До завтра, товарищи

Тиагу Мануэл

ГЛАВА VIII

 

 

1

По своей обычной привычке Витор подпирает кулаком подбородок, медленно выпуская при этом дым. Как всегда, иронически поглядывает то на одного, то на другого. В выражении его лица не заметно ни нетерпения, ни беспокойства.

Это, однако, не успокаивает Важа. Чем больше он вспоминает сцену у порога кафе, чем больше вспоминает, как вели себя Витор и незнакомец, тем больше приходит к убеждению, что они были там не случайно и что Витор указал тому на него, а потом оба быстро и одновременно отвели глаза. Он не мог ошибиться, наверняка они говорили о нем. «Ты думаешь, я это не заметил, но посмотрим вскоре, как ты будешь выворачиваться», — подумал он.

Однако едва они сели, Витор сказал ему:

— Ты должен быть осторожнее с посещениями города, дружище. Твое присутствие уже становится заметным. — Он равнодушно выпустил клуб дыма от сигареты, прежде чем продолжить. — Как-то раз я видел, как ты проходил с велосипедом в руке, и меня спросили, знаю ли я, кто ты такой.

— Кто тебя спросил? — вспыхнул Важ.

Он устремил на него строгий взгляд.

Не меняя позы, Витор выпустил новый клуб дыма.

— Это Мейрелиш. Вы все его знаете, — сказал он спокойно, обращаясь к товарищам. — Неплохой человек. Досадно то, что Важа уже заметили.

— Да, это неплохой человек, — подтвердил Сезариу.

Маркиш делал над собой усилия, чтобы не вмешаться. Недоверие, которое сквозило в быстром вопросе Важа, не ускользнуло от него.

— Не надо принимать сучья за змей, — заметил он раздраженно. — Если вы будете делать все совершенно натурально, то ничего не случится.

Важ сдержался и замолчал. Он почувствовал, что еще раз Витор ускользает у него между пальцев. Эта поспешность заговорить о том случае сразу же в начале заседания, показалась Важу свидетельством не уверенности и спокойствия, а расчета. Объяснение Витора еще больше усилило его подозрения.

По окончании заседания он дал Витору и Маркишу уйти, поговорил отдельно с Сезариу и Афонсу. Тот и другой подтвердили, что Мейрелиш человек неплохой. Афонсу знал его хорошо, он даже был другом их семьи. За исключением Важа, никто не поставил под сомнение его честность.

Неожиданно Важ спросил:

— А кто вам сказал, что это был Мейрелиш?

— Витор сказал, — ответили одновременно Афонсу и Сезариу.

Важ не отступил, он предложил, чтобы Афонсу узнал у Мейрелиша, был ли у него разговор с Витором. Афонсу, державшийся с самого начала заседания рассеянно, причем мысли его витали далеко, выразил несогласие. Он считал сомнение чрезмерным и расследование ненужным.

— Будет выглядеть странно, — заметил он. — Если я заговорю об этом, он сразу же заключит, что есть связь между мною и Витором, и ему нетрудно будет догадаться, что дело касается партийной работы.

— Я тоже не вижу в этом необходимости, — мягко поддержал Сезариу.

Важ не сдавался. Ладно, пусть Афонсу не говорит ему о беседе с Витором. Но спросит хотя бы, знает ли он его. Или пусть скажет, что видел Мейрелиша в тот день у дверей кафе.

Но и товарищи стояли на своем. Афонсу нетерпеливо сказал, что ему кажется неправильным говорить об этом в отсутствие Витора.

— Речь идет о безопасности партии и о революционной бдительности, — настаивал Важ холодным тоном.

Афонсу кончил тем, что кивнул головой; не потому, что он был согласен, но потому, что спор слишком затянулся, а он с нетерпением дожидался окончания заседания, чтобы потолковать с Важем наедине о своем деле. Наверное, товарищ принес ему ответ.

— Ну так как? — спросил он наконец, слегка побледнев.

Важ решил, что Афонсу все еще говорит о Виторе.

— Итак, решено, — ответил тот сурово. — Поговори с Мейрелишем и потом расскажешь результат.

— Я не о том, — прервал его Афонсу. — Как насчет моего дела?

— Сейчас поговорим о нем, — сказал Важ.

И после того как он узнал от Афонсу, что тог наконец передал Сагарре связь с самой многочисленной крестьянской организацией, контролируемой районным комитетом, он сообщил ему, что получено согласие на переход его в кадры партийных работников. Он назвал даже точную дату.

«Почему же он ждал до сих пор, чтобы сказать мне все это в двух словах? — спрашивал себя Афонсу. — Или он не понимает, что это означает для меня?»

