя же все есть: жилье, диплом, девка нормальная вон за тобой лужи вытирает.

– А еще у меня гепатит и ВИЧ, – взвизгнул Серж. – Это навсегда, понимаешь. Какое будущее?

– Чего ты меня паришь, какой ВИЧ? – опешил я. – Ты же гепатит свой пролечил давно.

– Я гепатит В пролечил, а С не лечится. Про ВИЧ я вообще никому не сказал. Мне лечение пока не нужно.

– И Мила не знает?

– Нет, – он даже ничего не сказал про безопасный секс. – Егорша, я решил, что буду жить как человек – неважно, сколько мне там осталось. Я и живу. Мне врач в диспансере диету прописал. Егорша, мне ничего нельзя, а я ем и пью, что хочу. Месяц назад анализы сдавал, мне сказали, что у меня развитие гепатита на два года. А он у меня восемь лет. Врач даже не поверил.

Если бы Сержик был индийским сатрапом, он наверняка спалил бы живьем всех близких на своем погребальном костре. С тех пор как любить и обладать стало одним и тем же смыслом, многие из нас стали похожи на него.

Я впервые посмотрел на обстановку вокруг себя. Комната музыканта-неудачника. Холмики разбросанной одежды, пачек сигарет, пакетов из-под чипсов, банка из-под пива, тарелка с недоеденной яичницей и в качестве диссонанса – блестящие разборные гантели, явно подаренные Милой в период многообещающей ремиссии. Нет, Сержик не убивал Дэна. Он не умеет бить себя по рукам. Он двух часов не просидел бы, не прикасаясь к коробке с деньгами. Здесь уже наверняка был бы ящик виски, коллекционные шмотки и следы присутствия продажных женщин.

– Когда ты украл мобильник Дэна? – спросил я.

– Я к нему в день смерти утром заходил, – признался он с улыбкой, как будто папа уличил его в прогуле урока алгебры. – Он мне диск «Гоголь Борделло» обещал. Ну и я заодно…

А я почувствовал, что если он меня сейчас пошлет с моими расспросами, то я повернусь и пойду по адресу. Запас зверства во мне плевался последними каплями. И я был не уверен, как жил бы на месте Сержика.

– Мобилу Олежке верни прямо сейчас, скажи, по ошибке в карман сунул. Миле расскажи про здоровье свое богатырское. Или послезавтра я сам расскажу.

– Расскажу, честное слово, давно собирался, – он был готов пообещать сменить пол к завтрашнему полудню, только бы я ушел.

– Я уйду, если ты мне ответишь честно на один вопрос, – я развязал его путы. – Ты ведь не в первый раз у своих крысишь? Не спорь, пожалуйста. Тебя прет от этого? Было ощущение, что ты Штирлиц, который всех развел и еще благодарность в гестапо получил?

Уверен, что его не в первый раз хватали за руку. И его методом было решительно все отрицать, как бы глупо это ни звучало. Он понимал, что его ответ уйдет в массы, но сейчас он уже сказал достаточно, чтобы смириться с потерей всех своих одноклассников.

– Вначале стыдно было, я даже выкинул, – он говорил глухим голосом. – А потом пошел и подобрал. Мы все много дверей перед собой открываем. Ты ведь тоже.

– Не понял…

– Ты ведь тоже порадовался, когда Дэна не стало. Не спорь. У вас всех яйца большие, а при нем вы были этим… как его… кордебалетом.

– Так! – Я захотел сказать тысячу слов поперек, но не нашел их в своих карманах.

– Артему, кстати, я первый сообщил. Он сразу потащил меня в немецкий кабак поминать. Только настроение у него было, как будто ему дачу в Зеленогорске подарили. Я его понимаю: вроде и жалко, а вроде не таким мудаком себя чувствуешь.

– Надо же, двуликий анус…

– Анус говоришь? А я вот считаю, что надо быть честным, – в глазах Сержика на секунду проявилась былая вера в несокрушимость своей харизмы. – Если не можешь друзей любить, надо их юзать. Тисни у кого-нибудь кошелек или мобилу – увидишь, что я прав.

Я не удивлюсь, если тяжелобольной Сержик переживет меня и моих детей. Он жаден до жизни, как лагерный урка до женского тела. Если надо, он может плакать, а через минуту так изящно выражаться, что его хоть сейчас в ток-шоу «Пусть говорят». Он, конечно, загнул – я не был рад смерти Дэна. Но если действительно быть честным, то между мной и этим животным не такая уж большая разница.

Мне так захотелось уйти, что я даже не позаботился поставить точку в разговоре. Я бросил нож на кресло и зашел в туалет, специально не закрыв за собой дверь. Я ожидал шороха за спиной, даже не представляя, что буду в этом случае делать. Но не дождался. Когда я выходил на лестницу, Сержик так и сидел на полу, осторожно трогая себя за переносицу.

– А они что, настоящие? – Иван стоял в трех метрах за моей спиной.

Он материализовался, как рысь из тайги, – я не услышал ни единого шороха. В костре догорала его зарплата за несколько месяцев. В его глазах был неподдельный интерес, с каким приезжие из глубинки смотрят на петергофские фонтаны. Но меньше всего взгляд аборигена походил на глаза актеров из кино про Клондайк. Хотя в руках Ивана был топор.

– Настоящие, – я не сводил взгляд с инструмента. – Ты меня убить хочешь, Ваня?

– Я? Убить? – Иван всплеснул руками и с досады сел на ближайший валун. – Чуяло мое сердце, надо было вчера еще к тебе ехать. Тут у многих крышу сносит, но чтоб бабки жгли, еще не видел. Ты трезвый, что ли?

– Не пью вообще.

– Совсем с ума сошел! Да как же здесь можно? Осталось еще?

– Вот, – я показал ему похудевшую пачку ассигнаций.

– Водка осталась? – Он махнул на деньги рукой. – Сейчас будем тебя лечить.

– Не надо, я только выздоровел.

Иван положил топор на землю и начал распаковывать рюкзак. Тушенка, картошка, хлеб, яйца и здоровенная бутыль свежего молока. Деньги за это он принять отказался, пояснив, что у меня еще не кончился кредитный лимит. Топор он, оказалось, тоже мне привез – порубить, заточить что-нибудь.

– Слушай, а у тебя, выходит, денег больше, чем у Барона, – Иван в одиночку выпил полстакана спиртяги и с уважением посмотрел на меня. – А хутора своего нет. Это значит, что ты – хаотичная личность.

– Нет, я – лузер.

– Это как?

– Могу, но не хочу.

– Хутор не хочешь? Как так? А зачем тогда сюда приехал?

– Духовно преобразиться, – я старался говорить насмешливым тоном.

– За три дня? – Иван удивленно округлил глаза. – А мне всей жизни пока не хватило.

