Извинилась перед моими друзьями, что не пришла вчера вечером — мол, совершенно выбилась из сил.

— Это все из-за твоих страхов? — спросила Валери.

— Нет-нет, — ответила я.

Объяснила, что собирала чемодан для съемок, что нужно было уладить кучу проблем. А к назначенному времени была уже совсем измотана.

— Я пыталась вам дозвониться. Вы были вне зоны доступа.

Предложила поужинать вечером у себя дома.

Они согласились.

— Где спала Сесиль? — поинтересовалась я.

Она нашла, где приткнуться.

— Хочешь, заночую у тебя сегодня? — спросила Валери.

Когда я одна в квартире, то стараюсь не спать, чтобы слышать малейший шорох. Я вслушиваюсь в звуки, они нагоняют на меня страх и мешают уснуть.

Эти рассуждения нелепы.

Но ночью я не могу рассуждать по-другому.

Как только мой друг уехал на конгресс гениев в сфере телекоммуникаций, я пригласила подругу переночевать у себя.

— Тебе нужна помощь, — сказал мне однажды мой друг.

Я ответила только:

— Да. И что с этого?

Он покачал головой. Он считал, что я могла бы постараться взять себя в руки, а не полошить людей каждый раз, когда он уезжает на какой-нибудь конгресс.

Я хорошо знаю, что мои подруги не смогут спасти меня в случае нападения.

Но предложение меня успокаивает.

Я благодарю Валери. Я соглашаюсь.

Мы сказали друг другу «до вечера». Она придет на ужин вместе с остальными.

Она будет спать в маленькой комнатке рядом с моим кабинетом.

Я ничего не забыла? Я повернулась к своему огромному красному чемодану, что величественно стоял у входа. Восемьдесят сантиметров в высоту и шестьдесят в ширину. Огромный.

— Тебе на самом деле все это нужно? — спросил мой парень, когда увидел мой чемодан.

Я посмотрела на его чемодан.

Он уезжал на пять дней, почти на неделю. Его чемодан был меньше моей косметички.

— Это не чемодан, а дорожный сундук, — добавил он, оглядывая мои вещи.

Ну, нет, это не сундук, хотя таких же размеров.

Я внимательно осматриваю свою квартиру. Шарю глазами по полкам.

Неужели больше нет ничего, что я могла бы запихнуть в свой чемодан?

— Оскар придет к тебе в час дня, чтобы захватить твой чемодан, — сказал мне Филипп по телефону.

— Что? Один человек, чтобы унести такой чемодан?

— Ну, да. Он заезжает ко всем актерам, — усмехнулся он в трубку. — Хорошо уже то, что чемодан у тебя только один. Есть актрисы, у которых их много. Оскар погрузит их в машину и доставит в ваши гостиничные номера, — объясняет он мне.

Нет-нет. Филипп не понял причину моего беспокойства. Я не боюсь потерять свой чемодан. Это почти дорожный сундук, он такой огромный, такой красный, что его можно обнаружить с вертолета, если он вдруг потеряется.

Нет, я беспокоюсь за бедного Оскара.

— Мой чемодан огромен! — говорю я как можно четче. — Чтобы его нести, нужно, по крайней мере, двое мужчин. Хоть он и на колесиках, я не могу сдвинуть его даже на сантиметр.

Филипп смеется. Он находит милым, что я беспокоюсь за Оскара, у которого из-за моего чемодана могут быть проблемы со спиной.

— Не волнуйся, Оскар — здоровяк, — говорит он.

— Ладно. Хорошо… В час дня, это мне подходит.

Мы положили трубки.

Оскар скоро придет за моим чемоданом, так как на следующей неделе я уезжаю на два месяца в Экс-ле-Бэн. Буду там сниматься в фильме. Работать мы будем шесть дней в неделю.

В Экс-ле-Бэн можно добраться на скоростном поезде. Нужно все же три с половиной часа, чтобы вернуться в Париж.

Я хорошо подумала, прежде чем набить свой чемодан. Можно, конечно, ездить туда-обратно, Париж-Экс, но я не собираюсь этого делать.

Семь часов в поезде каждый день? Нет. Это не по мне.

Я набила свой чемодан. Я не хочу ничего забыть. У меня будет все, что мне нужно на два месяца. Восемь недель.

Когда я собираю чемодан, то применяю самый надежный прием: метод списка. О нет, я не из тех девушек, которые приезжают куда-нибудь и вдруг понимают, что им не хватает пары носков.

Режиссер спросил, играю ли я в теннис.