— Ты слушаешь невнимательно, — сказал Важ после того, как несколько раз повторил, где будет место встречи и как попасть туда.

Мог ли Афонсу слушать внимательно? В этот момент он видел черные глаза, смотрящие на него сквозь густые ресницы, видел Марию, быстро убегающую в дом отца после расставания.

— Извини, товарищ, повтори, — пробормотал он.

Назначив встречу, Важ приготовился уйти.

— Мне бы хотелось поговорить еще с тобою, — сказал Афонсу.

— Это важно и срочно? — спросил Важ.

— Важно и срочно? — повторил Афонсу. — Ну что ж, давай отложим…

— Я уже опаздываю, дружище, — оправдался Важ. — Мне приходится распроститься с тобой.

 

2

Важ посоветовал ему ехать автобусом. Афонсу счел, что удобнее будет поездом. Поэтому он и прибыл слишком рано. В соответствии с тем, как ему рекомендовали, он сдал свой чемоданчик на хранение в одну из таверн поселка. Потом, не зная, что делать, мысленно оправдываясь, что всегда лучше прийти раньше, чем позже, побрел потихоньку к месту встречи.

Нет никого, кто ни разу в жизни не пришел с опозданием туда, куда ему не хотелось бы опаздывать. И тогда самая короткая вынужденная задержка в пути вызывает гнетущее беспокойство, раздражение, страдание. Тот, кто приходит заранее, испытывает полное спокойствие. Заблаговременный приход позволяет отдохнуть, это полезно для здоровья, успокаивает нервы.

Философствуя таким образом, Афонсу пришел задолго до назначенного часа к источнику, который указал ему Важ, и решил пока прогуляться по дороге.

Внезапно, взглянув на проселочную дорогу, он встретился взглядом с двумя людьми, которые внимательно за ним наблюдали. Один высокий, в очках, элегантно одетый. У другого, среднего роста, были черные блестящие волосы, похожие на воронье крыло, и пронизывающие глазки, прикрытые густыми бровями. Люди были явно не из этих краев, и их присутствие в таком пустынном месте, их поведение, взгляды, выражавшие недоверие и недружелюбность, не могли не вызвать подозрений.

Афонсу увидел впереди, на обочине дороги, блестевший на солнце автомобиль зеленоватого цвета. Человек в темных очках вышел из него, взглянул внимательно на Афонсу и ушел в кусты. Охваченный тревогой, Афонсу подошел к машине, заглянув внутрь и внимательно прочитал прикрепленную к щитку визитную карточку.

В нескольких сотнях метров дальше он присел у обочины, и ему показалось, что в кустах прячутся двое и смотрят в его сторону. Затем они, однако, быстро исчезли.

Когда, по его расчетам, было уже пора, он поднялся и отправился назад. Зеленоватой машины уже не было. Два незнакомца тоже исчезли. Подойдя к источнику, он напился и немного подождал. В конце концов появился Важ.

— Ты, товарищ, пришел даже раньше времени, — сказал он.

— Лучше не задерживаться здесь, — заметил Афонсу. — Я видел там, подальше, кое-что странное. — И он рассказал про двух типов на проселочной дороге и о машине с каким-то человеком в темных очках.

У него не было, однако, времени дать себе отчет в возникших подозрениях. На повороте дороги появился человек и направился к ним твердым и решительным шагом. Афонсу узнал его: это был незнакомец с черными блестящими волосами, которого он видел вместе с элегантным человеком на проселочной дороге. Значит, это тоже их товарищ! Однако взгляд, который тот бросил на него из-под густых бровей, был по-прежнему недоверчивым и недружелюбным. Важ представил его: товарищ Фиалью, который станет руководить работой Афонсу и контролировать ее.

Фиалью не стал терять время. Спросил Афонсу, каким транспортом он воспользовался, почему не приехал на автобусе, что он разнюхивал в этих местах у источника более чем за час до встречи. Он говорил сухо, бросая как камни новые вопросы после каждого ответа Афонсу. Когда он счел для себя все выясненным, то обратился к Важу с замечанием, которое процедил сквозь зубы:

— Начинает он плохо…

После своей первой встречи с подпольным партийным работником у Афонсу был повод почувствовать себя обескураженным этим приемом. Серьезные, строгие, Важ и Фиалью казались двумя судьями. «Долг товарищей, — подумал Афонсу, — не осуждать, а помогать». Кроме того, бывает зло, которое оборачивается добром. Потому что, возможно, Фиалью не заметил бы зеленоватого автомобиля с типом в темных очках. Как знать, не за ним ли следили? Он рассказал тогда о машине и назвал имя, которое прочел на визитной карточке.

Фиалью и Важ переглянулись и не высказали мнения по этому поводу.