Он снова уплыл, а я еще долго сидел над затухающим костром. Омовение ледяной водой, отсутствие телефона, еда с костра и сжигание денежных знаков – безусловно, все произошедшее в последние дни подарило мне мощный чувственный опыт. Но в моем родном городе его смоет за несколько часов. Я не нашел внутри себя никакой точки опоры и не заслужил второго рождения. Хотя, похоже, я на правильном пути.

Я вытащил из-под навеса два весла и спустился к лодке. Ночью прошел сильный дождь, и я минут пятнадцать вычерпывал из нее воду ведром и консервной банкой. Потом собрал с собой пару бутербродов и бутылку воды, запрыгнул на корму и, орудуя веслом, вывел посудину из камышового плена. Собственно, я так делал каждый день по два-три раза, но тогда цели никакой не имел, кроме осмотра окрестностей и физической нагрузки. А сейчас я поставил весла в уключины и взял курс на северо-восток. Прокатившись в ту сторону вчера, я заметил что-то сверкающее над лесом вдалеке – не иначе как старинная церквушка притаилась на живописном берегу.

Богоискателем я никогда не был, а вере предпочитал надежду. Я надеялся, что величественные старцы на Пасху, сусальное золото церквей и дешевые иконки в салоне автомобилей хоть как-то сочетаются с учением молодого плотника, распятого в Ершалаиме две тысячи лет назад. Кто-то считает, что Его послал Господь, кто-то видит в Нем неудавшегося реформатора иудаизма, а я лишь надеюсь, что Его грядущий суд будет справедливее всего виденного мною под солнцем. И сейчас мне остро захотелось прийти в храм, неважно какой конфессии этот храм будет, и ни о чем не просить.

Я не стал налегать на весла – неизвестно, сколько до этого креста километров, и хватит ли мне потом сил вернуться обратно. Я запомнил ориентиры у своего острова: справа свисающая над водой береза, а слева за лесом – антенна сотовой связи. Сейчас примерно час дня, темнеть начинает с семи – значит, на путь в один конец у меня чуть более двух часов. Не особо разгоняясь, я смогу пройти за это время километров десять. Правда, засечь время нечем – часы остались в хибаре на экране отключенного мобильника. А тиканье стрелок внутри меня стало менее отчетливым.

Всплески воды у моих бортов поглотили все лесные звуки, и сам я начал сливаться с мерным движением лодки. Собственно, почему я должен Ему понравиться? Я нарушал все его заповеди, за исключением «Не убий!». Я вижу каждого из родителей раз в месяц и даю на воспитание сына гроши. При этом я только что спалил в костре несколько тысяч рублей, чтобы показать собственную исключительность. И этих денег, возможно, потом не хватит Дрюле на бассейн и новую куртку. Можно предположить, что умные женщины, которые попадались мне в жизни, не знали всего этого, но чувствовали за версту. Поэтому от меня уходили на ровном, как мне казалось, месте. А я потом развивал перед парнями мысль, что женщины – это не совсем люди.

Однажды я переспал с девушкой Булкина. Это было сразу после школы: он напился и вылил ей на голову бокал вина. Она пришла ко мне в слезах и заляпанной белой блузке. Гришины выходки она уже научилась выносить, но больше всего боялась, что о них узнает ее мама. Она застирала одежду в тазике у меня в ванной, а я выдал ей халат, достал коньяк и осудил друга со всей накопившейся страстью. Через год они расстались, и Гриша наверняка обо всем узнал. Ничего удивительного в том, что несколько дней назад он чуть не застрелил меня из пистолета.

Я забывал свои грехи лучше, чем кошка зализывает раны. Наверное, грехи не нужно нести в церковь. Их нужно крыть добром, как чужой заход в преферансе. И что я имею на вистах?

Много лет ко мне в редакцию приходили униженные и оскорбленные, которым некуда было больше идти. Помню бабушку, которую в девяностые годы тупо выкинули из квартиры: переделали ордер, сменили номер на дверях, и пришлось горемычной жить по подвалам. Но, чем больше я писал статьи и письма в Смольный, тем больше наглела бабушка. В итоге она позвонила мне среди ночи и попросилась переночевать. У другой женщины воспитательница избила ребенка в детском садике, и я решил помочь мамаше печатным словом. Позже воспитательница сняла на камеру, как униженная требует для сынули усиленного питания и угрожает новой статьей.

Кого-то уволили из-за беременности, кого-то кинула страховая компания, кто-то потерял дочь в нелепой аварии и хочет чужой крови. Сотни историй за много лет – и мне не вспомнить никого, за чью боль я пошел бы сражаться. Потому что любая жертва обстоятельств, почувствовав поддержку, превращается в кровожадного зомби. Хотя, стоп! Был же Вадим.

Точно, Вадим! Собрался мужик с товарищами пивка попить, и пристал к ним беспризорник Сережа: мол, дай десятку, дай пирожок. Мужики были в хорошем настроении, потому что «Зенит» выиграл, и взяли его с собой в кафе кормить. Тут после пива Вадик и предложил гаврошу: мол, поехали, Сережа, ко мне домой, помоешься, и вещей тебе соберем, потому что у меня сын твоего возраста. Дома Сережа начал раздеваться, а у него гной по ногам течет. Семья Вадима, конечно, присела, но за порог Сережу не выгнала. Он остался на день, на два, а через месяц Вадим с женой решили усыновить беспризорника. Беспризорника с гепатитом и ВИЧ.

Вместо ордена за гражданское мужество Вадим обрел массу проблем. Ведь в городе еще не было случая, чтобы хотели усыновить такого кадра. Цепкие столоначальники говорили, что заберут парня прямо сейчас, если он не даст им денег. Хотя ранее они же вынесли мозг родителям Вадика, и молодой семье пришлось снимать квартиру. Всех чиновников вдруг заинтересовал Сережа, как будто на чердаке он смотрелся более уместно, чем в квартире чужого дяди.

Я бился, как будто сына хотели забрать у меня. Мы победили: Сережа третий год живет в семье Вадима, учится на одни пятерки и присылает мне на Новый год трогательную эсэмэску. Мне зачет?

Стоять, а был же еще Коля. И это уже не по работе. Как-то под Новый год я понес на помойку два мешка мусора, и там лежал Коля – сорокалетний безногий бомж. Вторую ногу ему сломал водитель мусоровоза, когда ставил контейнер. Я вызвал «скорую», которая смотрела на него не больше минуты. Кто у нас тут отдыхает? Вши есть, а полиса нет? И катились дальше по своим медицинским делам. Я позвонил в милицию, но они только взяли у Коли отпечатки пальцев: вдруг проходит по каким-нибудь делам? Я растревожил правозащитников, работающих с бездомными, но они вежливо просили позвонить после 8 января, поскольку у них уже кипел праздник. Коле повезло, что зима выдалось теплой, а рядом с ним постоянно горел костер. Хотя он все равно замерз бы насмерть, если бы я не увидел вечером из окна, как к нему в очередной раз подкатила «скорая».