Я ответила:

— Не так хорошо, как Сандрин Тестю, но все же немного умею.

Я взяла свою ракетку, три спортивных костюма и пару кроссовок. Я меняю джинсы каждые два дня: итого — шестнадцать пар.

Взяла двое брюк. В отеле, конечно, будет возможность и джинсы постирать…

Взяла пятьдесят четыре пары трусов. Сорок пар носков. Парацетамол, на всякий случай. Все таблетки, которые валялись в ванной комнате: для носа, горла, ушей. Зубные щетки. Уложила свой принтер, компьютер, DVD. Книги. Плеер с мини-колонками. Два CD-альбома.

Пожалуй, это главное в моем доме.

Я проверяю еще раз…

Похоже, сложила все.

Что меня успокаивает, так это что Экс-ле-Бэн всего в часе езды от Лиона. И если, несмотря на всю мою предусмотрительность, мне вдруг понадобится что-нибудь жизненно необходимое, я всегда смогу позвонить своей маме, живущей в Лионе, или одной из моих сестер. Они мне помогут.

Смотрю на лампу на прикроватном столике. В отелях освещение часто недостаточное. Я бы чувствовала себя лучше с этой милой лампой… Хватаю лампу, но тотчас же ставлю обратно.

В чемодане на самом деле больше нет места. Тем хуже. Придется два месяца жить при тусклом свете в комнате.

Чемодан уже чуть не трещит. Рядом я поставила сумку с кормом для моей собаки: пятнадцатикилограммовый пакет. Я вынуждена везти еду для своей собаки: она страдает плохим пищеварением, не может глотать ничего, кроме розовых шариков, которые рекомендовал ветеринар.

Все ли я уладила?

Просмотрела мои счета.

Заглянула в ежедневник.

До 28 ноября встреч не запланировано.

На каждой страничке напоминание: Экс-ле-Бэн.

28 ноября: возвращение.

Я вписываю: «Возвращение из Экс-ле-Бэна 28 ноября. Отъезд в Куршевель 10 декабря».

Горы.

Я люблю горы. Сухой холод высоты. Вершины. Люблю атмосферу лыжных курортов. Нравятся люди, скользящие по склону. Снег проглатывает все шумы. Молчаливые лыжники. Веселые компании, которые собираются в барах. Лица, раскрасневшиеся от холода.

Я счастлива. Все хорошо организовано.

Я зарезервировала хорошую комнату в отеле «Лоза» в Куршевеле. Кристина каждый год бронирует мне место, она знает, что мне нравится комната на третьем этаже. Там вид на лыжные спуски.

Жером тоже приедет, будет учить меня кататься на лыжах.

— Ты не хочешь поехать туда в феврале? — спросил меня мой парень на прошлой неделе.

— Нет.

— Все-таки в феврале погода милосерднее, — настаивал он.

Я собираюсь провести восемь недель в Экс-ле-Бэне. Буду сниматься все время до конца ноября и заслужу себе недельку отдыха, разве это не справедливо?

— Даже если погода не такая солнечная, как в феврале, я хочу сразу поехать в горы, а не ждать три месяца, — сказала я.

Зачем ждать февраля?

— Да потому что на Рождество бывают метели, — ответил мне мой парень, который не хочет «пережить катастрофу прошлого года».

Я занервничала, когда он мне это сказал.

Пережив катастрофу, я делаю все, чтобы ее забыть.

Он же делает все, чтобы я об этом помнила!

Я пожала плечами. Сделала вид, как будто не знаю, о чем он говорит.

Это заставит меня заняться немного спортом. Я дам нагрузку своим ногам и рукам. Проветрюсь. Отдохну.

Я знаю Жерома уже много лет. Он больше, чем мой тренер по лыжам. Он как старший брат, которого я собираюсь навестить на Рождество. Зимой Жером живет в Куршевеле. Летом в Валлорисе.

Зимой он катается на лыжах. Летом занимается парусным спортом.

Он все время смеется. Он смеется со всего. Как рождественское солнце.

Из года в год Жером припасает одну неделю для меня и моего парня. Он любит кататься на лыжах с нами. Считает, что мой парень хороший лыжник. А меня он находит смешной и приятной.

Это мне доставляет удовольствие.

Когда мы едем по склону, его друзья-инструкторы отвлекаются из-за нас от своих клиентов и окликают его. Радуются встрече. Жером смеется. Он смотрит на своих друзей-тренеров, обучающих новичков. Сам-то он катается только с опытными. Жером больше не связывается со «спотыкающимися», как он говорит, клиентами. Когда я катаюсь не так, как ему того хотелось бы, он слегка подгоняет меня палкой.

