Когда он опустился на колени, Аттолия повернулась, чтобы рассмотреть его лицо. Он вырос, поняла она. Мальчики часто словно выстреливают вверх, становясь мужчинами, но ее шпионы то ли не заметили, то ли не догадались сообщить ей. Он был чуть ниже ее и с коротко остриженными волосами под шлемом; она не обратила на него внимания, когда увидела во дворе среди грязных солдат. Тогда у него вместо крюка была прицеплена фальшивая рука. Она догадалась, что он скрыл ее под перчаткой для верховой езды. Но больше всего перемену в нем выдавал не рост, не длина волос, а выражение лица. Он смотрел на нее так же бесстрастно, как, Аттолия знала, смотрит она сама. Она чувствовала неподвижную маску на лице. Ей пришло в голову, что если поискать гвардейца, посланного Телеусом, она найдет его где-то рядом, но не связанного и оглушенного, а мертвого.

— Ты изменился, — сказала Аттолия.

— Я это уже слышал. В лодку, Ваше Величество, — сказал Евгенидис, кивнув головой.

Он по-прежнему сидел на корточках рядом с лодкой, совсем близко от нее. Черная вода колыхалась у него под рукой, готовая поглотить ее тело.

Аттолия вспомнила, как он выглядел в замке на Сеперхи, где она впервые увидела его: избитый, бледный от потери крови. Тогда он сказал ей, что она красивее Эддис, но не так добра, и улыбнулся удовлетворенной улыбкой лучника, чья стрела попала в цель. Аттолия удивилась, что он не улыбается сейчас, даже чтобы позлорадствовать. После недолгого колебания она вошла в лодку. Корпус лодки качнулся под ней, и она быстро села на деревянную скамью около мачты. Она плотнее запахнулась в плащ, чтобы прогнать озноб.

— Пока есть жизнь, есть надежда, Ваше Величество? — спросил Евгенидис, его голос ничего не выражал.

Аттолия не ответила. Она смотрела на мачту перед собой, в то время как вор остро заточенным внутренним ребром крюка обрезал веревку, стягивающую парус. Веревка упала к ее ногам, и освобожденный парус захлопал на ветру. Евгенидис отвязал лодку и, держа канат в руках, протащил ее к краю причала.

Они услышали отдаленный крик, Евгенидис заторопился. Он оттолкнулся от причала и прыгнул на корму. Лодка снова вздрогнула. Аттолия схватилась за скамью. В раскрытом дверном проеме показались силуэты мужчин, но лодка уже вылетела из пещеры навстречу ветру. Внезапно парус наполнился, суденышко рванулось вперед, и Аттолия откинулась назад. Евгенидис упал на заднее сиденье и положил крюк на рулевое весло, чтобы править. Он поправил парус, и лодка прибавила скорость, оставляя пещеру позади. К тому времени, когда солдаты Аттолии добежали до причала, лодка была вне досягаемости, невидимая в темноте.

В гавани было неспокойно, и лодка мячиком прыгала с волны на волну. Аттолия чувствовала, как брызги летят ей в спину, и порадовалась, что плотная ткань плаща почти непроницаема для воды. Она плотнее завернулась в теплую ткань.

Очень скоро они оставили гавань и вышли в темное море. Евгенидис, казавшийся черным силуэтом на корме лодки, повернул в направлении береговой линии Эддиса, и теперь ветер дул им в спину. Аттолия через плечо смотрела, как исчезают огни Мегарона, пока они совсем не скрылись за скалистым мысом. Они плыли все дальше, вода постепенно просачивалась сквозь плащ Аттолии, плеща через нос лодки у нее за спиной.

— Вы умеете плавать, Ваше Величество? — Спросил Евгенидис.

— Нет, — коротко ответила она.

* * *

Телеус повел солдат из пещеры на нижний этаж Мегарона. На верхней площадки лестницы их ожидал мидянин.

— Не хотите мне сказать, что стало причиной этой суеты, капитан? — спросил он, и Телеус поколебался, но не нашел причины скрывать факт похищения царицы. Мидиец мрачно улыбнулся.