Я схватил журналистскую «корку», фотоаппарат и рванул на улицу. Я сочетал уговоры с угрозами, давил на чувства и строчил по медикам из «Кэнона», обещая им жесткую ответственность, если Коля умрет. И случилось чудо: Колю забрали в больницу. Бомжа без полиса! Я помчался следом, осадил старшего дежурного врача и сделал все, чтобы Колю тут же не выбросили за ворота. Наутро его даже прооперировали, помыли и положили в палату, где он продержался до конца праздников. А потом я «пробил» для него приют. И это второй человек, который всегда поздравляет меня с Новым годом по телефону – последний раз из какого-то монастыря.

Кстати, как там церквушка, к которой меня так потянуло сегодня? Руки уже одервенели, но, оглядываясь через плечо, я видел все ближе блеск позолоты на солнце и прибавлял хода. Я близок к тому, ради чего сбежал сюда.

До берега оставалось метров двести, и я начал присматриваться, где бы пришвартоваться. Но вдоль берега под урез воды тянулся добротный каменный забор с причалом и гаражом для катера. Я вполне мог представить себе, как иноки в рясах зажигают по Ладоге на быстроходном «Вессоне», подаренном от души раскаявшимся грешником. Но что-то здесь не то. Уж не женский ли это монастырь?

Я греб вдоль забора, одновременно разглядывая высоко торчащий над деревьями шпиль, пока венчавшая его эмблема не повернулась ко мне в фас. Это был не православный крест и не католический. Это был кораблик Адмиралтейства.

А что в этом удивительного? Какой-то латифундист воздвиг над своим сералем копию символа города. Не удивлюсь, если сосед ответит ему Эйфелевой башней или Старым Томасом. Но я-то хорош! Пришел туда же, откуда бежал.

Забор плавно огибал мыс и переходил в небольшой деревенский пляж. Хотя деревушка была домов на двадцать, на берегу было оживленно, а под красным зонтиком у магазина гудел целый мужской рой. Я пришвартовался чуть правее и вытащил лодку на берег. И это не осталось незамеченным.

Наверное, остров оставил на мне отпечаток, выделявший меня даже среди местной публики и их гостей. Когда я пронес свою шестидневную щетину между мужиков под зонтиком, там смолкли разговоры.

– Ты не из Сортавалы? – спросил меня коренастый мужичок в панамке, когда я вышел из магазина с бутылкой пива.

– Из Питера, – я подошел к ним. – А церковь есть у вас?

– У нас все водится, – ответил коренастый. – А тебе зачем? Свечку поставить? Хочешь, мы поставим.

Компания взорвалась от дружного хохота, и мне очень не захотелось проглатывать обиду. И я молча ударил ногой в пластиковую кружку с пивом, которую коренастый держал в руке.

– Я тебе сам сейчас вставлю, курва, – зло прошипел я и сделал шаг назад, приготовившись к бессмысленной обороне.

Стол пришел в движение и громыхнул матом на весь пляж. Кто-то уже рвался ко мне с тяжелым хмельным взором, а кто-то удерживал их от агрессии. Коренастый показывал залитую пивом рубашку в клеточку и орал, что я попал на деньги. К нему подлетела близкая ему женщина и стала куда-то уводить. А меня оттеснили в другую сторону два мужика постарше.

– Ты дурак, что ли? Зашибут! Тебе чего здесь надо? – Один из мужиков тыкал мне в грудь указательным пальцем.

– Я же говорю, в церковь приехал, – я поймал его палец и аккуратно отодвинул в сторону.

– Церковь будет через полчаса.

– Это как?

– Вон тебе вера с доставкой, – мужчина показал пальцем за мое плечо.

В километре от берега полз сухогруз, тянувший на буксире плоскодонный баркас. На баркасе стоял строительный вагончик, к которому приладили деревянный купол со стальным православным крестом.

– Это отец Игнатий из монастыря, – пояснил местный. – Почти каждую неделю к нам приплывает. Золотой человек, веру распространяет! Как только кораблик на комбинат идет, он на хвост ему садится – и по всей округе. Бабы и ребятишки его очень жалуют.

Вероятно, на баркасе был какой-то моторчик, потому что сухогруз сбросил ход, а отец Игнатий пошел влево – прямо к нашему пляжу. На берегу зашевелились отдыхающие: женщины пытались накрутить полотенца на голову вместо платков и орали на мужиков, чтобы убрали со стола выпивку. Все это походило на экстренную эвакуацию. Через несколько минут баркас тяжело ткнется в пристань, а народ повалит в вагончик с крестом, где батюшка уже разложил свечки по ячейкам. Люди будут толкаться в приятном возбуждении: пришли позагорать, а заодно и помолились. Потом они вернутся за стол, а если придет очередной чужак на лодке, то огребет сразу за нас обоих.

Я быстро направился к своей посудине.

– Ты же в церковь хотел, – услышал я за спиной чей-то голос.

– Спасибо, я сам, – бросил я, не оборачиваясь.

Я прыгнул за весла и начал решительно выгребать в сторону своей хибары.

Я все понял.

Когда я вышел на улицу из подъезда Сержика, там были другие дома и люди, скамейки и автомобили. Если бы я достал из кармана паспорт, уверен, что в нем были бы иные имя и фамилия. Ведь человек рождается из поступка, как курица из яйца, и я не мог поверить, что несколько часов назад пришел писать статью для Артема Пухова. Что это я с утра вел телефонные переговоры, заблудившись в словах «спасибо» и «пожалуйста» и тряся головой – да, да, да! – даже в пустом кабинете.

Проходя мимо агрессивно гудящей на скамейке молодежи, я рявкнул: «Слышь, матом не ори, люди отдыхают». И мне никто не ответил.

Когда в жизни случаются лужи и заборы, не понимаешь, почему люди боятся сесть за руль, выпив жалкие полбутылки водки. Почему люди мерзнут на автобусной остановке, когда у них есть сто рублей, чтобы с комфортом доехать на «копейке» с битым стеклом. Наконец, почему один человек позволяет унижать себя другому только потому, что получает от него зарплату? Разве детьми мы все не являлись солнценосителями?

Я захотел позвонить сыну, но на часах было уже больше полуночи. А значит, и крепкий алкоголь уже не продавался в магазинах, и я зашел в знакомое кафе недалеко от дома. Здесь угощали только пивом, но для меня сегодня не оставалось запретов.

– Брат, ты меня здесь не раз видел, и ты не рискуешь, – я положил перед ним тысячу. – Найди вискарь, очень надо.