У Жерома южный акцент. Все десять лет, которые я с ним катаюсь на лыжах, он ни разу не произнес мое имя с буквой «л». Он хрипит:

— Сиви! О… о! В чем дело?

Он не договаривает в словах некоторые согласные, а иногда и целые слоги. Я понимаю, что катаюсь плохо.

И поэтому стараюсь.

Если бы кто-нибудь другой подгонял меня лыжной палкой, это вывело бы меня из себя. Получая удар палкой от Жерома, я веселюсь.

Он отводит меня к Бланку, который дает напрокат снаряжение. В этом году появились новые лыжи. Я должна обязательно их попробовать.

— На них ты будешь летать, моя Сиви, — говорит он с улыбкой до ушей.

Я соглашаюсь на все. Он доволен. Я тоже.

Жером — спортсмен. Однако у него есть даже кое-что помощней, чем его тело: его голос. У него очень сильный голос, он использует его во всю мощь, только когда кричит. Орет всякий раз, когда видит, что я закуриваю сигарету.

— Брось это! — кричит он мне прямо в лицо так, как если бы я была в ста метрах от него.

Ругается на моего парня:

— А почему ты не скажешь ей бросить сигарету?

Мой парень пожимает плечами. Я — упрямая и глупая. Вообще-то разговоры о вреде курения меня раздражают, но здесь они меня забавляют. Жером боится, что я не смогу продолжить прохождение по трассе. Выкурить вечером сигарету под стаканчик чего-нибудь крепкого кажется ему нормальным. А курение в разгар дня приводит его в бешенство. Он спрашивает:

— Почему ты куришь? Разве у нас какой-нибудь праздник?

Сигарета для Жерома — это праздник. Он не хочет, чтобы я окочурилась просто так. Но согласен, чтобы я окочурилась ради праздника.

Когда мы ходим ужинать к матери Жерома, он даже подает мне пепельницу. Это праздник. Мы ужинаем у него в Празе, недалеко от въезда на станцию. Жером живет со своей матерью в пятнадцати минутах от Куршевеля. Одинокий каменный особнячок. Здесь очень тихо. Они с матерью похожи. Она старше его на двадцать лет. Разница в двадцать лет указывают на то, что они не брат и сестра.

Мы едим до отвала. Это доставляет удовольствие и его матери, и самому Жерому. Я отдаю должное тем блюдам, которые мне предлагают. Мы пьем вино. Много смеемся. Я курю. Я курю. Жером смеется. Мой парень смеется. Когда слишком обильное потребление алкоголя и еды берут над нами верх, Жером сопровождает нас в отель.

Я провожу неделю как в коконе. Теплая ванна. Всего лить одиннадцать часов вечера. Мы ужасно устали. Завтра Жером постучит в дверь нашего номера ровно в восемь сорок пять. В своем красном комбинезоне с надписью «ESF Courchevel» он закричит:

— Вставайте же наконец! Все на склон! Ребята, там такой пух…

Сказанное им надо будет понимать так, что ночью выпал снег. Пушистый, удивительный снег покрыл ровным слоем лыжные трассы.

С этими мыслями я засыпаю.

Как и предполагалось, меня вырвал из своих сновидений южный акцент.

— Сиви! Вставай! Лентяйка! Уже без десяти!

Все это смешит моего парня, который уже в комбинезоне.

Я сбрасываю свои одеяла. Натягиваю комбинезон. Я готова.

— У тебя есть «Piz Buin»? — спрашивает меня Жером.

Это веселит моего парня.

Все эти годы Жером проделывает со мной один и тот же номер.

Нет. У меня не загорелая кожа. Я не могу пользоваться тем же кремом, что и они, ведь цвет их кожи уже темно-коричневый. Я пользуюсь кремом со степенью защиты 60+. Моя кожа светло-розового цвета. На солнце стану слегка бежевой. Это их веселит. Я действительно хлюпик.

Жером гордится тем, что я снимаюсь в кино. Когда кто-нибудь узнает меня в баре, он на седьмом небе от счастья. С расплывшейся по лицу улыбкой он говорит мне:

— Ого, моя Сиви! Ты одна из ведущих кинозвезд?

Что ответить?

Я пожимаю плечами, он расценивает это, как чрезмерную скромность с моей стороны.

В «яйце» фуникулера он рассказывает мне о фильме, который они с его матерью смотрели по телевизору.

— О! Я так смеялся, когда ты и твоя подруга подцепили того парня! Это здорово! Вы будете снимать продолжение?

