Лет двадцать назад, в марте, когда солнце начало снег притапливать, приехал в деревню желтый милицейский “уазик”, называемый в народе

“козлом”. Вышел маленький милиционерик с папкой под мышкой, зашел в хату под соломенной крышей, почти не пригибаясь в дверях, и что-то сказал Грепе, указывая пальцем то на погреб, то на какую-то бумагу.

Затем прошел к погребу, поднял покоробившуюся заплесневелую крышку: вылазь, дед!

Никиша послушно карабкался вверх по осклизлой деревянной лесенке.

Милиционер хотел помочь ему поскорее выбраться наверх, дернул за воротник тулупа и оторвал его – нитки, некогда прочные, сгнили в погребной сырости. Вывел наружу. Дезертир шел и спотыкался – яркое весеннее солнце ослепило его. Милиционер с какой-то озорной и в то же время виноватой улыбкой провел дезертира по улице, чтобы все видели, каков он есть на самом деле. Придерживал его за рукав провонявшего тулупа, чтобы тот не упал в колею, по которой мчался мутный бурливый ручей. Старик настолько ослаб, что готов был лечь в грязный дотаивающий сугроб. Видя такое дело, милиционер вернул

Никишу в дом, посадил на лавку и сказал: живи здесь, никто тебя не тронет и никому ты больше не нужен!

Кто-то из деревенских отдал старику детское пальто в розовую клетку с искусственным воротником. Никиша отходил в нем до лета, пока не достал себе настоящую военную шинель, брюки-галифе и сапоги приобрел за бутылку самогона.

Погреб остался прежним, в него даже заглядывать страшно: в темноте белеют доски, накрытые остатками сгнившего тряпья, в углу бочка из-под капусты, кучка картошки с фиолетовыми ростками.

Никиша интересуется новостями. Провода радио в деревне порвались, телевизора в доме нет. Старик ходит в колхозную мастерскую, где трактористы чинят инвентарь, спрашивает механизатора по прозвищу

Профессор (так его прозвали за то, что он читает газеты и книжки): скажи, Профессор, где Чечня и что там творится? Как поживает товарищ

Сталин?

– Сисиня! – передразнивает его Джон, который тоже заходит ближе к обеду в мастерскую: механизаторы делятся с ним кусочками сала, иногда подносят выпить, если есть чего. Дезертир – единственный человек в деревне, которого Джон любит и умеет дразнить. Ему он показывает свой огромный, в белесых пятнах язык.

– Чаво? – Никиша сердито приставляет ладонь к зеленому лохматому уху

– он готов всех выслушать, лишь бы понять, что творится на этом свете. Слышит неважно и совсем ничего не понимает.

Профессор пренебрежительно машет рукой: ты, дед, совсем сбрендил.

Сейчас война другая, не с вашими танками и пушками – из-за угла террористы стреляют, взрывают с помощью хозяйственных сумок.

– Какие ишшо сумки? – сердится Никиша, полагая, что умный тракторист насмехается над ним. – Война, ребята, – это мощь и сила, окиян страсти, когда твоя жизня оказывается такая, что ее надо скорее отдать в бою…

Механизаторам некогда спорить со “сдвинутым” стариком: комбайны к жатве готовят. Смотрят на согбенную фигуру, опирающуюся на костыль, крутят пальцем у виска.

Приезжал фотограф, щелкнул Никишу и других тужиловских стариков на фото для нового российского паспорта. И уже через два месяца председатель сельсовета и паспортистка приехали в Тужиловку, прошли по домам, вручили документы. Пожали руку, пожелали здоровья и долголетия. Никиша таращился на красную книжицу с золотым гербом: всю жизнь прожил без паспорта, теперь-то он ему зачем? В довоенные времена паспортов колхозникам не давали, а после сорока лет он считался убитым.

– А на хронт мине по етой книжке не забяруть? – пробормотал он, и от волнения на земляных щеках проступила бледность.

– Пенсию будем оформлять! – сказал глава администрации сельсовета. -

Для этого паспорта и выдаем.

Однако Никиша, глядя на комиссию, никак не мог успокоиться.

Один из здешних активистов по прозвищу Батрак, ходивший из дома в дом вместе с комиссией, выступил с поучением:

– Ты, дедок, благодаря паспорту имеешь теперь право ходить на выборы, ты – “электорат”, у тебя есть “права человека”!..

Слова “права человека” многопартийный тип произнес с оттенком скрытого, но глубокого презрения, почти с ненавистью.