Он посмотрел на деньги, на меня, и я почувствовал между нами настоящее мужское доверие. Прошлой осенью я ощущал подобное на дайвинге в Египте, когда держал руку какого-то незнакомого немца на глубине двадцать с чем-то метров. После немец дал мне визитку и долго что-то говорил, а я кивал и улыбался, словно понимаю и одобряю его речь. Наверное, сейчас я просто дал бы ему в рыло.

Бармен принес стакан «ред лейбла» и заглянул в глаза. Я махнул рукой на сдачу и пошел в угол бара, где с удивлением обнаружил прокурора Пашу, одиноко медитирующего над бокалом пива.

– Шлифуете оперативные схемы? – спросил я вместо приветствия. – Уже поймали убийцу полярника?

– Трудно сказать, – он совсем не удивился моему появлению.

– Что значит трудно сказать? Либо поймали, либо нет?

– Задержали мы этого собутыльника, про которого дочь его говорила, – Паша отодвинул в сторону мятый «Советский спорт». – А он не помнит, убивал или нет. Помню, говорит, бухали, проснулся у себя. Психолог наш ему верит. Сейчас будем экспертизу назначать. А по другу твоему – нашел злодея?

– Нет, – я стукнул бокалом его кружку и сделал глоток. – Мне уже начинает казаться, что это я его кончил, а потом забыл. Может такое быть?

– Может, но в основном у тяжелых хронических алкоголиков. Ты не подходишь.

– Как это? Я почти каждый день пью. С тобой поделиться?

– Домой, домой, – встрепенулся Паша. – Мне в пять тридцать вставать.

– А чего так рано?

– А я так привык. Приезжаю на работу пораньше, успеваю почитать спортивную прессу.

– Ты что, спортсмен?

– Нет. Но режим – хорошая вещь. Это дисциплинирует.

– Какой еще режим? Строгий? Ты же свободный человек.

– Я – раб свободы, – Паша уже натягивал пальто и кепку. – Чтобы обладать свободой, надо ее ограничивать. Бай, май хани. Домой, домой, пора домой!

А я еще долго ковырялся в мыслях, глядя на свое расползающееся отражение в стакане, и пытался извлечь из сегодняшнего дня хоть пару содержательных тезисов. Я не хотел быть похожим на Артема и Сержика. Я мечтал жить как Дэн. И что с того? Завтра у меня плотная обязательная программа, а в качестве разгрузки – этот или похожий бар с кем-то очень похожим на Пухова и Невзорова. Мы обсудим, как проще оформить КАСКО и какой тариф МТС самый выгодный. При этом мы оставим вместе с грязной пустой посудой больше денег, чем тратим на телефон за месяц. Мы отметим, что приближаются выходные, и это дает возможность погрузиться в культурную жизнь.

Мы дружно возмутимся тупостью голливудских блокбастеров и соберемся в Дом кино на неделю нового французского кино. Мы выберем фильм, в котором изуродованный противопехотной миной вьетнамский подросток со слезами на глазах трахает своего несовершеннолетнего брата в иммигрантском предместье Парижа. Мы захотим встать и уйти, но это будет значить сломаться перед реализмом современного кино. И мы останемся, чтобы потом рассказывать знакомым, какая жесть этот новый опус Клода Пузона, осыпанный наградами на последнем биеннале.

Мы также отметим, что осилили в метро новую вещь Мураками. Читается легко, ни хрена не понятно, хотя, похоже, какая-то глубина в этом есть. А этот новый спектакль, во время которого двигаются зрительные ряды, а одни и те же актеры попеременно играют то мужчин, то женщин. А еще говорят, что в театральном искусстве все сказано еще до Станиславского. Ну и, конечно, мы не пропустим концерт очередной вышедшей в тираж рок-мумии, которую только нам и можно продать за такие деньги. И к концу воскресенья у нас появится приятное чувство усталости от всего этого культурного шока, а также полный мобильник прикольных фоток, которые необходимо выложить в Интернет.

А потом снова придут будни, когда нужно будет разгребать завалы, решать вопросы, кивать, бегать и задерживаться, пока где-нибудь так в среду от всего этого нон-стопа у нас не наступит берн-аут, и мы не решим, что набраться сил мы сможем в этом баре. И невозможно во всей этот кутерьме быть совсем не похожим на Тему Пухова или Аню Санько. Быть Дэном еще сложнее, но я решил хотя бы попытаться.

В девять утра меня разбудил звонок на городской номер.

– Здравствуйте, вам сантехники нужны? – поинтересовался где-то слышанный мной голос.

Я громыхнул в ответ в четыре этажа.

– Извините, я, наверное, ошибся номером, – предположил звонивший и повесился.

Я послал еще пару стрел ему вдогонку и окончательно проснулся. И ко мне вернулись вчерашняя злость и желание отныне все делать иначе. И даже зубы чистить левой рукой.

Через минуту я качал насосом сдутый футбольный мяч и разыскивал по коробкам бутсы. Ведь у меня во дворе недавно положили искусственный футбольный газон, поставили новые ворота. И в такую рань, когда там еще никого нет, самое раздолье для моей неуклюжей фигуры.

Я развлекался около часа и не понимал, почему столько времени мог отказывать себе в нехитрой радости, когда отправленный с подъема стопы мяч рассекает воздух и залетает в сетку, стряхивая с нее целый водопад капель росы. И никакой вратарь не встает у него на пути. И как прекрасно потом подставить вспотевшее и заряженное эндорфинами тело теплым струйкам душа. И как здорово слышать при этом трель телефона и, глубоко на нее наплевав, тревожить мочалкой спину.

Но звонивший был настойчив. Я закончил с омовением, вышел в коридор, закутавшись в халат, и принял звонок, даже не посмотрев, от кого он исходит.

– Привет, – услышал я.

– Кто это? – отозвался я, хотя почти сразу узнал Масика, которая жила в доме напротив.

– Привет, – повторил голос. – Как дела?

– Здравствуй, Маша, – я старался быть сух и сдержан. – Что случилось? С чем ко мне?

– Да вот увидела тебя из окна на поле с мячиком, залюбовалась: какой дриблинг, какой удар, – она добавила в голос своей фирменной иронии, которая так привлекла меня в первый месяц знакомства. – Если тренер тебя уже отпустил, могу зайти в гости, накормить завтраком. Или ты не рад меня слышать?

– Нет, не рад.

– Значит, ты не один?

– Один. Но мне неинтересно, как у тебя дела. И я не хочу рассказывать про свои.

– Понятно, ты на меня зол, – вздохнула Масик. – Имеешь право. Но посмотри, пожалуйста, в окно на кухне.