— Я не знаю.

Выражение гордости на его лице внезапно сменяется унынием. Он внимательно рассматривает меня в течение минуты.

— Ты слишком много работаешь. Ты не наслаждаешься жизнью в полной мере, — кричит он мне теперь. — А ты? Почему ты не скажешь ей меньше работать? — обращается он к моему парню.

Тот пожимает плечами. Я упрямая.

Мой парень доволен: кто-то думает так же, как он. Я ничего не говорю. Я не люблю, когда меня заставляют думать над проблемой, решение которой я не могу найти.

Я смотрю вокруг.

Наше «яйцо», закрепленное на тросе, медленно поднимается к вершине.

Замечаю, что чем дальше мы поднимаемся, тем гуще становится туман.

Жером следит за моим взглядом.

— Слишком густой туман! Надень маску, — приказывает он.

Надеваю.

Наша кабинка продолжает свой подъем над долиной. Ветер усилился. Его порывы пытаются проникнуть через гармошку уплотнения дверок нашего «яйца». Дверцы сопротивляются. А ветер дует и свистит. Это недобрый знак. У меня появляется дурное предчувствие.

Мой парень бросает на меня несколько незаметных взглядов. Право действовать он предоставляет Жерому. Я ничего не осмеливаюсь говорить Жерому, хотя он ждет моей реакции.

Это редкий случай, когда мой парень соглашается кататься на лыжах в головном уборе.

Но сейчас он надевает маску, шерстяную черную шапочку с отверстиями для глаз.

Это редкий случай, чтобы Жером надевал хоть что-нибудь теплое.

Сейчас же он натягивает свою шапочку с помпоном и маску, обматывается красным шарфом.

Обстановка в кабинке мне совершенно не нравится. Жером делает вид, что ничего не замечает. Мой парень полностью доверяется Жерому. Вдруг наше «яйцо» останавливается. Мы висим посреди долины. Невольно я смотрю вокруг. Я боюсь увидеть то, что увижу.

Именно то, чего я боялась. Снаружи ничего не видно. Совсем ничего. Белая пелена. Сплошное белое покрывало. Горы даже не вырисовываются. Ни одного яркого пятнышка розового, красного или желтого комбинезона.

Всепоглощающая пелена.

Ветер угрожающе поет сквозь гофрированную окантовку дверок нашего «яйца». «Яйцо» начинает покачиваться на своем тросе.

Жером помогает мне утеплиться. Он поднимает повыше мой шарф. Проверяет мои перчатки. Он отвлекает меня, как отвлекают внимание растревоженного ребенка.

Я смотрю на своего парня и не вижу его глаз за стеклом маски. Он совершенно неподвижен, словно и не видит, что я молю его о взгляде. Мой парень избегает на меня смотреть. Он не хочет нарушать стратегию нашего инструктора.

Право действовать он предоставляет Жерому.

Я пытаюсь дышать глубоко, но у меня сжимается горло. Каждый вдох дается с трудом. Стараюсь ослабить напряжение в горле. Мне надо сделать более глубокий вдох, если я не хочу умереть от асфиксии еще до того, как нас раздавит в кабинке.

Мне хочется спросить, как долго наша кабинка продержится на тросе, если сейчас оно так раскачивается.

Но продолжаю молчать.

Мой парень тысячу раз говорил мне «попридержать воображение». Без конца твердит, что у меня «зловредное» воображение. Оно слишком все искажает.

Я не должна позволять своему зловредному воображению овладеть ситуацией. Не должна допускать даже мысли, что наше яйцо может сорваться и упасть на землю. Это полная чушь, такое случается редко.

Воображение без устали выстраивает ситуации, в которых я могу вдруг оказаться. Я не должна думать, что непогода может стать причиной несчастного случая. Так бывает не всегда. Я не должна терзать себя мыслью, что мы зависли на высоте пятидесяти метров над землей. Не должна считать, что раз мы остановились, то значит, безопасность не была обеспечена так, как в нормальную погоду. До сих пор ничто, за исключением моего воображения, не указывало на то, что происходит что-то необычное.

Можно, конечно, предположить множество ситуаций.

Но мое воображение найдет только одну.

Оно изобретет самую невероятную ситуацию.

У меня больное воображение: оно никогда не изобретает счастливых концов.

Я не должна думать о том, что даже если после падения мы не разобьемся, то все равно погибнем. Слишком сильный ветер, слишком густой туман, чтобы помощь подоспела до того, как мы окончательно замерзнем здесь.