— Плохо начинаешь, товарищ, — сухо повторил Фиалью.

 

3

Афонсу поговорил с Мейрелишем. Подозрения Важа подтвердились. Мейрелиш не знал Витора, никогда не говорил с ним и никак не мог быть в тот день у дверей кафе по той простой причине, что в этот период в течение двух недель находился в отъезде.

Важ с бесстрастным видом слушал отчет Афонсу. Но в его нежелании выяснять какие-либо подробности угадывалось, что выводы им сделаны и решение принято. «Теперь уж не ускользнешь, Виторчик! — зло подумал Важ. — Ни Маркиш, ни Рамуш, ни другие покровители не спасут тебя от разоблачения».

Удовлетворенный информацией, Важ остановился около развалившейся каменной ограды и протянул руку Афонсу.

— До свидания, дружище.

Афонсу казался удивленным, почти встревоженным таким неожиданным прощанием. Он решил, что, как только перейдет на подпольную работу, попросит встречи с Марией. Перед ее уходом в подполье он действовал по-мальчишески. Теперь же он не хотел терять ни одного дня.

— Мне нужно поговорить с тобой по одному важному делу, — сказал он решительно. — Я задержу тебя ненадолго.

— Мы еще встретимся, чтобы дать тебе указания о распространении прессы, — сказал Важ. — Больше мне не о чем говорить с тобой. Все вопросы, которые ты захочешь поставить перед партией, обсудишь с Фиалью.

И, не заметив нетерпеливого жеста Афонсу, хотевшего задержать его, он крепко пожал руку Фиалью, перепрыгнул через камни разрушенной ограды и скрылся.

Быстрыми шагами Фиалью шел впереди, указывая дорогу. Тропинка между глинистой, покрытой кустами куманики почвой и засеянным полем была столь узкой, что не давала возможности идти двоим рядом. Расстроенный, опечаленный, Афонсу шагал вслед товарищу. Он обратил внимание на его решительную, энергичную и эластичную походку, которая напоминала тигриную. И явственно почувствовал, что ему будет предельно трудно поставить вопрос о Марии перед этим фактически незнакомым товарищем, почти наверняка не имеющим никакого представления о его просьбе. Еще раз Афонсу почувствовал, что партийная машина проходит поверх человеческих проблем, относится к ним с пренебрежением под предлогом приоритета стоящих перед партией задач, подавляет, подчиняет себе, старается подогнать под определенные схемы сложную личность человека. Он видел нежные глаза Марии, ощущал настоятельную необходимость побывать у нее, верил, что и она испытывает к нему те же чувства, а тут партийная машина вставала между ними, препятствуя счастью.

Он был так поглощен своими мыслями, что не заметил, как они пришли в поселок.

— Где ты оставил чемодан? — спросил внезапно Фиалью.

Они условились встретиться через полчаса и разошлись. Афонсу пошел за чемоданом в таверну. Чемодан был небольшим, но уже метров через двести у него устала рука. Он присел отдохнуть.

В назначенный час Фиалью появился также с чемоданом в руке.

Через километр, после того как он несколько раз перекладывал чемодан из руки в руку, Афонсу остановился и поставил его на землю. Ему снова понадобилось немного отдохнуть.

Фиалью тоже остановился, не сделав никакого замечания. Но чтобы показать, что остановка не могла быть долгой, он не поставил свой чемодан, а остался стоять с ним напротив Афонсу.

— Он у меня тяжелый… — стал оправдываться последний.

Фиалью бросил на Афонсу быстрый взгляд из-под черных бровей.

— Хочешь, поменяемся?

Афонсу улыбнулся и, так как чувствовал себя усталым, согласился. Тут же обнаружил шутку. Чемодан Фиалью был как будто налит свинцом!

— Пресса… — объяснил Фиалью с естественным видом.

И, как бы не заметив усталости Афонсу, он взял его чемодан, несравненно более легкий, и пошел дальше.

Обозленный на товарища, Афонсу не захотел показаться слабым. Но через сотню метров, обливаясь потом, побагровев и задыхаясь, он вынужден был сдаться.

— Не могу… — простонал он.

Фиалью, схватив оба чемодана, зашагал с тем же твердым и непринужденным видом. Лишь вытянутые, напряженные руки выдавали его усилие.

Афонсу шел следом, ожидая, что в какой-то момент Фиалью остановится, чтобы отдохнуть или отдать один из чемоданов. Теперь Афонсу мстил за шутку. Наконец когда он решил, что Фиалью уже хорошо наказан, то ускорил шаг и поравнялся с ним, решив взять свой чемодан.

— О чем ты хотел поговорить с Важем?