Она стояла двумя метрами ниже меня на цветочной клумбе, засунув руки в карманы сиреневого пальто и задорно наклонив влево белокурую головку. Я даже рассмотрел гарнитуру хендс-фри в правом ухе.

– Привет, – повторила она.

Я отложил в сторону мобильник и открыл окно.

– Здравствуйте, сеньорита. Зашли за советом и любовью?

– Что нужно сделать, чтобы ты меня простил? Могу повторить слово «дура» тысячу раз.

– Давай.

– Дура, дура, дура, – забубнила она, смешно зажмурив глаза. – Егорушка – лучший на свете. Дура, дура, дура. Говорила мне мама – не верь богатым подонкам. Дура, дура, дура. Но ведь не свяжешься с говном – себя не познаешь.

– Стоп! – скомандовал я. – С этого места можно поподробнее.

– А чего здесь непонятного, – она вздернула плечиками. – Прилетела в Барселону, поселилась на Рамбале и поняла, что не могу с этим козлом в одну койку ложиться. У нас там почти ничего и не было. Он мне потом номер снял в каком-то клоповнике и билет на самолет выдал. Я до отлета почти ничего не ела. Даже курить бросила.

Эта история была рассчитана на человека, который очень хочет в нее поверить, чтобы самому себе дать повод понять и простить. И немедленно отдаться процедуре прощения на ковре в гостиной.

– Не верю, – резюмировал я.

– А если я с крыши спрыгну, ты мне поверишь?

– Валяй, прыгай.

– Ты какой-то злой и жестокий, Егор, – сказала она, слезая с клумбы. – Я знала тебя другим.

– Во мне проснулся высокоранговый самец, – пояснил я, закрывая окно.

Но не успел я насыпать заварку в чайник, как снова звякнул телефон. И это была не Лиза.

– Егор Романович, здравствуйте, это Гуськов Николай вас беспокоит, помните? – услышал я вкрадчивый голос.

– Как вас забыть, – ответил я. – Наверное, хотите встретиться?

– Конечно, мы же с вами говорили…

– Давайте через час, – я решил, что хватит ему быть сверху в наших беседах. – На Финляндском вокзале у паровоза. Вам там от офиса недалеко.

– Отлично. Буду.

Ожидая чекиста, я осознал, что с завистью смотрю на уходящие поезда. Объявления из репродуктора проносились над головами спешащих пассажиров, которые и так знали, что, покупая билеты с рук, можно потерять деньги и время, а бесхозные предметы могут неожиданно взорваться адским пламенем. И тут я услышал нечто новое: «Уважаемые граждане, в целях безопасности сообщайте, пожалуйста, о замеченных вами на вокзале подозрительных лицах».

Я попытался представить себе, как должен выглядеть подозрительный человек. Вероятно, он должен быть южных кровей, в цветастом хеджабе, с томиком стихов Аль-Мухалькиля в руке. Тонкие пальцы поигрывают пультом дистанционного управления, а под кожаным пальто угадывается пояс шахида. Я оглянулся по сторонам: любого из окружающих меня людей можно посчитать подозрительным. Вон дед с рюкзаком и лыжами – неужели он собрался кататься с гор в апреле? А бледный господин гуляет с газетой по улице, хотя в зале ожидания полно свободных мест? А юная леди, которая сидит рядом с детской коляской и ни разу за пятнадцать минут не взглянула на свое чадо? И разве можно снять подозрение с уборщика в оранжевой спецовке, который может зайти в любой поезд и заложить там мешок с гексогеном? Да и сам я как никогда подозрителен: пил много, спал мало, на голове ералаш, правый кулак деформирован. Возможно, кто-то бдительный уже показывает на меня пальцем милиционерам, измученным дежурством и подобными параноиками.

Гуськов появился неуверенной походкой студента, который выучил десять билетов из тридцати. Наверное, он решил, что я плохо поддаюсь давлению, и включил обаяние. Я широко улыбнулся в его сторону и приветственно замахал рукой. Чекист мгновенно перешел с галопа на рысь и надел на себя солидность как шубу – сразу в два рукава. Приготовленную ему засаду он принял за белый флаг.

– Подумал над вашим предложением дружбы, Николай Иванович, – начал я сразу после приветственного рукопожатия. – Наверное, вы правы – современному человеку нужна «крыша». Но поскольку я не современный человек, а обычный лузер, то мой ответ – нет.

Надо отдать ему должное, разочарование не разлилось по его лицу, как молоко из перевернутой на столе кружки. Он лишь сглотнул и сморгнул.

– И почему так, позвольте узнать? – Он старался казаться задорным.

– А вы как думаете?

– Я полагаю, вы не по годам инфантильный человек и живете в мире грез – матрица, шматрица, – злость и обида прорвались из него брызгами слюны. – Не развиваетесь в жизни, придумали себе какие-то декандентские идеи, а у самого даже машины нет.

– Точно, моя девушка из-за этого от меня ушла, – согласился я. – Те же слова говорила.

– И сами же себя неудачником называете.

– Я? Себя? Неудачником?

– Ну только что ведь сказали – “я – лузер”.

Выглянуло солнце, от воды потягивало сыростью, которую я так любил. По Неве с рокотом прошуршал водный трамвайчик – как предвестник веселого и теплого времени.

– Так лузер и неудачник – это две большие разницы, – я обрадовался, что вынудил чекиста к откровенному монологу. – Быть лузером – значит не просыпаться по будильнику, не иметь начальства, не трогать, что воняет. В жопу не давать, в общем. А неудачник ведется на разные обманки – бабки, престиж, развлечения, крышу вашу хитрозадую. Парится без всякого смысла, и все человеческое из него уходит, как песок. Это Фауст Мефистофелю душу продавал оптом. Вы правы, другие люди раньше жили, было что продавать. А сейчас по песчинке, незаметно – за водительские права, за техосмотр, за ужин. Я так понимаю: человек без положения – это лузер, а неудачник – это человек без души.

– Боюсь, что в итоге вы станете и тем и другим, – Гуськов так ловко вышел из ситуации, что я окончательно перестал беспокоиться за судьбу родины.

– Я думаю, самое время попрощаться, Николай Иванович, – я протянул ему руку. – Не обижайтесь, если не поздравлю вас с Днем Победы.

– А я вам еще раз напоминаю, что не нужно никому рассказывать про факт нашей встречи, – он вложил мне в руку свою клешню. – Мой вам дружеский совет. Прощайте.