Я не должна представлять себе, как мало-помалу буду околевать от холода. Это вовсе не значит, будто мы умрем через час, погребенные под снегом. Бывали случаи, когда люди выбирались.

Было бы лучше представлять, что мы все-таки уцелеем после падения с высоты пятидесяти метров.

Уцелеем, несмотря на температуру -12 °C.

Уцелеем, несмотря на мороз: потребуется как минимум час, чтобы установить наше местоположение; плюс полчаса на то, чтобы освободить нас из обледеневшего «яйца»; и еще час, чтобы доставить нас в больницу скорой помощи. Сколько уйдет времени на то, чтобы вернуть нас к жизни? Будут ли осложнения при реанимации?

Это злосчастное воображение почти постоянно поглощает меня.

Я должна думать, что «худшее случается не всегда», что «страх не избавляет от опасности». Не испугался ли опасности и мой парень? Опасность овладела и его мыслями. Разве смог он замаскировать свой страх, прежде чем высунуть нос из-под шарфа?

Я не знаю, мое ли воображение пытается навредить, но снаружи все по-прежнему, черт побери! Я тону в своих мыслях перед белой завесой. Глаза просят осмотреть все вокруг, я же заставляю их не заглядывать за пределы нашего «яйца». Рассматриваю свои лыжные палки. Серебристо-голубые. Расхваливаю их. Красивые лыжные палки. Светло-голубое кольцо, отличный подбор цветов. Я пытаюсь отвлечься от злосчастных мыслей.

Мои глаза блуждают сами по себе. Их больше не привлекают мои красивые палки, они устремляются в ничто за пределами нашей кабинки! Я не контролирую больше свои глаза. Они сами решают, они заставляют меня выглянуть из кабинки. Смотрю. Пустота. Белизна.

Так оно и есть.

Такая ситуация совсем меня не устраивает.

Мне нужно видеть даль. Мне нужно, чтобы небо открылось.

Мне нужно, черт возьми, чтобы эта несчастная кабинка ожила! Мне становится трудно скрывать, что спокойствие меня покинуло. Мое спокойствие ускользнуло через окно. Я съежилась. Рот уже приоткрылся, чтобы сказать, что мне страшно.

Жером опередил меня. Он начал кричать раньше меня, да так громко, что мне показалось, будто что-то взорвалось. Меня как будто ударили в солнечное сплетение. Задвижка открывается, и врывается воздушная струя.

Он орет:

— Как они достали своим фуникулером!

Жером вернул признаки цивилизации туда, где, казалось, ее больше не будет.

— Да это же не буря, нет! При малейшем чертовом порыве ветра начинается бардак какой-то.

Он ругает механиков, о существовании которых помнит лишь он один. Призывает в свидетели моего парня, и тот, в свою очередь, играет роль недовольного.

Жером снимает свой красный шарф. Достает мобильник из комбинезона. Звонит. Кто-то ему отвечает. Инсценировка Жерома срабатывает. Мы не одни в целом мире, думаю я.

Жером кричит в трубку.

— Спуск Солир тоже закрыт?… Но почему?

Инсценировка Жерома сработала ненадолго. Самый посещаемый спуск в долине только что закрылся.

Теперь я понимаю, что мое воображение здесь ни при чем. Я понимаю, что снаружи творится черт знает что. Я понимаю, что буря усилилась.

У моего парня плохая реакция: он смотрит вокруг. Это говорит о его беспокойстве. А уж если мой парень беспокоится, то значит, для этого есть реальный повод.

Мне трудно дышать носом. Я вынуждена дышать ртом. Я стараюсь изо всех сил.

Жером заканчивает разговор.

— Сплошной треск! Нас вытащат отсюда, моя Сиви, — бросает он мне с ободряющей улыбкой.

Я выслушала эти слова, как приговор о своей неминуемой смерти.

Сейчас должно произойти что-то ужасное.

Жером не боится за меня. Я хорошая лыжница. Ничто не может помешать мне выйти из затруднительного положения. Единственное, что могло бы привести к роковому исходу, это приступ паники, овладевшей мной неизвестно из-за чего.

Есть одна вещь, которую мой парень никогда не решится сказать: ничто и никогда не служит мне уроком! Я всегда повторяю одну и ту же ошибку! Даже три раза! Четыре раза! Порой и больше. Это порок.

Мне уже доводилось бывать в аду вместе с Жеромом. Когда вернулись, я была готова надавать ему пощечин обеими руками. Я была готова разрыдаться, но он тогда сказал:

— Это было великолепно, моя Сиви! Ты была королевой! Ты проделывала совершенно безумные трюки!