— Вор Эддиса очень умен. Не сомневаюсь, что он уже утопил ее, пока мы тут с вами мило беседуем, — сказал посол. — Возможно, он и сам утонет, если собирается плыть вдоль побережья в условиях нулевой видимости.

Кажется, идея утопить царицу пришлась Нахусереху по душе. Телеус наблюдал за ним, сузив глаза.

— Мы должны послать весть армии на перевале, — сказал Телеус.

— Зачем? — поинтересовался мидянин, удивленно подняв брови. — Чтобы организовать торжественные похороны?

— Она не могла умереть, — рявкнул Телеус.

— Пожалуй, да, — задумчиво согласился мидянин. — Наверное, я ошибся. Пожалуйста, извините, эта весть застала меня врасплох. Думаю, мне сегодня стоит поужинать в своей комнате.

* * *

— Ваше Величество, — сказал Евгенидис несколько часов спустя. — Будьте любезны, нагните голову, я собираюсь сделать поворот через фордевинд.

Аттолия открыла глаза и посмотрела на него. Ветер прогнал облака, и луна освещала воду вокруг лодки и высокие черные скалы на берегу.

— Я перекину парус на другой борт, — пояснил Евгенидис. — Вы ведь не хотите, чтобы рангоут ударил вас.

Аттолия молча наклонилась вниз. Евгенидис перевел румпель на другую сторону, и лодка качнулась. Парус прокатился над головой и захлопал на ветру. Лодка накренилась, и Аттолия бросилась к поднявшемуся борту, но Евгенидис сидел неподвижно, откинувшись назад и крепко держа руль. Скорость лодки, вставшей к ветру боком, казалось, увеличилась вдвое; Аттолия вцепилась в деревянное сиденье под собой и смотрела, как быстро приближаются отвесные скалы.

Она напряглась, и ее пальцы сжались, когда Евгенидис, провел лодку между острыми зубцами, окруженными белой пеной, и поплыл прямо к каменной стене, в которой она не видела ни единой трещины. Потом он снова перекинул парус, и она заметила прямо по курсу узкое отверстие. Минуту спустя они уже двигались между его стенами. Ветер стихал, и вода успокаивалась, плавно поднимаясь и опускаясь. Скорость, набранная лодкой, влекла ее вперед, а Евгенидис осторожно обходил опасные участки, которые царица не могла разглядеть.

Двигаясь все медленнее, они скользили по маленькой бухте, окруженной скалами. Здесь совсем не было ветра, и гладкая, как зеркало, вода отражала луну, сияющую у них над головами. Тишина гавани после шума бурного моря казалась нереальной. Аттолия снова пересела на середину скамьи, глядя прямо перед собой.

— Ваше Величество, — спокойно произнес Евгенидис и ждал, когда Аттолия поднимет глаза и посмотрит на него.

Его лицо хранило все то же непроницаемое выражение. Глядя на него, Аттолия вспомнила день, когда в зале для аудиенций она стала царицей «де юре» и «де факто». Ее капитан гвардии, предшественник Телеуса, устранил ее самозваного жениха, а она оставила баронов одних осознавать реалии ее правления и ушла к себе в спальню. В последний раз она вошла в эту комнату, прежде чем переселиться в царские апартаменты. Она стояла перед гладким серебряным зеркалом и изучала свое лицо, иногда прикасаясь к щекам и подбородку, спрашивая себя, неужели ее кожа действительно настолько затвердела, как ей кажется. В зале, еще не зная, выполнит ли капитан свое обещание, она чувствовала себя больной от страха и напряжения, но ни единого признака ужаса или отвращения не отразилось на ее лице. С тех пор она стала царицей с каменным лицом. Маска была необходима ей, чтобы править людьми, и она была рада спрятаться под ее защитой. Теперь она спрашивала себя, рад ли своей маске Евгенидис.