Он решительно зашагал в сторону Литейного, а я вышел на набережную, немного пофутболив жестяную банку из-под пива. Во мне нарастал экстаз свободы, когда тебя разрывает на атомы желание прыгать, стрелять, есть чернику со сливками, петь вторым бельканто и прижимать к груди робких второкурсниц, ловить носом свежесть их плоти и верить, что этот экстаз может продолжаться вечно. Я даже подкатился к какой-то молодухе, курившей у Невы, и спросил не пробегал ли здесь мой белый конь. Она оказалась дурой и просто ответила, что «нет». Я уже начал присматривать новый объект желания, когда позвонил Волчек:

– Егор, срочно приезжай в офис, у нас катастрофа…

Хотя обеденный перерыв в «Перископе» уже миновал, на крыльце кучковались десяток сотрудников, нервно попыхивая сигаретами. Дымили даже некурящие, а столь озабоченные лица я видел только во времена дефолта, когда доллар подорожал в пять раз за неделю.

Волчек был похож на старого белогвардейца в 1937-м, услышавшего давно ожидаемый стук в дверь.

– Кажется, надо пойти поискать работу? – спросил я у него вместо приветствия.

– Мы вроде остаемся, – мрачно пояснил Дима. – Зато убирают половину верстальщиков, корректоров и рекламщиков. Из секретариата тоже каждого второго.

– И каждую вторую уборщицу, – встрял я. – Теперь убирать будут только половину здания.

– Половину журналов закрывают, ты чего, не врубаешься? – с вызовом посмотрел на меня Дима. – «Чипполино», «Дамский», «Авто», «Спорт», «Подвальчик» и «Зверь». Утром пришел Бочкин и остановил верстку. Через полчаса будет общее собрание.

– И ты называешь это катастрофой? Знал бы – гулял бы дальше. Что здесь интересного? Нам предложат совершить массовое ритуальное самоубийство?

– У руководства не было другого выхода, – запел свою обычную песню Волчек.

Мы подошли к взвинченным коллегам. Денег, которые ушли на вчерашний корпоратив, хватило бы, чтобы содержать их всех еще год.

– Господи, наконец-то, как меня достала это рутина, – восклицал пока еще редактор «Авто-перископа» Витя Сивухин, нервно подергивая щекой. – Наконец-то свобода! Буду сидеть дома, писать книгу и не видеть воронинскую морду каждое утро. Я же литератор, а не конторская гнида. Буду курить, когда хочу, есть, когда хочу.

– Кузьмич, а кушать ты что будешь? – поинтересовался у него прагматично настроенный Миша Быков, замреактора «За чертой», которому отставка не грозила.

– Ха, ты думаешь, я работу не найду, – щека Сивухина затряслась еще сильнее. – Да меня много куда не звали. Я остался только из-за журнала: не хочу, чтобы мое детище развалил какой-нибудь неуч.

– Виктор Кузьмич, – перебил Сивухина «интимный» редактор Игорь Аркадьевич Вайсман. – В ваших словах звучит новое для вас чувство превосходства над бывшими коллегами. Вы теперь, значит, петербургский писатель, а мы – гиены ротационных машин?

– Нет, что вы, я так не думаю, – Сивухин втоптал окурок в землю. – Просто мне кажется, что я очень долго спал, а сейчас просунлся.

– Точнее, вас разбудили и попросили покинуть помещение, – уточнил Вайсман.

– Торжествуйте, торжествуйте, Игорь Аркадьевич, – Витя вздернул голову и по локоть погрузил руки в карманы брюк. – Посмотрим, сколько вы сами тут продержитесь. Вы мне просто завидуете. Вы уже старый, а мне всего сорок лет. Я еще могу начать все сначала.

Пока закипал возмущенный разум коллег, я отошел к девушкам из секретариата, кружившими вокруг Юли Добродеевой. К Юле в последнее время было больше всего претензий, и она чувствовала себя обреченной.

– Кому я нужна? – Юлины глаза словно плавали в лужице. – У меня больная мама и маленький сын. Если меня уволят, мы умрем с голоду.

– У всех сын, – ее долговязая коллега Наталья сдержанно обняла несчастную и попыталась заглянуть ей в глаза. – Не бойся, поможем. У меня есть приятель, у него несколько магазинов по городу. Постоишь немного у прилавка, осмотришься, найдешь что-нибудь поприличнее.

– Не буду я у прилавка, – взвизгнула Юля. – Вот пойду к Бочкину и скажу: помнишь, на пикнике меня лапал, в номера звал, а сейчас уволить хочешь!

– Юля, не надо ходить, – решительно встряла в разговор молчавшая до этого ответсек Ирина. – Это бесполезно, Юля. Бочкин много кого лапал, и кое-кто, не будем показывать пальцем, ездил с ним в эти самые номера. В твоей ситуации лучше уйти красиво.

– Это верно, – согласилась Наталья. – Еще неизвестно, кого из нас уволят. Мы все в равном положении.

– Так уж и в равном! – Юля вскинула голову. – Кто останется, будет решать Глеб Максимович, а он, все знают, на тебя запавший. Если ты его за меня попросишь…

– Нет, нет, – Наталья невольно сбросила руку с Юлиного плеча, подозрительно поглядывая на ее лицо, вдруг ставшее волевым и осмысленным. – У меня муж, и вообще он не в моем вкусе.

– А у меня мама и сын, – уголки рта Юли поползли вниз, и она снова всхлипнула. – Наташка, помоги…

Я посмотрел на Ирину и понял, что скоро полетят перья. Впрочем, Юля вела себя глупо. Наталью нужно было уговаривать тет-а-тет. Или сразу идти к Бочкину. Или к его жене.

Только тут я заметил Разумовского, крутившего в стороне кубик Рубика.

– Что-то вы много работаете, Федор Михайлович, – подошел я.

– Да я за расчетом, – лицо домового было спокойным и приветливым.

– Увольняют? Вас? Зачем?

– Наверное, есть бабушки на две копейки дешевле.

– Дебилы! И куда вы теперь?

– В парк на прогулку, потом домой. Ты за меня не беспокойся, а вот мне за тебя страшно, – он посмотрел на меня кротко и пронзительно. – Ты становишься беспощадным.

– Только к врагам рейха, – пошутил я.

– У тебя в глазах появилась способность задушить котенка, – Разумовский убрал кубик в карман. – Ты думаешь, что стал сильным, а на самом деле ты становишься похожим на них.

Он показал рукой куда-то в сторону, имея в виду то ли перископовское начальство, то ли вообще людей из мира власти и денег.

– А вы советуете мне и дальше кивать, улыбаться и забыть слово «нет»?

– Люди бывают светлыми, темными и никакими. Никакие обычно становятся темными, когда в них просыпается честолюбие. Твоя злость скоро пройдет, и что ты выберешь? Скорее всего, будешь перестраивать мир под себя.

– Это плохо?