Лесть, змея еще более ядовитая, чем мое воображение, приглушила приступ ярости, вспыхнувший было во мне. Мой парень, кстати, великолепный лыжник, не заслужил комплимента. Подвиг состоял не в умении владеть лыжами, а в способности удержаться на ногах. Я ничего не ответила. Просто была рада, что приключение закончилось, и только покачала головой.

Наше «яйцо» дернулось.

— Твоя шапка, — говорит мне Жером. Поправляю свою шапку, хотя мне казалось, что она была правильно надета.

Наша кабинка снова начала подниматься в белую высь.

— Немного стемнело, — бормочу я.

— Мы почти у фуникулерной станции, — отвечает мой парень.

Он начинает за меня волноваться. Это видно. Он хотел бы меня успокоить. Но это бы не помогло. Лучше пусть это сделает Жером.

Мы уже почти в здании. Но все же едва его различаем.

Наконец, дверки нашего яйца открываются.

Я вижу! Я вижу передние кабинки. Шарканье ботинок других лыжников о решетчатый пол меня успокаивает. Здесь есть люди. Я немного успокаиваюсь.

«Не решили же они все умереть?» — убеждаю я себя.

Мы не одни. Присутствие других людей вселяет в меня надежду. Не бывать катастрофе, ведь мы не одни… Мелькают лыжные палки, лыжи. Вещи вновь приковывают мой взгляд. Жером, мой парень и я, мы еще воспользуемся своим снаряжением. Жером спорит с механиками фуникулера.

— Все закрыто. Буря будет опасной.

Мой парень сделал все, чтобы я не услышала этих слов. Он о чем-го громко говорил, чтобы заглушить слова механика: «Буря будет опасной».

Но я услышала! Вот что меня прикончит через секунду.

Жером поворачивается ко мне.

— Нам повезло! Все закрыли сразу после нас!

Он называет это везением? Я его, конечно, люблю. Но всему есть предел.

Это мое зловредное воображение готовит удар или меня держат за идиотку? Я перестаю верить Жерому, он скрывает от меня правду. Несомненно, и под черным капюшоном моего парня прячется предатель.

Я смотрю вдаль. Ничего не видно. Белая бездна. Белизна вокруг. Лыжники исчезают один за другим. Их проглатывала эта бездна.

Я бы хотела, чтобы мы сразу же начали спуск со всеми. Как стадо баранов.

Да. Я хочу идти следом.

Если бы даже мне повесили колокольчик на шею, я бы ничего не сказала. Я послушно пошла бы за пастухом, счастливая от мысли, что он меня найдет, если я вдруг потеряюсь.

Я не хочу, чтобы мы остались одни. В этой белой бездне.

Жером-лжец осматривается.

— Подними свой шарф. Мороз усиливается, — говорит он мне.

Мой парень, тоже предатель, помогает мне укутаться.

— Шарф слишком велик! — укоряет меня Жером-лжец.

Мы выходим.

Ни души. Ни звука. Сильный ветер. Снег хлещет по щекам. Через несколько секунд шапка Жерома-лжеца покрывается снегом. У него есть маска, есть шарф. Он уже весь занесен снегом. Я плохо слышу то, что он мне говорит. Я понимаю, что теперь он говорит мне правду, но слишком поздно:

— Это настоящая буря. Сейчас спустимся к станции Солир. Выпьем чаю, пока погода улучшится. Следуй за мной! — говорит он мне, энергично работая палками.

Жером, перестав лгать, больше не разговаривает с моим парнем, который продолжает оставаться предателем. Жером сосредоточивается на мне. Мой парень-предатель найдет выход из любой ситуации. Я же умерла бы в любой из них, если бы меня никто оттуда не вытащил.

Ничего не видно уже в метре вокруг. Мои ноги дрожат. Тяжело дышать. Я почти слепа. Не успела я налечь на палки, как Жерома поглотила бездна. Слышу свое тяжелое дыхание под слоями одежды из шерсти и других сохраняющих тепло тканей.

Небо и земля слились в одно целое. Где верх? Где низ? Понятия «справа, слева, спереди, сзади» больше не существуют.

Напираю на лыжные палки.

Белизна так густа, что я не различаю носков своих лыж, они кажутся сломанными. Лыжни совсем не видно.

Решила остановиться.

Сколько метров я уже прошла?

Пейзаж не меняется. Никакого ориентира. Меня окружает белизна. Я преодолела два небольших пригорка, не заметив их. С какой скоростью я скользила?