— Теперь вы должны сделать выбор, — сказал вор. — По собственной воле или нет вы можете зайти в воду. Я останусь в лодке и прослежу, чтобы вы не вышли обратно.

Он толкнул цепь, лежащую у его ног, она звякнула и Аттолия опустила глаза. Цепь была в пять или шесть футов длиной с двумя крюками на конце. Она представила, как эти крюки запутаются в складках ее одежды, как вор выбросит прикрепленное к цепи ядро за борт, заставляя ее погружаться в воду все глубже и глубже.

Она бесстрастно посмотрела на Евгенидиса. Она считала, что он проделал слишком долгий путь, чтобы просто утопить ее, но нельзя было не учитывать, что в своей профессии он был чрезвычайно дотошен и привык продумывать все мелочи, чтобы быть уверенным в результате.

Он не пошевелился, но снова заговорил:

— Или вы сможете предложить мне нечто более интересное, чем держать вашу голову под водой до тех пор, пока из легких не выйдет весь воздух.

Аттолия представила, как она по собственной воле или нет вдохнет черную воду, но не смогла себе представить, что может заменить Евгенидису жажду мести. Это было все, о чем она мечтала бы на его месте.

— Я хочу стать царем Аттолии, — сказал он.

Царица моргнула. Она окинула взглядом маленькую гавань и откашлялась, прежде чем заговорить.

— Ты привез меня сюда и спрятал за камнями свидетелей, чтобы я перед смертью объявила тебя своим наследником?

— Я не собираюсь становиться вашим наследником, — сказал вор.

— Тогда кем? — спросила Аттолия.

— Для мужчины существует очень простой способ стать царем, — ответил Евгенидис и приготовился ждать, когда она поймет, что именно он предложил.

Аттолия уставилась на него.

— Ты хочешь жениться на мне? — недоверчиво спросила она.

— Если вам неприятно выходить замуж за однорукого мужчину, можете винить в этом только себя.

— И когда это ты дорос до мужчины? — спросила Аттолия, приподняв бровь; в ее голосе звучал неприкрытый сарказм.

Евгенидис не попался на ее удочку.

— Это ваш выбор, Ваше Величество, — тихо сказал он.

— А если я решу умереть здесь?

Единственным ответом был плеск воды о дно лодки и шепот волн у подножия скал.

Наконец Евгенидис заговорил:

— Тогда в Аттолии разразится гражданская война, и придут мидяне. Они буду править Аттолией и Сунисом, а Эддис отступит в горы.

— Эддис не выживет без торговли Суниса и Аттолии. Вы не прокормите себя. Если твоя царица разрушит Аттолию, она разрушит собственную страну.

— У нее есть пираты.

Царица снова оглядела гавань, прекрасно понимая, насколько полезной она могла оказаться для страны, не имеющей собственного флота.

— Очень остроумно с ее стороны. Конечно, у нее есть пираты. Но сможет ли она управлять ими?

— Ну, достаточно, чтобы служить нашим целям. И достаточно, чтобы спасти Эддис от голода.

— Это только ваши ожидания.

Евгенидис пожал плечами.

— Эддис очень долго будет бедной страной, пока Мидию не вынудят уйти с этого берега, но Эддис будет существовать еще много лет после того, как с карты мира исчезнут и Аттолия и Сунис. Мы сможем закрепиться в горах.

— А если я решу не умирать?

— Тогда я провожу вас к моей царице, чтобы начать переговоры о брачном контракте. Армии Эддиса и Аттолии вместе смогут защититься от Мидии и принудить Сунис к миру.

— И ты будешь царем Аттолии?

— Да.

— А я стану тенью царицы?

— Вы будете править. Я не буду вмешиваться, но вы примете эддисийских советников.

— И буду наблюдать, как моя обескровленная страна платит дань Эддису, казна пустеет, налоги поднимаются, крестьян продают в рабство, а бароны снова становятся истинными правителями страны, свободными творить, что им заблагорассудится?

— Вы беспокоитесь о своем народе, — спросил Евгенидис, — как добрая царица, да?