— Это останется на потом, — ответил Афонсу.

И, заключив, что Фиалью фанфарон, он ничего не предложил ему и продолжал идти, размахивая руками.

 

4

Хотя он продолжал нести оба чемодана и не терял решительности в походке, Фиалью явно замедлил теперь шаг. «Придется тебе опустить их на землю», — подумал Афонсу. После того как товарищ так с ним обошелся, он почувствовал некоторую радость, видя, что тот устал.

Как будто угадывая его мысли, Фиалью объяснил:

— Что толку ожидать на станции. Поезд в десять, у нас времени больше чем достаточно, — и замедлил шаг.

Когда они дошли до первых домов деревни, он остановился, передал Афонсу его чемодан и, вытащив из кармана мятый платок, медленно вытер пот.

Было очевидно, что Фиалью знает местность как свои пять пальцев. Они сошли с дороги, зашагали по тропинке и вышли прямо к станции. Афонсу заметил, что уже пять минут одиннадцатого. Неужели они опоздали на поезд?

— Не беспокойся, — обрезал его снова Фиалью, раньше чем Афонсу заговорил. — Нам еще придется подождать. На этой линии ни один поезд не проходит меньше чем с десятиминутным опозданием.

Они купили билеты и вышли на платформу. Несколько минут спустя подошел переполненный поезд. Они кое-как устроились в проходе вагона третьего класса, Гудок, пыхтение паровоза впереди, резкий рывок, железный грохот, и поезд тронулся.

В вагоне повсюду разговаривали, смеялись, спорили. Шум был как на рынке. Сидя рядом с двумя приятелями, чуть не крича, чтобы его слышали, крепкий краснощекий мужчина старался привлечь внимание соседей. Сразу замечался явный контраст между сокрушенным выражением лица рассказчика и жизнерадостными лицами слушателей.

— Доктор хлопнул меня по плечу, — рассказывал он, — и заявил: «Случай серьезный. Я могу лечить ее, но спасти не обещаю». Что я мог возразить? «Делайте что можете, доктор. И пусть будет как угодно богу». Доктор ответил мне сердито: «Вы все одинаковы. Если больной умирает, виноват врач; если больной выздоравливает, благодарят бога…»

Пассажиры теперь смотрели с любопытством в конец вагона. Афонсу и Фиалью тоже взглянули туда. В глубине прохода находились двое людей, которых не было тут за несколько минут до того. Хорошо одетые, они вели себя как-то странно. Один держался спокойно, но можно было заметить, что он загораживает проход, чтобы никто не ускользнул. Другой наклонялся к пассажирам и в данный момент бесцеремонно ворошил содержимое корзины одной женщины.

С одного до другого конца вагона пассажиры схватились за свой багаж, как будто все решили сойти на ближайшей станции.

Встревоженный, думая о том, что находится в чемодане Фиалью, Афонсу взглянул на товарища. Тот, даже не изменив позы, также наблюдал за тем, что происходило в глубине вагона. «Неужели он не понимает, что идет облава?» — подумал Афонсу. И потихоньку толкнул товарища локтем. Фиалью ответил быстрым осуждающим взглядом.

Обыскивающие медленно продвигались по вагону. Они обследовали чемоданы, мешки и корзины, обшаривали верхние полки и заглядывали под скамейки. Тот или иной пассажир делал возмущенный жест, другие привычно принимали покорный вид. Но все показывали багаж без сопротивления.

По мере того, как те двое приближались, в Афонсу росли беспокойство и тревога. Он предвидел момент, когда откроют чемодан Фиалью и найдут подпольную прессу. «Неужели он не продумает чего-нибудь?» — подумал Афонсу, глядя на Фиалью. Но тот, казалось, забыл о товарище и не проявлял интереса к обыску. Опершись на подлокотник, он с сонным видом глядел сейчас в окно на окрестные поля.

— Это мне дала моя дочь, — послышался мягкий голос женщины. Где она находилась, Афонсу не было видно. Но он разглядел повелительные жесты одного из контролеров, который что-то писал на желтой бумаге. — Это мне дала моя дочь, — повторила женщина. — Что вы от меня хотите, сеньоры?

Контролер, производивший обыск, передал бутыль другому, что сторожил в проходе, а тот вручил ее скромно одетому человечку, про которого Афонсу думал, что он тоже пассажир.

Затем послышался раздраженный голос одного из контролеров:

— Чей это мешок?

Тут же голос другого контролера, более громкий:

— Чей мешок?

Поначалу Афонсу не видел никакого мешка. Но скромный человечек, получивший бутыль, освободил проход, нагнулся так низко, что исчез из виду, а затем появился, вытаскивая в проход тяжелый мешок.