Закрываю глаза. Собираюсь с мыслями. Черно. Нет. Я хочу видеть. Я отчаянно хочу видеть.

Когда вновь открываю глаза, меняется только цвет. Бело. Прощупываю все вокруг концом своей палки. Где подъем? Где спуск? Где трасса? Я слишком неопытная слепая. Мне понадобилась бы помощь, чтобы перейти дорогу. Никого. Ни малейшего звука, подсказавшего бы, что рядом есть кто-то живой. Теперь только шквальный ветер сорвет меня с места, чтобы унести неизвестно куда.

Замерзли руки и ноги. Я получила удар в спину от близких людей. Они меня бросили здесь. Я оборачиваюсь и больше не вижу посадочную станцию. Северный ветер уже увлек меня. Я даже не заметила этого. Действительно ли я двигаюсь вперед?

Начинаю кричать, как будто меня разрывает на части хищный зверь.

— Жером!

Ничего. Белизна.

Где мой парень? Его предательство доказано. Он исчез в белой пелене.

По опыту я знаю, что нахожусь между двух долин. На гребне. Где тут пропасть? Где трасса? Если я ошибусь, то спущусь по склону не в ту долину. Я могу упасть с нескольких метров в пропасть. Если я ошибусь, то не найду Жерома. Я не найду и своего парня. Я не вернусь к жизни.

Ветер прилепил шарф, в который я закуталась, к моему лицу. Шерсть стала листом жести, царапающим щеки. Маска перед глазами сильно запотела. Сейчас я едва различаю свои ноги.

Избавляюсь от шарфа. Снег, принесенный северным ветром, холодным и резким, хлещет меня все сильней и сильней. Воздух обжигает ноздри и затрудняет дыхание. Он слишком холодный, слишком густой. Мой рот онемел, но я кричу.

— Жером! Жером! Жером!

Изо всех сил. Я ору без перерыва. Мой голос на пределе.

— Жером! Жером! Жером! Жером! Жером!

Из глубины, из леденящего ветра вынырнул силуэт. Пытаюсь рассмотреть его через запотевшие стекла моей маски. Пытаюсь различить хоть что-нибудь в густой белой пелене. Да! Это Жером!

— Жером! Жером! Жером! Жером!

Я дергаюсь, подпрыгиваю, как если бы он не шел меня искать.

Я кричу, чтобы он подошел ко мне, как если бы он собирался делать что-либо другое.

Он вернулся! Он сжалился! Его красный комбинезон виден все отчетливее. Он меня нашел! Он хватает меня за руку. Он ругает меня.

— Я тебе сказал следовать за мной! Совсем рядом, я тебе говорю!

Хочу снять свою маску. Избавиться от этих запотевших стекол, которые мешают мне его видеть, хотя он совсем рядом.

— Нет! — останавливает он меня.

Я оставляю маску. Жером не дает мне времени на раздумья. Когда он приказывает, я должна исполнять немедленно. Жером больше не шутит. Он зашел слишком далеко. Он осознает это. Это опасно. Будет еще опаснее, если я запаникую. Он становится строгим.

— Что ты копаешься? Поторопись! Отталкивайся палками!

Он нервничает.

Он заставляет меня прыгнуть в никуда. Я цепляюсь за него, как новичок. Я разучилась скользить на лыжах. Я никогда не стояла на лыжах. Жером тянет меня за комбинезон. Преодолеваю сугробы и пригорки, не замечая их. Нескончаемые пощечины северного ветра. Мы скользим я не знаю где, как и с какой скоростью. Сосредоточиваюсь на его руке. Смотрю только на его руку, покрытую кристалликами снега. Ветер раздувает его красный комбинезон. Порывы ветра, острые, как лезвие, толкают и подгоняют меня. Сквозь комбинезон я чувствую удары тысячи маленьких камешков. Я съеживаюсь. Мои ноги окаменели. Чудом я не падаю. Меня шатает. Я снова отдаюсь во власть Жерома, который больше не лжет.

Ветер дал передышку от своих затрещин. Наверняка мы прошли перевал. Я уже слышу шорох своих лыж по снегу. Замечаю парня-предателя, который нас ждет. Жером останавливает меня. Он поворачивается ко мне лицом. Он меня трясет.

— О! Ты не знала, куда ехать? — с волнением спрашивает он.