Разумовский не успел ответить, потому что на порог перископовского штаба вышел зам Бочкина Юрий Петрович Огинский. Помимо коммерции он разруливал всякие предвыборные гонки, в которых сам не мог участвовать из-за прошлого: при большевиках он сидел за хищение соцсобственности и закосил армию «под психа». Лица сотрудников обратились к Огинскому с тайной надеждой, словно он собирался прочесть Нагорную проповедь. Но зам коммерческого лишь кому-то рассеянно кивнул, нашел глазами меня и двинулся навстречу.

– Егор, привет, – Юрий Петрович протянул вместительную ладонь и отвел меня в сторону. – Давай попиарим одного козла.

– У меня свои козлы недопиарены, – уклонился я. – Да и с работой пока не понятно ничего.

– Чего тебе не понятно? – удивился Огинский. – Ты остаешься, мне Борисыч сам говорил. А дело не терпит.

– Сто пятнадцатый, что ли?

– Ага.

В сто пятнадцатом избирательном округе проводились выборы представителя в Госдуме, поскольку прежнего депутата убили из-за каких-то бензиновых разборок. О своем желании позаботиться о жителях округа заявили экс-начальник ГУВД, директор зоопарка, худрук драматического театра и даже бывший зам бывшего мэра, сидевший в «Крестах» за организацию заказных убийств.

– У них сейчас самая сеча, – рассказывал Огинский. – Помидоры друг другу крутят со страшной силой. Кто-то додумался выпустить листовку от имени Евграфова: мол, в городе, пережившем блокаду, должны помнить, что значит остаться без крыши над головой, поэтому давайте построим в нашем округе дома для беженцев из Чечни. По всем почтовым ящикам раскидали. Ну, естественно, Евграфов больше не боец. А вчера такая же телега якобы от Смирнова появилась: дорогу молодым, на хрена мы тратим деньги на бесполезных пенсионеров. А пенсы в основном на выборы и ходят.

– От меня что требуется?

– В свете новейших технологий надо написать от лица одного черта, что он – педераст с передовыми взглядами, борется за права сексуальных меньшинств. И самое главное, напиши, что он хочет вести просветительскую работу в школах: мол, здравствуйте, дорогие дети, в жопу – это очень хорошо. Ну, в общем, придумаешь, не тебя учить.

«Прогрессивный педераст» после «фармагеддона» решительно не усваивался. Конечно, после восьми лет работы в петербургской журналистике я не мог похвастать профессиональной невинностью, но насиловать совесть в столь извращенных формах я не пробовал и пробовать не собирался. В голове закрутились фразы, от которых краснеют грузчики.

– А что меня ждет в случае успеха? – спросил я и удивился собственному вопросу. Как будто плотина внутри меня блокировала половодье чувств.

– Сто евро, – ответил Огинский. – И мое радушие. Завтра к утру успеешь?

Я с грустью отметил, что Огинский совсем не похож на Мефистофеля, который осознавал наличие в Фаусте личности и мог лишь соблазнять, а не навязывать. Юрий Петрович привык иметь дело с людьми деловыми и голодными, за которых «да» говорят желудок и амбиции.

– Такие материалы несколько не по моей теме, – первые пары несогласия прорывались наружу.

– Ну, послезавтра – край, – Огинский не заподозрил бунта, решив, что я просто выторговываю себе время. – Да, зовут его Иосиф Борисович Мамонтов. Запиши, а то забудешь…

– Вы меня не поняли, – я добавил металла в голос, но тут у Огинского зазвонил мобильник. Он буркнул что-то неразборчивое и отошел в сторону. «Какая Йошкар-Ола? Без проплаты ничего не отгружать!» – кричал он в трубку. Забыв про меня, Юрий Петрович зашел в здание, перепрыгнул через турникет и исчез в коридорах.

Я поднялся на второй этаж, где бликовали включенные мониторы компьютеров, заливались телефоны и совсем не было людского компонента. Лишь пройдя к своему столу, я увидел притаившегося в углу редактора подросткового «Подвальчика» Никиту Шмелева, усердно черепившего клавиатуру.

– Эй, – позвал я его, – война-то кончилась.

– Кому как, – Шмелев заметно напрягся при моем появлении.

– А чего ты не дома? – Я имел в виду, что Никитин стол находился рядом с моим, а сейчас он сидел за могучим дизайнерским аппаратом. Но, увидев разбросанные по столу диски, я все понял. – А ты молодец!

Никита, как пить дать, скачивал сетевые папки с фотографиями и текстами. На новой работе это ему пригодится.

– Не базарь, ладно? – попросил Шмелев.

– Ты уже решил, куда направить лыжи?

– В «Дорожник» или в «Премьер».

Эти маргинальные подобия «Перископа» ориентировались на деклассированные слои в регионах. Годами они подбирали за главным конкурентом остатки рынка, но с последними трудностями в «Перископе» резко активизировались. «Шлюхи умирают на крестах», «Трахнутая шваброй», «Жорево и порево» – подобные выкрики печатались на обложках аршинными буквами, и «Перископ» уже выглядел рядом с ними как «Уолл-стрит джорнал». Но тиражи «дорожников» скакали галопом.

– Зачем тебе эта шляпа? – спросил я.

– Они платят – резонно возразил Никита. – И я иду к ним прямо сейчас, потому что завтра там будет вся наша камарилья.

– И на собрание не останешся?

– А зачем? Орден Подвязки мне там не дадут. Так что пошел я рощей.

Со временем всем нам, наверное, придется стать такими. Кто первым встал, того и тапки. Что охраняешь, то имеешь. Не нравится вам зять, сношайте дочку сами. Я пожал Никите руку на прощание.

За окном вдруг повалил снег, хотя заканчивался апрель, и час назад на небе светило солнце. Я наблюдал, как во двор въехал бывалый «форд-фокус» серого цвета. Двор у «Перископа» был общий с одним оборонным заводом, ныне кормившимся производством кассовых аппаратов. Из «форда» выполз кряжистый дядька и уверенной «от бедра» походкой направился к зданию правления по вымощенной плиткой дорожке. Пройти предстояло не более ста метров, но на этом пути с барином произошли чудовищные метаморфозы. Его голова постепенно втянулась в плечи, спина изогнулась вопросительным знаком, ноги засеменили. Если в начале своего пути он по-хозяйски кивнул кому-то из работяг, то при входе в здание он тряс головой, словно больной псориазом – по два-три раза на каждого встречного. А потом неловко задел женщину портфелем.

– Здравствуйте, Егор Романович, – подошел ко мне политический обозреватель Михаил Гутман.

– Как дела, Михал Михалыч, – я поздоровался с ним за руку. – Неужели и вас посмеют за ворота?

– Не посмеют, – в глазах Гутмана скакали веселые искры. – Я только что отнес Игорю Борисовичу заявление об уходе.

– Сильно, – оценил я.