— Да, — прошипела Аттолия и наклонилась вперед, сжав кулаки.

Евгенидис оставался бесстрастным. Аттолия видела его лицо в лунном свете, но не могла понять, радуется ли он, что смог ее разозлить. Она выпрямилась на скамье и взяла себя в руки.

— Да, я беспокоюсь. Это моя страна.

Вор подумал, прежде чем заговорить.

— Если я стану царем, Эддис получит мир, а не дань.

Царица недоуменно фыркнула, а затем села и обхватила себя руками, чтобы согреться, пока она думает. Она промокла и замерзла и, сидя напротив Евгенидиса, чувствовала себя почти старой. Ее кости ныли. Евгенидис, она была уверена, был слишком молод, чтобы знать, как ноют кости. Что бы он о себе ни думал, он был только чуть больше, чем мальчик. Однорукий мальчик. Она откинула влажные волосы со лба, спрашивая себя, когда она успела опуститься так низко, чтобы мучить детей. Этот вопрос она задавала себе ночь за ночью, лежа без сна в своей постели или сидя в кресле у окна в лунном свете, глядя как звезды медленно движутся по небу.

— Я слушала за дверью твоей камеры каждую ночь, прежде чем отправить тебя в Эддис, — неожиданно сказала Аттолия.

Евгенидис молча ждал продолжения.

— В первую ночь ты плакал, — сказала она.

Она подождала его реакции, но ничего не заметила.

Она стояла за дверью его камеры в тусклом свете фонарей, одна, потому что отпускала сопровождающих. Одна, потому что не хотела уподобиться тюремщикам, издевающимся над раненым вором. Он плакал, задерживая дыхание, мучительные рыдания вырывались из его горла снова и снова, когда ей уже казалось, что он обессилел. Наконец, он заснул, но царица спать не могла. С того самого вечера звук его стонов не давал ей уснуть и будил среди ночных кошмаров.

— На следующую ночь ты снова и снова повторял одни и те же слова. Наверное, к тому времени у тебя началась лихорадка. Ты помнишь, что ты говорил?

— Нет.

Зато она помнила каждое слово. Его голос, хриплый и запинающийся, заполнял ее сны, пока она не начинала плакать во сне, проливая о нем те слезы, которыми никогда не могла оплакать отца или себя саму.

— Oxe Harbrea Sacrus Vax Dragga… — начала она.

Евгенидис приподнял подбородок, услышав первые слова.

— Мы призываем Великую Богиню на ее весеннем празднике, — спокойно сказал он, — моля ее о помощи нуждающимся. Старинный гимн.

— Разве она приходит на помощь нуждающимся? К тебе она не пришла.

— Вы должны принять решение, Ваше Величество, — напомнил Евгенидис. — У нас осталось не так много времени.

Стояла тишина, пока Аттолия думала, в том числе о мидийском после, его приятном лице и быстрой улыбке.

Евгенидис ждал.

— Хорошо, — сказала царица, глядя ему прямо в глаза. — Стань царем Аттолии. Но никогда не пей из моего кубка, если хочешь жить.

— Вдоль бортов лежат весла, — указал Евгенидис, его голос был лишен триумфа. — Вам придется грести к пристани.

Он руководил, наклонившись вперед и указывая крюком вместо руки, а она наклонялась вперед и откидывалась назад, опуская весла в черную воду и толчками продвигая лодку к маленькой пристани, построенной на берегу у основания скалы.

Она не умела грести, и им потребовалось полчаса, чтобы добраться до причала. Аттолия привязала лодку, и Евгенидис вышел. Он повернулся и предложил ей руку. Уже стоя на досках пристани, он закрыл глаза и потянулся, чтобы размять плечи. Аттолия сунула руку в прорезь в складках платья на боку, где она носила нож в кожаных ножнах, но он исчез. Пропал также ритуальный кинжал с ее пояса и даже маленький стилет, замаскированный под шпильку в волосах.