Я смотрю на того, кто втянул меня в эту историю. Смотрю на того, кто может меня отсюда вывести. Ветер тормошит его шарф. У меня сжимается сердце. Его лицо темно-фиолетового цвета! Нос почти черный! Тонкий слой льда покрывает нижнюю часть его лица. Когда он говорит, слой льда откалывается от его щеки, обнажая красный цвет крови. О, Господи! Его лицо раскалывается, как стекло! Жером умирает. Я хотела бы его предупредить. Я не могу говорить.

Сердце сжимается еще больше, когда предатель спокойно просит:

— Сильви, не трогай свое лицо.

Околевающий Жером смотрит на меня.

— Сиви? Что у тебя с носом?

Жером и предатель видят ужас на моем лице.

— Поднеси руки к своему лицу. Дуй на руки.

Я понимаю, что мой нос в таком же состоянии, как и лицо Жерома. Два сообщника присутствуют при моей кончине. Пытаюсь пошевелить кончиком носа. Я больше не чувствую свой нос. Я совсем не чувствую свой нос!

— Нет!!! — Я кричу громче, чем когда бы то ни было.

Я паникую.

— Нет!!!

На помощь!!

Два сообщника приближаются ко мне.

Умирающий оказался не таким уж и мертвым.

— Успокойся, — говорит он мне уже рядом.

Приступ ярости. Я боюсь, что они до меня дотронутся. Боюсь, что они дотронутся до моего носа. Боюсь, что мой нос сломается. Что он упадет. Я поднимаю свои палки. Я им угрожаю. Первый, кто подойдет, еще пожалеет об этом. Он получит удар палкой по голове! Я буду бороться. Начинаю жестикулировать.

— Не трогайте меня! На помощь!

— Успокойся!

Я не знаю, кто из них говорит. Не различаю больше голосов.

— Не трогайте меня! — рычу в белую пустыню.

Они не трогают меня.

— Поднеси руки ко рту вот так… на один сантиметр, и дуй!

— Одно движение, и я ударю!

— У тебя замерз нос.

Я не слушаю больше ничего из того, что они мне теперь говорят. Я не хочу так умирать. Я выдохлась. Ищу решение. Не нахожу.

— На помощь! На помощь! — кричу я, мало надеясь на успех.

Они ниже, чем я. Это значит, что склон в их сторону. Если я хочу скрыться, я должна их столкнуть. Мы кричим втроем:

— Поднеси руки вот так и дуй!

— Мы в ста метрах от ресторана!

— На помощь! Не трогайте мой нос! Я ударю вас палкой.

Я говорю не важно что и не важно о чем. Я угрожаю. Едва держусь на ногах. Я хочу так или иначе уйти отсюда. Покинуть этот ад!

— На помощь!

Они не дадут мне уйти! Они похожи на космонавтов. Я сейчас рассыплюсь. Слышу их приказы, которые следуют один за другим и на которые я никак не реагирую.

— Ты успокоишься!

— Поднеси руки вот так ко рту!

— Дуй же!

— Дуй, черт возьми!

У меня почти пропал голос.

— На помощь!

Что это за рефлекс? Из последних сил собираю волю в кулак. Вперед! Что есть мочи отталкиваюсь ногами, отталкиваюсь палками. Я пройду через их преграду. Будь что будет. Я бросаюсь на своих врагов.

Уворачиваюсь от обидчика в красном. Уворачиваюсь от обидчика в черном. Ускользаю от белизны, которая пытается меня удушить. Уворачиваюсь от бури, скачу галопом, как лошадь. Налегаю на палки. Двигаю лыжами. Лечу напрямик, не зная куда. Я должна делать все быстро. Сообщники удаляются. Я их обогнала. Ничто не может меня остановить. Я несусь очень быстро.

Сообщники меня зовут:

— Сильви! Сильви!

— Сиви! Сиви!

— Не напрямик! Направо! Направо!

Мне повезло. Я не услышала указаний сообщников. Я поехала направо. Если бы я их услышала, я поехала бы прямо. Если бы я поехала прямо, то упала бы с высоты сотни метров в пропасть.

В сплошной белизне появилась тень.

В белизне обозначился контур.

Бар.

Я бросила лыжи, палки. Кинулась в бар. Мои пальцы и нос почти отмерзли.

Жером и мой парень догнали меня. Они были вне себя. Это могло бы плохо кончиться по моей вине. Я делала все наперекор здравому смыслу.

Я равнодушно позволила им выкрикивать свои упреки в горном баре-ресторане. Смотрела на огонь в камине. Повар готовил обед на гриле. Теперь мне на все было наплевать. Я вернулась в тепло. Вокруг были люди. Они пили чай и горячий шоколад. На них были розовые, желтые и красные комбинезоны. У них были румяные лица.