Контролеры не стали настаивать на вопросе, никто не отозвался и никто не выразил удивления. В то время спекулянты возили в поездах продовольствие. При этом, чтобы избежать неприятностей, они садились на почтительном расстоянии от своих мешков. Когда контролеры не замечали незаконно перевозимый груз, все проходило нормально, и в конце поездки владельцы шли за ним. Если же мешки обнаруживались, контролеры, конечно, отбирали рис или растительное масло. Что же касается тех, кому принадлежали эти продукты, то, поскольку они наблюдали незаметно издалека, их не арестовывали и не штрафовали.

Афонсу снова потихоньку толкнул товарища локтем. Тот сделал вид, что ничего не замечает. Афонсу почувствовал, что наряду с беспокойством в нем нарастает глухое раздражение против полной пассивности Фиалью, фаталистически ожидавшего развития событий.

Афонсу надеялся, что поезд остановится на какой-нибудь станции прежде, чем контролеры подойдут к ним. «Наверное, нам не запретят выйти». Поэтому он следил за ходом поезда, угадывая, не собирается ли он остановиться. Покачиваясь, бросая пассажиров друг на друга на каждом крутом повороте, поезд не подавал признаков того, что скоро остановится. На таком ходу невозможно спрыгнуть с него. И как знать, что произойдет? Раз уж наверняка они могут спастись только чудом, то что предпочтительнее — отправиться гнить в тюрьму или рискнуть, соскочив с поезда?

— Эго мой, — услышал он внезапно около себя голос Фиалью. Обернулся. Контролеры находились тут. Они пожелали осмотреть сначала чемодан Афонсу. С неровно бьющимся сердцем, будто пресса была именно в его чемодане, Афонсу слегка дрожащими руками открыл чемодан. Контролер пошарил среди белья и с полузакрытыми глазами, полагаясь на осязание, тщательно обыскал все углы.

Тем временем Фиалью оперся ногой на край скамьи, взялся за тяжелый чемодан с материалами и положил его себе на согнутое колено. Нажав на одну из защелок, он открыл запоры. «Он спятил!» — подумал Афонсу, молниеносно взглянувший на него в тот момент, когда ставил свой чемодан на пол. Фиалью тронул за плечо одного из контролеров, словно прося, чтобы он окончил поскорее, а то держать на колене чемодан тяжело.

— Книги! — сказал он, когда контролер повернулся к нему, и быстро открыл крышку чемодана.

«Он спятил!» — снова подумал Афонсу, чувствуя, что рубашка прилипла к телу. Контролер не глядя сам закрыл крышку. Пришедший в себя и одновременно пораженный, Афонсу ждал, что, как это было бы естественно, товарищ, когда минует опасность, повернется к нему. Однако Фиалью, казалось, полностью игнорировал его существование. Поглядывая снова в окно, он сонно, с недовольным видом зевал.

 

5

Фиалью остановился на обочине, поставил чемодан, снова вытер пот и, к удивлению Афонсу, занялся какими-то странными манипуляциями. Он начал с того, что поплевал на платок и тщательно вытер им туфли. Затем наступила очередь брюк; он отчистил маленькие пятнышки грязи. После этого вытащил зеркальце, поглядел на себя с одной и другой стороны, поправил галстук и, пользуясь половинкой гребенки, неторопливо причесался. Закончив эти операции, он повернулся к Афонсу и, не сказав ни слова, передал ему платок, гребенку и зеркало.

Афонсу пожал плечами и улыбнулся: «Брось эти штуки, — как будто говорил он. — Зачем мне заниматься такой ерундой?»

По быстрому взгляду он понял, что тот не шутит.

— Почисться и приведи себя в порядок, — велел Фиалью сухо. — Это входит в меры безопасности.

С недовольным видом Афонсу почистил туфли и оттер пятно на брюках. Но поправлять галстук и причесываться перед зеркалом показалось ему излишним. Фиалью не стал настаивать. Посмотрев внимательно из-под густых бровей, он спрятал гребенку, зеркало и платок. Прежде чем взять чемодан и тронуться в путь, он подошел все же к Афонсу, взялся за его галстук и поправил узел сухим и резким движением.

Вошли в поселок, миновали несколько улиц и заглянули в магазин тканей. За прилавком лысый человек с очень бледным лицом обслуживал покупательницу, улыбаясь с подобострастным видом.

— Сейчас я вами займусь, — обратился он к вошедшим.

Фиалью поставил чемодан и, сказав Афонсу, чтобы тот сделал то же самое, начал тщательно разглядывать выставленные ткани.

Он ощупывал их, определяя качество, рассматривал кромку, находил цену и делал замечания, которые поначалу сильно удивили Афонсу.