– Егор Романович, в какое сучье время мы с вами живем! – Голос коллеги наполнился диссидентским пафосом. – Кто мог представить себе такое лет двадцать назад? Я ушел тогда из «Ленинградской правды» по идейным соображениям. Вы тогда были совсем мальчиком и не представляете, какое это для нас было счастье – когда вдруг разрешили писать, пустили в архивы. В девяносто первом я ночами сидел у Мариинского, чтобы все это защищать. Хотя автомат никогда в жизни в руках не держал. Если бы в те времена мне предложили хоть за золотые горы обосрать кого-нибудь печатным словом…

Михаил Михайлович сжал немощные кулаки и задвигал ими перед своим лицом. Со стороны могло показаться, что он собирается разбить мне вывеску. Я уловил, что он немного принял для храбрости.

– Я, конечно, не херувим, Егор Романович, – продолжал Гутман, в бессилии уронив руки и привычно оглянувшись по сторонам. – Я знаю, что сам во всем виноват: мне давали – я брал. Все брали. Я, кстати, не всегда и соглашался. Ко мне приходили, просили, аргументировали, приглашали в ресторан. Но и после этого я многим отказывал. Потом сцепились Собчак с Яковлевым, идеи окончательно загадили, и я постепенно стал брать у всех. И что в итоге? Мне уже никто не заглядывает в глаза, по шалманам не возят. Максимум – чашку кофе закажут. Говорят конкретно: суть, сроки, гонорар. И эта тварь Огинский мне прямым текстом заявляет: «А какая тебе разница, что писать?» Да я его маму боком…

Голос Гутмана постепенно прирастал децибелами и, вероятно, проникал в эмпиреи с тонированными стеклами, за которыми обитало начальство.

– Тише, Михал Михалыч, услышат, – я положил руку на плечо оратора. – Все делается к лучшему. Напишите книгу, издайтесь. Связей-то у вас навалом.

– В моем возрасте поздно что-то менять, – Гутман посмотрел на меня снизу вверх взглядом брошенного спаниеля, интеллигентно рыгнул и, смутившись, поднес ко рту кулак. – Нет смысла пытаться…

Он в задумчивости побрел к лестнице, по пути больно пнув корзину с мусором. Как только он исчез из виду, за моей спиной лязгнула дверь. Из воронинского кабинета появился Волчек и направился ко мне. А я-то думал, что он до сих пор тоскует с коллективом на улице.

– Чего это наш сливной бачок разорался? – Дима был возбужден, как обычно после бесед с шефом. – Ну да, его же отлучили от кормушки.

– Он сам ушел, – сказал я.

– Егор, я тебя умоляю, – Волчек забарабанил пальцами по крышке монитора и понизил голос: – Я сейчас говорил с Игорем Борисовичем. Все нормально, мы точно остаемся. Игорь Борисович только просит тебя поторопиться с материалом про лекарства. Сейчас многие заговорят о конце издательского дома. Нам нужны такие тексты, чтобы все обзавидовались.

– Дима, – я решил избавить себя от волнений. – Я не буду писать этот текст. Я в лекарствах ничего не понимаю, да и тема, сам понимаешь, бредовая. Позвони Дорофейчику: он напугает читателя до заворота кишок.

– Егор, – Волчек посерел. – Ты меня подставляешь. В самый ответственный момент подставляешь. Игорь Борисович сказал, чтобы делал ты. Значит, так и будет.

– Да Игорю Борисовичу вообще сиренево, кто это сделает, – возразил я.

– И тем не менее. Мне самому не нравится эта тема. Но если мы будем обсуждать приказы, враг нас сделает.

– Какие враги, Дима? Мы же не на Втором Белорусском. А если он завтра захочет сенсацию, что Путин завербован покемонами? В кого мы в итоге превратимся?

– И тем не менее. У тебя трудовой договор.

– А есть еще закон о СМИ.

– И тем не менее…

Пока мы с Волчеком продвигались к боксерскому поединку, редакционное пространство ожило. Через несколько минут руководство должно было зачитать расстрельные списки, хотя их содержание и так уже все знали. Но стресс, верный спутник надежды, не сходил с лиц. Дамы изучали себя в зеркальцах косметичек, а господа освежали жвачкой прокуренные пасти. Разговоры стихали. Каждый готовился принять судьбу в одиночку.

Спустя несколько секунд к народу бодрой походкой вышел сам Игорь Борисович.

– Коллеги, берите стулья, и прошу к нашему шалашу, – объявил он зычно и, видя нерешительность на лицах, добавил: – Никто вас здесь не съест.

В кабинете Воронина я оказался по центру первого ряда, поскольку за укромные места в углах развернулась беззвучная ожесточенная толкотня. Речь держал Бочкин. Он старался говорить спокойно, но все знали, что он сильно нервничает. В такие моменты в его речь вторгались неологизмы, усвоенные во времена накопления первоначального капитала: «короче», «типа», «не в падлу», «дать денег» и т. д. Сам Бочкин говорил, что бандитов всегда реально сторонился, а когда три года назад убили гендиректора «Дорожника» Лисовского, он не придумал ничего умнее, как заявить по телевидению, что он здесь ни при чем. Именно тогда он отрастил длинные волосы и эспаньолку, а также стал брать уроки делового общения, приносившие определенные результаты.

– Короче, нам реально не в чем себя упрекнуть, – убеждал коллектив Бочкин. – Для того чтобы выйти в нули по деньгам, тираж журнала должен быть тридцать тысяч в неделю. А что мы? «Дамский» – двадцать тысяч, «Подвальчик» – семнадцать тысяч, «Чипполино» – вообще четырнадцать. Я мужик простой и скажу прямо. Вы кормили все отстающие редакции. Да-да, именно вы. Если бы не эти убытки, мы могли бы дать денег на бассейн для вас, на стоматологию, чаще устраивать праздники. Ведь все любят праздники. Но вместо этого деньги уходили неудачникам. А им не впадлу было получать зарплату и нести ее домой, вместо того чтобы работать днем и ночью над повышением тиража.

Я чувствовал себя неуютно. Во-первых, Бочкин все время смотрел на меня, и начинало казаться, что это я должен стыдиться брать зарплату. Во-вторых, он рисковал получить из зала туфлей. Ведь все знали, кто родил нынешний кризис, заигравшись флажками на карте, и для кого вчера пригнали из Германии новый джип, которых в Питере пока не было. Но народ молчал, потел и ломал ногти.

– Я всем говорю, что я не Савва Морозов, а «Перископ» – не фонд милосердия, – продолжал Бочкин. – И если в фирме есть балласт, от него нужно избавляться, чтобы остальные людские ресурсы могли лучше жить. Вы знаете, я никому из вас не отказывал занять денег до получки. Мы всегда старались, чтобы «Перископ» был одной большой семьей.

Я мысленно зажмурился, но в