Она повернулась к Евгенидису и увидела, что его глаза широко открыты, а в руке поблескивают все три ножа, разведенные веером. Действуя одной рукой, он по очереди подбросил их в воздух и поймал за лезвия, а затем протянул царице рукоятками вперед. Она колебалась, ожидая, что он отдернет руку, но он стоял неподвижно.

— Здесь все три, — сказал он.

Когда она взяла их, он указал место на груди чуть ниже сердца.

— Удар сюда, — сказал он, — будет наиболее эффективным, но можно бить практически в любое место. Вы сможете столкнуть меня в воду, — добавил вор. — Я не знаю, выплыву ли с одной рукой.

Аттолия молчала, ожидая ловушки. Луна скрылась за облаком, Евгенидис казался черной фигурой на фоне темной воды.

— Перед тем, как принять решение, — продолжал он, — я хочу, чтобы вы знали, что я люблю вас.

Аттолия рассмеялась. Евгенидис покраснел в темноте.

— Я всю жизнь была окружена лжецами, но никто не умеет лгать так забавно, как ты, — сказала Аттолия, улыбаясь.

— Это правда, — пожал плечами Евгенидис.

— Ты понял это внезапно? Во время наше прогулки?

— Нет, — спокойно сказал вор. — Когда я украл Дар Хамиатеса, я уже любил вас. Только не понимал. Тогда я думал, что вы исчадие ада, — признался он, склонив голову набок, — но я уже любил вас.

Он продолжал:

— Незадолго до смерти дед привел меня во дворец, чтобы я смог увидеть его своими глазами. Однажды ночью у вас был праздник, дворец был полон людей и все танцевали. Я решил спрятаться на огороде, потому что там должно было быть пусто, но как только я вошел внутрь, дверь из цветника открылась и появились вы. Я видел, как вы прошли между рядами капусты, а потом стали танцевать под апельсиновым деревом. Я сидел у вас над головой на одном из деревьев.

Аттолия посмотрела на него. Она помнила ту ночь.

— И сколько тебе было лет? — спросила царица. — Шесть?

— Чуть больше, — ответил Евгенидис, улыбаясь воспоминанию.

— Телячья любовь, — сказала царица.

— Телячья любовь обычно не выживает после ампутации, Ваше Величество.

— Я отрезала тебе руку, вместо того, чтобы вырвать сердце, — жестко сказала Аттолия. — Ты думаешь, что все еще любишь меня?

— Да.

— И ты думаешь, что я тебе поверю?

Евгенидис опять пожал плечами.

— Вы можете убить меня здесь, Ваше Величество, и покончить с этим. Или можете мне поверить.

Он снова видел ее бледно-голубое платье, танец в лунном свете, словно череда девушек окружала ее хороводом, ее руки, раскинутые для объятия братьям и сестрам, существующим только в ее воображении. Он никогда не видел ничего столь же прекрасного и печального. Он вспомнил, как ее щеки окрасились румянцем, когда он назвал ее жестокой. Позже, когда халдей предложил снабдить его более актуальной политической информацией, чем имелась в его собственной библиотеке, Евгенидис внимательно приступил к чтению, пытаясь разобраться, действительно ли Аттолия дьявол во плоти, как о ней говорят, или всего лишь женщина, правящая страной без поддержки баронов. В конце концов, он принял данный ему много лет назад совет деда и решил проверить все лично.

— Я люблю вас, — повторил он. — Вы можете мне верить.

Аттолия посмотрела на него чуть дольше, все еще держа нож наготове. Потом она убрала его в потайные ножны и шагнула вперед. Они приложила одну руку к его щеке. Он стоял неподвижно.

— Вот что я думаю, — сказала она. — Вверху на лестнице тебя ждут твои люди, и если я поднимусь одна, меня там убьют.

— Там лодка, — тихо сказал Евгенидис, не шевелясь под теплом ее руки.

— Если я сяду в нее, смогу ли я выгрести между скал?

— Нет.

— Тогда поднимемся по лестнице вместе, — сказала царица и отвернулась от него.