— Как ты думаешь, ей это понравится? Тот материал, что мы видели, возможно, не так красив, но он значительно дешевле. — Разглядывая другую материю, он заявил: — Я знаю, что это ко в твоем вкусе. Но ты делаешь все, как хочет твоя жена, а у себя в доме командую я…

Только по прошествии нескольких минут этой игры Афонсу понял, что Фиалью просто тянет время, дожидаясь ухода покупательницы.

Женщина расплатилась и получила сверток. Любезный, улыбающийся почти раболепно торговец проводил ее до двери, где остановился на несколько секунд, поглядывая на улицу. Потом вернулся в магазин. Лицо его сразу переменилось. Строгое и замкнутое. Проницательный взгляд, быстрые движения. Он сам взял чемодан Фиалью и провел товарищей в смежный склад, включил там электричество.

Он втихомолку обменялся с Фиалью несколькими словами и вышел, закрыв дверь. Афонсу услышал, как повернулся ключ в замке.

Фиалью снял пиджак, нашел в шкафу оберточную бумагу и мотки шпагата и положил все это на стол. Попросил Афонсу распустить бечевку, а сам тем временем стал раскладывать прессу на небольшие пачки, которые тщательно заворачивал и помечал буквой или номером.

Торговец появился снова с тем же строгим выражением на бледном лице. Спрятал груду пакетов. Проводил их до двери. И выражение лица у него стало таким любезным и церемонным, улыбки и поклон — такими раболепными, что один из прохожих заметил жене:

— Ради того, чтобы продать что-либо, эти типы способны лизать сапоги самому дьяволу…

— Что? — переспросила женщина.

И, воспользовавшись неосторожным замечанием мужа, она принудила его остановиться, чтобы посмотреть ткани.

 

6

По прибытии в Лиссабон Фиалью отвел Афонсу в комнату, которую снимал раньше сам. Только тогда он объяснил ему, в чем будут состоять его обязанности. В определенные дни он должен будет являться за печатными материалами в магазин тканей, куда они заходили. Здесь он должен готовить пакеты для разных секторов и отвозить в определенные места либо передавать товарищам, которые будут ему указаны. Вот и все!

— Что от тебя требуется, так это спокойствие, осторожность и точность. Ногам твоим будет много работы, но голову ты не утомишь.

Важ уже сказал ему, что он будет работать в аппарате распространения, но, по правде сказать, Афонсу предполагал, что эго будет иначе.

— Многому здесь не придется учиться, — заметил он с разочарованной улыбкой.

— Это ты так считаешь! — сурово сказал Фиалью.

Потом он приступил к объяснениям. Рассказал о расписании поездов и автобусов, о наиболее подходящих местах, где можно переночевать, о дорогах, которые надо выбирать, о способах подготовки и доставки свертков, об осторожности, с которой следует подходить к встречам, о том, как лучше вводить в заблуждение патруль гвардии, и о тысяче хитростей, чтобы надежнее обеспечить распространение прессы.

— На этой работе ничего не может делаться с риском. Правила конспирации должны соблюдаться строго.

Афонсу в душе улыбнулся. Фиалью был явно тщеславен. Афонсу вспоминал о сцене в поезде и о дерзости, с которой тот открыл чемодан контролеру. Смелость спасла его. Но не было ли это опасной авантюрой? Желая увидеть его замешательство, он задал такой вопрос.

Фиалью не смутился. Он встал, подошел к шкафу и вынул две книжки, которые подал Афонсу. То были брошюры церковного издания. Поскольку Афонсу не понял, что тот хотел этим сказать, Фиалью объяснил, что в чемодане, который он перевозил, партийная пресса была прикрыта вот такими брошюрами. Контролер не посмотрел, но если бы он и сделал это, то, вероятно, не заметил бы других печатных материалов.

— Это вовсе не рецепт, — добавил он. — В нашей работе нот единых канонических приемов. Нужно обладать выдумкой и в каждом отдельном случае выбирать наиболее подходящий образ действий.

Все, что Фиалью объяснил, показалось Афонсу искусственным, мелким и имеющим сомнительную эффективность. Необыкновенным было то, что товарищ явно придавал огромное значение этим пустякам, ибо говорил о них целых два часа.

Под конец он назначил встречу и простился. Когда он направлялся к выходу, Афонсу остановил его, приняв внезапно решение. Раньше он решил не говорить с Фиалью насчет Марии. Но в последнюю минуту поступил иначе. В нескольких словах он объяснил, что намеревается как можно скорее повидаться с подругой.

— Ты должен был поговорить об этом с Важем, — сказал Фиалью. — Мария ведь не в моем секторе.

Поскольку Афонсу напомнил, что он хотел это сделать, но Важ заявил, что следует договариваться обо всем с Фиалью, последний объяснил:

— Он, наверное, не знал, о чем ты хотел поговорить. Изложи ему свою просьбу, когда встретишься с ним. Со своей стороны, я поставлю об этом вопрос в ближайшее время.

Вопреки ожиданию Фиалью отнесся с пониманием. Но что означало «в ближайшее время»? В партийной машине это могло означать дни, недели, месяцы или годы.

В общем он ожидал недолго. Неделю спустя встретился с Важем, который должен был указать ему, куда доставлять прессу для района. Попросил о встрече с Марией.

— Это не в моей компетенции, — ответил Важ. — Я не могу ни назначить, ни разрешить встречи такого характера. — И, видя, как расстроен Афонсу, он, чтобы как-то утешить его, добавил те же почти слова, что произнес Фиалью:

— Я поставлю вопрос при первой возможности…

«При первой возможности, при первой возможности…» — повторил про себя Афонсу. Он понимал, что такая форма ответа означала плохо скрытую незаинтересованность, бюрократический подход. Согласиться с тем, чтобы вопрос решался таким образом, было равносильно тому, чтобы отступить. А отступить означало бы разрушить полностью мечту, которую он лелеял при переходе в подполье. Нет, не мог он пассивно согласиться с тем, чтобы с этим вопросом было покончено так. С неожиданной горячностью он стал настаивать на важности и срочности встречи.

— Долг партии внимательно относиться к вопросам личного порядка, которые поднимают кадровые работники, — аргументировал он. — Ведь в личном счастье каждого товарища заинтересован не только он сам, но и партия.

Важ остался невозмутим. Согласен ли он с ним? Уж не знает ли он что-нибудь такое о Марии, что не хочет ему сказать?

— Еще сегодня я должен встретиться с Рамушем, — спокойно сказал Важ, когда Афонсу кончил говорить. — Все, что я могу сделать, это назначить тебе встречу с ним. Он решит.

Так и поступили.

Как всегда в хорошем настроении, Рамуш приветствовал его, хлопнув по спине, поинтересовался, как он привыкает к новой жизни, подбодрил его. Когда Афонсу заговорил о встрече с Марией, он тем же тоном ответил:

— Ты же знаешь, что у нас не клуб, где все встречаются, что-бы поболтать. Я хотел бы тебе помочь, но встречи между партийными работниками проходят только по деловым поводам.

Афонсу, однако, стал настаивать.

— В конце концов, что ты ждешь от этой встречи? — сухо спросил Рамуш.

— Я полагаю, ты знаешь о том, какие у нас были отношения до того, как она перешла в подполье…

— Отношения? Отношения? Ты что, спал с ней?

Смущенный, покрасневший, Афонсу хотел пояснить. Но как объяснить Рамушу, когда тот ставит вопрос так грубо? И в конце концов, какие отношения были между ними? Афонсу внезапно понял сейчас, что между ним и Марией фактически не было никаких обязательств, ничего такого, что он мог бы привести в качестве убедительного довода.

— Мы нравимся друг другу… — объяснил он все же.

Рамуш снова рассмеялся, но этот смех теперь показался Афонсу колким и жестоким.

— У вас что же — флирт?

Как мог Афонсу, не будучи смешным, говорить о глубине своих чувств? Если то, что они нравятся друг другу, не было достаточным доводом, то какую другую причину он мог бы привести? У него появилось желание замолчать и оставить все как есть. Однако он ясно представлял себе, что если сейчас откажется от того, чтобы повидаться с Марией, то никогда больше не сможет повторить свое требование. К тому же насмешливый вид Рамуша, его пренебрежительная манера, его неделикатность еще больше усилили в нем желание бороться.

— Вопрос для меня ясен, товарищ, — сказал он уверенным тоном, который удивил его самого. — Мне нравится подруга, я ей нравлюсь, и я хочу жениться на ней. Поскольку мы в кадрах партийных работников, я думаю, партия сможет найти решение.

— Ну ладно, — ответил Рамуш. — Это нелегко, но в конце концов… А она-то хочет выйти за тебя замуж?

«Он не желает ни заняться этим вопросом, ни разрешить его, — подумал Афонсу. — Хочет лишь нанести мне поражение». И нетерпеливо объяснил, что именно для выяснения этого он и просит о встрече и что это достаточное основание. В конце концов, то ли потому, что Рамушу надоело мучить товарища, то ли потому, что у него никогда не было такого намерения, он обещал передать просьбу руководству.

— Но это затянется, знаешь? Не сочти потом, что это моя вина.

«Кто ждал столько, сколько я уже прождал, подождет еще немного, — подумал Афонсу. — Главное, повидаться с ней».

Эта перспектива наполнила его такой радостью, что он скоро забыл неприятную манеру, в которой говорил Рамуш, и пожал ему дружески руку.

— Спасибо, дружище. Благодарю от всего сердца.

— Не за что, не за что, старина! — проворчал Рамуш.

 

7

Так Афонсу начал свою жизнь партийного работника. Получать чемоданы и свертки. Раскладывать печатные материалы. Упаковывать их. Хранить чемоданы. Скатывать бечевки. Получать новые пакеты. Ожидать поезда. Ожидать автобуса. Проводить время под открытым небом. Садиться на поезд. Получать свертки. Передавать свертки. Проводить целые дни ничего не делая. Работать до изнеможения в другие дни, крутясь как белка в колесе от зари до зари. Не спать в некоторые ночи. Отсыпаться потом целыми днями. Все время одно и то же, монотонная, надоедливая рутина. Но Афонсу все выполнял аккуратно. Он не пропустил ни одной встречи, ни разу не ошибся в распределении прессы.

Одно лишь он не понимал и считал абсурдным и глупым. То, что товарищи торжественно именовали правилами конспирации. Некоторые из этих правил еще кое-как можно было понять. Например, приходить вовремя. Другое же — курам на смех. Так, какое отношение к партийной работе имеет эта обязанность бриться каждый день? Неужели подобная ерунда заслуживала быть упомянутой в резолюции секретариата Центрального Комитета? Это же смешно.

Но Фиалью думал иначе и однажды спросил его:

— Ты сегодня не брился, товарищ? Что тебе помешало?

— Ничего, — ответил Афонсу. — Мне это не нужно.

— Это директива, ты же хорошо знаешь.

— Для тебя это хорошо, потому что у тебя борода растет густо. Но у меня же, как видишь, толком нет бороды.

— Директива касается не только тех, у кого густая борода. Она обязательна для всех партийных работников.

— Очень хорошо, товарищ. Но если мне не требуется, зачем я буду бриться?

Так они начали спор. Фиалью объяснил, что решение было принято потому, что в данном вопросе наблюдалась распущенность и некоторые товарищи попали под подозрение именно из-за того, что не следили за собой.

Афонсу возразил, что резолюции не должны выполняться догматически, и, раздраженный настойчивостью Фиалью, бросил ему:

— Послушай. Допустим, что было бы принято решение стричься. И вот, предположим, ты совершенно лысый. Как же выполнять директиву?

Фиалью не так-то просто было сбить.

— Ты просто не хочешь понять, товарищ. Борода у тебя не густая — это факт. Но ты думаешь, разве не заметно, что ты небрит? Не называй это бородой, называй растительностью на подбородке. Но неужели ты думаешь, никто не заметит, что ты не брился уже добрых две недели? Ты сам не знаешь, как выглядишь. И дело даже не только в этом. Есть другая сторона вопроса. Это привычка к дисциплине. Привычка выполнять указания. Привычка думать, что если какая-нибудь непонятная для нас директива принята, то на это оказали влияние многие факторы, многие причины…

— Ты хочешь сказать, — прервал Афонсу, — что никогда не бывает ошибочных директив? Партийные активисты, значит, не имеют права думать? Думает лишь секретариат, а остальные должны выполнять его решения с закрытыми глазами?

Глаза Фиалью засверкали агрессивно. И он продолжил, чеканя слова:

— Если у тебя есть противоположное мнение, выскажи его. Если у тебя есть что покритиковать, критикуй. Если находишь, что какая-то директива должна быть изменена, скажи или напиши. Но пока она не изменена, ты обязан ее выполнять.

— Ну что ж, вернемся к бороде, — вздохнул Афонсу.

— Нет, сегодня мы не вернемся к бороде. Но, к сожалению, видимо, вернемся впоследствии. Я только хочу добавить пару слов. Как можно быть уверенным, что товарищ добросовестно выполняет серьезные поручения, если он неисполнителен в мелочах?

— Можно не исполнять мелочи и выполнять серьезные поручения…

— Можно-то можно. Но кто вправе судить, что серьезно и что нет? Что должно и что не должно выполняться? Каждый сам себе судья? Ты? Я? В таком случае не нужны были бы ни правила, ни партийное руководство. Но тогда партия не существовала бы, можешь быть уверен.

Вернувшись домой, Афонсу погляделся в зеркало. Заложил лезвие в безопасную бритву и взял кисточку. Но тут же передумал.

— Пусть пилит, — пробормотал он.

Он убрал все на место, улегся на кровать, взял книгу и принялся читать.